— Принцесса, ять, слева заходи! — истошно завопил Тарик, разрубая кардом прыгнувшего на него гигантского кузнечика и тут же поворачиваясь к следующему.

Принцесса — это не мне, конечно. Я бы за такое здорово проредила Тарику желтые уручьи зубы. Не посмотрела бы, что прямо сейчас мы бьемся со стаей кусайр среди самой опасной аномалии Магриба — Ас-Сараб, что примерно переводится как «Стеклянный ад».

— Сколько! Тебе! Повторять! — Юсуф ритмично палил по кусайрам из дробовика, перемежая выстрелы рублеными фразами. — Не сметь! Так! Меня! Называть! Тупой урук!

Однако все-таки рванул влево — я не поняла, зачем, да и Принцесса, кажется, тоже. Но по вопросам тактики с уруками спорить глупо, они ритм боя нутром чуют.

Наш Принцесса — аэромант-пустоцвет с хилым резервом, он берег эфир и предпочитал дробовик — благо для аномалии Стеклянный ад довольно лоялен к огнестрелу.

Тарик продолжал командовать:

— Гайка, сверху заходь, вот на ту дюну-на! По матке ихней пали!

— Принято!

Слегка обидно отступать на фланг, но для маневров по песку у меня есть преимущество — вес. Мы с «Рысью» в разы легче, чем урук с его мощным «Волкодавом» и Принцесса с пафосным «Самумом» — любого из них груда песка просто похоронила бы. А я выжала газ и погнала по сыпучему склону. Перед самым гребнем переднее колесо начало увязать, но я рванула вперед и вверх всем телом, и «Рысь» вывезла.

С дюны открылся вид на поле боя. Внизу кипела стеклянная каша из сотен кусайр, каждый размером с мотоциклетное колесо. Прозрачные крылья так и мельтешили в раскаленном воздухе. Тарик рубил их кардом направо и налево, Юсуф методично отстреливал, но твари уже заходили парням в тыл.

Я заорала вниз:

— Которая у них матка?

— С красным, ска, пузом! Мелкая, по центру! Она направляет их!

Урук прав: всю стаю нам не перестрелять и не перерубить, нужно снять лидера. Я принялась высматривать цель в кишащей груде кусайр. Не самая выгодная добыча, но другой нам пока не попалось. Эту стаю мы выслеживали битый час, но не ожидали, что она окажется настолько крупной… Теперь паршивцы перешли в атаку, и нам мало не показалось. Тарик немыслимым прыжком переместился Юсуфу в тыл и ударом карда снял двоих кусайр, запрыгнувших на багажник «Самума». Третий кузнечик царапнул урука по ноге, прорезал джинсу и кожу — на могучей ляжке выступила кровь.

Дичь и охотник легко меняются местами — кому как не мне знать!

Вот и она — королева стаи. Подданные прикрывают ее своими крыльями — на вид хрупкими, по сути твердыми, как алмаз. Тарик прав, брюшко ярко-алого цвета, кровавое пятно среди полупрозрачных тел. Она мельче остальных, размером с кошку, но сложена ладно, поджаро. Сидит на плоском куске обсидиана и шевелит усами — команды отдает!

Я прищурилась — пустынные очки защищали от избытка света, но не до конца. Выстрелила в матку с двух рук, но она соскочила с камня на долю секунды раньше, чем вылетели пули. Тут же дюжина кузнечиков развернулась и прыгнула вверх, создавая вокруг королевы живой щит. Пуля ушла в прыгающего кусайру — тот разлетелся осколками прямо в воздухе. Вторая — в следующего. Нет, так я бездарно растрачу боезапас… Но на что нам Принцесса? Я заорала:

— Юсуф, сдуй их! Один порыв, ну!

На один порыв этого пустоцвета должно хватить. Как маг я куда сильнее его, но что толку? Ломать тут нечего. А потом, в Магрибе я свою редкую техномагическую специализацию не светила.

Принцесса не ответил, но быстро повел рукой, эфир дрогнул — и на стаю обрушился порыв ветра. Кусайр разметало, крылья и панцири слились в мельтешащий хаос, в котором мелькнуло красное пятно. Я привстала на подножке и выстрелила с двух рук.

Пуля вошла королеве в брюшко — алое разлетелось фонтаном осколков. Королева дернулась, попыталась прыгнуть, но не успела. Вторая пуля ударила в основание головы.

Стая замерла. Секундная тишина — и кусайры бросились врассыпную, натыкаясь на скалы, раздирая друг друга задними лапами. Без матки мозгов у них не больше, чем у планктона. Тарик зарубил еще несколько кузнечиков, а Юсуф спешно вскидывал дробовик, хотя ясно было, что уже не успеет набить добычи. Кусайры бойко улепетывали. Я подстрелила еще штук пять и пока перезаряжалась, пространство внизу очистилось. Тогда я поставила пистолеты на предохранители и покатила «Рысь» вниз по песчаному склону.

Парни уже деловито копались в куче мертвых кусайр, вырезая глаза и сочленения лапок.

— Перчатки не забудь надеть, — буркнул Принцесса, когда я достала нож и присоединилась к ним.

Края крылышек царапали руки даже сквозь плотные перчатки. Солнце висело в зените, и белый стеклянный песок безжалостно отражал его свет. Очки, купленные на рынке в Шу-Каиме как «полярные, ять, с абсолютной защитой от всего», помогали слабо, хотя без них глаза и вовсе вытекли бы из глазниц.

Час спустя кофры и сумки мотоциклов наполнились хабаром — правда, от силы до половины. А уже перевалило за полдень…

— Кусайры и так хреновый трофей, — проворчал Тарик, — а наша Принцесса своим дробовиком еще и половину сочленений в кашу раздробила, врот.

— Не смей меня так называть, — вяло огрызнулся Юсуф. — Так, ветер с юга… Отъезжаем на пяток миль к западу — и привал.

На этот раз спорить не стал урук. Юсуф в Стеклянный ад ходил уже год, а Тарик, как и я — второй раз.

Первый наш выход состоялся неделю назад, этой же командой. Познакомились мы в сталкерском городке с романтическим названием Шу-Каим, что приблизительно переводится как «ты все еще жив, ублюдок?» С Тариком мы мгновенно прониклись друг к другу доверием как земляки — не так уж много русских заносит искать счастья на окраину пустыни Агафай. То есть я родилась в Архангельской губернии, а Тарик — в Верхней Вятке, я была человеком, а он — уруком, но среди пальм и красных карьеров мы при звуках родной речи враз почувствовали себя так, словно все детство дрались в одной песочнице.

С Юсуфом мы познакомились в тот же вечер — этот магрибинец сам заговорил с нами по-русски. Вообще русская речь здесь была в ходу наравне с галльской и авалонской — в каждой приличной школе преподавали языки ведущих держав Тверди. Однако Юсуф уверенно и чисто говорил на нескольких наречиях — видимо, получил очень приличное образование. Впрочем, о прошлом наш Принцесса не распространялся. Тарик тоже буркнул что-то вроде «решил, ска, уйти из табора… козел один на меня залупался, врот…» Я тем более не горела желанием хвастаться своими северными подвигами, благо слухи про красную невесту Лешуконья этих жарких краев не достигли. Здесь я просто Гайка — искательница приключений, славы и золота. Тут таких тысячи. Родина пока не озадачила меня никакой ужасно важной тайной миссией, а жить как-то надо!

Вообще нежелание распространяться о прошлом совершенно нормально для тех, кто оседает в местах вроде Шу-Каима. Как и то, что мы втроем вышли в Стеклянный ад на другой день после знакомства. Наверное, это ужасно легкомысленно, на авалонском такое называют easy come — easy go, что можно перевести как «Что с неба упало, то и в задницу провалилось». Мне такое нравилось. На Севере моя жизнь стала перегружена разного плана обязательствами, особенно под конец, и я с удовольствием заделалась одной из тех, кого здесь называли easy rider, по-нашенски — голь перекатная.

Первый рейд нашей спонтанно собравшейся команды прошел на редкость удачно, хотя и скучновато, почти без приключений — если не считать немного нервного момента, когда «Самум» Принцессы начал чихать и кашлять на подъеме. Всегда знала, что эти пафосные байки годятся только чтобы перед девками красоваться, не съезжая с асфальта! Остаться в пустыне без транспорта даже хуже, чем без воды. Пришлось вскрывать воздушный фильтр и, бойко матерясь, вытряхивать оттуда стеклянную пыль. Зато потом мы наткнулись на кладку яиц каких-то летающих монстров и просто собрали их — словно не в сердце пылающей аномалии вели добычу, а заскочили в земский супермаркет по дороге с работы. Тем же вечером сбыли хабар на рынке Шу-Каима. В кармане у меня зазвенели деньги, которые в Магрибе называли дирхамами, и жизнь в изгнании стала выглядеть необременительным приключением.

Однако уже следующей ночью судьба внесла свои коррективы. Я проснулась от того, что кожа на руках, ногах и лице горела огнем и покраснела, как знамя карламаристов, и на ней вздулись огромные волдыри. Пришлось вызывать лекаря прямо в гостиницу, и в ожидании его я перепугала себя до усрачки, уверившись, что подцепила неизлечимую аномальную заразу. Дважды, шмыгая носом, принималась писать Рейке прощальное письмо, подводя итоги своей смешной короткой жизни — а общем, настроилась на трагический лад, и стало почти обидно, когда пожилой лекарь закатил глаза, уточнил «Лалла прибыла с севера?», а потом прописал холодную ванну и мазь, воняющую дегтем и рыбой. Никто ведь мне не сказал, что от этого Морготова тропического солнца на бледной коже мгновенно появляются ожоги, почти как от кипятка! Знала бы — не стала бы обрезать джинсы и сверкать голыми коленками в раскаленной пустыне… Но мне так нравилось ощущение горячего ветра на коже! То-то местные фомиты по глаза заматываются в какие-то несвежие тряпки…

Пример фомитов меня не вдохновил, поэтому, едва мазь подействовала, я заявилась в местный медицинский центр и прошла кожную модификацию. В Шу-Каиме сталкерам оказывают любые услуги — знай только плати чеканной монетой! Правда, на операцию ушло все заработанное в первом рейде, но я тогда свято верила, что деньги в Стеклянном аду все равно что под ногами валяются — знай только не ленись собирать!

Теперь я, если честно, уже не так в этом уверена. Возни с кусайрами было много, а хабара набралось — слезы. А еще передний тормоз «Рыси» заскрипел так, будто в него насыпали битого стекла — что, кстати, так и есть. Стеклянная пыль спрессовалась с маслом в абразивную пасту и теперь жрет колодки и диски. Ремонт влетит в деньгу… Ну да ладно, еще не вечер, может, встретим что-то или кого-то повыгоднее.

— Привал, — скомандовал Принцесса.

Я подавила желание сообщить, что совершенно не чувствую себя усталой. В пустыне следует предельно экономить все, собственные силы в том числе. Усталость может накопиться, и это скажется в решающий момент… В Шу-Каиме никто не ведет учет сталкерам, уходящим искать удачи в Стеклянном аду, однако на днях я стала невольным свидетелем скандала в гостинице: мой сосед по этажу провел ночь у женщины, а на другой день обнаружил свои вещи в кладовке, а комнату занятой, хотя внес оплату за неделю вперед. Но если сталкер не вернулся в гостиницу, никто не станет сохранять за ним номер — благо желающие попытать счастье в Шу-Каиме не переводятся.

Мы поставили байки в короткой тени дюны и развернули термоизолирующий тент. Тарик бросил каждому по банке саморазогревающихся консервов — рис с мясом, почти не соленый и оттого довольно противный. Юсуф, мечтательно улыбнувшись, достал холщовый мешочек с финиками и раздал всем по три штуки.

— У нас говорят: шести фиников достаточно, чтобы пересечь пустыню, сразиться с врагами и всю ночь провести в утехах с женщиной, — заявил Принцесса.

— В смысле, «в утехах», ска? — нахмурился Тарик. — В лапту что ли играть?

Юсуф закатил глаза:

— Нет, Тарик. Не в лапту.

— А во что-ять? В домино? В нарды?

— Трахаться, — не выдержала я. — Юсуф имеет в виду — трахаться с женщиной.

Тарик подумал секунду, потом его серая морда чуть просветлела:

— А-а-а… Ну так бы сразу и сказал, врот. А… причем тут финики?

Смуглое лицо Принцессы тронул румянец, густые ресницы затрепетали, бросая тень на нежную кожу щек. Немыслимо красивый магрибинец был уже не рад, что попытался ввернуть изысканную восточную мудрость в беседу с простым, как поморский валенок, уруком.

Финики, однако, оказались хороши — сочные и на удивление не приторные.

— Чтоб трахаться, женщина нужна, а никакие не финики! — не унимался Тарик.

Я сжалилась над Принцессой и резко сменила тему беседы:

— Куда дальше двинемся? Видел следы какие-нибудь или приметы?

Кажется, я не особенно помогла — бедняга Юсуф смутился еще больше.

— Если честно… не так чтобы приметы… в общем, не видел. Давайте возьмем как ориентир вон ту гряду. А дальше… ну, по обстановке.

— Чо за хрень — «по обстановке»? — взвился Тарик. — Мы в пять утра вышли, добыли только дюжину сраных кусайр, а теперь — «по обстановке»?

— Охолони-ка! — одернула я урука. — Юсуф нас вывести из аномалии по ветру подрядился. В остальном — такой же охотник за хабаром, как мы с тобой, ничего он тебе не должен. Если хочешь, чтобы тебя за ручку по Стеклянному аду водили, чего к профи в отряд не подался?

— Так те, ска, профи новичкам доли в хабаре не выделяют, — вздохнул Тарик. — Самые охреневшие даже вступительный, врот, взнос хотят… Сама не знаешь что ли?

— Знаю, — я подмигнула. — Вот поэтому я и с вами!

Действительно, хотя я неплохо стреляю и уверенно вожу байк, в артелях профессиональных сталкеров мне предлагали работать чуть ли не за еду, даже снаряжение за свой счет — при этом, как я подозревала, меня же и планировалось при случае бросить на амбразуру. По крайней мере когда такая артель возвращалась из рейда без новичка, неприятных вопросов никто не задавал, здесь это считалось дурным тоном.

Допустим, сожрать себя я бы не позволила, но перспектива рисковать шкурой задарма в обмен на возможность созерцать работу легендарных сталкеров — как будто кто-нибудь за пределами этого забытого Илюватаром гадюшника в курсе их легендарности! — меня категорически не вдохновляла. Дело в том, что для выполнения задания Государя не хватало мне сущей мелочи — бешеных денег. По пути к границе я предавалась разнузданным фантазиям о том, как въеду в Касабланку, небрежно разбрасывая направо и налево золотые монеты, прямо на «Рыси» закачусь в холл самой роскошной гостиницы и сниму целый этаж, а потом безудержно вольюсь в местную светскую жизнь. Если честно, я смутно себе представляла, что такое «светская жизнь», да еще в Африке, но едва ли это сложнее, чем управлять распределением энергии по губернии. Закажу шикарные платья, буду закатывать пышные вечеринки и стану совершать экстравагантные, что бы это ни значило, выходки.

Однако при первой же попытке, еще в России, расплатиться на зарядной станции картой выяснилось, что «лишение прав состояния» — это в том числе потеря доступа к семейным счетам. Разумеется, Рейка при каждом созвоне предлагала вывести любую сумму по серым каналам, но мне не хотелось ни подставлять сестру, ни ставить под угрозу свою секретную миссию — даже если эти каналы не отследит Государство, это не значило, что их не отследит кто-нибудь еще. Нет уж, новая жизнь так новая жизнь! Надо только быстренько заработать на нее новые деньги… Но в такой богатой аномалии это не должно стать проблемой! Скоро я буду есть с золота, купаться в золоте и золотом же подтирать задницу!

Тарик, правда, не разделял моего энтузиазма:

— За кусайр мы выручим от силы сотню дирхам на троих-ять! Таким макаром я на «Врата» наберу… лет через пять! Ска, мне уже двадцать шесть стукнет, кому я буду нужен, древняя развалина!

— А у меня уже треть взноса собрана, — похвастался Юсуф. — Еще несколько удачных рейдов — и я поступлю!

Я нахмурилась. Они явно говорили об одном и том же, а я не понимала, о чем. Когда это парни успели обзавестись общей мечтой?

— О чем речь? Что еще за «Врата» такие? — спросила я.

Орк и Принцесса воззрились на меня так, словно я поинтересовалась, для чего разумному нужна ложка.

— «Врата моря», ска, — медленно сказал Тарик. — Ты чего, Гайка, не знаешь?

— Неа…

— Откуда ты вылезла такая дремучая-ять? И… какого хрена тогда вообще полезла в это пекло?

— В смысле, ты о чем спрашиваешь, Тарик? Зачем мне деньги? Ну, мало ли зачем. Может, поместье себе хочу прикупить. Или хотя бы колодки у «Рыси» поменять.

Парни переглянулись с выражением «ну что с нее взять, девчонка»… Я подпрыгнула на месте, что достаточно сложно сделать из положения сидя:

— Нет, серьезно, что за еще за Морготовы «Врата»? Вдруг мне тоже надо?

— «Врата моря», — торжественно проговорил Юсуф. — Лучшая в мире школа гладиаторов, единственный путь на Арену Касабланки. Дорога к подвигам, величию и славе!

— Бабок — хоть жопой ешь, и все девки твои, — по-свойски объяснил Тарик. — Всего-то и надо собрать десять тысяч дирхам!

Я присвистнула. Не думала, что стать гладиатором — такое недешевое развлечение!

— Это же небольшое состояние! Столько стоит обучение?

Оба парня снова посмотрели на меня так, словно я предложила им есть кашу лаптем. Ой, да ладно, я бы на них воззрилась так же, если бы им пришлось отличить донный снег от равнинного пласта!

— Это цена вступительного испытания во «Врата моря», — Принцесса кое-как постарался скрыть снисходительность в голосе. — Его выдерживает один претендент из семи.

— Хм… А что, это такая завидная судьба — стать гладиатором? Так, и хорош уже многозначительно переглядываться! — Я вытянула ноги в едва прикрывающих бедра шортах, чтобы парни смотрели на меня, а не друг на друга. — Что в этом такого… ну прям эдакого?

— Там, на Арене, все наносное и фальшивое теряется и тает, — торжественно изрек Юсуф. — Только соперник и оружие. Только пот и кровь. Только ты — и твоя судьба. И три тысячи зрителей молчат, когда ты выходишь на песок… А потом они кричат твое имя. И дышат в ритме твоего дыхания. Разве можно это измерить в дирхамах?

— Красиво чешешь, Принцесса, — Тарик отправил в рот ложку риса и продолжил жевать и говорить одновременно: — Только оно проще все. Не сами деньги важны, а что ни в одном кабаке Касабланки с тебя тех денег не спросят — будут кипятком от счастья ссать, что ты у них за столиком посидел. И бабы… не будет этих дурацких игр в «добейся меня», сами станут вешаться гроздьями, только успевай стряхивать. Завались в любой дом — везде будешь самый дорогой гость. Будь ты хоть урук, хоть снага, хоть гобла голимая — всякий эльфийский лорд тебе будет рад как старому корешу. Потому как — звезда Арены…

По интонациям обоих сделалось ясно, что слово «арена» они мысленно произносили с большой буквы. И отчего-то были уверены, что нужно всего лишь скопить денег на вступительное испытание — и они его пройдут, а потом стремительно выбьются в звезды… Будто мало тех, кто в первый же выход на Арену просто поит собой песок.

Стать звездой Арены и сделаться желанной гостьей в любом доме… Вообще-то моя задача по внедрению в местное общество приблизительно так и выглядела. Арена, хм… это мне, в целом, понятнее, чем светская жизнь. Моя стихия.

Правда, сумма, которую требуют за одно только право сдать экзамен, впечатляет. Но деньги нужны в любом случае, а отсиживая задницу на привале, я их не заработаю.

Парни, видимо, подумали о том же. Не сговариваясь, мы поднялись на ноги и открепили от мотоциклов фляги с водой. На рейде делятся всем — едой, запчастями, инструментами, дружескими или не очень подначками — но только не водой. Нет, если бы кто-то из парней потерял свою флягу, я бы не оставила его умирать от жажды… наверное. Да и воды не так чтобы впритык, из прошлого рейда я вернулась с флягой, опустошенной всего-то наполовину. Просто… в пустыне каждый глоток становится чем-то очень личным. Надеюсь, ребята мыслят так же и к моей фляжке лапы свои загребущие не потянут.

Перед стартом я проверила электрический аккумулятор «Рыси» — осталось чуть меньше половины заряда. На пару часов езды в штатном режиме хватит… И все-таки надежнее поставить на его место полный, причем эфирный. Мало ли что… Минуты на замену аккумулятора Стеклянный ад может просто не дать.

Парни уже сложили тент и завели байки.

— Вечно-то девчонки долго собираются! — оскалился Тарик.

— Надо же губки подкрасить! — поддержал его Принцесса, довольный, что в кои-то веки потешаются не над ним.

Я мило улыбнулась, показала им средний палец и вскочила в седло. Мы взяли курс на указанную Юсуфом гряду — почему бы, как говорится, и не туда… Не все ли равно, куда гнать по этой раскаленной сковородке! Здесь где угодно можно найти приключения… или они тебя сами найдут.

«Рысь» рванула с места, я с удовольствием подставила лицо ветру. В пустыне только скорость спасает от жары, выматывающей северную душу! Валун впереди стоило бы обогнуть, но я заехала на него и использовала камень как трамплин, чтобы пролететь пару саженей по воздуху. Профессиональные сталкеры такое лихачество не одобрили бы, а вот Тарик только завопил и прошел с полверсты на заднем колесе, задрав переднее в небо. «Сумасшедшие русские» — буркнул Принцесса, но скорее восхищенно, чем осуждающе.

Кроме наших маленьких развлечений, ни до гряды, ни на ней самой ничего интересного не было — ни хабара, ни монстров, ни следов того или другого. Юсуф плавно развернул байк к северу — в направлении Шу-Каима. Тарик выматерился сквозь зубы, но спорить не стал. Солнце понемногу клонилось к горизонту, а ночевать в аномалии, да и вообще в пустыне, не хотелось никому.

Скоро песок под колесами стал совершенно гладким, без ветровых волн, и более плотным, чем раньше. Вокруг расстилалась равнина, только далеко у горизонта маячили скальные отроги. Можно представить себе, будто скользишь по поверхности озера. А скоро еще и дневная жара спадет — лепота! Я уже почти перестала расстраиваться из-за того, что рейд оказался не особенно прибыльным.

И тут «Волкодав» Тарика чихнул, мотнул кормой и начал неестественно замедляться, а потом… погружаться в песок. Урук взревел и крутанул газ на полную, «Волкодав » взвыл, выплюнул сзади тучу стеклянной пыли и вырвался. Выскочил из песочной ловушки, оставив позади воронку, которая тут же начала затягиваться.

— Не останавливаться! — заорал Юсуф. — Песок зыбучий, ять! Газа, ска, прибавьте газа! На ту скалу, врот!

Не подозревала, что наш Принцесса умеет так лихо материться на русском…

Теперь мы шли на пределе. Песок стал откровенно мокрым. Стеклянная жижа брызгала из-под колес, оседая на куртках. Чавканье становилось громче, мотоциклы тонули по самые оси, но скорость держали. Остановишься — ты труп, песок сожрет за минуту. Байк утонет по седло, потом по руль, потом… не думать об этом!

Первая волна паники быстро схлынула. Мы рвались вперед, скала приближалась — массивная, надежная. Я пощупала аккумулятор эфиром — больше чем наполовину полон, дотянет, до скалы уже с полверсты… Значит, есть у меня сталкерская чуйка, раз я догадалась заменить аккум!

А вот Юсуф не догадался. Мотор «Самума» неестественно взвыл — и захлебнулся. Модный навороченный байк стремительно тонул, заднее колесо зарылось наполовину, переднее утонуло целиком. Юсуф отчаянно выжимал газ — но мотор только надрывно выл.

Тарик резко развернулся и помчал назад, к уходящему в песок «Самуму».

— Не сметь! — заорала я. — Потонете оба, дурни!

«Волкодав» — мощная машина, но вес здоровенного урука едва выдерживает, хоть весь хабар сбрасывай — двоих по зыбучему песку он не вывезет, как тот Боливар.

А мы с «Рысью»? Как знать… Я не думала, а уже мчала к Юсуфу. Левой рукой открепила от багажника короб с хабаром и столкнула в песок — не важно сейчас!

«Самум» ушел уже по седло, Юсуф вскочил на него сверху, я приблизилась…

— Прыгай, Принцесса! — закричал урук.

— Не сметь! Так! Меня! Называть! — отчеканил Юсуф, на последнем слове оттолкнулся от седла «Самума» и приземлился на мой багажник. «Рысь» замедлилась и просела — до середины колес. Я выжала газ до упора, байк зарычал, чихнул, зарылся носом… и рванул вперед, выгребая из липкой стеклянной каши. Юсуф за моей спиной шумно дышал. Мы шли на пределе, перед самой скалой я плеснула в аккумулятор собственного эфира.

Тарик ждал на камне, он тянул к нам лапы, схватил «Рысь» с нами обоими и швырнул на твердую поверхность.

Я выползла из-под байка, рухнула на спину и с минуту тяжело дышала, глядя в сияющее алмазное небо.

Юсуф исследовал местность.

— С другой стороны — обычный сухой песок, — сказал он неестественно ровным тоном. — Вот, видите, ветровые волны…

— Сожалею насчет «Самума», — сказала я.

Мотоцикл для ездока — это, считай, половина жизни.

— Не страшно, — нарочито спокойно ответил Юсуф. Несмотря на безжалостно яркий свет, на его точеное лицо словно бы легла тень. — Спасибо, что спасла мне жизнь, Гая. До Шу-Каима уже недалеко, мы быстро выберемся…

Я передернула плечами — сталкеры из табора Караша часто повторяли, что в аномалии такого говорить нельзя, потому что нельзя никогда.

А потом случилось сразу две вещи, я не знаю, что раньше.

Раздался пронзительный скрежет, и Тарик уже стоял между нами и его источником, держа кард наизготовку.

Черная глыба, которую я принимала за обсидиан, поднялась на четырех лапах. Несколько тонн живого камня, шипы на спине, багровое свечение в трещинах кожи. Единственный глаз — мутный, бельмоватый — уставился на нас.

— Гóргон! — выдохнул Юсуф.

Пасть чудовища распахнулась, открывая три ряда чертовски острых зубов.

Горгон двинулся на нас. От каждого шага чудовища скала сотрясалась.

На «Рыси» я бы ушла… одна. Не вариант.

— Рассредоточиться! — крикнула я и нырнула за обсидиановую глыбу.

Хвост Горгона — обрубок с костяной булавой — снес глыбу через секунду. Осколки брызнули в лицо, поцарапали щеку, если бы не очки, выбили бы глаз. Я упала, перекатилась и выскочила с другой стороны.

Тарик ушел вправо. Он скользил между скал с текучей грацией, на которую способны только уруки. Кард наизготовку, глаза прищурены.

— Гайка, отвлекай! — заорал он. — Я зайду с брюха!

— Принято!

Я вскинула оба пистолета и принялась палить — в морду, в грудь, в трещины брони. Синяя кровь брызнула фонтаном, но горгон даже не замедлился. Тогда я швырнула в него сырой эфир — моя техномагия тут не годилась, это был грубый сгусток чистой маны. Он ударил монстра в морду, обжег, заставил зарычать и замереть — на пару секунд, но Тарику хватило. Урук проскользнул под брюхо и взмахнул кардом. Лезвие вошло в серую кожу — глубоко, почти по рукоять. Синяя кровь хлынула на песок. Горгон взревел, дернулся и завалился на бок.

— Бей, пока не встала! — заорал Тарик, придавленный тушей.

Я перезарядила пистолеты и снова принялась стрелять и бить эфиром. Горгон выл на какой-то неестественной частоте и медленно поднимался, но бок был уже в синей крови, из спины торчали осколки брони. Единственный глаз метался по сторонам.

Горгон поднялся на лапы — и Юсуф раскинул руки. Эфир сгустился в воздухе и заискрил. Копье из спрессованного воздуха ударило Горгона прямо в раскрытую глотку, вошло внутрь и разорвалось. Глухой хлопок — и из пасти брызнула синеватая жижа вперемешку с осколками зубов.

Монстр замер. Глаз остекленел. Тарик торжествующе заорал. Могучие лапы горгона подкосились, он шагнул вбок, еще раз вбок… к краю скалы. Чудовище завалилось и рухнуло вниз. Туда, откуда мы прибыли, на ровную гладь зыбучего песка, который с влажным чмоканьем принялся поглощать добычу.

Вопль Тарика из победного вмиг стал гневным и горестным:

— Не-е-е-ет!

Как в дурной авалонской мелодраме, чесслово.

У меня сердце колотилось в районе горла, я не могла прийти в себя от радости, что мы живы — а Тарик свесился с края скалы и едва не бросился вслед поверженному монстру.

— Это же был целый горгон, ска! — бесновался урук. — Один только глаз — три тыщи дирхам, ять! Когти! Ливер! Всем хватило бы на «Врата»! Все, все просрали врот!

Наконец он выдохся, и сделалось тихо, только ветер шуршал стеклянной крошкой. Юсуф стоял рядом со мной, весь погасший. Я положила ему руку на плечо, сжала, сказала:

— Главное, что все живы. Пока мы живы, все можно исправить.

И тут из недр скалы раздался… вой? Стон? Плач? Мы трое, не дожидаясь команды, схватили оружие наизготовку. Скверно, если там второй горгон, мы с Принцессой с пустыми резервами…

Урук с кардом уже мчался на шум. Мы сперва услышали его крик, снова торжествующий а потом увидели…

Щенок сидел в расселине, куда не доставал ветер. Мать спрятала его там перед тем, как выйти к нам.

Он был размером с овчарку. Броня еще не затвердела — серо-голубая, почти мягкая на вид, с редкими вкраплениями блестящего обсидиана на спине и загривке. Глаза огромные, желтые, с вертикальными зрачками. Одна лапа сломана. На боку глубокая рваная рана. Хвост короткий, толстый — детская версия материнского орудия, без шипов, без булавы, просто бугорок, который дергался, когда щенок пытался встать.

— Потрошить не будем, — отчего-то решил за всех Тарик. — Так и отвезем. За целую тушу больше дадут.

Сама не понимая, зачем, я подбежала к щенку, опустилась на колени, обхватила скулящее тельце руками. Щенок потянулся ко мне и лизнул щеку, рассеченную осколком, из раны все еще стекала кровь.

— Горло ему перережь, — посоветовал Тарик, — чтоб не дергался.

Прижавшийся ко мне щенок был теплым и мягким.

— Я тебе сейчас горло перережу, — услышала я свой голос. — Чтоб не дергался.

— Эй, Гайка, ты чего? — опешил урук. — Это ж хабар! Бабло наше за сегодняшний выезд! А, ты думаешь, за живого на рынке больше дадут? Так не довезем же, ерзать будет!

— Довезем. Живого. Я так сказала.

— Слы-ышь, ты это чо?

— Оставь ее, — вмешался Юсуф. — Женщины, они… такие. Для них есть вещи поважнее любых денег. Но ты же понимаешь, Гая, что это горгон, тварь из аномалии? Ты не сможешь взять его к себе домой. Разумные не могут долго находиться в аномалии, а твари — вне их.

В этом был резон, но что-то здесь не сходилось. Не то чтобы у меня было много опыта с аномальными тварями, но этот щенок… он не выглядел уменьшенной копией горгона, даже с поправкой на универсальные для всех живых созданий атрибуты детства. Отчасти он напоминал… просто собаку. Настоящую собаку. Глаза странные, но их совершенно определенно два. А у горгона был один, посередине шипастого лба, то есть наверняка так и было задумано.

Я оглядела расщелину, где гóргон — или это была горгóна? — пытался спрятать щенка. В углу песок был темнее обычного… похоже, влажный.

— Скажи-ка, Юсуф, твари из этой аномалии нуждаются в воде?

— Твари Стеклянного ада? Едва ли. Здесь и воды-то почти нет. Разве что…

— Разве что в зыбучих песках, или рядом с ними?

Не дожидаясь ответа, я метнулась к «Рыси» за флягой, налила немного драгоценной воды в ладонь и протянула щенку. Тот глянул на меня влажными желтыми глазами и потянулся к моей руке теплым шершавым языком.

Принцесса посмотрел на меня, скривил красиво очерченные губы и негромко сказал:

— Замуж тебе надо, лалла.

Забавно, раньше Юсуф так меня не называл, хотя почти все местные обращались к иностранкам так. Это значило что-то вроде «почтенная женщина».

— Спасибо за тактичный и своевременный совет, но замужем я уже побывала. Мало никому не показалось, — я встала и взяла щенка на руки. — Едем, а то темнеть начнет скоро. Принцесса, садись к Тарику, по обычному песку «Волкодав» вас вывезет. А эту тварь я никому не отдам.

И что-то в моем голосе прорезалось такое… в общем, спорить никто не стал.

— Великолепный экземпляр щенка горгона, — щебетал лекарь, тот самый, который лечил меня от солнечных ожогов, а потом укреплял кожу. — Полукровки, разумеется… Несколько ранений и общее истощение, совмещенное с обезвоживанием.

Лекарь щупал мою собаку, лежащую на смотровом столе. От его неосторожного движения щенок жалобно заскулил. Я машинально погладила его по холке: потерпи, родной, так надо.

— Вы сможете его выходить? Поставить на ноги… то есть на лапы?

Лекарь почесал лысую голову под феской:

— Тебе исключительно повезло, лалла. Выходить горгона-метиса — работа непростая, но я способен с ней справиться…

Лекарь вел прием в шатре на прилегающей к рынку улице Шу-Каима. Шатер — это вечно пыльная плотная ткань, натянутая на жерди из высушенной пальмы. Вместо дверей — разрез, который хозяин завязывает, когда хочет уединения.

Улицы в Шу-Каиме не мостили, вместо твердого покрытия между шатрами и редкими каменными домами пролегали утоптанные тропы. Вдоль троп располагались торговые ряды, если это слово применимо к кускам ткани, расстеленным прямо на земле. На них раскладывали товары: майки с принтами, ампулы с мутными жидкостями, патроны, запчасти. Цену никто не писал, ее называл торговец, глядя тебе в глаза.

Шу-Каим жил сталкерами и для сталкеров. Местные говорили на смеси авалонского, русского, галльского, нуэво латино и еще черт знает какого, некоторые перемежали слова мертвых языков уручьими ругательствами. Что характерно, в Стеклянный ад местные сами не ходили, предпочитая наживаться на пришлых дураках, которые искали там счастья. Несмотря на атмосферу яркой нищеты, деньги здесь водились. Сталкеры, вернувшиеся из Ас-Сараб с трофеями, не жалели дирхамов на хороший ночлег, горячую еду и сомнительные развлечения. Да и обязательный минимум для выхода в пустыню — вода, электричество, защитные очки — влетал в деньгу. Единственное, что здесь было бесплатно — жара и песок. И еще, пожалуй, сдохнуть можно бесплатно, эта опция доступна каждому.

— Для исцеления животное придется оставить здесь на неделю, — важно изрек лекарь. — Его лечение стоит пятьдесят дирхамов. Но для прекрасной и отважной лаллы я сделаю хорошую скидку — тридцать пять дирхамов.

О, как раз столько у меня есть! Хоть я этого и не ожидала, Тарик вчера отдал мне треть суммы, вырученной за продажу фрагментов кусайр, вывезенных на «Волкодаве» — только эта часть нашей добычи и уцелела. «Я, в отличие от некоторых, слово свое держу и добычу делю на всех врот», процедил урук.

Удачно, что лечение щенка обходится мне недорого!

Хотя… что-то уж слишком недорого. Это подозрительно. Если в Шу-Каиме при совершении сделки тебя не пытаются ободрать как липку — возможно, ты чего-то не знаешь, и товар тут на самом деле — ты.

Зачесалась коленка. Я глянула на нее и тихо выругалась — кожа наливалась уже знакомой краснотой. Этот лекарь обещал, что его защита от солнца будет действовать минимум год! А прошло около недели.

Лекарь принялся заворачивать животное в не особенно чистый коврик. Щенок притих, не сводя с меня доверчивого взгляда.

Я быстро оценила обстановку: лекарь — довольно хилый мужик, судя по ауре, пустоцвет. В шатре мы вдвоем, хотя, конечно, никакой реальной изоляции нет, одна видимость. Слышно, как на улице ревет ишак, бодро переругиваются заезжие уруки — «сам хлебало завали, ублюдок!» — и шипит масло на сковороде в соседней харчевне. Да, если жучила позовет на помощь, услышит весь Шу-Каим. Но это не повод терпеть то, что он тут устраивает!

Понятно, у сталкеров судьба такая — за все платить втридорога; но все-таки надо получать именно то, за что заплачено! Я шагнула к лекарю и ударила его ступней в голень, рассчитав, чтобы упал он в сторону от кушетки, на которой лежал мой щенок. Магрибинец взвыл, но как будто для порядка — не особенно громко и без удивления. Я аккуратно пнула его пару раз по ребрам — не сильно, просто чтобы обозначить позиции — и уселась ему на грудь, бедрами прижав руки к корпусу. Дружелюбно улыбнулась и обхватила пальцами его рельефный выступающий кадык.

Вот теперь можно начинать переговоры.

— Ну, рассказывай, что ты на самом деле собираешься делать с моим щенком. Вернее, собирался.

— В тебя дух пустыни вселился, лалла? — Лекарь старательно изображал негодование. — Сейчас же прекрати буянить и отпусти меня, или я позову братцев!

Я задумалась. Полиции или милиции в Шу-Каиме не было даже в теории, но у входа на рынок вечно сидела, попивая мятный чай, группа быковатого вида крепких мужчин. Конечно, пистолеты, как всегда, при мне, и эфирный резерв полон — наверняка я смогу их раскатать. Но все-таки лучше обойтись без резни, если есть такая возможность. В массовое истребление врагов я на Севере уже наигралась.

— Разумеется. Зови своих братцев, — я дружелюбно улыбнулась. — Расскажу им, что ты пытался провернуть сделку с щенком горгона в обход их.

Лицо лекаря побледнело, а потом пошло красными пятнами. То ли я угадала, то ли он понимал, что братцы поверят скорее не впутанной в местные дела иностранке, чем ему, жучиле эдакому.

— Но мы еще можем избежать неприятностей, — продолжила я. — Если ты честно расскажешь мне, в каком состоянии щенок и что для него можно сделать.

— И почему ты так гневаешься, лалла? — Лекарь бешено завращал глазами. — Все как договорено, как обещано! Поставлю я на ноги твоего горгона!

Это звучало неубедительно. Я жизнерадостно ухмыльнулась и чуть усилила — давление на кадык. Это еще не больно, но уже чудовищно некомфортно.

Лекарь захрипел, потом выдавил:

— Что может сделать скромный пустынный целитель? Это животное не жилец, лалла. Просто не хотел тебя расстраивать.

— Меня не так-то легко расстроить. То есть ты его вылечить не можешь? Значит, собирался втихаря продать на компоненты, а мне сказать — мол, ничего не смог сделать?

Судя по гневу Тарика, стоимость целого горгона была изрядной даже по меркам богатого на хабар Шу-Каима.

— Не на компоненты, — прохрипел лекарь. — Целиком продать. Все равно твой горгон умирает… Я могу перевязать раны, но, пойми, лалла, беда этого создания залегла глубже. Он метис, плод противной природе связи и потому нежизнеспособен. Лучше поищи, где сможешь продать его. Больше выручишь.

— Я тебя самого продам на компоненты, — ласково сказала я. — Хотя едва ли много выручу за твои гнилые потроха. Раз ты не можешь вылечить щенка — то кто может?

— Если только Умма аль-Гуль, — прохрипел лекарь. — Не сможет она — не сможет никто.

Похоже, это скорее прозвище, чем имя. «Умма» — мать. Чья она мать?

— Умма аль-Гуль, — повторил он, видя, что я не поняла. — Мать чудовищ. Химеролог. Занимается редкими мутациями, изучает и выращивает тварей из Стеклянного ада. Если кто-то в силах излечить детеныша горгона, то только она. Отпусти бедного лекаря, лалла…

— Эта Умма, она живет здесь, в Шу-Каиме?

— Нет. Она живет в пустыне, одна. Говорят, у нее была семья, но погибла во время выброса. С тех пор только она и ее… подопечные. Она живет в пещерном оазисе. Отсюда часа три езды.

Значит, на «Рыси» — полтора.

— Отпусти же меня, лалла, — заныл лекарь. — Я все рассказал. Я собирался отвезти горгона к Умме аль-Гуль — она заплатила бы, у нее есть золото. Но ты можешь сделать это сама. Только отпусти.

Я опять заметила красные пятна на своих голых руках и подступивший к коже знакомый зуд. И неприятный озноб.

— Отпущу, если сделаешь, что обещал. Ты обещал мне защиту от солнечных ожогов на год. А твое снадобье действовало от силы неделю.

— Прости, лалла, но это все, на что хватило моего искусства. Вы, северянки, такие нежные…

Я нежно сдавила ему кадык. Однако наша псевдоэротическая поза уже успела меня утомить. Пора принять решение…

— Разойдемся так. Ты возвращаешь мне деньги за лечение кожи — нехорошо обманывать клиентов. Неумно, главное — расчет, что через неделю они уже сдохнут в Стеклянном аду, оправдывается не всегда. Так что ты выдашь мне полный флакон того снадобья — буду сама о себе заботиться. И перевяжешь щенка как сможешь. А потом покажешь на карте, где живет эта Мать чудовищ. Тогда я оставлю тебя в покое и не стану рассказывать рыночным братцам о твоих милых маленьких проказах.

— Ты меня без ножа режешь, лалла, — прохрипел лекарь. — Никогда прежде я не умолял женщину слезть с меня… Но если ты меня отпустишь, я дам тебе все, что ты требуешь!

По мелькнувшему в глазах жучилы облегчению я поняла, что, кажется, продешевила. Впрочем, хотя мой кошель теперь неприятно легок, заработок вымогательством на рынке в мои жизненные планы не входил.

— Потерпи еще немного, малыш, — я погладила скулящего питомца. — Мы уже почти на месте… в теории!

Под моим пристальным взглядом жучила-лекарь смазал щенка вонючей мазью и перевязал, после чего тот явно стал чувствовать себя получше. Выражение боли ушло из желтых глаз, малыш начал смотреть по сторонам с некоторым интересом и время от времени лизал мне щеку. У лекаря же я добыла пипетку, из которой щенка стала достаточно удобно поить — к сожалению, только водой, от козьего молока он отказался, хотя в Шу-Каиме за него запросили столько, словно козы были бриллиантовые. Я решила не тратить драгоценное время на дальнейшие эксперименты с питанием, а добраться поскорее до химеролога.

До указанной лекарем скалы среди пустыни я доехала быстро, а теперь катаюсь вокруг нее битый час, потому что никакого намека на дверь или проход тут не обнаружилось. Вечерело, палящий зной стремительно сменялся дубаком — но тельце у меня на коленях становилось все более горячим. Не знаю, какая у горгонов нормальная температура тела, но щенок явно выглядел все более слабым. И вряд ли проблема была исключительно в ране, та оказалась неглубокой. Кажется, малыш был болен, и его состояние ухудшалось на глазах.

Я в отчаянии воззрилась на неровную поверхность красноватой скалы.

— Эй, ну как тебя, Сезам! Сим-Сим! Кус-кус-би-салям! Хорош демонстрировать загадочную восточную натуру! Открывайся давай, у меня тут детеныш болеет!

Скала ответила мне презрительным молчанием. Я отпустила руль, чтобы поудобнее перевязать покрывало, которым закрепила щенка у себя на груди. Малыш принялся подвывать, но не жалобно, а… требовательно? Поймав мой взгляд, он высвободил из складок ткани переднюю лапу и махнул влево, на северо-запад.

— Ты знаешь, куда нам ехать? — изумилась я. — Ладно, показывай дорогу… У меня все равно нету идей получше.

Удивительно, но понимать щенка оказалось ничуть не труднее, чем речь местных уличных торговцев. Ориентируясь на интонации его воя, я объехала часть гряды и остановилась напротив ее участка, который ни на вид, ни на эфирном плане ничем не отличался от всех прочих. Однако здесь щенок дважды тявкнул. Тут же со скрежетом пришли в движение скрытые от глаз механизмы, и в отвесной скале открылся прямоугольный проем.

Если честно, я ожидала, что химеролог Умма аль-Гуль, Мать чудовищ, окажется загадочной восточной красавицей в халате и чадре, обвешанной драгоценными амулетами. Однако в проеме стояла невысокая женщина лет пятидесяти в рабочем комбинезоне, с собранными в хвост седыми волосами и хмурым лицом без тени косметики. Внешность европейская, никакой экзотики. Она небрежно швырнула к колесам"Рыси' звякнувший мешочек:

— Здесь тысяча дирхам золотом. Отдавай животное и уезжай.

Странно, но на щенка она даже не взглянула — словно и без того отлично знала, кого я ей привезла. А ведь на поверхности скалы нет никаких скрытых камер, я как техномаг непременно заметила бы их!

— Э-э-э, не так быстро… — проявила чудеса дипломатии я. — Вы ничего не перепутали? Предполагается, что я вам заплачу за лечение своего питомца…

Денег у меня практически не осталась, я думала как-нибудь договориться в долг… в общем, пока поднимать этот вопрос было преждевременного.

— Ты не сможешь содержать потомка горгона, — Умма аль-Гуль не особенно старалась скрыть раздражение в голосе. — Ты даже мои услуги лекаря оплатить не сможешь. Оставь щенка, забирай деньги и проваливай. Ему срочно нужна помощь.

Вообще-то я не робкого десятка и не соглашалась со многим из того, что мне навязывали. Но не когда у меня на руках тяжело больной зверек! Я с первого взгляда стала считать его… нет, не собственностью, за собственность я как раз привыкла драться. Другом мне стал этот монстр, вот кем. Поэтому я не буду тратить время на препирательства с единственным человеком, который способен ему помочь! Потом вернусь с деньгами, найду способ договориться.

А сейчас я медленно слезла с мотоцикла, стараясь не потревожить больное животное, и подошла к замершей в проеме женщине. Протянула щенка ей… и тут малыш заскулил, засучил лапками и лизнул мое лицо.

— Ну что с вами делать, — вздохнула Мать Чудовищ. — Входите оба… Но учти, бесплатно я не работаю! За тобой будет долг.

— Я расплачусь, — быстро сказала я. — Привезу любые деньги. Из-под земли достану!

— Это потом. А пока подбери-ка мои, раз не хочешь забирать…

Я послушалась, и мы вошли в скальный коридор. Благодаря покрывалу на груди я смогла высвободить левую руку, чтобы вкатить"Рысь' внутрь. Женщина небрежно провела ладонью по стене, и тяжелая дверь на нами встала на место.

Мы оказались в длинном, вырубленном в скале коридоре, тускло освещенном потрескивающими люминистцентными лампами. Никаких ковров, подушек или кальянов — голый камень, кое-где укрепленный металлическими балками. В нем была вырублена просторная ниша с походной плиткой и алюминиевой посудой. Похоже, кухня совмещена с лабораторией: банки с реактивами соседствуют с заварочным чайником. Сухие травы пучками висят над стеллажами с пробирками. Дверь в конце коридора массивная, металлическая, с герметичным затвором. За ней, судя по приглушенным звукам и вибрации, работает генератор… и что-то еще. Я прямо-таки нутром почуяла, что в это мне вникать не стоит.

— В операционную все равно не впущу, — строго сказала Умма аль-Гуль. — Обождешь тут.

И указала на деревянный ящик, накрытый циновкой.

Странно, но теперь щенок позволил передать себя в руки врача безо всяких протестов. Тяжелая дверь за Уммой закрылась, и я осталась наедине с мыслями о том, что мой найденыш еще совсем ребенок и очень болен — но, кажется, не по-животному разумен.

— Щенок спит, — сказала Умма аль-Гуль, тщательно моя руки над алюминиевым тазом. — Операция прошла успешно…

— О, значит, я могу сейчас его забрать?

Женщина сурово посмотрела на меня:

— Эта первая операция из серии. И потом понадобится длительное лечение иными средствами. Если у меня будут причины за него взяться…

Я нахмурилась, но решила пока проигнорировать последнюю реплику и спросила:

— А что с ним случилось? Отчего он так болен?

Умма насухо вытерла руки льняным полотенцем и уселась напротив меня за стол из поддонов. Налила себе из пузатой оплетенной бутыли темную жидкость, даже не подумав предложить мне.

— Вы, пришлые искатели приключений, ездите в Стеклянный ад за побрякушками и представления не имеете, с чем сталкиваетесь на самом деле… Ты знаешь, что разумные не могут долго жить в аномалиях, а хтонические твари — вне аномалий?

— Да-да… А мой щенок?..

— Он — полукровка. Полагаю, плод связи хтонического создания с животным. Этого вообще не должно было произойти, но весной в пустыне случается и не такое… Если, конечно, его родителями действительно были неразумные твари, а не кто-то иной, принявший на время животную форму… О таких вещах рассуждать не стоит, некоторые силы не любят, когда их поминают всуе.

— Иногда мне кажется, этот щенок… разумен.

Умма жестко усмехнулась:

— Те, кто называют себя разумными, переоценивают и сам разум, и свое исключительное на него право. Предлагаю свернуть беседу о материях, в которых ни ты, ни даже я ничего не смыслим. Только я, в отличие от тебя, осознаю границы своего невежества.

— Да, ты права, Умма Аль-Гуль, — смиренно согласилась я. — Скажи лучше, что тебе нужно, чтобы вылечить моего питомца?

— Сначала я вживлю щенку эфирный регулятор — без него он просто не сможет находиться вне аномалии. Потом займусь лапой: осколки придется убрать, вместо них поставлю штифт, через два месяца пациент забудет о переломе. Рану затяну пленкой, она рассосется сама. Сложнее будет с детоксикацией, она займет около месяца. Капельницы нужны каждый день. Потом иммунизация и специальное питание, рецепт слишком сложный, чтобы тебе объяснять. Так что забрать щенка можно будет не раньше, чем через два месяца. И мне понадобится около… пяти тысяч дирхамов.

Я с трудом удержалась от того, чтобы присвистнуть. В моем кошельке звенело полсотни монет достоинством в один дирхам.

— И это я еще не требую денег за свою работу, — припечатала Умма. — Случается, что судьба стучится в дверь, это тот случай. Но придется покупать компоненты у ветров пустыни… так называют настоящих сталкеров Стеклянного ада, не тот пришлый сброд, который толкается в Шу-Каиме. Только ветры пустыни способны найти и доставить по-настоящему ценные составляющие, о них такие, как ты, даже представления не имеют… Хоть ты моего совета и не просила, но я его дам — прекращай болтаться по Стеклянному аду. Никакого толку не будет, только головушку сложишь почем зря, а тебе еще лечение щенка оплачивать.

Я почесала репу:

— Совет, прямо скажем, не особенно уместный именно тогда, когда деньги нужны кровь из носа.

— Разбирайся как знаешь, — отмахнулась Умма. — Но первую порцию ингредиентов я буду заказывать через два дня. К этому сроку нужна как минимум треть всей суммы.

Я открыла было рот, чтобы поинтересоваться, как она собиралась выкручиваться изначально, когда не требовала денег от меня, а, наоборот, сама пыталась мне заплатить. Но сочла за благо завалить хлебальничек. Не мое собачье дело.

Мое дело — достать денег. И я точно этого не сделаю, рассиживаясь здесь. Я решительно встала.

— Я поеду тогда.

— Да я тебе остаться на ночь и не предлагаю, — усмехнулась Умма. — Тут не странноприимный дом, знаешь ли. Идем, открою тебе ворота… Да, кстати, ты дала щенку имя?

Я почесала репу:

— Мне как-то… и в голову не пришло. У него как будто уже должно быть имя, надо только его узнать.

— Верно понимаешь, — Умма довольно кивнула. — Его следует называть Ахад.

— Откуда ты знаешь? Он… сказал тебе?

— Ты совсем глупая? Ахад не может говорить, у псовых нет речевого аппарата. На арабском это имя означает «единственный», «уникальный». Такова его суть, уж можешь мне поверить. Если бы другие такие существовали, я бы знала. Так, вот и твой мотоцикл. Возвращайся с задатком за лечение. У тебя два дня!

Я не стала спрашивать, что будет, если я не привезу деньги. Едва ли Мать чудовищ бросит на произвол судьбы уникального пациента… но забрать его она мне уже не позволит.

Гонять ночью по пустыне — удовольствие ниже среднего, но фара у "Рыси' мощная, рассчитанная на северные метели, когда можно просто протянуть в темноту руку и набрать пригоршню снега прямо из воздуха. Однако и в пустыне теперь зябко, я впервые с начала ссылки врубила обогревающий щит — на десятую часть мощности, но все же.

Так, что, как говорят авалонцы, мы имеем на тарелочке? Лечить Ахада или нет — так вопрос вообще не стоит. Как там сказала эта странная Умма? "Когда судьба стучится в дверь', ага. Если снизить пафос, вид брошенного в пустыне щенка резко пробудил во мне нереализованный материнский инстинкт. С первой минуты просто не было такого варианта, чтобы я бросила. Эх, успела бы выскочить тогда за Леху Соянского — уже имя первенцу выбирали бы. Ну да что ж теперь…

Дело за малым — в два дня раздобыть бешеные деньги. Однажды я уже решила такую задачу, выйдя замуж и быстренько овдовев, но это не тот опыт, который стоит превращать в постоянную практику. Да и шансов, что на меня вдруг положит глаз самый богатый мужчина в регионе, прямо скажем, немного. Тем более что в тот раз у меня имелось весьма привлекательное приданое, а сейчас в карманах свистит ветер.

Из дорогих вещей у меня есть только «Рысь' и пара модифицированных пистолетов, а их продавать не стану, это не обсуждается. Значит, остается Стеклянный ад… вот только с кем мне туда идти? Наша спонтанно собравшаяся команда с очевидностью распалась — у Юсуфа теперь нет транспорта, а Тарик до сих пор бесится из-за того, что я отказалась продавать Ахада. Условия, на которых профессионалы берут с собой новичков, не вдохновляют… да и профессионалы в Шу-Каиме водятся сомнительного толка. Конечно, я могу найти и других разгильдяев, чего-чего, а этого добра здесь навалом… Вот только шансы хорошо заработать при таких раскладах, прямо скажем, невелики. Здесь ведь так: "с хабаром вернулся — чудо, живой вернулся — удача, от монстров увернулся — везенье, а все остальное — судьба…»

Когда я подъехала к Шу-Каиму, над красными песками вставало солнце, и в его медово-золотом свете россыпь грязных палаток выглядела особенно убого. Гостиница, в которой мы останавливались с парнями, теперь была мне не по карману. Я катила «Рысь» по утоптанной тропе между шатрами, пока не приметила покосившуюся табличку: «Ночлег. Вода. Пять дирхамов».

Хозяин, помятый старикан, налил мне кружку теплой воды и кивнул на тряпичную ширму в углу общего зала, где на подстилках вразнобой храпели трое таких же неудачников, как я. Пахло здесь потом, несвежими носками и чем-то прокисшим. В головах у спящих тускло горела масляная лампа.

Надо бы подремать часа три… Я нашла свободный коврик и уже начала засыпать, когда ширма рядом со мной колыхнулась, и на свободный край подстилки плюхнулся кто-то еще.

— Не занято? — голос низкий, вкрадчивый, с авалонским акцентом.

Я не ответила, просто отвернулась к стене.

— Ты с севера, да? — продолжал гнусавить голос. — Сразу видать… Кожа белая, глаза голубые… У нас тут таких девчонок днем с огнем не найдешь.

Я не стала вступать в дискуссию, только рука сама легла на кобуру.

— Ты не бойся, — голос стал мягким, почти отеческим. — Я не лихой человечек и разводила какой. Работу предлагаю. Хорошую работу. Деньги. Большие деньги.

— Не ищу работу, — буркнула я в ткань.

Ищу, конечно — но не ту, которую предлагают такие мутные типы.

— Все ищут, красавица. Просто не все знают, где. А я знаю. В Касабланке, в хорошем доме, платят… — он сделал паузу, как будто давая мне время проникнуться, — тысячу дирхамов в месяц. За просто так. За то, что ты — есть. И улыбаешься. И ничего больше.

Ничего больше, ага… Надо бы наподдать этому жулику, но очень хотелось спать.

— Отвали по-хорошему, а? — тоскливо попросила я.

— Упрямая, — голос не унимался. — Такие ценятся… Ты подумай как следует. Деньги решат все твои проблемы, красавица, ты уж поверь умному человеку. Я днем еще подойду…

Он начал подниматься. Нет, как бы я ни была измотана, терпеть такое в одном пространстве с собой нельзя… Я вскочила, дернула его на себя, всадила колено в живот, развернула, швырнула лицом в подстилку и заломила руку за спину. Мужик охнул, попытался вывернуться. Я придавила его коленом, достала пистолет и приставила дуло к его затылку.

— Ты чего, сдурела⁈ — прохрипел он. — Убить хочешь?

— Хочу, — честно ответила я. — Но это не точно. Пока. А ну колись, чего тут шаришься? Кому ты поставляешь людей… девушек?

— Я… я не поставляю. Я просто предлагаю работу…

Я слегка надавила стволом ему на шею сзади. Жилистый паренек, крепкий, но разболтанный. Молодой совсем.

— Хорошую работу предлагаю же! — затараторил он. — В гостинице. В Касабланке. Платят хорошо. Девушки нужны… для гостей. Там чисто, светло, кормят…

Я дернула вверх заломленную руку парня. Он взвыл, но негромко — не хотел привлекать внимание. Хотя в этом шалмане всем было без разницы, что я с ним сделаю — трахну или, например, убью. Только одно из спящих тел повернулось и что-то раздраженно пробурчало сквозь сон, но открыть глаза не соизволило.

— Порожняк мне гнать не надо, — сказала я. — До Касабланки отсюда тысяча верст… почти семь сотен миль. Куда проще нанять проституток на месте. Зачем вербовать девиц в глуши? Потому что… их никто не хватится, да?

— Я… я не знаю, — прошептал он. — Честно. Я только… Мне платят за то, чтоб я отводил их к Халиду, а дальше он сам.

Я убрала ногу с его спины, отступила на шаг, но пистолет не опустила.

— Убирайся, — велела я. — Из этого шатра — и из Шу-Каима. Увижу тебя тут завтра — пристрелю. И ничего мне за это не будет. Раз никто не ищет девиц, которых ты отводишь к Халиду, то не станут искать и тебя. Я доступно объяснила?

Парень вскочил, отбежал к выходу и неожиданно обернулся ко мне.

— А если они сами хотят? — вдруг спросил он с какой-то обидой. — Если им некуда больше идти? Если деньги край до чего нужны?

Ответа моего дожидаться не стал — выбежал на улицу. Я выматерилась сквозь зубы. Поспать теперь не удастся, я плохо засыпаю, когда злюсь, да и утро позднее уже. Надо идти искать деньги — и лучше бы обойтись без продажи себя в рабство. По возможности. Тем более что вряд ли девицу со злыми глазами и фигурой типа "доска — два соска' оценят в пять тысяч дирхамов… и уж всяко не выдадут их мне.

Я обулась, выбралась из шатра и пару минут с удовольствием подышала относительно свежим воздухом. Потом купила у уличного торговца пластиковую миску с кус-кусом, залитым оливковым маслом. В нем плавали обрезки овощей, в одном из которых я с неожиданно нахлынувшим умилением узнала нашу родную российскую морковку.

— Гая Пинегина, — сказал мужской голос у меня за плечом. — Привет тебе из Приказа Тайных дел. Я Роман Тургенев.

Ложка замерла на полпути ко рту. Я резко обернулась, и за секунду, которая на это потребовалось, подсознание нарисовало образ загадочного и обаятельного секретного агента, эдакого Йамеса Вондиона из авалонских боевиков. Однако на меня невинно смотрел водянистыми глазами простоватого вида дядька средних лет, нескладный, потный, одетый в мешковатые шорты, поддельные сандалии якобы арагонского производства и майку с надписью "Покоритель Стеклянного ада', все купленное — явно втридорога! — на местном рынке. Типичный лопуховатый турист. Он казался таким безобидным, что я невольно расслабила плечи. Да, пожалуй, реальные агенты секретных служб должны именно так и выглядеть.

Первым побуждением было спросить печать Приказа Тайных дел, но, пожалуй, глупо было бы выдавать свой статус первому встречному, поэтому я только широко распахнула глаза:

— Чего вам от меня надо?

Тургенев, или тот, кто назвался фамилией классика русской литературы, одобрительно кивнул:

— Поговорить с глазу на глаз. Тут рядом заведение, куда, правда, приличных барышень не приглашают… Но нам как раз подойдет.

И пошел в переулок, не проверяя, следую ли я за ним. Несмотря на ранний час, возле развалюхи уже дежурила пара девиц — помятого вида эльфийка и ядреная молодая снага, от которой густо несло перегаром. Одна лениво чесала подмышку, вторая ковыряла в зубах соломинкой. Обе они недовольно разглядывали невесть откуда взявшуюся конкурентку, пока Тургенев, пряча глаза под козырьком бейсболки, торговался со старухой насчет приватной комнаты, "всего на два часа, вы понимаете, только чтобы никто, ну, не беспокоил'. Старуха скептически окинула меня взглядом, сплюнула сквозь щель в зубах и назвала цену. Заплатил Тургенев, как полагается добропорядочному туристу, раз в пять больше, чем реально стоила эта комната и общество обеих девиц впридачу.

Старуха проводила нас по узкому коридору — сами мы бы мигом заблудились навсегда среди этих пыльных ширм и выцветших ковров. На ходу я задевала плечом тряпки, с них сыпалась какая-то труха. Почти все помещение занимало низкое ложе, укрытое пестрой простыней из дешевой синтетики. В плоской вазочке были красиво уложены квадратики презервативов — подарок от заведения. Пахло ядреной смесью восточных благовоний и химической начинки биотуалета.

Если честно, когда я завербовалась в тайные агенты Государства Российского, то представляла себе… более изысканную обстановку. Но, видать, по Сеньке и шапка. Не снимая ботинок, я растянулась на ложе. Тургенев присел на краешек с другой стороны, неловко подобрав колени, будто боялся испачкаться. Потом протянул мне руку тыльной стороной вверх и активировал печать. Для цивильного ничего бы не произошло, но я посмотрела на эфирные контуры и узнала тот самый рисунок, который заставил меня выучить до мельчайшего завитка человечек в особой комнате на приграничном пункте.

Наверное, в теории секретные службы других держав могли бы эту печать выведать и подделать, но сильно сомневаюсь, что ничем себя не проявивший начинающий агент вроде меня стоил таких затрат и усилий. Я довольно ухмыльнулась:

— Вы как нельзя вовремя! Чего же от меня хочет Родина?

— Родина, — без тени улыбки ответил Тургенев, — хочет, чтобы ты продала себя в рабство.

— Как ты, вероятно, уже знаешь, в этой части света торговля разумными процветает, — рассказывал Тургенев. — Разумеется, законами всех регионов, в которых вообще есть хотя бы номинальные законы, она строжайше запрещена. Но у большинства местных государственных образований нет фактической возможности обеспечить их соблюдение. Огромные территории в Африке по существу контролируются разного рода преступными синдикатами. Которые, — Тургенев вздохнул, — предлагают покупателям живой товар на любой вкус и кошелек.

— Государство Российское намерено покончить с этой мерзостью? — перебила я, подавшись вперед.

У нас, конечно, тоже есть крепостное право в южных юридиках… но это совершенно другое! Владетели, то есть магнаты, своих людей ценят и берегут, а Государь гарантирует соблюдение обычая Юрьева дня, так что жить в крепости — личный выбор каждого. Если, конечно, не увязнуть в долгах… Я мотнула головой, отгоняя эти мысли. Я уже попыталась порешать проблемы одного российского региона… закончилось это тем, что я принимаю какое-то сомнительное предложение в замызганном борделе.

— К сожалению, так пока вопрос не ставится, — вздохнул Тургенев. — Не на этом историческом этапе по крайней мере. Сейчас работа Тайного приказа и, в частности, моя — вызволять из беды подданных Государя. Которые, как бы то ни было прискорбно, умудряются попадать в рабство каждый год. Нам известны десятки случаев. Чаще всего это девицы и молодые женщины.

— Как они в это влипают?

— Есть разные сценарии. Бывают беспечные путешественницы, которых заманивают в сомнительные места обещаниями легкого заработка. Бывают настоящие похищения, на женщин просто нападают, иногда прямо в гостиницах. Наконец, есть организации, члены которых морочат молоденьким девицам голову через переписку в Сети. Дурочка приезжает в экзотическую страну на встречу с красавцем-женихом, с которым общалась около года — только вместо красивого открытого автомобиля, фотографии которого она столько разглядывала, попадает в дешевый фургон без окон, а далее на весь этот бесчеловечный конвейер. Государство борется с этим, предупреждает, пытается предотвратить… но увы, северные красавицы в цене, и спрос неумолимо порождает предложение.

— Только красавицы, в смысле, только женщины? А торговли мужчинами нет?

— Есть, но в куда меньших объемах. Случается, что похищают и мужчин, если они обладают редкой специальностью или требуются для каких-нибудь запрещенных опытов. И это обычно работа по индивидуальным заказам. А массово торгуют именно женщинами, обычно молодыми — у этого товара больше сфер применения. Нет, я не о томной неге гаремов сейчас — в гаремы как раз всегда стоит очередь из свободных женщин. А рабов используют и содержат в условиях, на которые и самый отчаявшийся бедняк не согласится по доброй воле. Женщинами легче управлять, они по самой своей природе склонны к подчинению. — Должно быть, что-то такое промелькнуло у меня в лице, потому что Тургенев быстро добавил: — Это работорговцы так рассуждают, не я. Иначе не обратился бы к тебе с этим заданием.

— А в чем, собственно, состоит задание?

Тургенев на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями.

— Как ты понимаешь, у Государства Российского нет ресурсов, чтобы систематически бороться с работорговлей в этих землях. Но можно нанести точечный удар. Если он будет достаточно сокрушительным, торговлю разумными это окончательно не прекратит, но подонки намертво усвоят: с подданными нашего Государя связываться нельзя — себе дороже выйдет!

— Я знаю, где можно нанести удар здесь! Ко мне подходил вербовщик, он упомянул какого-то Халида…

Тургенев устало махнул рукой:

— К сожалению, таких Халидов полно в каждом занюханном городишке. Это низовые звенья, устрани одного — его место моментально займет следующий. Удар следует наносить по крупной работорговой базе, чтобы разом накрыть много подонков и освободить много их жертв. И нам известно, что такая база существует. Она называется Мачоси — на одном из местных языков это означает что-то вроде "обитель слез'. Ее местонахождение тщательно скрывается, только элита преступной организации имеет туда доступ.

— Откуда известно, что это вообще… одно определенное место?

— Я допрашивал тех несчастных, кого нам удалось разыскать и освободить. Многие из них побывали в некоем центре обработки и сортировки живого товара. Судя по ряду признаков, они описывают одно и то же место. Одновременно там содержат сотни рабов. Вот только ввозили и вывозили их всех в закрытом транспорте и держали в помещениях без окон, вероятно, подвальных. Потому местонахождение этого объекта не известно нам даже с точностью до страны.

— Понятно. Вы хотите вживить в мое тело маячок и отправить по этому маршруту? Чтобы я активировала маячок, когда попаду в нужное место?

Это звучало довольно неприятно, но не особенно сложно. Цель, впрочем, выглядела достойной, рабство — участь похуже смерти.

Но Тургенев только покачал головой:

— Такое простое решение не сработает. Его пробовали уже несколько раз — и мы, и коллеги из особых служб других государств. Однако работорговцы не лаптем щи хлебают. Они явно сканируют товар на предмет любого рода имплантов. В последний раз тело агентессы, засланной таким образом, нашли… в весьма неприглядном виде. Ее смерть не была легкой. Это очень опасное задание, Гая. На него требуются исключительно добровольцы. Мне нужно, чтобы ты подумала как следует.

Так, это звучит по-настоящему интересно! Хотя бы уже потому, что денег, которые можно стребовать, хватит не только на лечение Ахада. Может, я смогу поступить в эти "Врата моря'! Вдруг из меня выйдет приличный гладиатор. А то чего Тарику с Юсуфом можно к сияющим вершинам славы, а мне нет!

Но все равно это омерзительно — позволить превратить себя в товар, пусть даже для блага Государства, ради спасения разумных и только на время миссии. Надо вызнать больше подробностей!

— Но если не маячок, в чем тогда план? Кстати, ничего, что я маг, да еще второй ступени? Раз эти деятели сканируют товар на импланты, то могут и этот момент провентилировать… Или они и магами тоже торгуют?

— Нет. Чтобы удержать мага против его воли, необходимо поддерживать негатор-поле. Это сложно и дорого. На самом деле нелегальный рынок магических услуг тоже существует, но он обычно опирается на компромат и шантаж и никогда не бывает массовым. Сейчас мы говорим исключительно о торговле цивильными. Да, судя по всему их проверяют на эфирном плане. Любой маг, даже пустоцвет, по ауре всегда способен распознать другого мага. Но есть способы замаскировать ауру от сканирования. Это очень редкая специализация, однако и возможности у нашей службы немалые.

— Ага. То есть план в том, чтобы они не знали, что я маг, а я позволила себя довезти до этой их секретной базы… чтобы что?

— На базе обязательно есть средства связи, это меньший риск, чем гонять курьеров. Твоя задача в том, чтобы попасть на базу, осмотреться на местности и найти способ получить доступ к средству связи. Потом отправить сообщение на контакты, которые придется выучить наизусть. В идеале — выслать координаты, но мы сможем и просто отследить сигнал, хотя это займет чуть больше времени. Как только мы узнаем, где находится Мачоси — откроем туда портал. Опричная бригада с лучшими боевыми магами будет дежурить круглосуточно, ожидая сигнала. Но то, что ты вышла на связь, не должны заметить сразу… мы же хотим спасти рабов живыми. Мы ничего не знаем об их охранной системе, предполагаем только, что она высокотехнологичная. Но ты — техномаг, у тебя есть шансы справиться.

— Да, я справлюсь.

— Гая! — Тургенев строго посмотрел на меня. — Ты должна как следует осознавать, насколько это трудное и рискованное задание.

— Я не поняла, вроде бы вы должны меня уговаривать взяться за него, а не наоборот! А что опасно, это к гадалке не ходи. Еще и противно, между прочим. Поэтому цену я назначу соответствующую. Пять тысяч дирхам!

Тургенев на мгновение замер, что-то прикидывая в уме. Потом кивнул, даже не моргнув.

— Это приемлемо.

Ч-черт, кажется, я продешевила…

— … задатка. Прямо сейчас. После успешного выполнения задания — оплата вступительного экзамена во "Врата моря'.

— Ты метишь в гладиаторы? — Тургенев задумался, потирая подбородок. — Это большие расходы, мне надо их согласовать в инстанциях… Но если ты хорошо себя покажешь в этой миссии, препон возникнуть не должно.

— Заметано. Мне надо пойти и сдаться в рабство местному вербовщику?

— Нет, это было бы слишком грубо. В Шу-Каиме тебя знают под настоящей фамилией и могут отследить, кто ты такая и что умеешь. Тебе сделают новые документы, под ними ты приедешь в другой город и станешь напоказ… вести себя виктимно.

— Изображать жертву, — я хмыкнула. — Мне уже доводилось, есть такой опыт… Но как я пойму, что меня привезли на ту самую базу Мачоси? И чего вообще следует ожидать?

— Мачоси — это комплекс помещений, частично подземных, вероятно, где-то в саванне. В центральной Африке много небольших поселений, между которыми идет постоянное сообщение, так что отследить именно это место по данным спутников не представляется возможным. Нам известно, что там высокотехнологичная обстановка, больше похожая на современную тюрьму, чем на убежище маргиналов. В камерах однотипная пластиковая мебель, есть канализация и электричество.

— О, с электричеством я хорошо работаю!

— Пространство поделено на сектора решетками, которые управляются с пультов. Преступники закрывают лица и используют изменяющие голос устройства, потому идентифицировать их по словесным портретам не удается. Они явно осознают, что кого-то из их жертв впоследствии спасут и будут допрашивать, потому следят, чтобы рабы не увидели и не узнали лишнего. В случае подозрения, что это случилось, могут убить. Тех, кто проявляет строптивость и не подчиняются приказам, ломают пытками, но не калечат — применяют электроток. Немотивированной жестокости персонал не проявляет, вообще сводит контакты с товаром к минимуму. Работают медики, у них есть современное оборудование. Питание качественное, могут подлечить или привести в форму косметическими процедурами. На базе происходит сортировка рабов: кого-то отправляют в черные лаборатории или к трансплантологам, кого-то — в армейские бордели, кого-то по частным заказам. В этом месте царят порядок и целесообразность.

Я поежилась, хотя в комнате было жарко и душно. Кажется, все это звучало не так уж грозно… И все равно принять правила игры означало согласиться стать вещью, имуществом — пусть даже на время, притворно, не всерьез. Но если у них нет негаторов или магов, по силе превосходящих меня, значит, я в любой момент смогу отбиться, освободиться, прекратить это, выйти из игры. И ведь это ради тех, у кого нет такой возможности… чтобы помочь своим соотечественницам и другим женщинам, попавшим в чудовищную ловушку. И кстати свои проблемы я тоже порешаю, расплачусь за лечение Ахада и, быть может, поступлю в эту знаменитую школу гладиаторов…

— Но, Гая, все это относится только к самой базе, — сказал Тургенев. — Там работают профессионалы. А вот похищением и доставкой рабов занимаются дилетанты разного пошиба — слишком мелкие, чтобы имело смысл отлавливать их по одному. Там возможны и грубость, и жестокость, и отвратительные условия — побои, жара, голод и жажда. Хотя и они стараются без нужды не портить товар, в их руках до базы доживают не все. Одна из причин, по которым для миссии выбрали тебя, в том, что ты все еще… ну… — Тургенев явственно смутился, — чистая девушка. Рабыни-девственницы ценятся, так что нет оснований опасаться сексуального насилия.

Я кивнула. Я помнила, конечно, наказ Государя — завести любовника, а лучше пятерых. И собиралась всенепременно исполнить, но как-то все случай не подворачивался. Число "пять' смущало, если честно. Это как вообще делается — со всеми сразу или по очереди? Откуда взять столько часов в сутках? А потом, с ними же еще о чем-то беседовать нужно, а о чем говорить с мужчиной, если он, например, не разбирается в мотоциклах?.. Так много вопросов, так мало ответов! В общем, как-то пока не подступилась я к этой задаче. Других дел навалилось выше крыши…

— Запомни главное, — напряженно сказал Тургенев. — Никто не требует от тебя невозможного. Ты не должна позволить себя убить, или изувечить, или изнасиловать. Задача именно в том, чтобы ничего подобного не происходило с подданными Государя. А ты тоже подданная Государя, пусть и проштрафившаяся…

Ну надо же, сотрудник Тайного приказа, а грех на душу не хочет брать…

— За меня не переживайте, меня не так-то просто обидеть. — Я чуть-чуть помолчала, глядя в стену с жирным пятном, потом добавила: — Личная просьба у меня к вам будет, Роман, не знаю, как по батюшке…

— Дмитриевич.

— Да, Роман Дмитриевич. Не в службу, а в дружбу — сберегите мои пистолеты и мотоцикл. Без всего прочего я перебьюсь, а вот без них… и из рабства освобождаться станет незачем.

Угодить в рабство на деле оказалось не так-то просто! Обиднее, чем когда тебя похищают, чтобы продать, может быть только то, что тебя даже не похищают — сомневаются, наверное, что ты вообще имеешь какую-то цену.

Я уже часа два сидела в убогом баре пыльного городка, в котором красивым было только название — Бени-Меллаль, и старательно делала вид, будто заливаю глаза теплой финиковой водкой, являя собой прямо-таки эталон запутавшейся в жизни и никому не нужной девицы — типичной жертвы. Причем провожу время таким образом я уже четвертый день. И ни один самый завалящий работорговец не клюнул!

Но есть и плюс — мне уже не надо было изображать грусть-тоску, я испытывала их на самом деле. Особенно когда думала о неделе подготовки к операции, которая запросто может пойти насмарку.

Потому что усилий и средств было вложено немало. По секретным каналам Тургенев вызвал в Магриб сурового вида пожилую даму — мага второго порядка с редчайшим профилем, эксперта по маскировке аур. Встречались мы с ней в таком же борделе, как с Тургеневым, что никого здесь ни капельки не смутило. Процедура заняла восемь часов и была не столько болезненной, сколько неприятной — примерно как удаление зубных нервов, только по всему телу.

Потом мне выдали пять тысяч дирхамов задатка, и я съездила к Умме аль-Гуль. Она разрешила мне повидать Ахада, еще совсем слабого и сонного, но даже на вид идущего на поправку. Мы немного повозились, я сказала ему, чтобы он дождался, когда я вернусь, и мы вместе отправимся покорять Касабланку. Что я продаю себя в рабство, я ему сообщать не стала. Не хотела, чтобы он чувствовал себя виноватым, особенно если что-то пойдет не так. И у меня было четкое ощущение, что Ахад понимает мои слова — может, и не буквально все, но то, что в них важно.

Рейке на созвоне я тоже не стала рассказывать, во что впуталась. Есть у работы секретного агента плюс — можно, загадочно улыбаясь, сообщить, что не будешь выходить на связь в ближайшие месяцы, и никто не имеет права задавать вопросы вроде "а ты не простудишься?'. Сестренка, конечно, почуяла неладное и повздыхала, но… как она могла бы что-то мне запретить? Тем более что у нее своих забот хватало, Лешуконье было не самым простым в управлении владением. Да и подготовка к свадьбе шла вовсю.

— Это так скандально — брак владетельницы с черным уруком… — сказала Рейка, закатив глаза.

— Ничего-ничего, — ободрила я сестренку. — Если жених технически переживет свадьбу, значит, меня ты уже не переплюнешь. Надеюсь, Караш окажется покрепче, чем тот древний маг. Серьезно, Рейка, владетели Лешуконья всегда действовали так, как сами считали правильным, не оглядываясь ни на кого.

Мы еще немного поболтали. Я нажимала отбой с саднящим ощущением потери. При прощании я сказала Рейке, что мы всегда будем вместе, но теперь чувствовала, как быстро между нами растет отчуждение. И не в том дело, что мы оказались разнесены на тысячи верст и я не побываю на свадьбе сестры… просто наши жизни стремительно расходились, словно мотоциклы, свернувшие на разные рукава развязки. И досадно было даже не то, что это происходило, а то, что, быть может, настоящей близости у нас никогда и не было, мы всегда были слишком разные. Той маленькой нежной Рейки, которую я всегда опекала, больше нет, да и я изменилась…

Даже хорошо, что подготовка к миссии здорово отвлекала от всех этих невеселых мыслей. Я полностью изменила образ. Зашла в туристическую парикмахерскую, где патлы у меня на башке уложили в какое-то подобие локонов. Из старого гардероба оставила только ботинки, ведь приключения без удобной обуви — верная смерть. А вместо джинсов с рубашкой носила теперь разрезанный от бедра сарафан, который приоткрывал мои формы… вернее, приоткрывал бы, если бы было что. Но ведь важно было продемонстрировать не сами формы, а намерение их продемонстрировать! Хотя ноги у меня после Лешуконской свадьбы так и остались безупречно гладкими, ни волосинки не выросло, так что кое-чем посверкать я все же могла.

Я оставила на попечении Тургенева "Рысь', пистолеты с запасом патронов и, чуть подумав, свой вполне приличный смартфон. Зазубрила наизусть номера и контакты, по которым надо будет сообщить координаты базы или хотя бы просто выйти оттуда на связь. Получила еще две сотни дирхамов с наказом профукать их в Бени-Меллале как можно бездарнее — новая служба немедленно начала мне нравиться! Села в туристический электробус с ободранными сидениями и сломанным кондиционером, в котором тряслась девять часов до Бени-Меллаля. Стараясь двигаться и озираться по сторонам как можно более расхлябанно, принялась расспрашивать торговцев, где тут найти гостиницу подешевле.

В первый же день у меня дважды вытащили из кармана всю мелочь, а вот моя сияющая персона никого не заинтересовала, хотя я отиралась в самых сомнительных барах, громко заказывая "чего-нибудь покрепче' — большую часть финиковой водки я тихонечко выливала под стол и часть, для запаха, на одежду. Нет, мужики подваливали, разумеется, но мое щедро выставленное напоказ тело интересовало их как объект одноразового использования, а не долгосрочного извлечения выгоды. Чтобы в этом убедиться, мне пришлось с каждым из троих самых настойчивых дойти до номера и давать им отлуп уже там. Работорговец не стал бы портить товар — я ведь каждому, хотел он того или нет, в подробностях изложила легенду, по которой парень бросил меня именно из-за того, что я хотела сберечь невинность до свадьбы. Так что, парни, если девица дала вам от ворот поворот, когда вы уже почти добрались до койки, проблема может быть не в вас, не в койке и даже не в самой девице — просто она агент на секретной миссии!

— Э-эй, ч-человек! Еще рюмашку подай! — заорала я. — Ж-жива!

Бармен глянул на меня с усталым раздражением и снова уставился в свой смартфон. Пришлось швырнуть ему на стойку монету — одну из последних, между прочим. Тогда он нехотя принялся наливать мутный напиток в не особо-то чистую рюмку. В Магрибе местные алкоголь употребляют мало, к пьянству и пьяницам относятся презрительно. Хотя чтобы сделать кассу на туристах, можно и поступиться принципами…

Кажется, я просто бездарно спустила казенные деньги и скоро мне придется буквально нищенствовать. Может, тогда я стану выглядеть более доступной жертвой для похитителей — но ведь окончательно потеряю товарный вид!

— Hey lady, this spot ain’t taken, is it? (Эй, дамочка, место свободно?)

Не дожидаясь моего ответа, здоровенный мужик с рыжей бородой взгромоздился на табурет напротив. Я приободрилась — неужто на ловца и зверь бежит, наконец-то! По крайней мере вид у парня был достаточно зверский. Я мило улыбнулась и ответила на ломаном авалонском:

— Go ahead, have a seat, gorgeous. You know any Russian? (Смелее, садись, красавчик! Русский знаешь?)

— Русский языка школа учить! — бодро сообщил рыжебородый. — Сам быть Диего из Барселона! Твое имя какой, странница?

— Меня зовут Гала, — я выдавила загадочную и обворожительную улыбку… то есть загадочную и обворожительную улыбку в представлении Галины Зюкиной из Верхнего Колымажска, на имя которой мне выправили документы. Получив наследство от прабабушки, Галина Зюкина не стала, как ожидали родственники, вкладывать его в ремонт своей двухкомнатной квартиры, а махнула в заграничное путешествие. Она надеялась повстречать свою судьбу в лице экзотического красавца, желательно принца… Магриб, кстати, монархия, и принцы имеются в ассортименте, у младшего как раз всего четыре жены.

— Выпьем за знакомство, Диего? — залихватски спросила я и, не дожидаясь ответа, махнула рюмашку, постаравшись расплескать половину на и без того уже грязный стол. Насколько хороши сами финики, настолько же дрянная из них получается водка…

— Ты очень красивый есть, Гала, — заявил Диего.

— Спасибо тебе, милый человек, на добром слове! А эта сволочь, жених, представляешь, со мной порвал! А все из-за чего? Из-за того, что я невинность хранила до свадьбы, то есть ни-ни!

Бедняга Диего, может, не очень-то хотел выслушивать мою оперативную легенду, но если мне нужно что-то продать — значит, продам обязательно, как бы покупатель не отбивался! Однако гигант проявил живое участие:

— Да, Гала, любовь очень жестокий быть! Я любить девушка, Аурелия имя есть. Красивый, как рассвет над Адриатика, и злой, как армия урук-хай! Всем ей Диего не есть хороший! Я для она все, а она только смеяться!

С полчаса я сочувственно кивала, не забывая заказывать еще водки. Скоро история любовных злоключений Диего вконец меня утомила. Я на многое готова на благо Отчизны, но по двадцатому кругу выслушивать, как он к ней со всей душой, и зуб себе вставил и полочку повесил на ее кухне, а она только фыркала и флиртовала в Сети с какими-то итальяшками — это уже перебор.

Кажется, настал момент истины! Я подалась вперед через грязный столик и жарко проворковала:

— Диего, мы оба два с тобой разбитое сердце быть, — тьфу, сама не заметила, как подцепила манеру арагонца коверкать русский языка. — Наверно, такой нам выпал судьба. Ты очень притягательный мужчина есть. А здесь душно! Не выйти ли нам воздуха подышать? Ночь нежна есть!

Однако ни малейшего энтузиазма у арагонца мое жаркое предложение не вызвало.

— Гала, ты очень прекрасный есть! — печально сказал он. — Но я навсегда злой Аурелия любить. Пропадать совсем. Вот послушай, как я новый телефон ей купить… то есть хотеть купить… а она!..

Я страдальчески закатила глаза к потолку. Неужто и этот выстрел ушел в молоко? Похитят меня когда-нибудь или нет?

— Прошу меня извинить, — пробормотала я, выбираясь из-за стола.

В этом раз мне почти не пришлось изображать пьяную походку — та доля водки, которую я все же залила внутрь, дала о себе знать. В основном подступающей к горлу тошнотой, правда.

Я вышла во внутренний двор бара и с удовольствием вдохнула ночной воздух, воняющий жареной рыбой, ароматическими палочками и подгнившими фруктами. Надышаться было важно, потому что возлияния с роковой неизбежностью вели к посещению сортира, а магрибские сортиры — испытание не для слабых организмов. Я-то думала, что после рейдов с уруками готова ко всему в этой жизни и только теперь поняла, насколько это, по существу, чистоплотный народ. Опять же, на Севере мы никогда не сталкиваемся с такой штукой, как дефицит воды, она всегда в избытке, хотя бы в виде льда или снега. А здесь…

Я напомнила себе о героической миссии агента Родины в чужих краях, вдохнула поглубже и быстрым шагом двинулась в сторону синей пластиковой кабинки со стилизованным изображением мальчика и тут же — девочки, два в одном. Гармония, ять, магрибский инь-ян…

Они вынырнули из-за хозяйственных построек. Их было двое, заходили справа и слева. Мои руки сами потянулись к поясу, где раньше были пистолеты, но я волевым усилием заставила себя не дергаться. Отчаянно хотелось поторопить похитителей — я знала, что долго воздерживаться от сопротивления не смогу… Захват был выполнен грубо, но профессионально: один схватил за правую руку, выворачивая ее за спину, второй ударил под колено, заставляя согнуться. На лицо мне легла тряпка, воняющая химией, и пару вдохов спустя я отключилась.

Никогда прежде моя жизнь не сводилась в такой степени к пассивному залогу, да еще во множественном числе. Нас отвезли, нас держали взаперти в кузове, нас покормили, нам выдали серые армейские одеяла… Такими словами теперь описывалось все, что происходило со мной.

Надсмотрщиков я насчитала троих, они все были одеты на фомитский манер, закрывали лица тканью и сверх необходимого в контакт с товаром не вступали. Вооружены "татариновыми' — это творение великого российского инженера в Африке очень уважают за безотказность и простоту в эксплуатации, этот автомат даже на гербе одной из местных стран присутствует. Вообще Россия многое дает Тверди… но Африка из всего многообразия позаимствовала именно "татаринова'.

Откуда происходят наши похитители, я установить не смогла — недостаточно знаю местную специфику. Команды они отдавали когда на авалонском, когда на нуэво латино — оба языка явно не были для них родными — а иногда переходили на гортанное местное наречие, но всегда сопровождали свои нехитрые указания жестами, так что не понять их было невозможно даже при всем желании. Ненужной жестокости похитители не проявляли и мужским вниманием товару не докучали. Один раз парень обхватил женщину чуть плотнее, чем требовалось, чтобы втолкнуть в кузов — и тут же огреб гневный окрик от командира.

Нас держали в герметичном, тщательно звукоизолированном кузове фургона — иногда он ехал куда-то, а иногда просто стоял, дожидаясь, не всегда успешно, новой жертвы — или чего-то, о чем нам не сообщали. Работала вентиляция, днем включали охлаждение, а по ночам — обогрев. Биотуалет был закреплен на полу, чтобы не опрокинуться от тряски. Воду для питья всегда давали в избытке, в пластиковых канистрах — она имела привкус разогретого на солнце полиэтилена, но была относительно чистой. Кормили пресными лепешками, сыром, финиками, иногда кус-кусом или отварным рисом. Раз в два дня прямо в кузов вносили кабинку с походным душем, каждой выделялось литров по пять воды для мытья. Выдали одежду, в какой ходят местные женщины из фомитов — темные балахоны из плотной ткани.

Мне доводилось выживать и в более спартанских условиях, но никогда — в настолько безрадостных. Разумеется, даже намека на окна тут не было, так что время я могла отсчитывать только по сменам температуры.

Единственными, с кем я могла общаться, были подруги по несчастью — то есть для них несчастье было настоящим, безвозвратным, окончательным. Я-то могла бы в любой момент магией сломать замок, сложить не ожидающую сопротивления охрану и вырваться на свободу. Разумеется, глупо было бы запарывать миссию на самом старте, тем более что ничего особо жестокого со мной проделать не пытались. Но даже мысленно мне было трудно говорить "мы', потому что я не чувствовала себя с товарками в одной лодке. Мне было неловко вываливать им наскоро скроенную легенду Галины Зюзиной, тем более что истории, которые они рассказывали в ответ, были настоящими. Но разговаривать с ними надо было — во-первых, чтобы не сойти с ума от безделья, во-вторых, ради языковой практики, а то для супершпиона я слабовато владела мировыми языками — авалонским, турецким и нуэво-латино. И тут как раз мне повезло — моими сестрами по заключению оказались авалонка, арагонка и турчанка.

Этель была туристкой из Авалона — крупная блондинка с выразительными, хоть и неуловимо лошадиными чертами лица. Убежденная эмансипе, почему и путешествовала по Магрибу в одиночестве. Захватили ее так же, как меня — на темной улице. Видит Бог, я не против женской эмансипации, вся история моей жизни об этом — но мир устроен так, что за возможностями всегда должна стоять сила, способная их обеспечить. Может, на Авалоне оно и так — но не в Магрибе. Этель ругалась, грозила авалонским консульством, даже пробовала звать на помощь, за что пару раз огребла от охранника в солнечное сплетение — а потом только плакала. Все мы плакали, я тоже — за компанию. Не так часто плачу, но тут трудно было не поддаться общему настроению.

Турчанку Айше продал в рабство собственный муж — хотя она не описывала это такими словами. Айше долго твердила, что виновата во всем сама: оказалась плохой женой, не умела поддерживать уют в доме, не всегда была в хорошем настроении и так и не смогла родить детей. Последнее она видела чуть ли не приговором.

Я попыталась утешить ее: это еще не конец, сейчас есть множество способов исцелить бесплодие…

— Разве твой муж не предлагал тебе обратиться в клинику, пройти полное обследование?

— Мой муж… он заставлял меня пить таблетки, чтобы я не смогла зачать, — призналась Айше.

Я переспросила дважды, потому что не была уверена, что поняла правильно. Потом сказала:

— Но если это муж настаивал, чтобы ты пила противозачаточные таблетки, то каким образом то, что у вас нет детей — твоя вина?

Айше посмотрела на меня как на полную дурочку.

— Как ты не понимаешь, лалла? От хорошей жены муж всегда хочет детей. А меня он не счел достойной носить под сердцем его наследников. Я его только подводила и разочаровывала…

— Да как тебя вообще угораздило выйти замуж за такого придурка? Тебя семья заставила?

— Нет, — ответила Айше. — Семья как раз была против. Я сама начала с ним встречаться. Правда, скоро почувствовала, что ничего хорошего из этого не выйдет, и предложила расставание. Он сказал, что я смертельно оскорбила его, повела себя недостойно, низко и заслуживаю наказания. Избил меня и изнасиловал.

Айше коснулась своего носа. Значит, мне не показалось: он и в самом деле был несимметричным не от природы, а потому, что неправильно сросся.

— Но это же преступление! Почему ты не заявила в полицию?

— Потому что… он согласился жениться на мне. А больше никто на мне после такого не женился бы. Он был очень добр ко мне… раз согласился взять за себя после того, что произошло. А я снова его подвела. И вот я здесь.

Она грустно улыбнулась. Я смотрела на нее в ужасе. Кажется, эта женщина сделалась рабыней задолго до того, как угодила в этот фургон. И… что сможет ее освободить?

Девушку из Арагона звали Долорес. Она была совсем молоденькая, ей едва стукнуло восемнадцать. На запястье она носила свежую еще наивную татуировку с изображением бабочки. Долорес училась в старшей школе. Долго отмалчивалась, не хотела рассказывать, что с ней произошло, но полное отсутствие впечатлений развязывает языки вернее, чем пытки.

Долорес ждала, что возлюбленный обязательно разыщет ее и освободит. Должно быть, какие-то злодеи взломали их переписку и узнали, куда и когда она приедет, но он ждет ее, он знает, что она не может просто взять и пропасть — поэтому непременно за ней явится. В это Долорес верила свято даже спустя десять дней.

Они познакомились в Сети, на форуме, где обсуждали фильмы и сериалы. Он сразу нашел ее суждения невероятно глубокими и тонкими, сказал, что у нее удивительный вкус, она чувствует и понимает так, как большинство людей не способны. В личных сообщениях он признался: его звать Эальдер, и он эльф, бежавший в Магриб от арагонской инквизиции. В Арагоне сами эльфы и любые фантазии об отношениях с ними находились под строжайшим запретом. Этого хватило, чтобы воспламенить сердечко молодой барселонки.

С Эальдером она переписывалась целых четыре месяца. Они разговаривали каждый день, и он стал ей куда важнее и ближе, чем друзья и родные. Он видел в ней то, чего не смог рассмотреть никто другой: тонкий и сложный внутренний мир. Он не пытался читать ей морали, как родители, не сводил все к разговорам о себе, как подруги, не требовал похабных фотографий, как другие парни. Они часами обсуждали саму Долорес — ее настроение, ощущения, понимание действительности — и Эальдера все в ней восхищало.

Как только Долорес получила паспорт, на деньги, подаренные бабушкой и заработанные летом она купила билет в Касабланку — в один конец. Сказала родителям, что уезжает на выходные к подруге, и рванула в аэропорт. В Касабланке ее встретил улыбчивый молодой человек, представившийся другом Эальдера. Долорес до сих пор не могла понять, как произошла эта чудовищная ошибка — ведь Эальдер предупреждал, что сам встретить не сможет, и даже прислал фотографию того молодого человека. Долорес села в машину без колебаний, не сомневаясь, что ее отвезут прямиком к любимому.

До сих пор она верила, что кто-то всего лишь вскрыл их переписку, и прекрасный Эальдер непременно спасет свою возлюбленную.

Я не стала ей говорить, что вряд ли ее сетевой собеседник был эльфом или вообще разумным. Давно уже есть нейросети, запрограммированные на такое.

Мы четверо беседовали целыми днями — занятий получше у нас все равно не имелось. Этель рассказывала про Ливерпуль, где родилась и выросла, про своих веселых, уверенных в себе подруг, про частную школу, про поездки в Лондон и в горы Шотландии, про то, как училась на юриста и уже начала подрабатывать ассистентом в нотариальной конторе. Айше вспоминала Стамбул, его узкие улочки, минареты и невероятно вкусную питу с маленькими рыбками, которых ловили тут же, в проливе Золотой Рог.

Долорес сперва не хотела говорить ни о чем, кроме своего прекрасного эльфа, но потом, поддавшись общему настроению, принялась вспоминать родителей и друзей, и городской собор, куда они вместе ходили каждое воскресенье, как выбирались на море всей семьей и срывали апельсины прямо с деревьев. Отец настаивал, чтобы Долорес шла в кибернетику, а мать считала, что ей лучше будет учиться на менеджера. Сама же Долорес обожала кино и мечтала сделаться режиссером.

Девушки гадали, что с ними случится теперь, строили планы спасения или пытались представить свою судьбу, если спастись не удастся. Все они, несмотря на разный культурный контекст, читали хоть раз в жизни любовные романы о гаремах и ожидали со сладким ужасом, что с ними может произойти нечто в таком роде.

Я не хотела их пугать, но мне-то Тургенев обрисовал реальные перспективы. Нет, гаремов в Африке хватало, но они представляли собой не совсем то, что изображают в романах. В действительности гарем — нечто среднее между филиалом министерства иностранных дел и женским общежитием. Туда направляют своих представительниц сопредельные державы или могущественные кланы. Владельцу гарема особо не позавидуешь: он обязан уделять внимание каждой из жен, иначе рискует оскорбить группировку, которая за ней стоит. Конечно, такие мужчины часто держат и наложниц для собственного развлечения, но их никто не похищает и не удерживает силой. За возможность обеспечить свое будущее в обмен на несколько лет общения с богатым мужчиной готовы драться многие женщины, в том числе экзотические иностранки.

Рабынь же ждет судьба совершенно иного плана. Им даже обычная тяжелая работа вряд ли грозят: в этом регионе достаточно бедняков, готовых трудиться в нечеловеческих условиях по двенадцать часов в сутки практически только за еду. Для этих целей нет смысла заниматься рискованными и дорогостоящими похищениями. Рабов ждет участь, на которую никто не согласился бы по доброй воле, даже находясь в самом отчаянном положении.

Впрочем, я надеялась, что моих товарок по кузову это не коснется. Я приложу все усилия, чтобы вызвать на базу Мачоси штурмовую группу, как только туда попаду. Хоть эти девушки и не гражданки Государства Российского, я уверена, что их тоже освободят. Этель и Долорес смогут вернуться домой. А об Айше и других, кому возвращаться некуда, мы тоже обязаны позаботиться. Я много раз в день клялась себе лично за этим проследить.

Велик был соблазн открыть замок и позволить моим товаркам сбежать, но по здравому размышлению я решила не делать этого. Даже если им повезет, и охранники снаружи их не заметят — вряд ли они так уж бдительно стерегут запертый фургон круглые сутки — все равно, скорее всего, мы находимся в таком месте, откуда будет очень непросто сбежать. Здесь имеются еда, вода и электричество, а значит, мы рядом с каким-то жильем — наверное, поселком или уединенной фермой. Едва ли его обитатели станут помогать иностранкам, рискуя огрести неприятности. А кругом, скорее всего, на много верст раскинулась пустыня, в которой невозможно выжить без транспорта и снаряжения. Так что всяко выходило, что девушкам пока безопаснее оставаться здесь, как бы противно это ни было.

Так прошло одиннадцать дней, причем восемь из них мы даже никуда не ехали. Наверное, это должно было стать первым уроком жизни раба: твое время не принадлежит тебе, тебя в любой момент могут убрать в тихое темное место, как вещь, которая покамест не нужна хозяину. Я с некоторым ужасом думала о множестве вещей, которые у меня когда-то были и так и не оказались нужны. Все сильнее хотелось, чтобы что-нибудь наконец произошло. Все что угодно будет лучше, чем это ожидание непонятно чего. Пусть станет хуже — только не как сейчас.

И наконец что-то начало происходить. Пара уже привычных охранников — напряженных, без обычной своей расхлябанности — надели Этель на глаза плотную повязку и вывели ее из нашего кузова. Примерно через час то же сделали и со мной.

То, что происходило дальше, могло бы очень сильно меня напугать, но, по счастью, похожий опыт у меня имелся. После того, как я сдала школьные экзамены, выяснилось, что для получения аттестата требуется пройти медицинский осмотр. Разумеется, я могла попросить отца сделать пару звонков — и получила бы все нужные бумаги просто так, их бы даже доставили в усадьбу. Но мне стало неловко это делать, вдобавок я подумала, что проверить здоровье лишним не будет. У меня не было опыта обращения к общественной медицине, иначе мне бы не пришла в голову такая глупость. В результате я потратила целый день, сидя в очередях в поликлинике, дожидаясь приема у врачей, которые куда больше внимания уделяли заполнению документов, чем, собственно, моему телу. Я думала тогда, что если бы у меня не было одной ноги и одного глаза, эти работники медицины вполне могли бы этого не заметить. Справку для аттестата я получила, но ощущение бездарно потраченного времени осталось.

Зато теперь я понимала, что происходит по существу то же самое, хотя, пожалуй, эти медики работали тщательнее — они ведь осматривали товар, который может стоить реальных денег. Особое внимание они уделяли зубам и состоянию кожи. Ко мне они не обращались и между собой переговаривались только на авалонском, причем шепотом, так что я даже не могла понять, сколько их, мужчины они или женщины. Впрочем, вряд ли это было полноценной оценкой состояния здоровья — кажется, проверяли в первую очередь на заразные болезни.

Повязку с глаз мне так и не сняли. Видимо, все, кто участвовал в этих операциях, поставили условием, чтобы рабыни не видели их лиц. Это в некотором роде внушало надежду: значит, они допускали, что однажды мы можем оказаться на свободе и будем давать показания.

По-настоящему страшно стало два раза. Первый — когда зажужжал сканер: видимо, искали импланты. Их у меня, впрочем, никогда не было — люблю свое тело таким, каким его создали мама с папой. Второй — когда я ощутила колебания эфира. Я не умею просматривать ауры без визуального контакта, но с очевидностью работал маг. Вскоре мне велели одеться и вернули в наш уже такой родной фургон. Надо полагать, та бабуля из Ученой стражи крепко знала свое дело — мага во мне так и не заподозрили.

Последним штрихом на шее у меня замкнули металлическое кольцо шириной примерно в три пальца. Оно не проворачивалось, но обхватывало горло не слишком плотно, оставляя возможность почти спокойно дышать. Уже в фургоне я осторожно прощупала его эфиром. Внутри было полно электроники, оно явно было связано еще с каким-то устройством. Но главным оказалось другое: спереди, в той зоне кольца, что находилась на горле, было встроено лезвие с пружинным механизмом. Об этом Тургенев предупреждал: ошейники рабов управляются дистанционно. Настраивается зона, нахождение в которой разрешено. Если раб эту зону покидает, пружина срабатывает, и лезвие перерезает горло. Такая вот незатейливая, но достаточно надежная система.

Мне хотелось предупредить других девушек, что ошейники — не просто стильные аксессуары, а средства контроля. Но я не могла этого сказать, не спалившись, что я техномаг и вообще засланный казачок.

На другой день мы наконец куда-то поехали. Сперва по скверной грунтовке, потом по асфальту и наконец по бездорожью. Путь занял около четырех часов. Когда машина остановилась, через вентиляцию донесся запах моря.

Нам велели выйти из фургона. Глаза не сразу привыкли к дневному свету, но когда я проморгалась, увидела такое, из-за чего мне невольно захотелось расхохотаться в голос.

Перед нами раскинулся пляж — такой, какими они бывают на фотографиях, рекламирующих дорогие курорты. Там, конечно, никогда не показывают, сколько в полосе прибоя топчется народу, а демонстрируют именно эти виды: широкая полоса совершенно белого песка, лениво накатывающие лазурные волны, морская гладь, сливающаяся с бескрайней гладью неба.

Правда, пейзаж портила ржавая посудина. Она выглядела как судно, на которое никто в здравом уме не согласился бы сесть по доброй воле. На прилегающей к пляжу пустоши стояло еще одиннадцать разномастных фургонов и грузовиков с закрытыми кузовами. Некоторые уже стояли пустыми, из других, как из нашего, выводили женщин — партиями от трех до семи человек. Это явно был сборный пункт. Однако на ту перевалочную базу, координаты которой я должна была прислать, это место никак не тянуло. По сути — просто кусок дикого берега. Вероятно, до загадочной базы нас повезут по воде.

Охранники по-прежнему закрывали лица. Нам жестами показали, что нужно пройти к пляжу и выстроиться там. Всего я насчитала шестьдесят три женщины. Все — люди, никаких эльфиек или снага. Все одеты в грубые платья местного производства. Возраст на глазок от восемнадцати до тридцати лет. Разные типажи, разные национальности, разные лица — и один и тот же взгляд: смесь страха перед будущим и облегчения от того, что оно наконец обретает хоть какую-то определенность.

Здесь мы впервые за долгое время услышали голоса своих тюремщиков, потому что команда, которую предстояло отдать, была слишком сложной, чтобы объяснять ее жестами. На нескольких языках они велели тем, кто говорит на турецком, встать по левому флангу, тем, кто говорит на нуэво-латино — по правому. Я осталась в центре, рядом с Этель — для авалонок и русских отдельных указаний не поступило.

По некоторой нервозности в позах и движениях охранников я поняла: они ждут начальство. Некоторые вещи неизменны: учительницы в районной школе перед приходом инспекции нервничают точно так же, как мелкие работорговцы перед явлением большого криминального босса.

От корабля отделилась лодка и быстро пошла к нам. Того, кого ждали, было видно издалека. Он стоял на носу. Когда лодка вошла в прибой, он вышел и неспешно направился к нам. Это был высокий худой человек — или даже эльф, из-за одежды определить было затруднительно. Его костюм из какого-то высокотехнологичного материала выглядел продуманным — он не стеснял движений, однако полностью скрывал фигуру. Он носил маску, полностью закрывающую голову. Не тканевую, как другие, а явно изготовленную специально, скорее всего по индивидуальному заказу. У маски было собственное лицо — величественное в своей бесстрастности.

Человек заговорил на авалонском ровным, механическим голосом, явно через какое-то устройство, искажающее звук.

— Вы хотите свободы? — спросил он.

Это было так неожиданно, что никто не решился ответить.

— Вы можете освободиться прямо сейчас. Парни, дайте девушкам немного пространства.

Охранники послушно разошлись в стороны, опустили «татариновы». Теперь путь в пустошь был совершенно свободен.

— Бегите, — сказал человек в маске. Хотя механический голос был лишен интонаций, в нем сквозило что-то такое, что никто, даже Этель — я почти физически ощущала переполняющий ее гнев — не воспользовался любезным предложением.

— Никто не хочет попытаться бежать? Жаль. Тогда бы вы все сразу получили наглядный урок.

Только сейчас я заметила в руках человека планшет и поняла, о каком уроке он говорил. Он искал повод, чтобы наглядно продемонстрировать всем работу лезвия, спрятанного в каждом ошейнике. В этом был расчет: лучше потерять одну женщину из шести десятков сейчас, зато заручиться покорностью всех остальных, лишив их мотивации устраивать неприятности в самый неподходящий момент.

— Так. На свободу вы не хотите? — продолжил металлический голос. — Быть может, вы умнее, чем другие на вашем месте… У вас ведь у каждой уже была свобода. Задайте себе вопрос: были ли вы с ней счастливы? Имела ли ваша жизнь ценность? Ведь если это было так — как вышло, что вы оказались здесь? Вы, быть может, до сих пор надеетесь, что кто-нибудь вас спасет. Но вы видите, что этого не произошло и уже не произойдет. Вы никому не нужны. Так сделала ли свобода вашу жизнь полной?

Двое охранников, стоявшие с краев шеренги, принялись переводить слова человека на турецкий и нуэво-латино. Было важно, чтобы его поняли все. Женщины слушали внимательно. Впервые после похищения кто-то обратился к ним как к людям — до этого их просто перемещали и исследовали, как безгласые вещи.

Тут Этель выступила вперед и закричала:

— Не заговаривай мне зубы, мразь! Я гражданка Авалона! Свобода — это мое неотъемлемое право! Вы международные преступники! Не сомневайтесь, моя страна за похищение своей гражданки будет преследовать вас, в каких бы щелях вы ни прятались, как бы вы ни скрывали свои поганые лица!

— Ну давай, девочка, покричи еще, — сказал человек с железным голосом и включил планшет.

Я поняла, что он сейчас сделает. Ему надо кого-то примерно покарать на глазах у остальных. Я не предупредила Этель о лезвии в ошейнике!

Разумно было бы предоставить дерзкую авалонку ее судьбе. Но… нахрен эту всю разумность!

В один прыжок я оказалась рядом с Этель и лягнула ее сзади под колено, вынуждая упасть на песок. Дважды приложила ногой в ботинке по ребрам — стараясь фиксировать удары, но синяки все равно останутся. И закричала на авалонском:

— Заткнись, тупая тварь! Слушайся! Твоя гребаная жизнь больше не твоя!

Этель попыталась встать — я пнула ее в плечо, вынуждая распластаться на песке. Пока она лежит, меньше шансов, что маска активирует ошейник— тогда ведь не все увидят, что на самом деле произошло.

Взгляд маски скользнул по Этель и остановился на мне. У меня сердце ушло в пятки. Что он видит? Что может понять? Не счел ли он мой демарш более дерзким, чем слова Этель? Она всего лишь говорила, а я проявила агрессию.

— Довольно, — сказал человек-маска. — Вернулись в строй. Обе. Я вижу, некоторые из вас уже начали осознавать свою ситуацию. Чем раньше ее поймут все, тем лучше будет для вас. В ваши ошейники встроено лезвие, которое вонзится вам в горло, едва вы выйдете за пределы разрешенной зоны… или если хозяин так захочет.

Этель с трудом поднялась и отошла, постаравшись встать от меня как можно дальше. Может, в других обстоятельствах я и поддержала бы ее выбор: лучше умереть сейчас, чем встретить то будущее, которое ждет в рабстве. Но ведь на самом деле они не попадут в рабство — я сдам Тайному приказу координаты базы Мачоси, опричники откроют портал и спасут всех!

Человек-маска отложил планшет и продолжил:

— Теперь ваше будущее зависит от вас. Я не стану обещать, что оно окажется приятным и легким. Но с этого момента его во многом будете определять вы: ваша готовность к сотрудничеству, ваше стремление проявить свои лучшие качества, ваша решимостью принять свою новую реальность. В этой истории не будет героев, не будет чудес и счастливых завершений. Хотя… сегодня все вы остались в живых. — Мне показалось — или он бросил на меня быстрый взгляд? Движение глаз под маской считывать сложно. — И дальнейшее будет зависеть от вашего поведения. Как вы себя проявите, какова окажется ваша ценность, иначе говоря — ваша рыночная стоимость.

Он кивнул персоналу:

— Всех на борт.

Я даже не заметила, что, пока он говорил, к берегу подошло еще четыре лодки. Все беспрекословно выполняли распоряжение — демонстрировать характер больше не пытался никто, даже Этель.

Нас заперли в трюмных каютах. К моему облегчению, мы с Этель попали в разные. Вскоре корабль отчалил. Немедленно началась качка. Я порадовалась, что несколько раз ходила с рыбаками по Белому морю и имела некоторую привычку. Большинство остальных женщин таким преимуществом не обладали, поэтому их выворачивало в заранее подготовленные ведра. Из-за этого атмосфера для общения как-то не складывалась. Я даже не смогла выяснить, есть ли на борту мои соотечественницы.

Прошло несколько часов. Нам выдали пайки в пластиковых контейнерах, но на еду никто даже не глянул. Качка все усиливалась. Теперь уже начало подташнивать и меня, хотя пока я держалась. Я убеждала соседок, что все идет хорошо, качка — обычное дело в морском путешествии, довольно некомфортно, но бояться нечего. Однако чем дальше, тем меньше я сама была в этом уверена. На особо крупных волнах судно чуть ли не ложилось набок. Я с нарастающей тревогой вспоминала ржавые, надрывно скрипящие судовые механизмы, которые успела приметить по пути в трюм.

День клонился к вечеру. Качка сделалась невыносимой. Тусклые лампы принялись моргать, потом погасли. Теперь свет пробивался только через крошечный иллюминатор под потолком, который почти все время был под водой. Никто не пытался лечь на трехэтажные койки — слишком велик был риск рухнуть с них, когда корабль в очередной раз тряхнет. Уже и у меня съеденный утром завтрак подступал к горлу. Наконец я, последняя среди всех, тоже склонилась над ведром.

И увидела, что пол каюты покрывала вода — холодная, морская. Ее уровень быстро поднимался.

Так, сейчас женщины заметят воду и начнут паниковать. А паника может быть опаснее, чем то, что происходит с кораблем! Кстати, что с кораблем? Необходимо выяснить! Для этого надо открыть дверь отсека… взломать замок. Если на судне есть маг, он засечет колебания эфира — но вряд ли это главная опасность прямо сейчас. А вот остаться в заливаемом отсеке, полном перепуганных людей — верная смерть!

Я просканировала эфиром дверной замок. Он оказался совсем простеньким, я такие даже в бытность пустоцветом ломала на раз-два. Я быстро вдохнула спертый воздух, сконцентрировалась…

…и тут замок стал открываться сам — кто-то снаружи повернул ключ. Дверь распахнулась. На пороге стоял растрепанный паренек моих лет, мулат. Должно быть, один из матросов, причем теперь он был с открытым лицом.

— Трюм заливает, а насос сломан! — заорал он на смеси авалонского, нуэво латино и черт знает чего еще. — Кто хочет жить — живо вычерпывать воду!

Женщины завизжали и разом ломанулись к узкому проходу.

— А ну спокойно! — прикрикнула я. — Все выйдут! Не толкаемся, по двое!

Кое-как мы с матросом утихомирили панику и вывели женщин в трюм, едва освещенный красными аварийными лампами. Воды там было уже выше колена. Командуя скорее жестами, чем словами, матрос выстроил всех в цепочку и выдал несколько ржавых подтекающих ведер. Мы быстро принялись черпать воду и передавать ведра вверх, к люку. На палубе, видимо, работали матросы, более привычные к качке. Пустые ведра возвращались нам почти мгновенно. Мы снова наполняли их, передавали, и так по бесконечному кругу.

Если эти меры и помогали, то слишком слабо.

Рабыни из других кают тоже выстроились в цепочку, ведущую ко второму люку. Сейчас мужчины и женщины, товар и надсмотрщики работали вместе — разбушевавшаяся стихия стерла границы между людьми. Многие молились разным богам, на разных языках, шепотом или вслух.

Воды было уже по бедра.

— Shango, baba àrá, dákun da ìjì dúró! — шептал матросик слева от меня. (Шанго, отец гнева, прошу, останови шторм)

— Santa Maria, ven en mi auxilio! — плакала девушка из Галлии слева, не забывая ловко передавать ведро. (Святая Мария, приди мне на помощь).

Однако ни языческие боги, ни христианские святые не могли или не хотели спасать наш корабль. Две цепочки с ведрами не сдерживали уровень воды — она неумолимо подступала. Корабль швыряло из стороны в сторону, так что никто не мог держаться на ногах. Люди то и дело падали в холодную воду, и остальным приходилось прерываться, чтобы помочь им выбраться.

Эдак мы все просто потонем — правые и виноватые, палачи и жертвы.

— Насос! — закричала я, найдя глазами того матросика, который открыл нам дверь. — Где насос?

— Насос сломан, — ответил парень. Кажется, он был младше меня.

— Где механик?

— Я — механик, — ответил все тот же паренек. — То есть… Мой дядя — механик.

— И где же твой дядя, мать твою?

— Его призвали предки! Месяц назад.

Я выругалась сквозь зубы. Чего-то в таком роде и следовало ожидать! Команды для перевозки рабов набирают не из умелых и опытных людей, а из тех, кто достаточно надежен. Умеют ли они выполнять свою работу — тем более в экстремальных условиях — вопрос второстепенный. Должно быть, в хорошую погоду этот пацан с каботажным плаванием кое-как управлялся. А теперь этот принцип набора персонала мог стоить жизни всем. И самому племяннику механика — тоже.

— Где насос? — закричала я. — Покажи мне!

— Ты тоже механик? — обрадовался паренек.

Меня практически оскорбило это "тоже'.

— Моя двоюродная бабушка была механиком, — зло ответила я.

Вряд ли парень понял мои слова, но интонация сработала. Мы вручили ведра соседям и двинулись в соседний отсек — частично вплавь, частично цепляясь за скобы, уворачиваясь от плавающих грузов и какого-то мусора. Чертово фомиткое платье путалось в ногах, здоровенный ящик заехал мне по плечу, потом я оцарапала бедро о какую-то арматурину. Вода отдавала маслом и дизелем и была дьявольски холодной.

Насос нашелся в углу отсека. Я уже не скрывалась — прощупала конструкцию эфиром изнутри. Если на судне есть маг, он тут же поймет, что происходит. Но вряд ли это важно прямо сейчас.

Клапан насоса намертво забился грязью и водорослями, поршень упирался в стенку и не двигался. Эфирным усилием я толкнула клапан изнутри, выбивая помехи из зазора. Клапан провернулся, поршень освободился и заходил ровно. Приводной ремень соскочил с колеса — я передвинула его на место. Это все не так сложно… Хуже, что аккумулятор совершенно пуст. Я от души плеснула сырого эфира — ноль эффекта. Черт! Протянуть провод от корабельного генератора? Слишком долго, да и опасно — вода кругом…

Как глупо будет сдохнуть здесь, на ржавой посудине, в роли безымянного товара!

Возьми себя в руки, дочь владетеля! Нужно оживить аккумулятор, а для этого — задать напряжение. Создать разность потенциалов, заставить искру прошить мертвые пластины. Я сосредоточилась и начала вливать эфир на положительную клемму, замыкая отрицательную на корпус. Разница потенциалов росла, пальцы закололо, по металлу побежали голубые змейки.

Я выкладывалась полностью — эфир уходил рывками. Голова пошла кругом, перед глазами поплыли пятна. Напряжение между клеммами достигло предела, воздух вокруг заискрил. И в этот момент цепь замкнулась — ток пошел по проводам, пластины нагрелись и ожили.

Я нажала кнопку включения. Насос дернулся, захрипел — и заработал.

Мы с пареньком поднялись на палубу — ее перехлестывали волны — вытащили за борт сливные шланги и закрепили их за леер. Из шлангов мощными толчками забила мутная трюмная вода.

Мы с матросом завопили и обнялись, словно вдруг осознали себя разлученными в детстве братом и сестрой.

— Как ты это сделала? — спросил парнишка.

Я пожала плечами. Это был вопрос, на который мне не хотелось отвечать. Может, затащить этого горе-механика в трюм, якобы проверить насос, и притопить, благо воды там пока достаточно? Он работает с работорговцами, нихрена не жалко его… должно быть.

Да и поздно уже — другие матросы отбросили ведра и спустились в трюм.

Странно, но на поверхности качка ощущалась меньше, и море оказалось не настолько бурным, как мне представлялось. Может быть, фантазия рисовала самые страшные картинки, или шторм попросту уже пошел на спад. Насос внизу тарахтел, и вода из трюма мощной струей хлестала за борт.

— Виски? — спросил механик, доставая фляжку.

— Fuck yeah!

Мы сидели на палубе, тяжело дыша, и передавали друг другу флягу. Вокруг суетились матросы, отрывисто переговариваясь, и не обращали на нас внимания. По паре реплик я поняла, что потоп в трюме удалось ликвидировать.

У меня голова кружилась от избыточного выплеска эфира, виски и свежего морского воздуха. Буря утихала. Между тяжелыми серыми тучами блеснуло солнце. На что я не фанат тропического солнца, но сейчас с радостью подставила ему лицо.

И не заметила, как к нам подошел человек в маске.

— Что здесь происходит? — спросил он металлическим голосом.

Разумеется, не у меня спросил — у механика. Тот принялся сбивчиво объяснять, смешивая авалонские слова с нуэво латино. Видимо, паренек был слишком прост, чтобы врать, поэтому рассказал все так, как понял: с его точки зрения я просто поправила приводной ремень и перезапустила аккумулятор. По счастью, то, что я применяла магию, ему в голову не пришло. Действительно, техномагия — профиль редкий, едва ли в африканских деревнях о нем слышали.

Человек в маске стоял на палубе так уверенно и непринужденно, словно корабль и не качало вовсе. Впрочем, качка действительно сходила на нет.

Рассказ матроса металлический голос никак не прокомментировал, вместо этого сказал:

— Товар уже размещен по отсекам. Эту, — он указал на меня, — отведите к остальным.

Потом обратился к другому человеку, видимо капитану:

— Четыре единицы товара повреждено при качке. Это отразится на наших расчетах.

— Но, Соло! Побойся бога, это же не вина экипажа! — запротестовал капитан.

Матрос с трудом поднялся на ноги и кивнул мне на люк, ведущий в трюм. Так что чем завершился торг, я уже не слышала.

Судя по тому, что меня так и не выбросили за борт, мага, который засек бы мои манипуляции с насосом, на этой ржавой посудине не оказалось. Неудивительно, маги обычно высоко ценят свои жизни… Два дня спустя мы высадились на берег. Здесь не было ничего, напоминающего пристань или поселение — просто кусок дикого пляжа. Я не могла определить, далеко ли мы ушли по морю: проделали несколько сотен километров или просто пристали в соседней бухте.

Быть может, если бы я лучше знала африканскую природу, я смогла бы по каким-то признакам определить, где мы. Но на взгляд иностранца африканские пейзажи одинаковы: поросшая редкой рыжей травой пустошь, кусты, похожие на колючую проволоку, и все это густо залито тропическим солнцем. Может, надо было лучше учить твердеграфию в школе — зря я никогда не считала этот предмет важным.

Странно, но после трех дней на корабле твердая земля под ногами казалась неустойчивой. Все время было ощущение, что с ней что-то не так: то ли она накренена под странным углом, то ли шатается. Постэффект адаптации к постоянно качающемуся кораблю — быстро же человек ко всему привыкает.

От братства и единения, охватившего всех в момент катастрофы, не осталось и следа. Рабы снова стали товаром, а надсмотрщики — наемными работниками, переживающими только, как бы наниматель не кинул их с оплатой. Охранники снова закрыли лица тканью — хотя какой в этом смысл? Во время шторма мы их всех видели. Правда, тогда даже я мало что смогла запомнить — напряженный все-таки был момент.

Нам приказали сесть в тени песчаной дюны и ждать. Я нашла глазами своих товарок по первой перевозке. Все они выглядели бледными, но были целы. Две женщины прихрамывали, у одной рука висела на перевязи, в остальном шторм прошел без потерь.

Ждать пришлось долго, нам дважды раздали пресную воду. Наконец сверху раздался гул двигателя — прибыл транспорт. Им оказалась большая фура. Погрузка шла по одному, потому что человек в маске, Соло, подолгу ковырялся в своем планшете. Видимо, изменял настройки ошейников, привязывая их к новой стационарной точке в машине.

Вообще-то надежда — глупое чувство и вредное, но сейчас мне отчаянно хотелось надеяться, что вот эта фура наконец отвезет нас на ту самую базу Мачоси, где я смогу перейти к активным действиям. Успешны они окажутся или нет — тут уж как фишка ляжет. По-настоящему меня сейчас волновала возможность выйти наконец из режима пассивного ожидания и мнимой покорности и начать делать хоть что-нибудь. Потому что быть товаром мне успело осточертеть.

Причем настоящая опасность даже не в том, что с тобой случится что-то дурное. Надзиратели свое дело знают, явно имеют опыт и следят, чтобы товар не портился от обезвоживания, недоедания, жары, холода или слишком уж дурного обращения. Настоящая опасность в другом: к статусу вещи удивительно быстро привыкаешь. От тебя ничего не зависит, а значит, тебе не надо принимать решения и ты ни за что не отвечаешь. Даже Этель, которая много раз повторяла, что не намерена покоряться этим дикарям, теперь держалась смирно, слушалась команд и тихо сидела там, где указано.

Моя очередь подошла уже почти в самом конце, чему я эгоистично радовалась — приятно было подольше подышать свежим морским воздухом. Подойдя к Соло, я склонила голову и прикрыла глаза. Не хотелось, чтобы он узнал меня и припомнил.

Однако это не помогло.

— Look at me, — приказал Соло. (Посмотри на меня)

Кругом стояло четыре парня с «татариновыми», и я решила, что не время демонстрировать гордый и независимый нрав. Подняла лицо и прямо взглянула на маску.

Соло повернулся к капитану:

— I’m keeping this one for myself. She’s quite a survivor. Can be of use.

(Эту я оставляю себе. У нее талант к выживанию. Может оказаться полезна).

Капитан возражать не стал. Начальником тут явно был маска.

Соло повозился с планшетом, потом сообщил мне:

— Теперь тебе разрешено находиться в радиусе пятидесяти метров от меня.

И кивнул себе за спину.

Я машинально встала туда, куда он указал, пытаясь собраться с мыслями. Что это означает? Я больше не товар, предназначенный на продажу, а собственность вот этого человека в маске? Но как это поможет или помешает мне добраться до средства связи, когда мы наконец окажемся на Мачоси? Чем это грозит, какие дает возможности?

Наконец погрузка закончилась. А потом произошло то, к чему я готова не была. За руль фуры сел не Соло, а другой человек в маске — более плотный и коренастый. Если бы не эти разница в сложении, их было бы легко перепутать. Надзиратели уже принялись закрывать дверь кузова, а Соло, мой новый хозяин, отошел в сторону, продолжая беседовать с капитаном. Двигатель загудел, и грузовик начал медленно ползти прочь от пляжа.

Так, и что мне делать? Я должна быть в кузове, я должна ехать на базу Мачоси — чем бы она ни была. А теперь это невозможно! Проблема не в ошейнике, привязавшем меня к новому хозяину — его я могла бы разомкнуть за десять секунд. Проблема в четырех автоматчиках, которые все еще держат оружие наготове. Варианта пробраться в кузов к другим рабыням незаметно не было: они тщательно досматривали каждую, кого грузили на борт. Так же и теперь я никак не могу прицепиться к грузовику снаружи, чтобы охранники этого не заметили.

Глупая смерть или, того хуже, ранение и обстоятельный многочасовой допрос никак не входят в план операции!

Твою ж Галадриэль! Я считала само собой разумеющимся, что Соло, тщательно скрывающий лицо под высокотехнологичной маской, и есть связующее звено между Мачоси и мелкими поставщиками. Но что, если Соло на базу Мачоси вообще не ездит? Даже не знает, где она находится. Как теперь я туда попаду? Какой смысл отвозить на сортировочную базу уже купленную рабыню? Получается, все было напрасно? А я теперь в настоящем рабстве — и это тоже напрасно!

Выходит, задание провалено, надо эвакуироваться, то есть попросту бежать.

Я успокоила дыхание и заставила себя не спешить с решением. Бежать я успею всегда — и это всяко проще будет сделать не под прицелом четырех «татариновых», а когда я хотя бы пойму, в какой регион меня занесло.

Пока же надо пытаться получить всю информацию, какую только возможно. Я вслушалась в разговор Соло с капитаном. Они обсуждали оплату перевозки с учетом штрафов за порчу товара в пути и других издержек. Я старательно запоминала все цифры, но, к сожалению, каких-то географических названий или имен в разговоре не прозвучало.

Наконец они пришли к некому соглашению. Соло обронил:

— С тобой свяжутся по обычному каналу.

И направился к тенту, под которым была припаркована серебристая машина с тонированными стеклами. На меня он даже не взглянул, но я последовала за ним — ошейник других вариантов не оставлял.

— Садись назад, — сказал механический голос Соло.

Я открыла дверцу и забралась на широкое кожаное сиденье. Соло включил кондиционер, и салон скоро заполнила приятная прохлада.

Мы проехали несколько километров по бездорожью, потом выехали на разбитую колею, которая через полчаса сменилась относительно ровным грейдером. Автомобиль был не из дешевых, с хорошей подвеской, так что тряска докучала куда меньше, чем в рабском фургоне.

Сквозь тонированные стекла я видела сперва только саванну — желтую траву по пояс, редкие корявые деревья и дрожащий от жары воздух над дорогой. Потом пошли деревеньки, на вид довольно бедные. Глинобитные домики под жестяными крышами, тощие козы, горы мусора, женщины в пестрых одеждах, провожающие нас взглядами… Некоторые из них несли на головах плетеные корзины! Я думала, это только на туристических фотографиях так — но здесь явно отродясь не бывало никаких туристов.

Это, должно быть, чудовищно эгоистично, но сейчас мои собственные проблемы волновали меня куда больше, чем бедствия местного населения. Зачем Соло меня купил? Для чего я ему нужна? Как он собирается использовать мой, что бы это ни значило, талант к выживанию? В голове бились слова Тургенева: рабы стоят дорого, потому их не используют для того, на что могут согласиться свободные люди. Хотя этому Соло я вроде бы ничего не стоила…

Надеюсь, все-таки я ему нужна не для постельных утех. Он мог забрать себе любую, все женщины в партии были молоды, и большинство — гораздо красивее меня. Для шпили-вили не обязательно же выбирать именно ту девушку, которая способна починить насос! Но тогда зачем? Может, у него ремонт дома? Это еще ничего, работать я готова, ни в какой работе нет ничего постыдного. Но… если этот человек захочет большего? На что мне придется пойти ради миссии? Что скрывается под этой маской, вдруг Соло — редкостный урод? Какие мысли варятся под этим черепом?

Мы ехали четыре часа. Я старательно запоминала все изгибы и повороты дороги, хотя догадывалась, что особого смысла в этом нет — едва ли в следующий раз корабль работорговцев причалит к тому же самому пляжу.

Стали попадаться городки побольше. Дома из серого бетона, крыши из волнистого железа, прижатого камнями. Облупившиеся вывески на галльском или нуэво латино, выцветшие плакаты с героями Арены Касабланки в качестве украшения рассыпающихся зданий. Вдоль улиц — открытые канавы с мутной водой, кучи мусора, который не вывозили неделями, и старые покрышки. Торговля шла с полиэтилена, расстеленного прямо на грязной земле: бананы, пластиковые шлепанцы, аккумуляторы. Повсюду бегали худые дети, собаки и курицы. На столбах были протянуты чудовищного вида самодельные скрутки для нелегального подключения.

В третьем по счету городке Соло сбросил скорость и вскоре остановился на окраине, возле ворот в высоком бетонном заборе. Активировал планшет, набрал команду, и ворота медленно открылись. За ними был такой же кусок выжженной саванны, как тот, через который мы ехали: ни малейшей попытки благоустройства. А вот по центру стоял симпатичный двухэтажный дом.

Мы въехали в просторный гараж, где стояло еще несколько автомобилей разных марок. Не все они выглядели так же дорого, как этот. Соло вышел из машины, открыл дверь из гаража в дом, вошел внутрь. Я юркнула за ним, потому что заметила: двери здесь закрываются автоматически примерно через полминуты.

— На случай, если ты думаешь что-то глупое, — сказал механический голос, — учти, что твой ошейник синхронизирован с моим измерителем пульса. Остановится мое сердце — активируется лезвие. Раб должен беречь хозяина пуще, чем самого себя.

Возможно, где-то в этой фразе скрывалась усмешка, но преобразователь речи ее поглотил.

Черт, почему я так тяжело дышу? Для агента мне определенно не хватает самообладания!

Соло потянул руки к застежкам возле висков. Я отчего-то приготовилась увидеть нечто невероятно уродливое. Воображение уже рисовало лицо, изуродованное проказой или сифилисом.

Соло снял маску и повернулся ко мне.

На меня смотрела женщина лет сорока. Прямые темные волосы, породистое бледное лицо, на вид уроженка юга Европы. Довольно красивая, хоть и… невеселая. И совершенно спокойная.

— Ошейник позволяет тебе находиться в этом доме либо возле меня, — теперь стало ясно, что авалонский язык для Соло не родной, хотя владеет им она уверенно. — На второй этаж тебе запрещено подниматься без моего приказа. На первом — хозяйственные помещения. Можешь использовать все, что тебе нужно — еду и одежду. Воду разрешаю не экономить, здесь скважина. Приведи себя в порядок. Утром я покажу, что ты будешь делать по дому.

Мои обязанности в доме Соло оказались на удивление необременительны. Поначалу я все пыталась угадать, где здесь второе дно — ну не могла же эта женщина забрать меня к себе только ради такой ерунды. Но дни шли один за другим, складываясь в недели, а я продолжала исполнять одну и ту же работу.

Посыльный привозил продукты — я ни разу его не видела, так что не знала, один человек этим занимался или разные. Защитная система дома была оборудована особой системой доставки: груз складывали в контейнер, встроенный в стену снаружи, а я нажатием кнопки перемещала его внутрь. По такому же методу вывозился мусор: я заполняла контейнер в течение дня, вечером выставляла наружу и специальная служба забирала его, возвращая пустым и даже чистым.

Готовить еду не требовалось — в доставку входили свежие, еще горячие блюда из местного ресторана магрибской кухни. Кормили как на убой: тушеное в глиняных горшочках мясо с овощами и сухофруктами, кус-кус с бараниной, слоеные пироги с голубями, супы-пюре. Кроме того, присылали фрукты — манго, папайю, бананы, сладости вроде пахлавы и финиковых шариков, свежие лепешки тандури. Все было в таком избытке, что хватило бы, пожалуй, на пять здоровенных мужиков.

Первое время я не решалась выбрасывать остатки еды — у нас на Севере так не принято. Я не особенно внимала всем этим женским премудростям, но одно усвоила твердо: если ты выкидываешь хлеб, значит, дрянь ты, а не хозяйка. Поэтому пыталась сохранить еду до последнего, даже зная, что есть ее все равно некому. Потом догадалась, как здесь лучше делать: стала укладывать еще почти свежие продукты в герметичные пакеты отдельно от остального мусора. Наверняка на этом нищем континенте пропасть им не позволят.

Три дня в неделю я проводила уборку. По понедельникам — подвальный этаж, где располагались хаммам и бассейны. По средам — первый, хозяйственный этаж, где находились кухня, кладовые и каморка, в которой я нашла для себя топчан. И по пятницам — второй этаж, где жила сама Соло и куда в другое время мне подниматься не разрешалось. Честно говоря, ничего особенного там не было — просто жилые комнаты, обставленные с комфортом, но без какой-то бьющей наповал роскоши — если не считать запредельного количества вещей. Одежду и обувь доставляли в дом тем же способом, что и продукты, они хранились в обширных кладовых. Кажется, заказ и примерка вещей от международного агрегатора Алибаба-экспресс были основным занятием Соло. Хах, я-то думала, что это моя сестра Рейка сама не своя по шмоткам — но у нее никогда не было и десятой доли такого гардероба. Соло обожала одежду, причем в основном домашние халаты — невероятно нежные и мягкие на ощупь. Их у нее было несколько сотен, и она постоянно заказывала новые. Постельное белье, духи, косметика — это все тоже поставлялось в каких-то ненормальных объемах. Я начала догадываться, в чем кроется причина этой мании: должно быть, с телом этой женщины происходили какие-то чудовищные вещи, и с тех пор она постоянно ищет способы поместить его в максимальный комфорт.

Стирать и раскладывать в кладовых первого этажа вещи, которые хозяйке надоели, было еще одной моей обязанностью — и на том их список исчерпывался. За едой для себя Соло спускалась сама, мне оставалось только убрать грязные тарелки в посудомойку. Она даже лично стирала те вещи, которые продолжала носить — не доверяла чужим рукам трогать то, что будет касаться ее кожи.

Все это очень мало походило на то, чего ожидаешь от рабства. Примерно те же обязанности мы с Рейкой выполняли, когда жили в доме отца. Правда, там это занимало меньше времени, потому что у нас были искин и роботы. Здесь тоже имелась бытовая техника — более скромная, чем у нас во владении, но, если сравнивать с нашей же земщиной, довольно продвинутая.

Первое время я напряженно ждала, что сейчас от меня потребуют чего-то унизительного или извращенного. Переживала, пытаясь понять, на что я готова пойти ради великой цели, а что немедленно свернет мою миссию. Однако все эти опасения оказались напрасными. После первого дня, когда Соло показывала мне, как устроено ее хозяйство, мы едва перебросились десятком фраз. Этот дом с прозрачными изнутри и непроницаемыми снаружи окнами был, кажется, специально спроектирован для одиночества. Целыми днями Соло сидела у себя — если не за разбором покупок, то за просмотром старых фильмов, в основном галльских, никакого модного во всем мире авалонского кино. Она спускалась иногда в кухню за едой или в подвал — плавать и наслаждаться баней. Даже во двор не выходила — тем более что делать там было нечего. Так и получилось, что большую часть времени я была предоставлена сама себе.

Со временем мне стало казаться, что наше совместное проживание напоминает быт не рабыни и госпожи, а матери и дочери, отчужденных друг от друга, занятых каждая своими делами. Соло ударила меня только однажды — когда я прикоснулась к ней. Это произошло случайно: я разбирала продукты на кухне и не заметила, как вошла хозяйка. Неосторожно повернулась, задела ее плечом и тут же огребла пощечину. «Никто не смеет прикасаться ко мне», — отчеканила Соло, развернулась и ушла, забыв, зачем приходила. В этом было что-то надломленное, и вместо гнева я почувствовала скорее жалость к ней.

Как агент, расследующий деятельность работорговцев, я обязана была искать способы сблизиться с Соло, разговорить, вытянуть любые сведения. Но она отрезала все возможности для контакта. Большую часть дней мы не виделись либо виделись мельком. Она даже не спросила мое имя — как, впрочем, и я не знала ее настоящего имени.

Целыми днями я ломала голову, как мне правильно поступить в этой ситуации с точки зрения выполнения миссии. Средство связи в доме было одно — тот самый планшет Соло, который разблокировался комбинацией отпечатка сетчатки и довольно сложного кода. Шансов залезть в него втайне от владелицы не было. Разумеется, в любой момент я могла сбросить ошейник и либо пленить хозяйку, либо попросту сбежать и найти средство связи где-то еще. Но что бы это дало? Я так и не поняла главного: знает ли Соло, где находится база Мачоси? Возможно, она только организует трансфер товара между промежуточными пунктами — в таком случае, даже если удастся взять ее живой и тщательно расспросить, толку не будет. Если же координаты Мачоси ей известны, то надо действовать очень осмотрительно, потому что любая ошибка чревата страшными последствиями. Если организаторы работоргового бизнеса узнают, что Соло захвачена, они могут успеть ликвидировать Мачоси, что, скорее всего, будет означать смерть для всех рабов, которые там находятся. На такой риск я идти не могла.

С другой стороны, Соло тратила деньги безоглядно, и наверняка это означало, что она остается в бизнесе. Значит, в какой-то момент она снова куда-то отправится по делам картеля. Если она возьмет меня с собой, я наверняка узнаю что-нибудь ценное. А шансы на это велики. Зачем еще выкупать из оптовой партии боевитую девицу с талантом к выживанию, если не для роли телохранителя? Ведь раб, связанный ошейником, будет защищать жизнь хозяина так же, как защищал бы свою — для него это, фактически, одно и то же.

А пока я была предоставлена сама себе. Требовалось найти какое-то занятие, чтобы не сойти с ума от скуки. Впервые в жизни я могла выделять сколько угодно времени на тренировки — благо среди ненужного хлама завалялись несколько тренажеров и гантели. Однако нужна была еще и пища для ума. Копаться в шмотках мне быстро наскучило, тем более что Соло заказала одежду специально для меня, каким-то женским чутьем угадав мой стиль. Она купила мне джинсовые шорты и клетчатые рубашки, похожие на те, какие я выбирала себе сама.

На мое счастье, Соло любила покупать вещи, в том числе книги, а вот читать не любила, поэтому библиотека хранилась на первом этаже. Литературы по нейроинженерии, то есть по моей специальности, к которой я все же однажды вернусь, тут не нашлось — но это и к лучшему, не стоило светить свою образованность. Вроде бы Соло не особенно интересовалась мной и моим кругозором, но, вдруг она внимательнее, чем кажется? Мало ли что у нее на уме. Потому я читала безобидные русские и галльские романы, которые были здесь в изобилии. Однако вскоре сопереживание богатому внутреннему миру их героев мне прискучило. Неужели так трудно определиться, чему себя посвятить? Занимайся улучшением жизни других — работы непочатый край. Что тут рассусоливать? Еще меньше мне были понятны любовные терзания героев — хочу ли я, люблю ли я? Я сама, честно говоря, охотно полюбила бы уже хоть какого-нибудь мужчину, лишь бы он был чуть красивее обезьяны и чуть умнее уездного урядника. Мне двадцать лет, сколько можно хранить невинность? Но пока никаких мужчин на моем горизонте не маячило, так что эти планы относились к неопределенному будущему.

Наконец, я обнаружила то, что не только заинтересовало меня, но и могло оказаться полезным в новой африканской жизни. Это была подборка книг и журналов об арене Касабланки — обычно ее называли просто Арена. Здесь все сходили по ней с ума — примерно как в России все сами не свои по лапте, когда идет матч региональных команд, улицы городов просто вымирают. Хотя "Поморские вихри' все равно лучше всех, а что три сезона подряд не выходят даже в полуфинал — это просто временные неудачи. На Авалоне все фанатеют по этой дурацкой местной игре, как ее там… футбол. Этель успела мне все уши прожужжать своей женской футбольной командой. А в Африке ту же роль выполняет Арена. Честно говоря, раньше я мало знала об этом явлении. Поступление в школу гладиаторов я потребовала от Тургенева просто потому, что просить больше денег мне было уже неловко, а цену себе набить надо было. Он, кстати, не ответил пока ни да, ни нет — обещал подумать, целесообразно ли это и выделит ли Государство ресурсы на такой способ внедрения агента в высшее общество Магриба. Но на случай, если затея выгорит, надо попытаться понять, во что я ввязываюсь.

Когда я ехала через города, то всюду видела плакаты с бойцами Арены — их лицами, именами, лозунгами. Они заменяли здесь привычную рекламу. Арена была явлением, выходящим далеко за рамки бойцового спорта. Ее звезды становились настоящими кумирами, их приглашали на все статусные мероприятия — даже те, что проводила королевская семья Магриба. За их внимание буквально дрались самые богатые, влиятельные и знаменитые. Фотография с ними стоила колоссальных денег, а уж участие в рекламной кампании могли позволить себе только крупнейшие мировые концерны. Однако, как я поняла, листая журналы, эти звезды вспыхивали ярко, но менялись каждый сезон, и о прежних мало кто вспоминал. А главное — на Арене выступало в каждый момент около полусотни бойцов, а на слуху были имена единиц, и еще дюжина перечислялась где-то в конце журнальных статей — «также зрители радостно встретили…„. Большинство же были обречены так и оставаться ремаркой "и другие блестящие воины“. Мои товарищи по сталкерскому рейду, Тарик и Юсуф, воспринимали "Врата моря» как усеянную розами дорогу к сияющему будущему. Однако слава и богатство — удел единиц. Нет, ну я-то, конечно, пробьюсь на самый верх! Впрочем, планировать это рановато, да и глупо как-то теперь, когда я застряла в нелепом кухонном рабстве.

Правила Арены оказались достаточно сложны и разветвлены. Я с разочарованием узнала, что на части боев запрещена магия, а огнестрельное оружие допускается только в сражениях с хтоническими тварями, и то не всегда. Формально Арена не предполагала боев до смерти — не стоит путать ее с бойцовыми ямами, куда поставляли рабов, там-то смысл происходящего для зрителей был именно в созерцании мучений и смерти. Арена Касабланки же была предназначена для благородных состязаний, по крайней мере по букве правил. В действительности несчастные случаи с летальным исходом не были там редкостью и вызывали у публики куда больше ажиотажа, чем бои, после которых проигравший уходил на своих ногах. Кроме этого, была еще некая Ночная Арена, о которой в прессе прямо не упоминали, ограничиваясь намеками на непроверенные слухи.

Я поизучала звезд Арены, их вооружение и боевые тактики. Сложилось общее впечатление, что они брали не столько боевой эффективностью, сколько сценической эффектностью. Да, драться уметь надо было, иногда приходилось выживать в суровых схватках, однако воинов на Тверде много, а от звезд Арены требовался в первую очередь артистизм. Больше шансов на славу было у экзотических полукровок, редких модификантов и причудливых гибридов; некоторые гладиаторы выступали в связке с экзотическими животными или хтоническими монстрами. Все гладиаторы были невероятно привлекательны, носили фантастические костюмы и излучали энергию — что совершенно не обязательно подразумевало кукольную красоту. Многие были скорее уродливы, но в этом уродстве скрывалось нечто притягательное — у каждого был собственный неповторимый образ. Разумеется, за каждым стояла толпа стилистов, дизайнеров, косметологов и один Моргот знает кого еще.

Посмотрев на вещи реально, я была несколько обескуражена. Вообще-то я довольно посредственный боец, полагаюсь как раз на пистолеты и техномагию, что в большинство боев на Арене попросту не пропустят. И ни особо привлекательной внешности, ни какой-то зашкаливающей харизмы мне не досталось. И внешне, и внутренне я примерно такая же, как и все люди. Так что, быть может, свои шансы заделаться звездой Арены я несколько переоценивала. Даже если благодаря финансированию Приказа Тайных дел и удастся туда попасть, вряд ли я смогу добиться большего, чем стать частью строчки «и другие бойцы».

Среди звезд Арены я нашла одного соотечественника — он выступал под псевдонимом Раскольников. Журналы взахлеб писали о его великолепной боевой технике, летящей грации движений, невероятном сочетании мощи и легкости. Лицо было симпатичное, красивое без слащавости, с живой открытой улыбкой. Он обычно числился в пяти верхних строках рейтинга, иногда поднимаясь на третье место и пару раз — на первое. Однако писали о Раскольникове только журналы трехлетней давности — эта звезда, как и все прочие, в конце сезона закатилась навсегда.

Впрочем, все это были заботы завтрашнего дня, до которого, как говорится, надо дожить. Пока я была занята миссией, которая как-то не спешила продвигаться. Нет, о провале говорить еще рано. Тургенев предупреждал, что миссии могут занимать много времени — некоторые агенты годами и даже десятилетиями остаются в статусе спящих, то есть ведут жизнь, никак не связанную с заданием, чтобы активироваться в нужный момент. Я, конечно, подписывалась не совсем под это, но всегда стоит учитывать, что дело может затянуться. Государство Российское планировало операцию по захвату Мачоси несколько лет, и пауза в два-три месяца погоды не делала. Нет особенной разницы, какую именно партию рабов освобождать — главное, преподать работорговцам жесткий урок.

Так оно было с точки зрения Государства — но не с моей. Ведь я успела узнать женщин, которые, скорее всего, находились в Мачоси прямо сейчас. Мысленно я много раз обещала себе, что вытащу их — не каких-то рабынь вообще, а именно Этель, Долорес и Айше.

Забавно устроен человек. Всем известно, что каждую минуту в мире происходит огромное количество несправедливости и зла и тысячи невинных разумных становятся жертвами, но мы не видим их лиц и имен, поэтому трудно всерьез из-за этого переживать. Когда же в беде оказываются люди, которых ты знаешь, пусть даже не по своему выбору, и они тебе даже и не особенно нравятся, отношение к этому уже совершенно другое. Мысль, что, возможно, прямо сейчас, когда я листаю журналы с яркими картинками, моих товарок по заключению отправляют в какие-то ужасные места, откуда никто никогда не сможет их вытащить, отравляла мое пребывание в доме Соло, которое иначе было бы довольно расслабленным.

Впрочем, хотя у меня никогда в жизни не было столько вкусной еды и свободного времени, рабство оставалось рабством: я не знала, зачем я здесь, долго ли буду оставаться в бездействии, что вообще происходит. Наемный работник может попасть в куда как худшие условия — и все же он представляет себе свое назначение и перспективы, к нему хоть как-то обращаются. Соло не была груба, но она ни разу не сказала мне "спасибо', зато бросала иногда "молодец'. Может, я сделалась чересчур чувствительна, но это было на свой лад более унизительно, чем прямые оскорбления.

А впрочем, самым страшным в положении рабыни оказалось то, что я начала к нему привыкать, даже почти перестала замечать ошейник. Иногда я вспоминала прошлое — то, что случилось в Пинеге, Мезени, Лешуконье. Или думала о будущем — например, как заберу у Уммы аль-Гуль Ахада и стану сама о нем заботиться. Но все это с каждым днем все сильнее отдалялось от меня — словно это прошлое и это будущее принадлежали кому-то другому.

Так прошло три недели и пять дней: мелкая работа по дому, тренировки, чтение, и почти полное одиночество, которое стало новым опытом, и я пока не решила, как к нему отнестись. Я втянулась в этот ритм — и почти растерялась, когда кое-что наконец произошло.

Однажды рано утром Соло спустилась на первый этаж такой, какой я увидела ее впервые — в маске и высокотехнологичном костюме, который полностью скрывал ее принадлежность к женскому полу.

— Меня не будет до ночи, — сообщил механический голос, от которого я успела отвыкнуть.

Но вместо того, чтоб равнодушно отвернуться, маска задержала на мне взгляд. Я поняла, что, кажется, впервые с момента попадания в рабство от меня ожидается какая-то инициатива. Я спросила:

— Хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— В чем будет от тебя польза? — спросила маска.

— Ты сама сказала, что у меня талант к выживанию и это может пригодиться. Отчего бы не проверить это в деле?

Соло помолчала пару секунд, потом обронила:

— Садись в машину.

И пошла в гараж, не проверяя, следую ли я за ней.

Мы ехали несколько часов по ржаво-красной земле. Сперва по грунтовке — хорошо, что Соло взяла внедорожник — потом вдруг выехали на неожиданно хороший новый асфальт, с которого вскоре свернули на грейдер. Я старательно запоминала все названия с табличек, но они никак не помогали понять, хотя бы в какой части континента мы находимся. Чувствовала я себя из-за этого дура-дурой — экую неуч завербовали в секретные агенты! Впрочем, для этой миссии и требовалось не примелькавшееся в регионе лицо… В любом случае когда я выйду на связь с базы Мачоси, ее координаты должны, по идее, определиться автоматикой. Но пока я и доступа к средствам связи не получила, и нахожусь неизвестно где, но точно не там, где нужно…

Иногда мы проезжали поселки — когда заброшенные, а когда и обитаемые. В основном они состояли из цинковых коробок, покрытых ржавыми жестяными щитами. Машин и мотоциклов было мало, местные использовали волов и ослов или сами толкали тележки с грузами. К водным колонкам стояли очереди людей с канистрами, я заметила, что они расплачиваются картами или монетами — бесплатной воды здесь не водилось. Мне стало слегка неловко за наш подвальный бассейн, хоть я сама его только чистила.

А ведь этот континент по природным богатствам многократно превосходит все остальные! В Африке родились драгоценные камни, которые украшают короны самых могущественных монархов Тверди — и здесь же добыты золото и платина, из которых эти короны выкованы. Здесь есть уникальные залежи металлов, незаменимых в высокотехнологичных производствах. Наконец, здесь много солнца и ветра, на которых строится новая зеленая энергетика. Но если все эти богатства и используются, то выгоду от этого получает кто угодно, но только не те, кто рождается здесь.

Впрочем, о спасении континента думать рано! Сейчас моя задача — спасти конкретных людей, и я очень мало продвинулась в ее выполнении. Соло вела машину уверенно и ровно. Она была в маске, но даже когда я видела ее лицо — могла прочитать по нему не намного больше, чем теперь. Эх, будь на моем месте авалонский агент Йамес Вондион, он бы давно уже очаровал злодейку и вытянул из нее все темные тайны рынка живого товара! А я разве что марку ее прокладок смогла узнать. Эта женщина с ее тщательно обустроенным одиночеством оставалась для меня такой же загадкой, как местонахождение базы Мачоси. Соло даже не сообщила мне, куда мы направляемся и зачем — но тут интуиция подсказала, что лучше не докучать расспросами. И пистолеты я просить не стала, хотя под свободными одеяниями Соло угадывалась кобура. Конечно, убивать хозяйку для рабыни с лезвием у горла — верная смерть, но можно же, например, прострелить колено и потребовать снять ошейник. В общем, доверие надо сперва заслужить. Без оружия я чувствовала себя хуже чем голая, но никто не обещал, что в рабстве будет комфортно.

Мы проехали очередные полузанесенные красным песком руины и остановились возле заброшенного, но неожиданно современного по дизайну трехэтажного здания округлой формы — хотя красивые панорамные окна давно были выбиты, в проемах мерцали острые сколы. А вот вывеска над входом сохранилась, и я ее узнала. Полгода назад я оплачивала импортное оборудование для мастерских через один авалонский банк, так он после каждого платежа настойчиво предлагал сделать взнос в благотворительный фонд "Africa Awareness', что примерно переводится как "будем внимательны к Африке'. Я, правда, ничего туда не жертвовала — у меня на Севере хватало собственных подопечных. Но эмблему с кудрявой темнокожей девочкой, доверчиво протянувшей вперед ладошки, запомнила.

— Здесь был авалонский благотворительный центр, — неожиданно сказала Соло.

Я обрадовалась возможности завязать наконец разговор:

— Местные могли получить здесь помощь?

— Смотря какую помощь, — по паузе в металлическом голосе я угадала усмешку. — И смотря какие местные. Нужные люди получали кое-что нужное, это да… Прочим могла перепасть миска супа, и то не во всякий день. Но да теперь финансирование освоено, и проект свернут. А здание пустует. У меня тут встреча… до нее около четверти часа.

Не дожидаясь моей реакции, Соло вышла из машины и решительно направилась к тяжелым двойным дверям — замок с них давно уже был сбит. Я направилась за ней, думая, что стоит радоваться хотя бы таким разъяснениям.

Должно быть, когда-то холл авалонского благотворительного общества был светлым, просторным и наполненным прекрасным кондиционированным воздухом — но теперь тут все было завалено изгаженными обломками того, что по каким-то причинам не удалось украсть. Соло уверенным шагом пересекла холл и уселась в чудом сохранившееся офисное кресло. Я направилась за ней, по пути подобрав из праздного любопытства какой-то измятый документ. Он оказался счетом на приобретение машинного масла. Я всмотрелась в цифры, мысленно пересчитала валюту и тихонько присвистнула: для деревообрабатывающих производств мы закупали точно такое же масло, той же марки — вот только стоило оно дешевле раз в пять-шесть.

Так, опять не о том думаю! Освоение финансирования авалонскими благотворительными организациями — не моя головная боль прямо сейчас. Следует осмотреть помещение… Два выхода — главный, через который мы вошли, и боковой, заваленный обломками. На второй этаж ведет парадная лестница, перила выломаны. Сбоку, в техническом закутке, я разглядела ржавую пожарную лестницу.

Соло сидела неподвижно. В маске и просторном костюме она выглядела бесстрастной, словно египетский сфинкс. Я встала у стены сзади и чуть сбоку, чтобы видеть сразу и вход, и Соло, и закуток с лестницей.

Снаружи заурчал двигатель, и вскоре в дверях появились двое. Первый — плешивый мужичок лет пятидесяти, поджарый, с жестким птичьим лицом. Серый костюм, рубашка расстегнута, видна толстая золотая цепочка. Второй помоложе, широкоплечий, короткая стрижка, тяжелая челюсть. Вооружен пистолет-пулеметом Uzzi. Дешевый спортивный костюм… почему так плохо сидит? Ага, под курткой — бронежилет. Глаза маленькие, водянистые, смотрят цепко. Вроде на первый взгляд не урод, но есть в нем что-то… болезненно безобразное.

Плешивый оглядел брезгливо помещение. На меня обратил не больше внимания, чем на кучу мусора — его интересовала только Соло. Качок осмотрелся куда более профессионально: углы, проходы, потолок. Глянул на меня, но заметил ошейник и тут же потерял интерес. Рабыня не может быть угрозой.

— Соло, — сказал плешивый, не представляясь и не здороваясь. — Мы получили твое сообщение. Спасибо, что согласился на встречу. Надеюсь, это будет началом долгого и плодотворного…

— К делу, — оборвал его механический голос из-под маски.

— Как скажешь, — плешивый заторопился. Я угадала в его авалонском какой-то славянский акцент, но не русский. — У нас великолепное предложение для Мачоси! Товар — высший сорт. Школа, хм, моделей! Собираем контингент по всей Восточной Европе. Готовы регулярно поставлять крупные партии, в каждой до полусотни превосходных экземпляров!

Я понимала, что он говорит о живых людях, девушках — и сама удивилась, что это меня совсем не возмутило.

— Слишком рискованно, — сказала Соло. — Школа моделей — история громкая. Массовое исчезновение выпускниц заметят.

— Нет, ну часть девушек действительно станут моделями, — плешивый махнул рукой. — Или проститутками в европейском регионе, но там все добровольно… важно, что никуда они не исчезнут. Мы будем тщательно собирать сведения о каждой, и в Мачоси поставлять только сирот — их в Восточной Европе сейчас хватает!

— Это уже не товар высшего сорта, — заметила Соло. — Мачоси проводит собственную оценку по каждому экземпляру. Наши клиенты бывают весьма требовательны.

— Едва вы увидите первую партию — сразу же оцените качество, — плешивый потер руки. — И немедленно захотите принять вторую. Поэтому в первый раз мы даже не будем заламывать цену, вы сами увидите все выгоды сотрудничества…

Они принялись торговаться — этот процесс одинаков везде, неважно, черешню на базаре покупают или полсотни молодых жизней. Я стояла, опустив глаза, и наблюдала из-под ресниц, тщательно запоминая каждое слово. Правда, ни малейшего намека на местонахождение Мачоси так и не прозвучало… Качок в скрытом бронежилете продолжал сосредоточенно мониторить помещение. Я осторожно оценила ауры обоих — цивильные, никакой магии. То есть они не должны стать проблемой, если что…

Торг, кажется, подходил к концу.

— Вам сообщат точку передачи товара, — сказала Соло.

— В смысле — точку передачи? — вскинулся плешивый, и качок тоже насторожился. — Мы же передавали, что хотим работать с Мачоси напрямую!

— Я и есть — Мачоси напрямую, — отчеканила Соло.

— Но… я слишком крупный поставщик, чтобы иметь дело с перекупщиками! Мало ли, что ты мне от них передашь! Я согласен доставлять товар непосредственно в Мачоси, только там мне дадут настоящую цену!

— Ответ — нет.

Плешивый вздохнул — глубоко, как перед прыжком.

— Жаль. Я надеялся на цивилизованный разговор. Жан-Люк!

Качок рванул вперед. Соло выхватила пистолет и выстрелила. Пуля ударила Жан-Люка в плечо, развернула, но он не упал — броня выдержала. Приклад Uzzi ударил Соло по затылку… чуть не ударил — она резко дернула кресло назад.

Так, что мне-то делать? Я могу повалить обоих цивильных даже чистым эфиром, но это будет явно магия, при Соло ее палить нельзя… Не поверит же она, что мужики вот просто так взяли и упали на пол!

И тут из главного выскочили трое боевиков с Uzzi наизготовку. Они рассредоточились, беря нас в полукольцо.

Соло продолжала стрелять — попала одному в ногу, тот упал, но остальные навалились на нее. Жан-Люк схватил ее за руку с пистолетом, вывернул. Выстрел ушел в потолок. Соло ударила его головой в лицо — хрустнул нос, хлынула кровь, но галл не отпустил. Втроем они повалили ее на пол.

— Не убивать! — заорал плешивый. — Живьем нужен! Маску снимите с него!

Соло не сдавалась. Она лягалась, кусалась, пыталась вырваться. Один из солдат получил ботинком в пах и взвыл. Жан-Люк размахнулся и ударил ее прикладом по лицу. Маска треснула, слетела. Соло плюнула кровью. Галл схватил ее за волосы и приложил головой об пол.

— Так это баба! — выдохнул плешивый. — Ладно, плевать. Свяжите эту бешеную кошку! И кстати, вторую девку тоже!

Хах, ищи ветра в поле! Пока они сражались с загадочным человеком в маске, я пробралась к закутку с пожарной лестницей и вскарабкалась наверх. Кто-то пустил очередь мне в спину, но поздно! Я уже скрылась в лабиринте второго этажа. Правда, особенно далеко не ушла — дождалась, пока по лестнице за мной полезут аж двое, и эфиром сорвала ржавые винты. Конструкция обрушилась — снизу донеслась россыпь многоязычного мата. Это, кстати, и безо всякой магии вполне могло получиться, лестница на соплях держалась…

Я побежала по коридору, выбирая место для драки. Будь Соло в самом деле моим товарищем, мне было бы зазорно ее бросать с этими… Но она не товарищ — хозяйка. Ах черт, ошейник! Мне не хватит дистанции, особенно если Соло потащат к машинам — тогда пружина активируется. Или если ее все-таки прикончат. Смерть Соло сделает бессмысленной мою миссию, но все равно глупо будет сдохнуть заодно с ней! Я поднесла руку к железному кольцу на горле и вскрыла его тем самым эфирным усилием, о котором мечтала весь последний месяц. Если выживем — как-нибудь отбрехаюсь!

Коридор второго этажа уходил в темноту. Ни ламп, ни окон — только снизу пробивался тусклый свет.

Я бежала, стараясь не греметь ботинками, и на ходу ощупывала дверные ручки. Первая дверь заперта. За второй — пустая комната с ободранными обоями. Третья чуть приоткрыта. Изнутри пахнет маслом и железом. Я скользнула внутрь.

Помещение оказалось старым вентиляционным узлом. С потолка свисали толстые воздуховоды, покрытые паутиной. В углу — ржавый кожух, из которого торчали обрывки ремней. А в центре, на массивной станине, замер вентилятор.

Я пробралась мимо него и уселась на подоконник, прощупывая эфиром узлы конструкции. Из коридора донеслись шаги — видимо, преследователи поднялись по парадной лестнице. Я напряглась и поставила эфирный щит — слабенький, защита — не мой профиль, но пару очередей с дистанции сдержит.

Шаги приблизились. В дверях показался ствол Uzzi — а потом и его хозяин. Я мило улыбнулась и помахала ему ладошкой.

Парень ответил на мой дружелюбный жест короткой очередью. Щит сдержал пули, но я все равно застонала и принялась оседать, одновременно вливая эфир в застывшую махину. Наемник шагнул вперед — аккурат под лопасти. Мотор чихнул снопом искр и загудел. Воздух засвистел в трубах, с потолка посыпалась вековая пыль. Проржавевшее крепление дрогнуло и сломалось, вентилятор рухнул прямо на незадачливого покорителя Африки. Uzzi вылетел из рук, заскрежетал по полу. Удачно! Я рукавом вытерла с лица кровавые брызги, подхватила оружие и укрылась возле дверного проема, поджидая второго бойца. Эфир тратить не стала — этот погиб от старой-доброй передозировки свинца в организме.

Все-таки цивильные против магов все равно что дети малые. Вопрос с их устранением скорее этический — но явно не в этом случае.

Я вышла в коридор, склонилась над телом, принялась обшаривать. Деньги, пакетик с порошком, фотография красивой девушки — все не то, мусор! Вот то, что нужно — запасной магазин! Жаль, телефона нет…

Эти двое дались так легко, что я расслабилась. Была уверена, что держу под контролем проход со стороны лестницы. И не учла, что комнаты могут оказаться смежными… Поэтому Жан-Люк подкрался со спины.

Он ударил ногой в поясницу. Я влетела в стену и сползла на пол, хватая ртом воздух. В голове зазвенело, перед глазами поплыли красные пятна.

— А маленькая шлюшка у нас маг, — усмехнулся Жан-Люк. — Думаешь, тебе море по колено? Держишь цивильных за грязь? Ненавижу вашу породу!

Пока Жан-Люк говорил, я вскинула руку с Uzzi — он отбил оружие ногой, наступил на мое запястье, придавил. Кости хрустнули, тело пронзила боль, я заорала. Я лежала на спине, он стоял надо мной, держа в руке пистолет.

— Любишь бить женщин, да? — прошептала я.

— Обожаю, — он усмехнулся. — Только так вы, твари, хоть что-то чувствуете.

Он наклонился, и я ударила снизу — неповрежденной левой рукой, прямо в переносицу. Раз. Кровь брызнула из разбитого носа. Два. Голова дернулась, но он даже не покачнулся. Галл схватил меня за горло, приподнял, швырнул к стене. Я ударилась спиной, сползла на колени.

Жан-Люк шагнул вперед, занося руку с пистолетом — кажется, не для выстрела, а для удара. Он явно получал удовольствие от процесса.

Так, и что делать? Здесь нет техники, которая его достанет! Поставить щит? Сгладит пару ударов, и все. Врезать сырым эфиром? Только чуть его притормозит…

Но ведь тело — тоже механизм! Я собрала эфир, прощупала занесенную для удара руку. Кости, сочленения, связки… лучевую кость, головчатое возвышение, суставную сумку.

Одним точным импульсом я ударила внутрь, по связкам. Разорвала их, сдвинула суставные поверхности. Кисть хрустнула и повисла, неестественно вывернутая.

Жан-Люк замер, уставился на свою изувеченную руку:

— Что за…

Я уже была на ногах. Своей левой перехватила его правую, сломанную, направила его же пистолет ему в низ живота, под бронник. Нажала на спуск. Потом забрала пистолет и добила воющую тушу выстрелом в лицо.

Голова шла кругом от перерасхода эфира. Все тело болело. Правое запястье распухло, пальцы не слушались. Я сплюнула на пол кровь.

Изо всех сил стараясь не грохнуться в обморок, я обыскала тело и нашла то, о чем отчаянно мечтала — спутниковый телефон.

— Не умел доставить женщине удовольствие, да, Жан-Люк? — прошептала я. — Ну, считай, что одной под конец немного доставил.

Я привалилась к стене, пережидая волну слабости. Так, что дальше? С Соло, получается, остался только тот плешивый в пижонском костюме… Его-то я уделаю одной левой, тем более что правая временно не работает. Но… нужно ли это? Вообще-то этого дядьку интересует местонахождение Мачоси, то есть ровно то же, что и меня — пусть по разным причинам.

Я подкралась к краю лестницы и прислушалась. Глухой удар… резкий вдох… еще удар.

— Я не позволю обращаться с собой как с дерьмом, понимаешь ты это? — кипятился плешивый. — Я хочу прямой выход на Мачоси — и получу прямой выход на Мачоси! Говори, тварь…

Я подавила естественный порыв броситься на помощь женщине, которую избивают. Вот уж кого не надо жалеть — ее дорогие шмотки и личный бассейн оплачены слезами и кровью сотен других женщин.

Вообще-то ситуация идеальная — сейчас не в меру жадный директор школы моделей расколет Соло, она сообщит координаты базы, я подслушаю и пристрелю обоих, и вот кстати телефон для связи с начальством уже есть. Красота, даже руки пачкать не придется! Врать Соло вряд ли решится — должна понимать, что после проверки информации ее ждет новая серия допросов, уже в более приспособленных условиях.

Вот только… ничего ему Соло не скажет. Потому что кроме этого бизнеса, у нее в жизни нет ничего. А без бизнеса не будет дома, где можно запереться, как в башне, и проводить жизнь в одиночестве. Если я что-то о Соло смогла понять — она приложила кучу усилий к тому, чтобы обустроить все именно так, и жить иначе не сможет и не захочет.

И кстати — я осторожно высунулась и посмотрела вниз — плешивый не слишком-то опытный дознаватель. Если тебе нужны от человека ответы, самое глупое, что можно сделать — это бить его по голове.

— А ну смотреть на меня! — взвыл плешивый. — Ты что?.. Merde, она вырубилась. Придется тащить к себе… Эй, Жан-Люк, где тебя черти носят?

Я вышла в пролет, прицелилась и выстрелила плешивому в колено. Потом неспешно спустилась, придерживаясь за стену, чтобы не рухнуть, но напустив на себя расслабленный вид.

— Жан-Люк толкает вверх ромашки, — сообщила я. — Остальные тоже.

Зря, что ли, я в последнее время интенсивно расширяла словарный запас? Вот какую козырную идиому выучила.

Плешивый скорчился на полу, шипя от боли. Его пистолет так и остался в кобуре, но я на всякий случай его забрала.

— Девочка, ты совершаешь ошибку, — забормотал плешивый. — У меня дорогой товар и много денег, девочка! Не убивай — и я заплачу тебе! Много, столько у тебя не было никогда! А хочешь, возьму тебя в долю? Скажи, сколько ты стоишь, девочка?

Хм, а правда, сколько я стою? Меня же так и не успели оценить…

— Много денег, говоришь?

— Очень много! Прибыльное дело!

— А эта твоя школа моделей — как она называется?

Плешивый отчего-то замялся — почуял подвох. Я склонилась к нему:

— Что, ножка болит?

И от души пнула простреленное колено. Дядька завыл.

— Название школы! — я перевела пистолет на второе колено. — И где она находится?

— «Балканская пантера»! — выкрикнул плешивый. — Белград, Кнез Михаилова, 8!

— Спасибо за вашу искренность, — сказала я и добила его выстрелом в грудь.

Балканы, конечно, не мой регион, но там у Государства Российского влияния побольше, чем в Африке. Похабную эту школу нужно закрыть, потому что не этот дядька — так кто-то другой найдет способ нажиться на девической наивности. Мачоси — крупнейшая работорговая база, но не единственная на Тверди.

А моя работа продолжается здесь. И Соло — по-прежнему единственный выход на Мачоси. Теперь чуть больше уверенности, что она знает, где это… по крайней мере эти жулики были убеждены, что она знает — вероятно, имели на то основания.

Шипя от боли, я добрела до нашей машины. Достала из багажника аптечку, вколола себе анальгетик — в голове сразу прояснилось. Взяла бутылку с водой, половину выпила сама, остаток принесла в здание благотворительного центра и вылила Соло на распухшее, наливающееся синяками лицо.

Веки женщины дрогнули.

— Все хорошо, — прошептала я. — Это… я.

Забавно, просто "я' и все — ведь никакого моего имени, ни настоящего, ни придуманного, Соло не знает, потому что не интересовалась

— Ты убила их всех? — спросила Соло, разомкнув веки.

— Ага! — я легкомысленно тряхнула волосами.

— Молодец. А… где твой ошейник?

Это был чертовски неловкий вопрос! Я выдала наспех склепанную легенду:

— Его снял этот галл, Жан-Люк… Понажимал что-то в телефоне и разблокировал замок.

— Зачем?

— Сказал, не хочет трахать безголовый труп, если ты тут загнешься. Ну а когда он спустил штаны, я вытащила у него пистолет… — я кивнула на трофейное оружие, заткнутое за пояс шортов. — Остальное было несложно, те двое нападения не ждали.

Легенда трещала по швам. Эти ребятки были не семи пядей во лбу, но все же не настолько примитивны, чтоб тешить похоть в разгар незавершенной операции. Однако интуиция подсказывала мне, что Соло на это купится — потому что именно таково ее представление о мужчинах.

И это сработало.

— Принеси его телефон, — велела Соло.

Я кивнула и поплелась вверх по лестнице. На самом деле телефон Жан-Люка лежал у меня в кармане, и вряд ли на нем на самом деле стояла программа, управляющая ошейниками собственности Мачоси… Значит, придется провернуть все так, чтобы подтверждений этому не осталось.

Я зашла в одну из пустых комнат и прикрыла дверь. Набрала номер, который месяц назад вызубрила как "Отче наш', и очень коротко изложила все, что со мной случилось и что удалось узнать. В конце сказала про ту школу в Белграде. Пусть разберутся.

Почти нажала отбой, когда из динамика зазвучал голос Тургенева:

— Гая, ты в опасности? Если да — я немедленно вышлю отряд эвакуации!

Я усмехнулась разбитыми губами:

— Со мной все отлично. Продолжаю работу.

Приятно, однако, что начальство так за меня переживает… будто и правда видит во мне не только лишь инструмент, который вполне может оказаться и одноразовым.

— Ты молодец. Действуй.

Я нажала отбой. Потом, тяжко вздохнув, соскребла из резерва капли эфира, который успел восстановиться. Это электроника, на нее много не надо… Сконцентрировалась и сожгла начинку аппарата.

Видит бог, ни одного из убитых сегодня людей мне не было так жаль, как этот телефон! Но легенда требует жертв. Я вернулась к Соло и протянула ей бесполезный уже кусок спекшегося пластика.

— Наверное, программа самоуничтожения сработала, — недовольно сказала женщина. — Ладно, здесь делать больше нечего. Идем к машине.

Я машинально протянула руку, чтобы помочь ей встать, но она жестом отказалась.

Возле машины Соло сказала мне:

— Что ж, раз на тебе больше нет ошейника… Я отвезу тебя к автобусной станции и дам денег на билет. Ты можешь идти куда захочешь.

Ну уж нет, не для того я столько смотрела кино про рабство, чтобы уйти, не дождавшись титров!

Я посмотрела своей хозяйке прямо в глаза:

— Мне некуда идти.

— Ладно, — спокойно отозвалась Соло. — Тогда садись в машину. Мы едем домой. Как тебя зовут?

Когда-то Соло звали Кирстен Дайе, и она любила галльского лейтенанта. Между молодыми людьми вспыхнула безудержная страсть с первого взгляда. Они встретились случайно на каком-то унылом танцевальном вечере, куда оба пришли по настоянию друзей. Ушли они оттуда, держась за руки, и с этого момента если и расставались, то только по необходимости и на самое короткое время, какое только возможно. В первую же ночь они отдали себя друг другу до конца, полностью и безоглядно — и впоследствии повторяли этот опыт при любой возможности. Они шокировали окружающих своим бесстыдством, прикасаясь друг к другу везде: на улице, в метро, в гостях — словно физическое существование по отдельности сделалось для них пустым и мучительным. Если один начинал фразу, второй всегда мог с легкостью ее закончить — их чувства и устремления переплелись между собой так же нерасторжимо, как и тела. Денег у них не было, но дешевое молодое вино и хлеб с хрустящей корочкой, которые они ели, сидя на скамейке в парке или забравшись на крышу одного из старых домов, наполняли их безудержной энергией и навевали ту самую романтику, которую другие пары тщетно пытаются уловить в изысканных ресторанах и на дорогих курортах. А для Кирстен и ее лейтенанта старый матрас на полу съемной мансарды и запах здорового пота друг друга создавали то самое сказочное королевство, билет в которое человек может получить лишь раз в жизни.

А потом лейтенанта отправили в Алжир, и три месяца спустя он пропал без вести.

Вскоре после этого Кирстен получила наследство от двоюродного деда, успешного биржевого маклера. Мать отвела ее к нотариусу за руку, потому что убитая горем девушка не испытывала ни малейшего интереса к деньгам и возможностям, которые они открывают. А потом ей пришло по Сети сообщение от анонимного пользователя. Там говорилось, что ее возлюбленный находится в плену, и, чтобы выкупить его, ей всего лишь нужно прилететь в Касабланку и привезти деньги. Она не сомневалась ни минуты, без колебаний взяла в банке наличные, которые едва уместились в ее школьную спортивную сумку, села в самолет, а после — в машину, которая прибыла ее встречать.

Надо ли говорить, что было потом? На Кирстен надели ошейник и после долгих мытарств и переездов продали в полевой бордель для солдат одной из множества армий, сражающихся в одной из множества африканских гражданских войн. Эти мужчины повидали куда больше вспоротых животов, чем открытых книг, и женщины, которые становились их единственным шансом выместить на ком-то все, что сделала с ними жизнь, редко протягивали дольше нескольких месяцев. А Кирстен провела в борделе полтора года — и выжила. Мысли о том, что однажды она разыщет и спасет своего лейтенанта, делали ее способной на все. Потому что нет ничего сильнее женщины, которая любит.

Что бы с ней ни делали, она отказывалась почувствовать себя жертвой — и однажды это сработало. В бордель ворвались боевики другой армии, согнали во двор отдыхающих солдат — а на забитых шлюх не обратили никакого внимания. И напрасно: Кирстен выхватила у одного из нападающих автомат и, укрывшись за колонной, перестреляла половину отряда. Остальных перебили подошедшие на шум союзники. Это могло и никак не изменить судьбу рабыни, однако владельцу бизнеса как раз требовался помощник, и Кирстен стала заниматься организацией хозяйственной жизни заведения. Теперь она отвечала за бесперебойную поставку расходных материалов — дешевого алкоголя, еды и свежих девиц. Она была толковой, целеустремленной и решительной, потому достаточно быстро сделала карьеру в работорговом бизнесе. А когда была создана база Мачоси, Кирстен, скрыв лицо маской и приняв прозвище Соло, сделалась одной из тех, кто организовывал поставку товара уже туда.

Когда Кирстен отыскала своего лейтенанта, он успел уже дослужиться до майора, был женат на дочери полкового врача и завел с ней двоих детей: капризного полноватого мальчика и вертлявую беспокойную девочку. Из плена его тогда довольно быстро выкупили переговорщики от галльского правительства. Он уверял, что искал свою возлюбленную Кирстен несколько лет, однако она задала пару вопросов и поняла, что это неправда. Впрочем, после всего, что она успела к тому моменту повидать, это ни капельки ее не удивило.

Так у Кирстен не осталось ничего, кроме работоргового бизнеса, который давал возможность жить, как хочется, оставаясь самой себе хозяйкой. Она знала, что заставляет других людей страдать, но в ее картине мира страдания стали нормальной и естественной частью жизни. Тем более что она не отказывала товару в шансе однажды стать купцом. До меня у нее было две помощницы: одна словила пулю в разборке с конкурентами, а другая попыталась подстрелить саму Соло. Это было глупо — как будто в этом деле, как и в любом другом, есть что-то более ценное, чем люди, на которых ты можешь положиться.

Соло рассказала мне это, когда мы пили белое вино возле бассейна. Обе мы вернулись из передряги довольно потрепанными, так что Соло отступила от своих обычных правил и пригласила в дом лекаря. Он был магом, пусть и пустоцветом, так что кости моего запястья уже срослись, хоть и пришлось терпеть дикую боль пару часов. И лицо Соло стало таким же отрешенно красивым, как раньше.

— Как, ты говорила, тебя зовут? — наконец спросила Соло.

От растерянности я едва не выпалила настоящее имя, но быстро вспомнила, что происходит и что надо говорить. Вот поэтому Тургенев настаивал, чтобы имя из легенды было созвучно реальному.

— Хорошо, Гала. И в чем же твоя история? — спросила Соло.

Я набрала полную грудь воздуха. Если честно, до сих пор мне так и не удалось по-настоящему прочувствовать своего персонажа, но сейчас момент обязывал.

— Моя история… да она в том, что у меня нет никакой истории. И, как будто, не могло быть. Ты хотя бы узнала, что такое страсть, а у меня даже шанса на это не было. Нет, кавалеры вроде как появлялись на горизонте, причем разные: румяные самонадеянные молодцы, надежные состоявшиеся мужчины, загнанные в угол проклятыми вопросами интеллигенты. И каждый буквально излучал то полное тоски будущее, которое меня с ним ждало. В девятнадцать лет я видела свою жизнь так, словно прожила ее сотни раз и успела смертельно от нее устать. Томительные бесконечные часы в заводской бухгалтерии. Повторяющиеся из года в год семейные застолья, где заранее известно, кто рухнет мордой в салат раньше, чем подадут горячее, кто примется с выражением читать поздравительные стихи, а кто с кем будет обжиматься под Миха Стасяйлова. Череда детей, подгузники, зубы, сопли, детский сад, школа — и «мама, отвянь, чо бы ты понимала в жизни». Неизбежное отчуждение мужа, который либо рано превратится в пузатого тюфяка с плохими зубами, приросшего к дивану, либо, если вдруг окажется поуспешнее, быстренько ускачет к какой-нибудь молоденькой стерве, оставив мне только одиночество и бесконечные дрязги за алименты. Я видела все это вокруг и словно бы сама прожила каждую из этих жизней множество раз. Кстати, они не особенно друг от друга отличались.

Когда я ехала в Магриб, меня предупреждали, что может случиться что угодно, вплоть до попадания в рабство. Но, знаешь, после девятнадцати лет в этом городе мне уже ничего по-настоящему не было страшно. Я решила: пусть даже будет и хуже — но только не так, как теперь.

— И как, не пожалела ты о своем решении? — с любопытством спросила Соло.

— Разумеется, всю дорогу сюда я только и делала, что о нем жалела! Согласна была на самую убогую должность в заводской бухгалтерии и на самого дрищеватого лопоухого пентюха в мужья! Когда уже поздно было…

— Отчего же ты теперь не вернешься домой?

Я посмотрела на свои руки — правое запястье все еще оставалось распухшим после лечения перелома.

— Потому что… после того, что я сделала, обратной дороги нет. Звучит напыщенно, но это правда. Я не уверена, что это было хорошо — зато это было реально. Я чуть не умерла — и впервые в жизни почувствовала себя живой. И, кажется, это мой шанс кем-то стать. Я не могу отказаться от него и навсегда остаться никем.

Соло немного помолчала, глядя сквозь бокал с белым вином на воду бассейна, искрящуюся под лампами дневного света.

— Ты понимаешь, что хотя ошейника на тебе уже не будет — это не свобода? Ты по-прежнему принадлежишь системе Мачоси. Просто из обычного товара ты становишься активом более высокого уровня.

Хотя в помещении было тепло, меня вдруг пробрала волной озноба. Наверное, кондиционер чересчур раздухарился…

— Да, я понимаю.

— Значит, буду вводить тебя в дело, Гала. На следующей неделе мы выезжаем, чтобы сопроводить очередную партию товара до пересадки на Мачоси. Как только заживет рука, надо будет подобрать тебе оружие из моего арсенала. Можешь пристрелять его на заднем дворе. А кое-что другое тебе лучше примерить прямо сейчас. Ношение этого аксессуара требует определенной привычки.

Соло кивнула на белую коробку в углу возле входа в хаммам, которую я до этого момента не замечала.

Я подошла и подняла крышку. На меня смотрела глухая, на все лицо, черная маска.

— Кто из вас хочет на свободу? — спросила Соло механическим голосом через встроенный в маску динамик.

Мы стояли на пляже, куда съехались фургоны с малыми партиями товара. Место было не тем же, что в прошлый раз, но различить их я бы не смогла. В гавани уже стояла ржавая посудина, на которой я проделала этот путь в первый раз — тогда еще в другом качестве.

Нестройная шеренга женщин, которых только что выгрузили из фургонов, смотрела на нас и в изумлении. Они были совсем свежим товаром, их взяли в рабство от одной до трех недель назад. Многие пока не успели принять свою ситуацию.

— Так что, всех все устраивает? — я знала, что Соло под маской усмехается, и это каким-то образом проступало сквозь механические интонации. — Все довольны, все счастливы?

В этот раз она твердо решила продемонстрировать убойную силу рабских ошейников, поэтому бежать никому не предлагала, пустила в ход более тонкую провокацию. Но все равно пленницы, еще не осознавшие себя рабынями, ошарашенно молчали, чуя подвох. Я мысленно просила их не поддаваться, не вестись, не реагировать…

Потому что на этот раз вмешиваться в процесс мне нельзя. Я должна продемонстрировать лояльность Мачоси, чтобы однажды все-таки туда попасть. Мое лицо облегала маска — Соло была права, ее ношение требовало некоторой тренировки. При первой примерке мне показалось, что я не смогу в ней дышать, хотя скрытая система воздуховодов отлично работала.

— Ну, раз ни у кого нет возражений… — Соло изобразила, будто собирается повернуться к строю спиной.

— У меня есть возражения! — черноволосая девушка с энергичным лицом решительно шагнула вперед. — Вы кто такие вообще? Кто дал вам право запирать нас в этих вонючих фургонах, возить неизвестно куда? Я гражданка Арагона! У меня семья, работа, связи! Так что немедленно снимите с меня эту железку.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в тыльную сторону ладони — и это сквозь плотные перчатки!

— Как скажешь, — легко согласилась Соло и нажала на кнопку в планшете.

Раздался тихий, почти невесомый щелчок. Девушка дернулась. Ее глаза расширились, рот открылся, но вместо крика оттуда вырвался только булькающий хрип. На шее распахнулась алая полоса, и кровь хлынула ярким фонтаном, оседающим на серые балахоны соседних женщин. Она упала на колени, потом на бок, пытаясь зажать рану ладонями, но пальцы не могли продраться через сталь ошейника. Тело выгнулось, дернулось пару раз и затихло.

Никто не завизжал, не рванул в панике в пески, даже не заплакал в голос. Звучали только тихие всхлипывания, потом кто-то выдохнул:

— Madre de Dios…

Женщина, стоявшая рядом с убитой, медленно подняла руку к лицу, посмотрела на ладонь, испачканную чужой кровью, и рухнула в обморок.

Соло положила планшет во внутренний карман костюма.

— Уберите это, — сказала она стоящим позади охранникам, не оборачиваясь. — Остальных грузите на борт.

Я моргнула за стеклянными линзами защитных очков, прогоняя пелену, и сделала глубокий вдох через скрытый воздуховод.

Женщин загружались в шлюпки молча, без слез и проклятий. Они смотрели только вниз, на серую полосу прибоя, как будто боялись, что ошейник отреагирует на неосторожный взгляд.

Соло повернулась ко мне:

— Будешь прикрывать мне спину.

— Да, — ответила я. Голос дрогнул, но, кажется, речевой аппарат маски успешно это скрыл. — Да. Конечно.

Моя работа пока состояла только в этом. Соло рассказывала, что была пара случаев, когда экипажи кораблей пытались выйти из системы Мачоси и присвоить товар. Потом, конечно, их всегда находили и примерно расправлялись с ними, но убить сопровождающих у них обычно получалось. Не знаю, впрочем, что бы я смогла сделать в такой ситуации. Соло просто поставила на мой талант к выживанию.

Пока товар грузили в трюм, я стояла на борту, глядя в серую воду океана, и убеждала себя, что никак не могла спасти эту девушку. Еще думала об Айше, об Этель, о Долорес — интересно, верит ли она до сих пор в своего эльфа? Не факт, что я успею их вытащить. Тургенев говорил, товар редко держат в Мачоси дольше двух месяцев, а прошло уже почти пять недель. Причем в этот раз я тоже туда не попаду — фуру на саму базу опять поведет кто-то другой. Соло решила пока держать меня при себе, и я не нашла способа убедить ее отправить меня в Мачоси так, чтобы не вызвать подозрений.

Когда мне удастся добраться до цели миссии? Может быть, я вообще никого не спасу…

Пока я делала что могла: очень внимательно слушала все, даже самые невинные бытовые разговоры и запоминала все имена, названия и суммы, которые мелькали в них. Соло тоже кое-что рассказывала про логистику и управление процессом добычи живого товара, так что сведений у меня в итоге скопилось прилично. Правда, едва ли они представляли особую ценность — ведь Тургенев объяснял, что на этом историческом этапе Государство Российское не ставит целью систематическое искоренение работорговли на всем Африканском континенте, а хочет точечно провести показательную операцию по ликвидации Мачоси, чтобы надолго обезопасить подданных Государя. Но как знать, какую политику выберет Государство в будущем… В любом случае сбор информации нужен был уже хотя бы мне самой, потому что во всем остальном я стала просто шестеренкой в механизме работорговли.

В одном из трюмовых отсеков высокие девичьи голоса нестройно, но уверенно запели:

Улетай на крыльях ветра

Ты в край родной, родная песня наша,

Туда, где мы тебя свободно пели,

Где было так привольно нам с тобою.

Значит, в этой партии есть мои соотечественницы, и они не теряют присутствия духа! Хотя, в отличие от меня, не знают, что особый опричный отряд уже много месяцев находится в полной готовности, ожидая только координаты базы Мачоси…

Это морское путешествие прошло спокойнее, чем то, в котором я поучаствовала в качестве товара. Погода стояла тихая, море не волновалось. В месте высадки уже поджидала фура, готовая отвезти пленниц в Мачоси. За посадкой в нее наблюдали очень тщательно, и никакого способа незаметно просочиться внутрь я не смогла найти. Пришлось возвращаться в Лисангу вместе с Соло — она заранее наняла человека, который перегнал к точке высадки одну из ее машин.

В Лисанге я вернулась к прежним домашним обязанностям. Теперь я могла свободно выходить в город — Соло велела только не открывать лицо, так что приходилось укутываться в тряпки на фомитский манер.

Лисанга мало походила на тропический рай. Асфальт тут в последний раз клали при гальских колонизаторах, то есть с полвека назад. Мусор всюду — козы жуют картонки, худые собаки дремлют в тени покрышек. Река Мбале пахнет канализацией и тухлой рыбой, но местные пацаны вовсю купаются — и ничего, живые.

На рынке чего только нет! Пластиковые тазы, сандалии из старых шин, уголь для утюга — да, тут в ходу угольные утюги. И угольные же пастилки вместо жвачки — жуешь, а потом плюешь черным. Из уличной еды можно разжиться жареными бананами или кузнечиками.

Транспорт — старые японские микроавтобусы с наклейками «Бог велик». Без дверей, сиденья выдраны, народу набиваются как шпротов в банку.

А вот за стенами колониального квартала Вилла-Нувель, где живет Соло — совершенно другая Лисанга. Там бассейны и кондиционеры, в каждом гараже — целый парк внедорожников с тонировкой. И никто никому не задает бестактных и неприятных вопросов.

В принципе на рынке можно было раздобыть и спутниковый телефон. Денег мне пока не полагалось, но была возможность выменять на что-то из шмоток, учета которым Соло не вела. Вот только не было никаких гарантий, что об этом моем поступке ей немедленно не доложат. Я догадывалась, что полгорода так или иначе работает на Мачоси. Да и, если честно, докладывать Тургеневу пока было не о чем — важных сведений я до сих пор не добыла.

Самой тяжелой часть работы было общение с Соло. Мы понемногу сближались, иногда она спускалась ко мне поболтать о том о сем или приглашала к себе выпить вина и посмотреть галльское кино. Нет, я помнила каждую минуту, что эта женщина виновна в чудовищных вещах! Она убила беспомощного и ни в чем не виноватого человека у меня на глазах просто чтобы преподать остальным урок покорности… И все-таки сблизиться с ней было моей рабочей задачей — и это получалось. Я знала, что если моя миссия увенчается успехом, Соло либо будут жестко допрашивать, либо, если повезет, просто поставят к стенке. Не будет никакого суда, она же не подданная Государя… Я повторяла себе, что подобное совершенно нормально для тайного агента. Надо как-то привыкать, наверное.

Хотя в успехе миссии сомнений было все больше. Что если Соло всегда будет отвечать только за сбор товара от мелких поставщиков и морскую перевозку, а на Мачоси так и не отправится? Зачем я тогда за ней таскаюсь, как приклеенная?

И когда я уже начала впадать в уныние и подумывала свернуть миссию, Соло разбудила меня среди ночи — прежде такого не случалась никогда.

— Возникла проблема с эксклюзивными товаром по индивидуальному заказу, — хмуро сообщила она. — И заказчик там такой, что оставлять его недовольным нельзя. Товар уже должен был отправиться на Мачоси, его ждут… Нам надо немедленно ехать и разобраться с этим.

— Что за проблема, что за товар? — спросила я, натягивая джинсы.

— Экзотика, — Соло говорила отрывисто, как всегда, когда злилась. — Полуэльфийка. Аванс за нее уже получен — на эту сумму можно купить небольшую виллу, и не в этой дыре, а где-нибудь на юге Арагона. Наши лучшие агенты потратили месяцы на выслеживание и обработку. Товар удалось довести сюда, а теперь она наконец поняла, что происходит. Не хочет выходить из фургона и отказывается, чтобы ее везли дальше.

— В смысле — отказывается? — От изумления я чуть не выронила кобуру, которую пристегивала к поясу. — А кто нас, то есть их, вообще спрашивает?

Соло недовольно дернула плечом:

— Угрожает, что если фургон тронется с места, она остановит себе дыхание. Мы даже не знаем точно, способна она на такое или нет. Однако эльфийская кровь… всего можно ожидать.

Я кивнула. Действительно, врожденные способности эльфов по контролю над собственным телом значительно превышали человеческие. Например, мне понадобилась нейромодификация, чтобы прицельно стрелять с двух рук, а любой эльф умеет это сразу, сам по себе. Кроме того, они все наделены магическими способностями. Поэтому работорговцы никогда не связываются со старшим народом. Полукровки же — сами по себе большая редкость, и в какой мере они наследуют родительские таланты, предсказать невозможно.

— Говорить с ней будешь ты, — распорядилась Соло, застегивая маску. — В тебе осталось больше человеческого, чем во мне.

Я не стала спорить. Десять минут спустя мы уже мчались через ночную Лисангу.

Фургон стоял в тупике у заброшенной речной пристани. Место было глухое — никакого жилья, только ржавые контейнеры. У задних дверей топтались трое перевозчиков, один сжимал в руках аптечку — сам, наверное, не знал, зачем.

— Где товар? — спросила Соло, даже не поздоровавшись.

Коренастый мужик кивнул на фургон:

— Мы уже два часа ее уговариваем-ять. Но она нас послала. Сказала: если кто сунется — остановит себе сердце.

— Успокоить пробовали?

— А как-ять? — Крепыш развел руками. — Мы ей говорили: нормально все будет, ска, кормить будут каждый день. А она в ответ: лучше-де смерть, чем бесчестье. Сказала, что мы понятия не имеем, что такое честь. А кстати, что это такое?

Соло не снизошла до ответа, вместо того отвела меня в сторону.

— Ну, как, справишься?

— Сделаю, что смогу. А надолго ли нужно успокоить эту девушку? В смысле, далеко ли до того заказчика?

— Ее повезут в Мачоси, как всех. Система работает так: одни сотрудники занимаются добычей товара, другие — его обработкой на базе, а третьи — доставкой к заказчикам. И три стороны стараются знать о делах других как можно меньше. А до Мачоси отсюда около пяти часов езды.

Я приободрилась: это была первая информация о местоположении базы, которую мне удалось получить. Конечно, очень неконкретная, в радиусе пяти часов езды отсюда могут находиться десятки объектов. Но на безрыбье, как говорится…

— Какой у нее родной язык?

— Авалонский. Но сам товар не с Вечного Острова, доставлен из колонии в Америке.

Я подошла к фургону, сняла маску и постучала по железу — негромко, почти вежливо.

— Можно войти?

Молчание. Потом голос — низкий, с гортанными обертонами:

— Ты кто?

— Меня зовут Гала. Я работаю с этими людьми. Но я не перевозчик и не охранник. Я просто хочу поговорить.

— О чем?

— О тебе. О твоих… перспективах.

Молчание было мне ответом. Я решила проявить настойчивость:

— Понимаю, звучит так себе — но лучше меня к тебе никого не пришлют. И если мы ни до чего не договоримся, фургон просто поедет дальше — и делай что хочешь. Часть товара гибнет при перевозке. Ну, знаешь, усушка-утруска. Плановые издержки бизнеса.

Снова молчание. Я ждала. Из фургончика донесся не то всхлип, не то вздох.

— Моргот с тобой, входи. Но руки держи так, чтобы я их видела.

Она сидела в углу фургона, обхватив колени, и смотрела на меня так, будто я была не человеком, а чем-то вроде говорящего таракана. Полуэльфийка, сразу видно. Острые уши торчали из спутанных пепельных волос. Черты лица более тонкие, чем у людей, но не такие вытянутые, как у чистокровных эльфов. Ошейник на шее поблескивал в тусклом свете лампы.

— Я должна знать, что вы собираетесь со мной делать!

Девушка с трудом сдерживала истерические нотки в голосе. Я села на пол напротив нее, постаравшись скопировать ее позу.

— Как тебя зовут?

— Лианне.

Я собралась с мыслями. Об эльфах говорят, что они распознают ложь. По крайней мере мастера Олави мне в свое время ни разу не удалось обвести вокруг пальца. Если я говорила что-то вроде "задание уже почти выполнено, немного совсем осталось', он сразу чуял подвох.

— Лианне, я, пожалуй, могла бы сейчас тебе чего-нибудь наврать. Рассказать сладенькую историю про роскошь гаремов или что-то в таком духе. Но я не буду… оскорблять твой интеллект. Правда в том, Лианне, что я не знаю, что тебя ждет, — я вздохнула. — Видишь ли, мы тут перевозчики товара, а не вершители судеб.

Лианне смотрела прямо на меня в янтарных глазах плескалось что-то такое, от чего мне самой захотелось забиться в угол и остановить свое дыхание. Но я не за этим здесь.

— Чего тут знать? —процедила девушка. — Рабство. Цепи. Приказы. Чужие руки, которые смогут делать со мной что угодно. И я ничего не смогу этому противопоставить. Потому что сделаюсь вещью.

— Да, — повторила я. — Сделаешься вещью. Если сдашься.

— Что значит — если сдамся? — Она почти перешла на крик. — Кому здесь не наплевать, сдамся я или нет?

— Другим — наплевать, — я пожала плечами. — Тебе будут приказывать. Тебя будут использовать. Твое тело перестанет принадлежать тебе. Но то, что внутри — твой разум, твоя воля, твое представление о себе — это все ты потеряешь, только если откажешься сама.

— Очень воодушевляюще, — зло прошептала Лианне. — Легко говорить той, у кого нет ошейника.

— Он у меня был. — Я коснулась своей шеи. — И, знаешь, не только здесь, в Африке… так или иначе. Бывали ситуации, в которых я не могла сделать ничего, оставалось только ждать милости от тех, кто… не слишком-то близко к сердцу принимал мою судьбу. — Я вспомнила Лешуконскую свадьбу, и царский суд, и "серую немочь', приковавшую меня к полу гаража в Пинеге. — И вопрос там не в том, что они сделают с тобой. Вопрос в том, что… делаешь ты сама. Даже когда ничего не можешь сделать.

— Объясни.

— У тебя сейчас есть выбор. Ты можешь закончить все здесь, в этом вонючем фургоне. Что это даст? Перевозчики поморщатся, выбросят тело в пустыню, получат по шапке от начальства. Падальщики пообедают. Кто-то потеряет деньги. Начнут искать новый товар с такими же характеристиками. — Я говорила жестко, безжалостно. — Ты умрешь, и твоя смерть не изменит ровным счетом ничего. Никто не увидит в ней подвига. Никто не вспомнит о твоей чести. Потому что честь — это про не эффектный уход. Честь — это про способность жить, когда тебя пытаются превратить в грязь — и не стать этой грязью.

Лианне побелела, но не отвернулась.

— А какой второй выбор? — спросила она одними губами.

— Ты едешь дальше. Терпишь. Выживаешь. Ищешь возможность сохранить себя. Каждый день говоришь себе, что ты не сломалась… — Я сделала паузу. — И однажды у тебя обязательно появится шанс. Я не знаю, на что. Может, на то, чтоб отстоять свои границы. Может, на побег. Может, на убийство хозяина. Может, хотя бы на смену хозяина на такого, с кем ты сможешь договориться каким-то образом. Шанс выпадает всегда, жизнь полна горестей, но полна и возможностей. А если ты сломаешься — не сможешь воспользоваться своим шансом. Если убьешь себя сейчас — ты про него даже никогда не узнаешь. Сдашься до того, как началась игра. Сама подумай, много ли в том чести?

Как же хочется сказать этой девушке, что спасение может прийти раньше, чем она думает! Что опричный боевой отряд в полной готовности ждет только, когда я проберусь в Мачоси и подам сигнал! И что Лианне не придется ждать шанса, потому что она сама и есть шанс — мой шанс попасть в Мачоси прямо сейчас! И это, в свою очередь, дает шанс моим подругам по заключению, они могут быть до сих пор там…

Но сказать этого я не могу — глупо думать, что нас не слушают. Хотя… можно сказать, что я просто наврала пленнице, чтобы она не убила себя, пока остается под ответственностью перевозчиков. Но ведь так же может подумать и сама Лианне, и тогда все сорвется.

Похоже, это и есть жизнь агента — постоянно выдавать правду за ложь и наоборот, стараясь не запутаться.

— Это паршивая игра, — тихо сказала Лианне.

Я почесала затылок:

— Да, но такая уж нам выпала.

Полуэльфийка помолчала немного, потом сказала:

— Ты странная… Вроде работаешь на них. Но говоришь как… я не знаю.

— Как кто?

— Как человек, который ненавидит их. Я забыла, как тебя зовут?

— Гала.

— Гала, — повторила она. — Я приняла решение. Я согласна ехать куда там они меня везут. Но только при условии, что ты будешь меня сопровождать.

Я быстро и глубоко вдохнула, стараясь не выдать свою реакцию.

— Вообще-то у меня другая работа, — сказала я нарочито небрежным тоном. — Но я поговорю с начальством. Посмотрим, что можно сделать.

Соло стояла у капота и молча смотрела на меня. Естественно, она слышала каждое слово, сказанное в фургоне.

— Я планировала, что в ближайшие месяцы ты будешь ассистировать мне с морскими перевозками, — сказала Соло. — Но эта полуэльфийка — действительно дорогой товар. Стоит того, чтоб изменить планы. Ты сейчас отправишься в Мачоси, Гала, и останешься там — на базе всегда найдется работа.

— Мы с тобой… — я облизнула вдруг пересохшие губы. — Мы еще увидимся?

— Кто знает? — ответил механический голос из-под маски. — Ты теперь принадлежишь Мачоси так же, как и я.

Повисла неловкая пауза, хотя, возможно, неловкой она казалась только мне. Как будто настало время для прощания… Для выражения хоть каких-то эмоций!

Внутри меня все пело. Наконец-то я отправляюсь в Мачоси! Все было не зря!

А еще, хоть мне и неловко было себе в этом признаваться — я радовалась, что в момент штурма Соло там не окажется. Да, она дрянь, каких поискать, и все же… мне не хотелось смотреть, как ее убьют.

— Ладно, — сказала я. — Значит, будет вот так. Что же, спасибо тебе за все.

Соло не ответила, и я повернулась, чтобы уйти к фургону. Через несколько шагов Соло все же окликнула меня:

— Гала. Помни про маску. Никогда не забывай про маску.

Не то чтобы я ожидала, что на Мачоси меня встретят воздушными шариками и плакатом "Добро пожаловать в наш дружный коллектив, дорогая Гала'. Но то, до какой степени прием персонала напоминал обработку живого товара, оказалось сюрпризом. Разница была в том, что в этот раз мне не завязали глаза и от меня ожидалось сотрудничество; но сами досматривающие носили глухие маски, так что установить человеческий контакт ни с кем не удалось.

Фургон прибыл в подземный гараж, так что окрестностей базы я не увидела. Меня снова тщательно просветили рентгеном, обследовали на предмет заразных болезней и заставили принять душ, пахнущий ядреной химией — волосы после него ломались, словно солома. Все личные вещи вплоть до исподнего заставили сложить в контейнер, который тут же уехал куда-то вглубь хранилища. Взамен выдали комбинезон цвета хаки и новую маску, по качеству, кстати, куда хуже той, что была у Соло — эта противно липла к лицу. Несколько раз напомнили, что любые личные вещи, особенно технологичные устройства, на территорию базы проносить категорически запрещается. Я приуныла — вообще-то я собиралась отжать телефон у кого-нибудь из коллег, раз уж я не обзавелась собственным. Что ж, значит, требуется план посложнее, чем тот, какой мог бы придумать любой котласский гопник…

Еще я уже второй раз порадовалась, что у меня не было какого-нибудь секретного устройства в полости зуба, как в фильмах про Йамеса Вондиона — те, кто продумывал безопасность Мачоси, это кино тоже, с очевидностью, смотрели. Вообще вся процедура досмотра для человека моей культуры казалась невыносимо унизительной, но я успела почитать кое-что об этих краях, пока жила у Соло, потому знала — для Африки такое отношение к работникам нормально. Колонизаторы вообще просвечивали шахтеров рентгеном после каждого выхода из алмазной шахты. Оплачиваемой работы здесь во все времена было немного, и народ харчами не перебирать не привык.

Быстренько завязать с коллегами неформальные отношения, чтобы выведать что-нибудь о местном центре связи, явно было непросто: общение вне рабочих надобностей тут категорически не поощрялось. Видимо, хозяева Мачоси опасались сговора персонала с целью похищения дорогого товара. Жили сотрудники не в казарме, а в отдельных боксах навроде тюремных. Снимать маску разрешалось только там, так что приходилось спать, есть и посещать сортир в пространстве чуть больше могилы. Личными именами пользоваться запрещалось, вместо них были номера — мне достался 1148.

Работу мне определили самую примитивную — я стала оператором на пункте управления внутренними дверьми. Никакого особого всемогущества это не давало — система была продумана так, что исключала произвол одного человека. Отсеки, в которых содержался товар, отделялись от общего пространства двойной решеткой, между которыми находилось что-то вроде шлюза. Сотрудник, имеющий допуск в отсек, внутреннюю решетку открывал через устройство, реагирующее на рисунок сетчатки, а вот для внешней решетки этого было недостаточно — требовалось подтверждение от оператора, который по камере проверял, что сотрудник находится в шлюзе либо один, либо с разрешенным командой с центрального пункта управления числом единиц товара. Эта система предотвращала всякие эффектные киношные решения вроде "захватить сотрудника и вынудить его открыть отсек'. Мачоси не поощряла дешевые трюки.

В первый же рабочий день я ясно осознала одну вещь. До этого момента я сердилась на Соло, которая не позволила мне отправиться в Мачоси сразу. Но когда я вникла в простую и надежную систему охраны отсеков, поняла — техномагия мне ничуть не помогла бы. Если бы я попала сюда как товар, то через двойную решетку никуда бы не выбралась. На этом, скорее всего, моя миссия бесславно и завершилась бы.

От этой мысли мне сделалось нехорошо. По спине пробежал холод, сердце заколотилось, воздух застрял в горле, пульт управления поплыл перед глазами. Я вцепилась в подлокотники кресла, зажмурилась, заставила себя ровно и глубоко дышать, чтобы чуть отпустило.

По крайней мере сейчас я по правильную сторону двойной решетки.

Правда, как мне отыскать пункт связи и пробраться туда — все равно решительно непонятно.

На третий день в статусе оператора шлюзов я чувствовала себя роботом. Маска на лице, номер на комбинезоне, кресло перед мониторами, кнопки, решетки, двери. Рабочая смена — 12 часов, с одним обеденным и двумя санитарными перерывами; потом столько же времени отдыха в душной комнатке-гробе — и все по новой. Еда — дешевые армейские сухпайки, в тушенке не каждый раз удавалось выловить хоть пару волокон мяса среди жил и жира. Всех развлечений — небольшой индивидуальный телевизор с впечатляющим набором турецких сериалов про любовь в богатом доме. Чуть позже я разузнала некоторые секреты базы Мачоси, но чем был обусловлен именно такой выбор контента для персонала, так навеки и осталось для меня тайной.

Зато я видела многое из того, что происходило на базе. Десять камер на моем пульте — коридоры, шлюзы, тамбур перед отсеками содержания товара. Сначала я их воспринимала как разрозненные картинки, но потом по перемещениям одних и тех же людей и уборочной техники воссоздала план базы — только в голове, на бумаге чертить не рискнула. Были зоны, не охваченные камерами с моего пульта, я лишь примерно представляла, где они могут находиться. И, кажется, все или большая часть помещений располагались под землей. Где могут быть выходы на поверхность, я не смогла установить. Хотя для выполнения задачи они мне были не особо нужны, все равно отсутствие пути к отступлению вызывало тревогу.

Еще очень хотелось узнать судьбу своих подруг по заключению — Этель, Долорес и Айше, а теперь еще и полуэльфийки Лианне. На базе ли они до сих пор? Смогу ли я им помочь? Увы, обзора помещений, в которых держат товар, у меня не было. Так что волей-неволей пришлось концентрироваться на персонале и его перемещениях — и это кое-что дало! Система с номерами вместо имен здорово обезличивала, но у нее нашлось слабое место: я заметила, что некоторые сотрудники с низкими номерами не были задействованы в рутинных операциях и часто отдавали другим распоряжения. Просматривалась закономерность "низкий номер — высокий пост'.

На третий день наблюдений я заметила, что два сотрудника с номерами 0021 и 0003 каждый вечер ровно в двадцать два ноль-ноль на пятнадцать минут поворачивали в коридор северного крыла, куда у меня не было доступа. На моей мысленной карте этот сектор обозначался серым пятном. И именно в эти пятнадцать минут наши внутренние системы начинали лагать и подтормаживать — похоже, сервера загружались более приоритетной задачей.

На четвертый день сотрудник с номером 0003 зашел к нам на пульт проверить настройки сети — он оказался местным системным администратором. Как и многим обладателям низких номеров, ему полагался служебный планшет — и он неосторожно оставил его включенным на столе, соседним с моим. Я скосила глаза и увидела на экране название только что отредактированного файла: NC‑07_gateway_config.cfg. Gateway — это шлюз, точка входа во внешнюю сеть. Однако на самом планшете стандартный символ соединения с сетью был перечеркнут, как у любого телефона, находящегося вне зоны доступа. Вероятно, файл предназначался для настройки какого-то другого устройства… Я глянула на часы — двадцать два пятьдесят. Значит, сисадмин только что покинул помещение в северном крыле.

Я чуть не подпрыгнула в кресле. На самом деле все это особо ничего не доказывало — но я изнывала от жажды действия. Кстати, мое рабочее время увеличили, и начальник смены случайно обмолвился, что это связано со скорой отправкой больших партий товара. Зачем я здесь вообще, если не за тем, чтобы этого не допустить? Какой смысл штурмовать пустую базу?

Я выбрала для действия шестой вечер своего пребывания здесь — рассудила, что вряд ли он подойдет хуже, чем любой другой. Плана у меня особо не было, но я считала это скорее плюсом, чем минусом — все равно мои планы всегда накрываются медным тазом. Положиться на импровизацию — оно надежнее! Да и веселее.

Для начала надо было создать суматоху для отвлечения внимания. За четверть часа до двадцати двух я незаметно сломала контроллер в системе сигнализации южного корпуса — замкнула пару контактов в распределительной коробке, мимо которой каждый день проходила из отсека к рабочему месту. Завыла сирена, по коридорам затопали ботинки — охранники ломанулись туда. Проводку, которая тянулась к расположенным там камерам, я тоже вывела из строя — пусть потратят время, разбираясь, что тревога была ложной.

Я выскользнула из пункта управления и быстрым шагом двинулась к северному крылу. Сердце колотилось так, что я боялась, вдруг его стук засекут датчики движения. Дошла до ответвления, ведущего в "серую зону' моей мысленной карты — и эфиром пережгла тонкие проводки в распределительной коробке, заставив защитные автоматы вырубить всю цепь освещения в коридоре. Темнота, как говорится, друг молодежи, покровительница нежданных сближений… а мне и требовалось провести сближение, весьма нежданное для другой стороны.

Сотрудники с номерами 0021 и 0003 приближались — тревога тревогой, а сеанс связи по расписанию — то есть я надеялась, что у них там именно сеанс связи.

— Putain d’électriciens, ils savent même pas brancher une ampoule, ces cons! — выругался номер три на галльском, включая встроенный в планшет фонарик.

— Porca miseria, sti elettricisti hanno il cervello in corto circuito! — поддержал его двадцать первый — видимо, итальянец.

Мне было не до лингвистических нюансов, но в общих чертах я поняла, что оба они чрезвычайно невысоко оценивают работу электриков базы Мачоси. Их экспрессивные реплики удачно замаскировали шум моих шагов, когда я пошла за ними по коридору.

У неприметной двери двадцать первый привычно поднес лицо к сканеру сетчатки. Дверь открылась с тихим шипением. Двадцать первый шагнул внутрь, третий за ним. Я — следом, вжимаясь в стену, затаив дыхание. Замок щелкнул, дверь закрылась.

Все. Я внутри.

Помещение оказалось оборудовано трехмерными терминалами и серверной стойкой. Двадцать первый и третий уселись в кресла — на экранах ожили какие-то интерфейсы, но я не всматривалась в них — спряталась за стойкой, стараясь дышать через раз.

Ждать пришлось недолго. Через минуту двадцать первый повернулся к боковому экрану, а третий начал что-то настраивать на панели управления. У дальней стены стоял терминал спутниковой связи. Я узнала его по антенному кабелю, уходящему в перекрытие, и по мигающему синему индикатору «On Air». Такие же были в Пинежье у Гольдфагена, я пользовалась ими, пока готовила наступление на Мезень. Я скользнула к сетевому терминалу, выбрала "сообщение на новый номер'…

— Неу, you! What the fuck are you doing here? — проорал третий.

А двадцать первый без лишних вопросов выхватил ствол и выстрелил.

Я нырнула под стол. Пуля ударила в бетонную стену там, где только что была моя голова. Осколки царапнули щеку. Не теряя времени, я выкатилась из-под стола и пнула двадцать первого по ноге — в колено, сбоку, с разворота. Сустав хрустнул, он заорал, но не упал, только пошатнулся. Я перехватила его запястье с пистолетом, вывернула. Пуля ушла в потолок, посыпалась штукатурка. Я выхватила оружие и выстрелила двадцать первому в живот.

Двадцать первый заорал — и тут же завыла сирена, красные лампы замигали в такт. Твою ж Галадриэль, третий нажал тревожную кнопку! Я навела на него ствол, но выстрелить не рискнула, чтобы не зацепить сервера. А вот третий уже достал пистолет… Я швырнула в его оружие эфир, раздробив внутреннюю пружину. Затвор заклинило, он дернул спуск — тишина. Глаза под маской расширились. Я врезала ему в челюсть и заломом уронила на пол. Маска слетела, обнажив перекошенное лицо — обычный дядька. Выстрелила ему в грудь, потом все еще воющему двадцать первому — в затылок.

Едва не поскользнувшись в хлынувшей на пол крови, кинулась к терминалу и набрала номер, намертво заученный еще в Бени-Меллале. Ввела одно слово — Мачоси.

Отправить.

Экран мигнул зеленым. «Доставлено».

Это, в общем, и была моя миссия. Но, кажется, пить шампанское рано — надо еще как-нибудь выжить до прихода помощи… В списке приоритетных задач такая не значилась, но чертовски хотелось бы!

В коридоре затопали ботинки… сюда ведет один проход, бежать некуда. Я метнулась к двери, захлопнула ее, эфирным усилием привела в движение и намертво заклинила замок. От этого небольшого усилия голова пошла кругом — резерв был выжат под ноль. И в магазине осталось всего два патрона… Во втором пистолете, снятом с тела третьего — четыре.

«Для себя», подсказал незнакомый прежде внутренний голос. Я вслух послала его к Морготу — это не наш метод!

— Открыть дверь! Немедленно! — заорали снаружи сразу на нескольких языках.

Я показала двери средний палец, потом добавила к только что отправленному сообщению еще одно, из одного слова — "быстрее' — и удалила из лога запись о сессии. Привалила к двери столы и несколько серверных шкафов, создавая импровизированную баррикаду. Привалилась к стене и под вой сигнализации принялась размышлять, что хорошего и что плохого успела сделать в жизни. Эти вещи разделялись так себе — хорошее с другого ракурса оказывалось плохим, и наоборот. Наверное, это должно было подвести меня к какому-то глубокому философскому парадоксу, но на всю рефлексию мне было отведено минут десять — дверь взорвали снаружи, просто выбили петли вместе с куском бетона.

Я заорала, что буду стрелять, но это никого не впечатлило — штурмующие были в бронежилетах и шлемах. Отчаянным рывком я соскребла из резерва капли эфира и оборвала сразу несколько проводов в распределительной коробке. Свет вырубился, к обычной сигнализации добавилась пожарная, к дыму и едкому запаху от взрывчатки — искры и запах оплавленной изоляции. Штурмовики с энтузиазмом принялись избивать меня ногами — то есть это им казалось, что меня, на самом деле они пинали тело двадцать первого, пока я пряталась в щели между серверами. Но выбраться под шумок наружу не представлялось возможным — в коридоре уже возникла плотная человеческая пробка. Должно быть, ад опустел, потому что все демоны собрались здесь.

Наконец кто-то догадался принести фонарь. Ошибка с объектом избиения была осознана, меня вытащили из-за шкафа и попытались обработать прямо здесь, но из-за давки это не оказалось возможным. Чей-то уверенный, чуть презрительный голос велел всем разойтись. Это заняло некоторое время — я надеялась, что где-то в далекой снежной России опричники уже ставят портал, но вообще-то никакой информации о сроках, в которые это произойдет, у меня не было. Да, если затянуть, работорговцы могут вывезти или уничтожить живой товар… но почему, собственно, для Государевой опричнины это станет проблемой? Меньше выживших жертв — меньше возни с их реабилитацией…

Меня выволокли во двор. Голова болталась, ноги волочились по бетону. Маску с меня сорвали — голое лицо обожгло ночной прохладой. Я не сопротивлялась — резерв пуст, руки пусты и даже во рту слишком сухо, чтобы хотя бы плюнуть в сторону конвоиров. Меня пнули под колени — я рухнула, едва успев подставить руки, чтобы не впечататься в землю.

Вокруг горели прожекторы, их свет слепил, но я успела заметить людей в масках, очертания приземистых зданий, ржавые контейнеры. База Мачоси — теперь и снаружи!

— Кто ты? На кого работаешь? — голос спокойный, чуть усталый. Профессионал.

Я кашлянула, выплюнула песок и выдала первое, что пришло в голову:

— Послушайте, я вообще не понимаю, что произошло. Я просто шла, ну, вы понимаете, по коридору, как всегда, и вдруг — свет погас, завыла эта ваша тревога, я побежала к выходу, но там было темно, я налетела на какую-то дверь, она открылась, я подумала, что это эвакуация, а там… — я судорожно сглотнула, — там люди лежали. Я не знаю, кто они, не знаю, что случилось. Я просто хотела выбраться, я испугалась, я побежала куда глаза глядят, а потом вы меня схватили. Я не понимаю, за что, я ничего не делала, я просто работаю здесь, мой номер 1148, я оператор на пункте управления, честное слово!

Говорила я на русском, неестественно быстро, глотая и коверкая слова. Тут плохо знают наш язык и не сразу поймут, что я просто выдаю белый шум…

Удар в солнечное сплетение сложил меня пополам. Я втянул воздух сквозь сжатые зубы.

— Ты сломала замок. Ты — техномаг?

— Маг? Эру Илюватар с вами, я гуманитарий! А замок… он дешевый был, японский. Может, от перепада температур сам сломался? У вас тут прохладно ночью.

— Где твои сообщники?

— Сообщники? — я попыталась сесть, меня тут же пнули в плечо, но я успела выдать: — Честно, я одна, как пальма в пустыне. Я ничего не делала, просто искала подработку. В объявлении было написано: «Требуется красивая девушка в сферу услуг». Думала, официанткой в кофейню.

Удар по лицу. Мой затылок впечатался в песок.

— Последний раз спрашиваю по-хорошему, — голос стал жестче. — Кто за тобой стоит?

Я набрала полную грудь воздуха и выпалила на одном дыхании:

— За мной стоит Пушкин Александр Сергеевич. Великий национальный поэт, родоначальник классической литературы, наше все, солнце русской поэзии…

Меня пнули в бок. Я скорчилась и взвыла.

— Она помешанная, — сказал кто-то.

— Нет, она тянет время, — ответил профессионал. — Тут надо работать всерьез… Зафиксируйте ее.

Я принялась отчаянно брыкаться и выворачиваться из схвативших меня рук, едва удерживаясь, чтобы не завизжать. Меня накрыло моментом истины — все, что я воображала о себе, гордой и несгибаемой, сейчас стоило не больше, чем прошлогоднее чаячье дерьмо. От паники сердце забилось где-то в горле. В груди стало тесно, будто в легкие залили жидкий свинец, и он застывал, сковывая изнутри. Никакой "серьезной работы' над собой я не выдержу и пары минут!

И тут ночь пронзило серебристое сияние, мигом затмившее прожекторы. Открылся портал, и тут же второй, третий… Из них высыпались солдаты в черной форме, глаз выхватил родную эмблему с метлой и собачьей головой… Государева опричнина!

Люди вокруг заорали и засуетились. Меня выпустили, но тут же оттоптали руку. Я попыталась подняться — но кто-то толкнул меня ногой в грудь, отбрасывая назад на песок.

— Ты сдохнешь, крыса, — сказал тот же голос, что вел допрос.

Я увидела пистолетное дуло прямо перед собой — а потом услышала автоматную очередь. Человека с пистолетом тряхнуло, и он упал куда-то вбок, обдав меня струей горячей крови. Над ним стоял стройный парень в опричной форме, но без эмблемы. Он посмотрел на меня через стекло шлема, подмигнул — лицо показалось странно знакомым, я не встречала его, но определенно видела… вспомнить не успела, он потрясающим упругим прыжком с места переместился в гущу боя.

Все закончилось на удивление быстро — торговцы живым товаром не оказали серьезного сопротивления отряду регулярной техномагической армии Государства Российского. Некоторых поубивали, но большинство успели сдаться. Их бодро сортировали на две неравные части — меньшую уводили в одну из построек, большую — сгоняли к бетонной стене забора. Я догадалась, что сортировка идет по номерам — для допроса отбирают только тех, у кого номера маленькие.

Я сидела на песке, восстанавливая дыхание. Родная символика, родные морды, родная речь… Я спасена!

— Тебе-ять отдельное приглашение нужно, мразь? — рявкнул кто-то у меня над ухом.

Это был невесть откуда взявшийся здоровенный мужик с майорскими погонами. Не дожидаясь ответа, он подхватил меня за шиворот и поволок к стене.

Только сейчас я сообразила, что на мне такой же комбинезон, как на всех работорговцах, а в лицо меня знает только Тургенев.

— Эй, полегче, майор! Я ваша, наша то есть! Спросите Турге…

Всплеск эфира — и воздушная волна заткнула мне рот, затолкала слова назад в глотку.

— Позвезди мне тут, ска, — проворчал майор.

Он дотащил меня до стены и швырнул к прочим. Автоматчики неспешно взяли оружие наизготовку. Я корчилась, не в силах вдохнуть, не то что сказать что-то внятное.

Твою ж Галадриэль, какая нелепая смерть! Ладно бы от рук врагов, но вот так…

— Г-гатовсь! — скомандовал майор автоматчикам.

— Эй, Буран, охолони-ка, — к строю подошел тот самый смутно знакомый парень, который пристрелил того, кто едва не пристрелили меня. — Не гони лошадей. Эта девица — не одна из них. Я видел, как эти подонки ее избивали.

— Илюха, ты что, слепой? На ней та же форма, — процедил майор Буран. — Все они одним миром мазаны.

— Тургенев говорил, здесь наш агент работает, — урезонил его смутно знакомый. — Дождемся его. Я за ней присмотрю. Идти можешь?

Последнее было обращено уже ко мне. Я попыталась подняться, но безуспешно. Тогда Илюха просто подхватил меня на руки и отнес на сложенные у забора ящики. За нашими спинами раздалась очередь из дюжины автоматов сразу — оба мы вздрогнули от ее звука.

— Тащите следующую партию, — распорядился Буран.

Брошенное им заклятье развеялось, я снова могла дышать. Правда, сильно лучше не стало — я едва успела наклониться вперед, и меня вывернуло. Еще раз, и еще. Потом было несколько сухих спазмов, и наконец меня отпустило.

Илья протянул мне фляжку с водой и пару бумажных салфеток. Стало дико неловко, что он это видел. Познакомилась, блин, с симпатичным парнем…

— Ладно тебе, с кем не бывает! — ответил Илья на мою невысказанную реплику. — Видела бы ты, как меня в бытность курсантом после первого выхода в аномалию вывернуло! Да еще аккурат на ботинки нашему сержанту. Я месяц после этого каждый день плац ломом подметал.

Парень уже успел снять шлем, и вдруг до меня дошло, где я его видела.

— Ты — гладиатор. Раскольников! — выпалила я.

— Да что ты будешь делать, и здесь поклонники прохода не дают! — улыбка у Раскольникова была задорная, открытая и на удивление беззлобная. — На самом деле меня звать Илья Ерохин, для своих просто Илюха.

Я попыталась рассмеяться, но тут же зашипела от боли. В ребрах трещины, и это как минимум…

До нас донеслись вопли Тургенева:

— Буран, ты почему такой тупой⁈ Я тебе про нашего агента говорил…

— Ять, да ты же все время что-нибудь говоришь, Рома…

— И фотографию показывал!

— Ладно, ладно, мой косяк, признаю! Да ничего не сделалось твоему драгоценному агенту, вон, с Илюхой лясы точит… Покоцанная, правда, но это не мы, это так и было!

— Ты бы хоть врачей вызвал, дубина стоеросовая… — Тургенев заговорил в рацию. — Запрашиваю медицинскую помощь, срочность один!

Медики в белых комбинезонах появились через пару минут. Женщина средних лет с добрым круглым лицом ласково улыбнулась мне:

— Все плохое позади, милая. Ты в безопасности. Тебе надо отдохнуть…

Она поднесла руки к моим вискам, и я провалилась в теплое забытье.

— … так мне удалось пробраться в узел связи и отправить сообщение, — закончила я доклад. — Потом кое-как продержалась… Все было довольно сумбурно, и ваш Буран меня чуть не пристрелил. Ну да это вы сами видели.

— Буран у нас… не обезображен интеллектом, — вздохнул Тургенев. — Но боевик высшего класса. Увы, инициация второго порядка выбирает… не по интеллектуальному уровню.

Бледное лицо куратора скривилось в гримасе сожаления. Наверняка за этим стоит какая-то история, но сейчас явно не время в нее вникать.

Опричные медики свое дело знали крепко — прошла какая-то пара часов, а я чувствовала себя лучше, чем до попадания на базу Мачоси. Сломанное ребро было срощено, от гематом остались едва заметные красные пятна, даже резерв маны наполнился под завязку. Кажется, добрые доктора даже слегка перестарались: меня распирало от энергии и жажды деятельности, а от обезболивающего накрыло легкой эйфорией. Влезать обратно в окровавленный форменный комбинезон я категорически отказалась — одного попадания под дружественный огонь мне более чем хватило — потому врачи выделили медицинский халатик.

Мы сидели в палатке импровизированного штаба спасательной операции. К моему облегчению, ее разбили прямо во дворе, спускаться под землю не понадобилось — там сейчас полным ходом шли спасательные работы и зачистка оставшихся работорговцев.

— Что с похищенными девушками? — спросила я. — Всех удалось спасти? Сколько их?

— Процесс освобождения еще идет, — ответил Тургенев. — Нейтрализовать десятки ошейников — не минутное дело. Многим пострадавшим нужна помощь врачей и парапсихологов. Так что мы пробудем здесь трое суток. Но твоя работа выполнена. Дождись завершения операции — и можешь уезжать. Я доставил сюда твой мотоцикл. И пистолеты, вот возьми.

Тургенев подал мне две кобуры.

— Вот спасибочки! Но я должна… найти кое-кого среди жертв. Убедиться, что с теми, кого я знаю, все в порядке. Ведь Государство позаботится обо всех, не только о своих подданных?

— Ну естественно, среди пустыни мы никого не бросим. Не для того спасали. Ты можешь подождать, если хочешь.

Из-за постэффектов лечения сидеть на месте не хотелось. Я поднялась с ящика — во временном штабе они заменяли стулья.

— Нет, я не хочу ждать. У меня осталось… незавершенное дело. До Лисанги пять часов езды… на "Рыси' — от силы три. Я обернусь сегодня до темноты.

Я немного радовалась, что Соло не попала сегодня в число тех, кого Буран поставил к стенке. И все-таки… это не значит, что я ей позволю просто жить припеваючи в своем шикарном доме после всего, что она делала!

— Что ты задумала? — нахмурился Тургенев.

— Так, кое-что. Надо расставить точки над i, а заодно над другими произвольными буквами.

— Экая ты неугомонная, право слово…

— Да, у меня шило в заднице! Как будто не по этой причине вы меня и взяли на службу!

— Я не могу позволить тебе кататься по этим краям в одиночестве! Это небезопасно.

Вот жеж… Не сказать, что до этого момента моя безопасность была хоть каким-нибудь приоритетом. У Тургенева явно есть свои резоны. Не хочет, наверное, чтобы я во что-то влезала, пока идет операция.

Я прищурилась:

— Я вольный стрелок, и мои обязательства перед вашей службой выполнены! С какого рожна вы вообще можете что-то мне позволять или не позволять?

Повисла неловкая пауза. Ее перебило негромкое покашливание снаружи палатки:

— Это, наверное, ужасно секретно, то, о чем вы говорите. Но слышно вас на половину территории. Я войду?

— Да заходи уже, Илья… — Тургенев устало махнул рукой. — Что с вами со всеми будешь делать…

Раскольников вошел, и от его улыбки под пологом словно бы стало светлее.

— Я тут послушал вас и подумал — давай я съезжу с девушкой куда ей там надо? Все равно зачистка закончена, работы по моему профилю здесь больше нет. Могу, конечно, поторчать в карауле… Но сильно сомневаюсь, что местные бандюки достаточно безумны, чтобы атаковать базу, занятую опричниками. Я этих ребят знаю, они вполне могут отличить сокола от цапли.

Я скептически приподняла бровь:

— Илюха, ну как ты со мной поедешь? У тебя же мотоцикла нет. Или тебе тоже персональный транспорт через портал доставили?

— Не-а, я-то не агент особой важности, так, рядовой наемник со знанием местности… Но я видел мотоциклы здесь, на парковке. Их хозяев наш добряк Буран поставил к стенке, значит, вряд ли они станут выдвигать претензии. А быстро реквизированное считается трофейным!

Тургенев страдальчески закатил глаза:

— Я не должен поощрять эту мутную самодеятельность! Но вы же все равно не угомонитесь, авантюристы хреновы… Два сапога пара, только встретились и сразу спелись! Катитесь на свой страх и риск, а если подохнете, можете не возвращаться… Илья, заодно расскажешь Гае, что почем у вас на Арене. Вашу породу туда так и тянет, словно медом намазано.

Илья подмигнул мне:

— Сваливаем, пока господин почтеннейший начальник в добром настроении!

Пока Илья подбирал мотоцикл, я добралась до "Рыси' и с радостью переоделась в свою одежду, хваля себя за то, что догадалась оставить в кофре запасной комплект. Белая майка, пастушья рубашка в красную клетку, джинсы с разрезами и высокие тяжелые ботинки. Забавно, никогда не придавала особого значения шмоткам, но сейчас почувствовала себя так, будто влезла наконец в собственную кожу после долгого пребывания в чужой. Ну и пистолеты на поясе, конечно — то, что всегда делало меня мной.

Включила телефон, но сигнал связи не загорелся. Это нормально, на этих землях сеть есть разве что в городах, и то не во всех. Ну хоть навигация работала, а карты я догадалась скачать на устройство еще в Шу-Каиме.

Илья выбрал матово-зеленый «Бизон» с усиленной рамой и кронштейнами для пулемета на багажнике — на таких местные полевые командиры выезжают на разборки с соседями. Толстые шины с глубоким протектором подходили как для бездорожья, так и для местных дорог, тем более что разница между ними часто оказывалась символической.

Навязанный сопровождающий меня слегка раздражал, потому что "Бизон', конечно же, не имел шансов угнаться за "Рысью', и мне постоянно приходилось сбрасывать скорость ниже комфортной. Вдобавок умеренный темп езды оставлял больше времени для не таких уж веселых размышлений.

Не то чтобы я ожидала, что Тайный приказ станет носиться с приговоренной к изгнанию преступницей, как с писаной торбой. Но все-таки насколько невысоко те, кто отдавал мне приказы, ценили мою жизнь, оказалось неприятным сюрпризом. Если бы все пошло по изначальному плану и меня доставили на Мачоси в качестве товара, я бы сейчас могла действительно отправиться к покупателю — провалившая задание, тщательно упакованная… сломанная, с ненулевыми шансами. А потом меня едва не пристрелили свои… ну, насколько там они все мне вообще теперь свои. Не представляла, что стала настолько мелкой разменной картой в чужой игре!

Может, и ну их к Морготу, эти игры в Йамеса Вондиона? Лечение Ахада Тайный приказ все равно уже оплатил, а поступление во "Врата моря'… оно ведь тоже устроено, чтобы я могла стать более значимой фигурой на этой доске. То есть вроде как нужно — вот только не мне. Меня же формально к изгнанию приговорили, а не к службе на Тайный приказ…

Правда, если я от нее откажусь — никогда не смогу вернуться домой.

В общем, ладно, по-любому надо вытащить своих девчонок, а потом уже принимать тяжелые решения.

Для начала — разобраться с женщиной, которая, пусть и недолгое время, была моей хозяйкой. Владела мной. Такое нельзя спускать на тормозах.

Илья, про которого я почти забыла, махнул мне рукой и съехал на обочину. Я тоже притормозила:

— Чего стряслось? До Лисанги уже рукой подать! Твой «Бизон» на ходу на запчасти разваливается? Нахрена ты взял эту рухлядь?

— Да нормально все с "Бизоном', — миролюбиво ответил Илюха. — А здесь можно зарядить аккумуляторы. Ты что, настолько торопишься, что не хочешь тратить время на подзарядку? Это обычно заканчивается так себе… Сейчас к нам выйдет хозяйка.

Я оглядела цинковый сарайчик — такой же, как сотни тех, мимо которых мы уже проехали, и не приметила никаких маркеров зарядной станции. Наверное, здесь просто места знать надо… Может, не так уж плохо, что эта отсиявшая свое звезда Арены за мной увязалась.

Пока гладиатор договаривался с полной дамой в ярком платье и помогал ей извлекать из сарайчика зарядное устройство, я любовалась его пластикой. Прежде такие плавные, упругие и точные движения я видела только у урук-хай, а Илья был стопроцентным человеком. Магом-пустоцветом, кстати, а вот профиль какой-то экзотический, я не смогла его определить по ауре — поняла только, что Илюхины способности завязаны на телесность. Целитель? Не самая типичная специализация для гладиатора…

Адаптер был маломощный, и зарядка шла медленно. Кажется, есть время немного поболтать. Я спросила:

— Илюха, а как так вышло, что звезда Арены Касабланки работает на опричников? Ты же чемпион, вы там с золота едите и срете обратно на золото!

— Фу, пошлость какая — срать на золото! Настоящий чемпион, детка, никогда не согласится срать меньше чем на платину! Но есть, как говорится, нюанс: чемпионы меняются каждый сезон, публика все время желает новой крови. Арена забирает у тебя все, поглощает тебя целиком, пережевывает — и выплевывает.

— Эй, откуда такая обреченность? Тургенев тебя подрядил отговорить меня от поступления во "Врата моря' что ли? Пытается казенные средства сэкономить?

— Конечно, — Илюха подмигнул. — Хотя я ему сразу сказал, что это бесполезно. Если уж кто заболел Ареной, значит, обречен пройти весь этот крестный путь до конца… который немного предсказуем. И хуже того — жить после Арены. Хорошая новость в том, что некоторым везет, удается на песке и подохнуть — особенно тем, кто пробивается на Ночную Арену. А неудачники, которые уходят с Арены живыми… им приходится перебиваться случайными заработками, вроде разового участия в боевых операциях бывших соотечественников.

Я подумала, что куда интереснее, как вдребезги русского парня Илью Ермолова вообще занесло в Африку. Тоже изгнанник вроде меня? Или тут более сложная история? Спросить бы, но мы пока… недостаточно близко знакомы. Да и аккумуляторы зарядились наконец. Пора в путь.

Лисанга была все та же — нищета старого города и блеск Виллы-Нувель. Я остановила "Рысь' возле калитки дома Соло.

— Мне пойти с тобой? — спросил Илья.

— Не надо, это… мое дело. Вот, за байком лучше присмотри.

Навязываться бывший гладиатор не стал.

Замок калитки все еще открывался сетчаткой моего глаза — Соло настроила его так после того, как я осталась без ошейника и получила право выходить в город. Я почему-то ожидала, что так оно и будет — хотя вполне была готова перемахнуть через забор.

Странно оказалось заходить в дом, в котором я провела столько времени в качестве вещи. Хотя я много раз пылесосила здесь каждый угол, теперь вся обстановка казалась немыслимо, невероятно чужой — словно другая галактика.

Я медленно поднялась на второй этаж, куда мне вообще-то запрещалось входить, машинально проверяя пистолеты на поясе.

Соло была у себя — она сидела на диване в шелковом халате цвета индиго и смотрела какой-то старый фильм. Оружия при ней не было. Но может же она не знать, что произошло на Мачоси? Такие вести должны мигом разлетаться по округе!

Красивый актер на экране сказал:

— Of all the gin joints in all the towns in all the world, she walks into mine.

(«Из всех забегаловок во всех городах целого мира она приходит в мою»)

— Как вышло, что ты не пошла на дно вместе с Мачоси? — спокойно спросила Соло, не отрываясь от экрана.

— Так, что это я отправила на дно Мачоси.

— Значит, ты была крысой? — в голосе Соло не прорезалось каких-то особых эмоций. — С самого начала?

Я хотела было возмутиться такой формулировкой, но тут же передумала. Собственно, зачем? Да, для работорговцев я именно что крыса. Работа агента вообще не в том, чтобы быть всеобщим милым другом.

— Ага, с самого начала, — сказала я и плюхнулась в кресло.

Мы немного посмотрели кино.

— Ты пришла, чтобы меня убить? — безразлично спросила Соло.

Хороший вопрос! Соло, конечно, заслуживает смерти. Но мало ли кто чего заслуживает…

— Неа, — ответила я. — Хотя, конечно, стоило бы. Но живые люди ценятся выше, чем трупы. Уж кому, как не тебе, знать. You’re quite a survivor. Can be of use.

Только теперь я поняла, насколько мне хотелось вернуть ей эту фразу!

Соло приподняла бровь:

— Почему ты полагаешь, будто можешь назначать мне цену?

Я оторвалась от экрана и посмотрела на нее. Эта женщина когда-то любила так сильно, что пожертвовала ради любви большим, чем жизнь. Но оправдывает ли это все, что она делала потом?

А что я вообще могу в этом понимать? Я ведь никого так сильно не любила — и едва ли смогу. Нет, я люблю Рейку, конечно, но это моя сестра, моя кровь — не то, что возможно выбрать. А вот так же безоглядно отдать себя постороннему человеку, по собственной воле отказаться от собственной сути? Каково это? Какое рабство может с этим сравниться?

И что, черт возьми, мне делать? У меня не было никакого плана, когда я сюда ехала. Я просто знала, что это необходимо каким-то образом завершить.

— Here’s looking at you, kid, — сказал актер на экране.

Я встала и выключила телевизор.

— Я назначаю тебе цену, потому что знаю, кто ты и чем занимаешься. И знаю твой адрес. Больше того, все это знают те, кто прямо сейчас, пока мы говорим, уничтожает Мачоси. Придут ли они за тобой — зависит от того, что я им скажу. Это все понятно?

Соло медленно кивнула.

Я приняла решение.

— Послушай, пока ты владела мной, ты не пыталась меня унизить, не куражилась надо мной. Я отплачу той же монетой. Теперь наш стол перевернут, и твоя жизнь принадлежит мне. Ты передала меня Мачоси. Я так же передаю тебя Государству Российскому, Приказу Тайных дел. Теперь ты принадлежишь ему. Работаешь на него. Выполняешь все, что тебе скажут. Остаешься в системе, которая придет на смену Мачоси, и докладываешь обо всем, что будет в ней происходить. Тогда за тобой оставят этот дом и все вещи, которые ты так любишь. Ты поняла?

— Да, я поняла, — медленно ответила Соло.

— Молодец, — отозвалась я.

Соло… нет, Кирстен печально улыбнулась и сказала:

— Here’s looking at you, kid.

Я развернулась и ушла, не прощаясь. Господи, пожалуйста, пусть лучше я никогда никого не полюблю, чем… вот так.

Илюха, пока меня ждал, добыл где-то пару кокосов со срезанным верхом и гигантский сэндвич с жареной картошкой и острыми соусами.

— Разве здешнюю уличную еду можно есть? — насторожилась я.

— Можно, если разбираешься в ней, — усмехнулся Илюха. — Вот это, например, называется гэтсби. Если хочешь, научу тебя, как в этих краях не умереть ни от голода, ни от отравления. Пройти, так сказать, по ниточке над пропастью.

Гэтсби оказался замечательно вкусным бутербродом. И реально очень большим, я от своего смогла одолеть чуть больше трети.

Я выбрала в навигаторе точку, и мы отправились в Мачоси — благо теперь ее местоположение секретом не было.

По пути я пыталась придумать, как поставить Тургенева перед фактом, что у него теперь есть агент в местной работорговой сети. Так-то он не просил меня никого вербовать, и вообще операция по взятию Мачоси была разовая… Но я и в целом не понимала, как мне дальше строить отношения с Приказом Тайных дел.

На середине пути до Мачоси мы снова остановились на зарядной станции — тяжелый "Бизон' жрал электричество как не в себя. Я поймала себя на том, что залюбовалась движениями Ильи, пока он подсоединял зарядочный пистолет. Все-таки у урук-хай какая-то другая пластика, я чувствовала разницу, хотя четко определить ее не могла. Жаль, что Илюха одет — посмотреть бы на его мышечный рельеф, а лучше потрогать… Как назло, во время боя я валялась избитая и не смогла как следует оценить нашего гладиатора в действии. Упустила бесплатное представление…

Кстати, о его действиях! Твою ж Галадриэль, Илья, наверное, считает меня неблагодарной чушкой!

— Я забыла тебе кое-что сказать, Илюха. Ну, эта, собственно… Спасибо, что спас мне жизнь. То есть два раза спасибо, в смысле за оба раза. Это для меня… непривычный опыт.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулся Илюха. — Ты ведь спасла множество жизней… Наверное, к нашему возвращению их наконец подсчитают. Если и твою жизнь кто-нибудь спасет — это равновесно. Ты не обижайся на Морозова, в смысле на Бурана. Он не со зла, просто всегда был такой… решительный, но несколько недалекий.

— А их всех знаешь, да? Тургенев и Буран, они давно знакомы? Там как будто какая-то история…

— Конечно, есть история! Государева опричнина — большая деревня, все всех знают как облупленных, все всем по сто раз успели в компот наплевать. А Тургенев с Бураном учились вместе, сначала в Можайском военмаге, а потом на одной базе на Сахалине. Это все вроде того что государственная тайна, так что я тебе как бы ничего не рассказывал…

— Конечно, не рассказывал! А чего именно не рассказывал?

— А, это такой секрет Полишинеля. Сто двадцать шестая база под Поронайском — она из особенных, для перспективных юных пустоцветов или просто чьих надо сынков. Там с виду все как везде, но на самом деле курсантов всячески прессуют и ставят в стрессовые ситуации…

— Чтобы спровоцировать инициацию второго порядка?

Я передернулась. Против воли в памяти всплыл наш гараж в Пинеге, "серая немочь', намертво приковавшая к полу, "старик и две девки — как было заказано'… Я бы все могущество всех магов Тверди отдала за то, чтобы этого никогда не случилось. Жутко думать, что кто-то кого-то проводит через подобное специально, ради обретения сраной этой магии второй ступени…

— Ага, — ответил Илюха. — Так вот, у них там в сто двадцать шестой жесть творилась даже по меркам таких особенных баз. Вроде того, что курсантов загнали в какой-то подвал и подожгли его. Двое инициировались — только не наш Ромка Тургенев. А он как раз считал, что ему больше всех надо. Ну там, честь рода, карьера, такое все. Потом в Поронайске еще много всякого было, но Ромку никак не накрывало. Особенно его выбесило, что даже Бурану повезло — там какой-то ссыльный маг съехал с катушек и поперся убивать большую шишку. Его пытались остановить — так он всех разметал. И Буран инициировался вторым порядком, причем уже под шапочный разбор — когда тот псих замочил кого хотел и телепортировался. Ну, Морозов, он… до него медленно доходит, как ты уже могла заметить. А Ромка, он от большого ума каждый раз понимал, что нет настоящей опасности. Вот и остался пустоцветом. Теперь пытается… умом выделяться. Но, сама понимаешь, на государевой службе это не главное (*).

— Да уж, понимаемо…

Аккумуляторы обоих байков зарядились — если честно, уже давно, хотя мы оба старательно не смотрели на индикаторы. Хотелось, конечно, еще посплетничать… нет, не так уж сильно меня интересовали эти опричные дела давно минувших дней, скорее славно было болтать с Илюхой. Этот парень каким-то образом оказался одновременно своим в доску и непонятным, загадочным… жаль, что после возвращения в Мачоси наши пути разойдутся, и я не узнаю, как его занесло в гладиаторы, ну и вообще. Но глупо же топтаться на пыльной обочине! Я решительно уселась на "Рысь' и завела мотор.

Когда мы с Ильей подкатили к воротам Мачоси, мне сперва показалось, что навигатор наврал и мы где-то не там — настолько изменилась база. Вместо горстки темных приземистых зданий здесь раскинулся военный лагерь с четкими периметрами и деловито снующими туда-сюда фигурами в форме. Тела работорговцев куда-то исчезли, остались только следы от пуль в кирпичной стене и темные пятна на песке.

Медицинские палатки стояли ровными рядами. Возле них клубились женщины в серых больничных халатах. Некоторые держались за руки, другие сидели на корточках, привалившись к стене. Они кутались в серые казенные пледы и сжимали в руках картонные стаканчики с чаем. Ошейники исчезли, только на шеях остались красные полосы.

Илюха убежал докладываться начальству. Я проводила его взглядом, с трудом выкинув из головы мысли о том, как бы он выглядел без одежды… это был, конечно, сугубо антропологический интерес, будущему нейроинженеру полезно понимать, какие бывают типы конституции у людей! А мне сейчас нужно убедиться, что с моими знакомыми девушками все в порядке. Я далека от того, чтобы стремиться освободить вообще всех рабов Африки, но это же естественно — переживать за тех, с кем тебя свела судьба, пусть даже и не по твоему выбору.

Стройную фигуру полуэльфийки я высмотрела в толпе быстро. Леанне стояла между медицинскими палатками, подняв лицо вверх. Острые уши торчали из спутанных пепельных волос, а в янтарных глазах отражалось небо. Она была не в больничном халате, а в чужой, явно мужской куртке, которая висела на ней мешком, и в джинсах, подвернутых несколько раз. Кто-то из опричников, видимо, поделился с экзотической красоткой своей запасной одеждой.

Я быстрым шагом подошла к девушке.

— Рада, что тебя не успели увезти. Они тебе ничего не сделали?

— Нет, просто держали взаперти… Так ты действительно не одна из них?

— Как видишь.

— Значит, я верно угадала, что хоть ты и врешь, тебе следует верить.

— К-как ты это угадала?

Леанне слегка улыбнулась:

— Хоть и я полукровка, но умею слышать старшую кровь. Gwaith Edhil, народ эльфов… мы живем сердцем. Вы, люди, называете это "интуиция'. Так это правда, что ты освободила здесь всех?

Я пожала плечами:

— Примерно так же можно сказать, что всех здесь освободила ты. Ты стала моим билетом на Мачоси… а остальное уже, по большому счету, вопрос техники.

Леанне протянула руку, и я пожала ее. Ладонь была холодной, но пожатие крепким.

— Спасибо, что доверилась мне, — сказала я.

— Спасибо, что не обманула доверие, — ответила она. — Я чувствую, что у тебя впереди еще много испытаний, и пройдя через них, ты сможешь… произвести импакт.

Я выдохнула и пошла искать других знакомых, заранее готовясь смущенно принимать благодарности, краснеть и отнекиваться. Однако все оказалось отнюдь не так радужно.

Этель выпрыгнула из-за палатки и буквально набросилась на меня:

— Эти люди не отпускают нас! Они не имеют никакого права нас здесь удерживать!

Вид у авалонки был взбудораженный. Я подумала, что она еще не пришла в себя после полученного травматического опыта, и постаралась говорить как можно мягче:

— Этель, бояться больше нечего. Все плохое осталось позади. Теперь ты свободна. Думаю, стоит обратиться к медикам за помощью, тебе надо… успокоиться.

— Эти люди, oprichniks, незаконно нас здесь удерживают!

— Нет, нет, Этель! Ты через многое прошла, вот у тебя все и путается в голове… Все хорошо, вас спасли, вы свободны. Опричники обязательно всем помогут…

— God damn it! Ты слышишь вообще, что я говорю? Нас вывели из подземелья, переодели, дали поесть — и теперь держат среди этих палаток уже третий час! Льют у уши про какие-то реабилитационные процедуры. А мне не нужны ваши сраные процедуры! Я домой хочу! В Ливерпуль! У меня там работа, подруги, собака! Я не собираюсь сидеть здесь и ждать, пока какой-то опричник решит, куда и когда меня отправлять!

Я коротко потрясла головой. Как-то я… иначе себе представляла реакцию на спасение от ужасов рабства. И в целом ожидала, что надо только перебить плохих парней, а там уже остальные проблемы как-нибудь решатся сами собой. Хотя казалось бы, на Севере я уже проходила, что так это не работает…

— Этель, ты только не волнуйся. Уверена, ты что-то неверно поняла. Я переговорю с начальством и все выясню. Ты видела здесь Долорес или Айше?

— Нет. Их могли уже увезти и продать. Ваша так называемая помощь явилась слишком поздно!

Я мысленно пообещала себе, что в другой раз как следует подумаю, прежде чем еще кого-нибудь спасать. Сейчас проще всего было развернуться и уйти, тем более что Этель явно не горела желанием продолжать общение. Но я ведь так и не знаю, от чего я этих женщин спасла… и чего едва избежала сама. Комфортнее, наверное, так и остаться в неведении… но простой путь — не мой выбор. Я зажмурилась и спросила:

— Что они с вами делали?

— Приучали к покорности, — хмуро ответила Этель. — В ошейники установили модуль, который бьет током с разной интенсивностью. И заставляли выполнять приказы, обычно бессмысленные. Сначала ты сопротивляешься, потом притворяешься, что утратила волю к сопротивлению, чтобы избежать боли… А потом уже не притворяешься.

Я крепко обняла Этель, а потом развернулась и пошла к штабной палатке. Там уже был выставлен караул. Мне пришлось дожидаться на солнцепеке около часа, пока меня не позвали внутрь.

— Ну как, закончила свои дела? — устало спросил Тургенев.

Я лучезарно улыбнулась:

— На самом деле это ваши дела. Я завербовала для вас агента.

— Нам тут не нужны никакие агенты!

— Задел на будущее! Уверена, вы устроите так, что присутствие Государства в этом регионе будет нарастать. Здесь алмазы, уран и редкие металлы. Такой умный человек, как вы, найдет способ убедить толстожопых столичных чиновников, что все это — наша сфера интересов.

Тургенев непроизвольно приосанился. Забавно, как мужчины элементарно покупаются на лесть, причем умные в этом смысле мало отличаются от дураков.

— А главное, — я торжественно воздела палец вверх, — этот агент ничего не будет стоить казне. А когда Государство возьмется за системную борьбу с работорговлей, окажется бесценен. Это мой небольшой подарок.

— Ладно, оставишь координаты моему ассистенту. Может, однажды мы спасем тут всех. А пока бы нам с уже имеющимися спасенными разобраться…

— Что будет с этими девушками?

— Их разместят в реабилитационном центре в Смоленской губернии.

— Хотят они того или нет?

Тургенев скривился:

— Гая, ну что ты как маленькая, ей-богу. Кто знает, что тут происходит, кому вообще интересна Африка? А эта спасательная операция должна получить широкий резонанс во всем мире! Именно Государство Российское позаботилось о гражданах Авалона, Арагона, Галлии и Османской порты. Эти девушки нужны нам в качестве подтверждения!

Я усмехнулась:

— То есть тоже как своего рода товар.

— А ты как думала? Ты хоть понимаешь, что не на благотворительное общество работаешь? Но тебе грех жаловаться, ты в накладе не осталась, тебе прилично заплатили. Кроме того, заявка на оплату вступительных экзаменов во "Врата моря' одобрена — если ты не передумала. Государству не помешает свой человек среди гладиаторов, перед ними открываются любые двери. Раньше твой приятель Илья Ермолов исполнял эту роль… Раскольников, стыдно так обращаться с великой русской литературой… но звезды Арены горят только один сезон.

— Поняла. Как я получу деньги для оплаты экзамена?

— Их переведет одна из местных организаций. От тебя требуется только явиться на испытание и пройти его. У тебя месяц на подготовку. Уж постарайся меня не подвести, я умаялся финансирование выбивать! Кстати, забери у моего секретаря конверт, в нем новые документы и небольшая премия. У тебя все? На случай, если ты не заметила — я тут немного занят. Спасательной операцией руковожу, знаешь ли.

— Не все. Я должна найти девушек, вместе с которыми меня везли сюда. Двоих из них нет среди спасенных.

Тургенев посмотрел на меня укоризненно:

— Гая, мы что, в романе? Сколько тебе повторять — Государство не может спасти всех!

— Я не требую, чтоб этим занималось Государство. Сама не пальцем деланная! Мне нужна только информация, куда девушек отсюда увезли. Вы допрашивали местное руководство, значит, узнали это!

Тургенев аж приподнялся в кресле:

— Гая, ты представляешь себе, что это за места? Сунешься туда — тебя просто убьют… и повезет еще, если быстро и незатейливо. Ты не знаешь местную специфику. А ведь под твое внедрение во "Врата моря' уже выделено финансирование… Я не могу позволить тебе так глупо рисковать.

— Вы вообще не можете позволить или не позволить мне что бы то ни было! Если не сообщите, куда увезли девушек — я найду способы это выяснить! Которые вам не понравятся.

Тургенев помолчал несколько секунд, потом вздохнул:

— Когда я запрашивал агента, склонного к риску и авантюрам, наивно представлял себе, что это будет только разумный риск и только нужные для дела авантюры… И почему это так не работает, а? Одна ты не поедешь. — Тургенев включил рацию: — Вызовите сюда Ермолова.

— Илья… — я растерялась. — Полагаете, он согласится?

Тургенев закатил глаза:

— Он первым делом вломился сюда и спросил, нет ли у нас задач, связанных с твоим сопровождением.

Уже начинало темнеть, и мы решили заночевать на базе, а выезжать на рассвете. Илюха ушел выяснять у аналитиков координаты, по которым увезли моих подруг, и собирать вещи. А я отправилась приставать к связистам, и они быстро поняли, что проще дать мне доступ к спутниковому каналу, чем объяснить, почему нельзя.

Я набрала номер Рейки. Ответил — чудные дела! — секретарь, но увидев на экране мою чумазую мордашку, тут же вытащил сестренку — кажется, из ванной. Надо отдать Рейке должное — на ахи, охи и "почему ты не звонила, я так волновалась' ушло не больше пары минут. Я в очередной раз убедилась, что состоять на секретной службе очень удобно — на все расспросы можно просто строить многозначительное лицо, и не надо расстраивать близких подробностями своих похождений.

— Как прошла свадьба? — спросила я, приготовившись к вороху ненужной мне информации — кто что подарил, какие были наряды…

Но Рейка опять удивила:

— Свадьба прошла по плану. Царевич Дмитрий Иоаннович недавно вернулся в Слободу.

— Э-э-э… — Это было внезапно, где царевич и где наши перди. — Он… приезжал на свадьбу?

— И свадьбу он тоже посетил, раз уж оказался здесь, — кажется, через разделяющие нас тысячи километров Рейка пыталась передать мне что-то, не произнося этого вслух, хотя мы, разумеется, не были менталистами. — Так что все прошло на самом высшем уровне.

Сидящий напротив связист состроил страдальческое лицо, намекая, что мне пора освободить канал. Да и в любом случае мы с сестрой не могли говорить о том, что по-настоящему важно… Обменялись еще парой дежурных реплик, а потом Рейка сказала:

— Кстати, Алексей Соянский объявил о помолвке. С дочкой Арины Чижгориной.

— О, совет да любовь! — я постаралась придать голосу веселость. — Ну все, меня тут гонят от аппарата… Не волнуйся, у нас все штатно, все под контролем, со мной нормально все. Вот разве что солнце донимает, но от него средства есть. Давай, я позвоню как только смогу…

Поблагодарив связистов, я отправилась на склад за сухпайком. На жратве опричники не экономили, сублимированные блюда после разведения кипятком мало отличались от свежеприготовленных. Прихлебывая наваристую куриную лапшу, я пыталась угадать, какие новости сообщила мне Рейка на самом деле.

Что царевич Дмитрий позабыл в наших пердях? Сезон-то самый нетуристический, северное сияние пошло на спад, а рыбалка еще не началась. Свадьба владетельницы Лешуконья — событие не того мастштаба, чтобы привлекать членов правящей семьи. А вот вооружение уруков огнестрелом — самое то. Наверное, раз Дмитрий этому попустительствовал, его и назначили ликвидировать последствия. И раз Рейка до сих пор не вдова, значит, ликвидировали не самих уруков, а память о произошедшем — и у них, и у населения. Вообще об этом никто никогда не говорит, но все знают, что Грозные нередко вот так подчищают дерьмо за теми, кого полагают полезными для Государства… Но эта неформальная милость накладывает на меня неформальные же обязательства. Такой долг придется отрабатывать, не щадя ни себя, ни других. Что ж, за мной не заржавеет…

В целом наш северный передел собственности окончился для Государства не так уж плохо. Главное — богатства Лешуконского, до того лежавшие мертвым грузом, влились в экономику земщины. Причем Грозные здесь не при делах, так вышло сугубо из-за местных разборок! Правящая династия по силе превосходит любой из аристократических родов — но все их сразу, потому магнатов без нужды старается не раздражать. Я со своим мщением оказалась как нельзя кстати. А вот буду ли я полезна в дальнейшем — зависит уже от меня.

Я доела основное блюдо — кусок тушеной говядины, пропитанный соусом, и рассыпчатая гречка. Открыла тюбик сгущенки с орехами. Как же приятно причаститься родной кухни после месяцев на местной еде! Так, о чем еще Рейка говорила? А, да, Леха женится. Это было ожидаемо… и совершенно естественно, он северный хозяин, и ему нужна хозяйка. Может, обидно слегка, что так скоро… хотя это и мне развязывает руки. Потому что… ну вот с какой радости Илюха решил таскаться за мной по пустыне? Ему, конечно, за это платят, но для наемника его класса найти работу в Африке, где кто-то все время с кем-то воюет, вообще не должно быть проблемой. Возможно, есть и другие причины…

Это я скоро узнаю.

Илья выяснил, что мои подруги покинули Мачоси в разных партиях. Долорес три недели назад отправили далеко на юг, в страну под названием Азания — на самом деле государства как такового там не было, территорию постоянно делили между собой банды и армии, каждая из которых провозглашала себя законным правительством. А Айше должна быть гораздо ближе, в паре сотне километров от Мачоси — туда десять дней назад отправили совсем маленькую партию, всего трех женщин. За ними мы и решили отправиться первым делом. Если быстренько обернемся, еще успеем вернуть их в Мачоси до отбытия нашего десанта, так что их вывезут из Африки вместе с остальными. Я переживала за Айше — из всех, кого я успела повстречать за свою недолгую карьеру рабыни, она казалась самой слабой и неспособной за себя постоять.

Основательной борьбы с африканской работорговлей пока не планировалось, так что дознаватели поработали в ускоренном режиме. Контакты заказчиков они выяснили, а назначение той или иной партии — нет. Мы знали точку выгрузки товара, но что в ней найдем, понятия не имели. Я забила один из кофров запасными обоймами, а Илья, кроме «татаринова», взял тактический дробовик «Вепрь-12М» с глушителем и подствольным фонарем. Илья пояснил, что в зданиях дробовик надежнее автомата — не пробивает стены насквозь, и рикошет меньше.

Мы ехали по грунтовке через кирпично-красную прерию. Монотонность пейзажа нарушалась лишь черными силуэтами одиноких баобабов и белыми пятнами пересохших соляных озер. Я надеялась увидеть слонов или жирафов, как на видео канала «Твердь-Эксплорер», но попадались только привычные уже поселки из жестяных коробок — и те все реже.

Солнце еще не вошло в зенит, а мы уже подъезжали к точке передачи товара. Я успела навоображать всякого — неприступный черный бастион посреди саванны, кровавый полевой бордель, подземную базу по подготовке смертниц… Реальность, как она любит, щелкнула по носу: искомое место оказалось просто участком пустыни, ничем не отличающимся от тех, что простирались на сотни километров вокруг. Никаких тебе зловещих строений или загадочных подземелий, только проплешины выцветшей травы и редкий колючий кустарник.

Твою ж Галадриэль! Я не подумала, что рабы — не та штука, которую будут доставлять дверь в дверь! Наверняка продавец и покупатель встречались здесь только для передачи товара, а теперь… ищи ветра в поле. Значит, моя спасательная миссия вот так бесславно закончится, даже не начавшись?

Илюха уже слез с мотоцикла и ползал по земле, разглядывая ее, нюхая и чуть ли не пробуя на вкус.

— Смотри сюда, — он ткнул пальцем в едва заметную полосу, почти не отличающуюся от окружающего песка. — Видишь? Это след от шины.

Я присела рядом, пригляделась. Действительно, слабая борозда уходила на восток. Еще несколько таких же призрачных полос пересекали ее под разными углами.

— Тут встретились две машины, — пояснил Илья. — Одна приехала из Мачоси и вернулась туда же — масло дорогое, синтетическое, я таким же "Бизон' вчера заправлял. А вторая машина на местном минеральном масле, оно еще характерно так горелой соляркой отдает. Она пришла с востока и на восток же уехала.

Я почесала затылок. Это, конечно, такая себе наводка, к востоку отсюда — половина огромного континента. Но надо работать с тем, что есть! Мы медленно поехали по теряющемуся в песке следу.

Через десяток километров след слился с грунтовкой. Там распознать его было уже невозможно, но благодаря углу, под которым машина въехала на дорогу, мы определили направление.

Чем дольше мы ехали, тем очевиднее становилась безнадежность нашего предприятия. От дороги ответвлялось множество боковых путей, и по каждому за последние дни съезжали машины — все на местном дешевом масле, и следы протекторов давно наложились друг на друга. Наших девушек могли увезти во множество мест, жизни не хватило бы объехать их все. Из чистого упрямства я продолжала гнать вперед по главной дороге. День клонился к вечеру, теперь у нас не осталось шансов вернуться в Мачиси до темноты. Илья время от времени поглядывал на меня вопросительно, но, следует отдать ему должное, от комментариев воздерживался.

И судьба вознаградила меня за упрямство — я думаю иногда, что она охотно вознаграждала бы меня еще за что-нибудь, если бы было, за что. Среди объявлений, которыми была оклеена стена магазинчика, одно привлекло мое внимание. Я резко развернула "Рысь', остановилась и спешилась.

Между выцветшими бумажками выделялась одна, относительно свежая, распечатанная на цветном принтере. Краски легли неровно, с явным сдвигом контуров: синие оттенки съехали вправо, красные — влево. И все же с фотографии на меня смотрела Айше — но во имя Основ, в каком виде! Скромная турчанка, даже в обществе женщин покрывавшая голову, теперь стояла простоволосая, в обтягивающим ладную фигурку трико — и с отчаянно-яростным лицом. В руке она сжимала мачете. Над картинкой был текст латиницей, но на непонятном языке.

— Что здесь написано? — спросила я подъехавшего Илью.

— Это африкаанс… "Бойцовые ямы снова открыты'.

— Гос-споди твою душу… Там указано, как к ним проехать?

Илья прищурился, ладонь машинально легла на "татаринов':

— Приблизительно. Найдем… Хотя чуть опоздаем, шоу начнется через полчаса.

— Ничего, — я усмехнулась. — Вот подъедем и устроим им настоящее шоу.

Добравшись почти до места, мы оставили мотоциклы за барханом и пошли пешком, пригибаясь к земле. Илья держал "татаринов' наизготовку. Я шла следом, пистолеты в руках. Было уже почти темно.

Мы перевалили через гребень, и я увидела внизу бойцовую яму. Металлические контейнеры, сваренные в кольцо, образовывали некое подобие арены. На склонах лощины сидело с полсотни зрителей — пестрая смесь, в основном всякий сброд, многие со стволами. Свет давали прожекторы на вышках. Питал их старенький надрывно тарахтящий генератор.

На песке, в перекрестье лучей, я увидела Айше. Она была в коротком обтягивающем платье, босая, с мачете в руке; меня удивило, что робкая безответная турчанка стояла в бойцовской стойке, спружинившись, выставив оружие перед собой. Напротив нее, в клетке из толстых прутьев, металось что-то темное. Клетка еще не была открыта, и публика недовольно улюлюкала, требуя зрелища.

— Твою ж Галадриэль! — выдохнула я. — Они решили скормить ее какой-то животяге!

Руки чесались с порога перебить всю эту сволочь, но их было много, и сперва следовало разобраться, что к чему. Мы принялись наблюдать. Охранников в разномастном камуфляже было человек десять. Они то и дело подбегали к трем фигурам в кожаных куртках у выхода. Те важно кивали, отдавая распоряжения

— Я могу взорвать генератор, — сказала я тихо. — Тогда здесь станет темно.

— Темнота — друг диверсанта, — кивнул Илья и достал из кармана разгрузки пузырек. — Вот, выцыганил у приятелей из опричнины полезную штуку… По капле в каждый глаз — и будешь прилично видеть в темноте примерно полчаса. Щит от пуль можешь поставить?

Я смутилась:

— Хилый, и только на себя.

Защита мне давалась плохо, мой щит мог в лучшем случае замедлить три-четыре пули, выпущенные с приличной дистанции, потом развеивался. Однако это лучше, чем ничего.

— Это нормально, — кивнул Илья, поправляя автоматный ремень. — У меня свои методы. Главное — береги себя.

Толпа зашумела громче, требуя начать шоу. Что ж, они получат шоу!

— Принято. Идем!

Я скользнула вниз по склону, Илья пошел параллельно, держась чуть выше. Звук наших шагов тонул в шуме.

Внизу гудел генератор — старая дизельная установка, от которой тянулись силовые кабели к прожекторам. Рядом дежурили двое охранников. Я прощупала конструкцию эфиром и сломала трубку в системе охлаждения. Антифриз начал вытекать под давлением, температура быстро росла. Вторым эфирным усилием я ослабила крепления клапана. От повышения давления его сорвало, горячее масло фонтаном ударило в раскаленный выпускной коллектор.

Воздух взорвался. Генератор зашелся ревом, из щелей повалил черный дым, а через секунду блок цилиндров лопнул по шву, выплескивая наружу раскаленные газы и осколки кожуха. Горящее топливо разлилось по песку, бочки с соляркой опрокинулись, подхваченные ударной волной. Пламя взметнулось вверх и распространилось по земле. Один охранник вспыхнул с головы до ног, другого взрывной волной отбросило в огонь. Троих зрителей зацепило осколками — они осели на месте. Остальные пытались сбить с себя огонь, катаясь по земле. Трибуны огласил вопль — те, кто был рядом с генератором, кричали от боли, остальные — от ужаса.

Прожекторы вспыхнули напоследок и погасли, арена погрузилась во мрак. Опричное средство действовало — я видела все вокруг довольно четко. Люди повскакивали с мест, заметались. В суматохе никто не заметил, как Илья открыл огонь. Короткая очередь из "татаринова' — охранник у клетки упал с развороченной грудью. Вторая — другой, целящийся в толпу, рухнул с пробитой головой. Следующая скосила сразу троих организаторов действа. Бывший гладиатор двигался так быстро, словно летал над трибунами — ангел мщения посреди пылающей пустыни. Я пристрелила оставшихся охранников — или каких-то вооруженных людей в камуфляже, в суматохе было не разобрать. Кто-то палил в ответ, но мы оба не стояли на месте, и попадали стрелки или в молоко, или в других зрителей.

Публика, крича и толкаясь, бросилась врассыпную. Зрителям повезло, что дверей тут не было, а то случилась бы давка.

— Уже уходите? — спросила я светским тоном, однако никто не задержался, чтобы мне ответить.

Скоро остались только тяжело раненые, но добивать их было недосуг. От парковки раздался гул разномастных двигателей.

Даже не знаю, и что им не понравилось? Они же пришли сюда за кровавым зрелищем — и мы обеспечили кровавое зрелище, причем с куда более впечатляющей драматургией, чем банальное поедание девчонок дикими зверями!

Я нашла глазами замершую Айше и двинулась к ней. Надо забрать ее и других рабов и проваливать отсюда, пока кураторы этого шоу не нагрянули с подкреплением… Я почти спустилась на арену, потому увидела, как обезумевший от огня и криков зверь в клетке всем телом бросился на дверцу — и выломал ее. Это была тварь из аномалии, рогатая гиена с шипами на хребте и горящими алыми глазами. Монстр молниеносно кинулся на Айше. Я вскинула пистолеты, но стрелять не решилась — велик риск зацепить женщину.

Тварь прыгнула. Айше шагнула назад и ударила по морде мачете. Зверь взвыл, развернулся, снова рванул. Она нырнула под его грудь, и я услышала чавкающий звук — лезвие вошло в брюхо, полоснуло. Тварь дернулась, но не упала, только отчаянно взвыла. Айше уворачивалась от атак и каждый раз оставляла рану: рассекла плечо, перерубила лапу, полоснула по боку. Зверь рычал, захлебываясь кровью. Движения замедлились, я прицелилась, чтоб наконец пристрелить монстра… но нужда в этом уже отпала.

Зверь бешено взвыл и прыгнул в последний раз. Айше встретила его клинком — мачете вошло в глазницу, пробило череп. Тварь рухнула, дернулась и затихла. Айше с усилием выдернула клинок, вытерла о подол и посмотрела прямо на меня. В ее глазах не было ни страха, ни удивления — словно я не подожгла арену, а просто зашла поздравить ее с победой.

— Ты видишь, — сказала Айше. — Я могу драться.

Это была уже не та женщина, которая верила, будто муж продал ее в рабство из-за того, что она была недостаточно хорошей женой.

— Конечно, — ответила я. — Конечно, ты можешь драться за себя. Ты теперь никому не позволишь обращаться с собой как с грязью, правда?

И утерла ладонью слезящиеся глаза — морготов дым достал.

Подбежал Илья, таща за руку девчонку в таком же, как у Айше, сексапильном платьице.

— Вас было трое, — сказала я.

— Ванда погибла в первом бою, — ответила Айше. — Пустынный лев оказался сильнее. Мы сегодня выступаем двоем.

— Уже выступили, — бросил Илья. — Шоу окончено. Уходим.

Мы побежали к мотоциклам, оставляя за спиной дымящуюся арену. Я взяла в седло Айше, Илья — вторую девушку.

Всю дорогу до Мачоси Айше левой рукой цеплялась за меня, а в правой — сжимала мачете.

— Вы же оба понимаете, что остаетесь здесь на свой страх и риск? — спросил Тургенев скрипучим голосом. — Порталы откроются через три часа. Наш контингент и все спасенные будут эвакуированы. Вообще-то вы оба должны отправиться с нами…

— Это не ко мне, — я пожала плечами. — Портал же откроется в Россию? А я приговорена к изгнанию, если вы вдруг забыли…

Тургенев раздраженно махнул рукой:

— Формальности не должны мешать делу. Я организую тебе транспорт до Касабланки, ты успеешь подготовиться к вступительному испытанию во "Врата моря'. Это теперь твоя обязанность, между прочим! Ты хотя бы выяснила, в чем это испытание состоит?

— Я знаю, в чем состоит мое испытание прямо сейчас! — отрезала я. — Долорес только стукнуло восемнадцать, она еще школу не закончила! Я не могу оставить ее в рабстве…

…в отличие от вас, едва не закончила я, но прикусила язык. Тургенев набрал полную грудь воздуха — наверное, чтобы выразить недовольство моим наплевательским отношением к субординации, но тоже промолчал. Усвоил, что чьей-то собственностью я уже побыла и возвращаться в это состояние не намерена.

Похоже, мы понемногу срабатываемся.

— Ты знаешь, Рома, что я тоже возвращаться не намерен, — сказал Илья. — Покатаюсь с Гайкой, если она не против.

Еще бы я была против! Честно говоря, без Илюхи мои шансы разыскать точку где-то в Азании стремились к нулю. Как и добраться туда одним куском…

— Ну что с вами будешь делать, — вздохнул Тургенев. — Но запомни, Гайка, через месяц ты должна появиться в Касабланке. Меня утешает только то, что для гладиаторов важно это… как сказать по-русски… на авалонском оно называется personality.

— Харизма, — пробурчала я. — То есть харя после катаклизма… С этим у меня порядочек, меня никогда не бывает мало.

— Тут не могу не согласиться, — ответил Тургенев. — И вот что еще — Эру Илюватором заклинаю, постарайтесь не вляпаться в какую-нибудь местную войну. Не хочу проснуться и узнать, что Государство Российское ведет боевые действия с какой-нибудь никому не известной Народной Республикой или Демократической Конфедерацией. Авалонские и галльские СМИ ухватятся за что угодно, чтобы раздуть международный скандал. И плевать всем будет, что этих банановых республик здесь сотни, они появляются каждый день и тут же бесследно исчезают.

— Экая ты Умная Эльза, Рома, — хмыкнул Илюха. — Да где мы и где Государство? Я давно ушел с государевой службы, а Гайка и вовсе по суду лишена подданства.

— А вот это, дорогой друг, никого волновать не будет, — вздохнул Тургенев. — Довольно того, что вы оба русские. Бить будут по роже, а не по паспорту. Если вы от большого ума осложните международную обстановку, меня премии лишат. А я жене уже обещал бальнеологический курорт в Воронежской аномалии, сейчас все как помешались на их процедурах хтонеомоложения, и цены бешеные…

— Понял! Ну мы же не звери, чтобы лишать твою супругу хтонеомоложения, в самом-то деле. Постараемся не ввязаться случайно в какую-нибудь местную войнушку.

— Тогда езжайте. С Богом!

Мы отправились на склад, совмещенный с гаражом. Дозарядили аккумуляторы, проверили припасы. Я немного повозилась с "Бизоном', благо на Мачоси нашлась вполне приличная ремонтная станция. Повысила напряжение батареи и заменила редуктор — а то надоело вечно сбрасывать скорость, чтобы мой спутник не отстал.

Илюха разбирал и чистил «татаринов», а я набралась наконец окаянства, чтобы задать давно беспокоящий меня вопрос:

— Почему ты… ездишь со мной? Зачем оно тебе? Я не потому спрашиваю, что не ценю этого! Просто… мне надо знать.

— Боюсь, если я отвечу правду, она тебя разочарует, — Илюха прищурился, осматривая канал ствола на свет. — Но я просто решил приволокнуться за хорошенькой девушкой.

— Это… правда? То есть — вся правда? Ты же звезда Арены. Не верю, что у тебя есть недостаток в хорошеньких девушках!

Илюха отложил в сторону наполовину собранный «татаринов» и серьезно посмотрел на меня:

— Гайка, я провел в Африке четыре года и насмотрелся на всякое. Здесь вода мигом испаряется из открытой посуды, а из людей так же быстро улетучивается вера в то, будто что-то еще можно изменить. А ты новенькая, твой запал еще не иссяк. Считай, что я хочу… постоять немного в тени твоей веры. На самом деле… я рад, что могу оказаться полезным. Сделать что-то, в чем будет смысл. Ты скоро сама увидишь, как мало этого здесь, — Илюха смущенно запустил в волосы пятерню, измазанную ружейной смазкой. — Но, кстати, про приволокнуться за девушкой все еще правда! Ты… больше чем хорошенькая. Не обижайся, я провинциальный рохля и плохо умею во всякую там романтику. Просто постараюсь помочь тебе, чем только смогу.

Здесь, конечно, надо было принять горделивую позу и небрежно обронить что-то в духе «меня не так-то легко впечатлить», показаться как бы такой бывалой и одновременно недоступной. Но, если честно, я не сильна в этих штуках. Обычно я за словом в карман не лезу, но тут как язык проглотила. Тупо залилась краской, пробормотала что-то себе под нос и вернулась к разобранной подвеске «Бизона».

Зачем я вообще полезла к парню с этими расспросами!

День клонился к вечеру, но мы рассудили, что сразу после ухода солдат в Мачоси стекутся все сливки местного бандитского общества и решили, что предпочитаем избежать этого светского раута, благо после возвращения из бойцовой ямы удалось поспать часов пять. Илья пожал руку парням из отряда, я ограничилась кивками.

Мы сели на мотоциклы и устремились навстречу заходящему солнцу.

На ночевку встали рано — все-таки почти сутки в седле. Хотя две трети пути до цели того стоили, теперь свою задницу я почти не чувствовала.

Илюха выбрал под лагерь плоский участок твердой, незанесенной песком поверхности, без камней и расщелин, и опрыскал землю какой-то химией — сказал, от скорпионов. Расстелил коврики и спальники, на которые я немедленно плюхнулась. Собрал в окрестностях коряги, развел костерок, подвесил котелок на тросике. А потом случилось то, на что я долго надеялась — Илья разделся по пояс и приступил к упражнениям.

Мне доводилось бывать в анатомических театрах, однако такого гармоничного тела я не видела никогда! Оно не было перекачанным, как у культуристов. Широкие плечи плавно переходили в сухую рельефную спину. При повороте корпуса я видела, как мышцы перекатываются под кожей и как работает поясница, удерживая позвоночник в безупречно прямой линии.

Илюха делал незнакомые мне упражнения: то медленно перетекал из одной позы в другую, словно состоял из воды, то вдруг взрывался серией резких движений, от которых мускулы работали в такт дыханию. Кожа лоснилась от пота, обрисовывая каждую впадину и каждый бугорок в свете заходящего солнца.

Закончив растяжку, гладиатор поймал мой неприлично долгий взгляд и ничего не сказал, только усмехнулся. Я вспыхнула:

— Нет, ну как ты можешь заниматься дрыгоножеством и рукомашеством, после такого-то денька! Ты вообще когда-нибудь устаешь?

— Я ужасно устал. А разминка помогла с усталостью справиться, — миролюбиво сказал Илюха, натягивая термобелье.

— Так не работает!

— Работает, просто не все знают, какой набор упражнений подходит именно им, именно в текущем состоянии… Это мой профиль, я же фасциомаг-интуит… телесник, проще говоря.

Интересно, а этот профиль только в бою и в спорте актуален, или еще… в других телесных активностях?

— И для чего твой профиль подходит? Для выступлений в стрип-клубах?

От смущения я иногда становлюсь агрессивной.

— И для них тоже, — Илья миролюбиво улыбнулся. — Но такого интересного жизненного опыта у меня нет, извини, если разочаровал. Я работал инструктором по физической подготовке и массажистом. Пока не стал гладиатором.

Он снял с огня закипевшую воду. Извлек из багажника два сухпайка, вскрыл упаковки и залил кипятком все, что этого требовало. В остатках воды заварил чай — не из стандартного комплекта, собственный, слегка отдающий веником.

Очень здорово, что он взял на себя все эти хлопоты, потому что я, если честно, после суточного заезда даже под угрозой расстрела вряд ли оторвала бы задницу от спальника. Хотя ноги вытянуть не поленилась, ноги вообще самое выигрышное в моей внешности. После подготовки к Лешуконской свадьбе они так и остались безупречно гладкими — хоть какая-то польза от первого брака. Мне было приятно, что взгляд Илюхи то и дело задерживается на разрезах в моих джинсах, которые были проделаны вроде бы хаотично, но на самом-то деле приоткрывали что надо.

— Ты учился во "Вратах моря'? — спросила я, запуская ложку в банку с борщом.

— Естественно. На Арену попадают только через эту школу. Более того, за год обучения определяется, кто будет блистать на сияющих вершинах, а кто — выступать на разогреве или на дневных боях в будние дни.

— А в чем состоит вступительное испытание? Что там оценивают?

— Сначала идет предварительный отбор. На нем проверяют базовую физическую подготовку, боевые навыки, владение оружием; еще врачи тебя осматривают. Думаю, эут часть ты пройдешь без особых проблем. Я видел тебя в деле, у тебя хороший потенциал, но надо еще учиться и учиться. Во «Вратах» магам хорошо ставят и защиту, и атаку. Но главное — уметь синхронизировать эфир и тело, причем на уровне рефлексов. Если бы ты была на это натренирована, не позволила бы тем профанам из Мачоси себя повязать.

— Во "Вратах моря' этому научат?

— Если будешь слушаться ланисту — то да. Ланиста на год обучения станет для тебя кем-то вроде бога. Особенно в первое время — чтобы закрепить новые навыки, надо скорректировать уже имеющиеся, а что-то даже и ломать, перестраивать систему приобретенных рефлексов. Тут необходимо слепое доверие и безусловное послушание. Но волноваться не о чем, ланистой "Врат моря' может стать только величайший из фасциомагов. Эта должность — предел мечтаний для многих мастеров, вершина признания в профессии.

— Звучит здорово! Мне давно кажется, что я способна на большее, чем умею. Щиты вообще позорные выходят для мага второй ступени… А туда большой конкурс, в эту супершколу? Или цена за экзамен такая, что мало находится желающих ее платить?

— О, желающих каждый год сотни, и отбирают из них десятка четыре. Причем не самых сильных, не самых опытных, не самых умелых. Главный экзамен, на котором отсеивают основную массу претендентов, называется испытание образа. Там не надо ничего особенного делать, по существу на тебя просто посмотрят внимательно. Арене нужны те, кого можно дорого продать публике. Гладиаторы, на которых интересно будет смотреть, понимаешь? Те, кто будут привлекать внимание, зажигать сердца, заставят зрителей бешено орать от восторга… и вбрасывать бешеные же деньги в тотализатор.

— То есть что, надо иметь красивенькую внешность?

— Не красивенькую… яркую. И не внешность, а образ в целом. Авалонская технология glamour позволяет превратить любую уездную доярку в сияющую супермодель. Красотой самой по себе давно уже никого не удивишь, сладкого публика переела. Интересное уродство — и то продается лучше, но тут тоже уже многое устарело. Нужна… изюминка, понимаешь? Индивидуальность, харизма, интрига в образе. И тут нельзя предсказать, в ком приемная комиссия увидит потенциал, а в ком — нет. Тем более что гладиаторов набирают сразу на сезон, то есть они должны еще и друг с другом контрастировать и в то же время сочетаться. Например, в каждом наборе обязательно есть один урук, один кхазад, три разномастных эльфа, киборг, зоотерик… И не больше трети, но и не меньше четверти женщин. Магрибинцев и иностранцев примерно поровну. Ты можешь быть всем хороша, но кто-то другой будет сочетаться с другими отобранными чуть лучше, чем ты. Тут нет никакой справедливости.

— Ой, да ее нигде и никогда нет, — я отодвинула пустой контейнер из-под борща и потянулась к гуляшу. — А расскажи, каково это — быть гладиатором? Насколько опасно?

— Бои на Арене одновременно и опасны, и нет. Хотя оружие и способности соперников тщательно балансируются, схватки бывают весьма жестокими. Но смерти или необратимые увечья случаются редко, медбригада Арены — одна из лучших в мире. Есть, правда, еще Ночная Арена, но туда ты точно не попадешь без собственного желания, да при желании — далеко не факт… в общем, не бери пока в голову. Для большинства гладиаторов ее все равно что нет. А дневные бои в среднем не опаснее, чем многие виды спорта. Никто не будет без нужды портить ресурс, который можно дорого продать.

Я подобралась:

— Это в каком еще смысле — продать?

Илюха усмехнулся и разлил по пластиковым стаканам заварившийся чай.

— Отчасти в том же смысле, что и всех артистов. Ты знаешь, что гладиаторам запрещено владеть имуществом и даже прикасаться к деньгам? Уже имеющиеся счета на время действия контракта с Ареной замораживаются, новые открывать нельзя. Ты живешь на всем готовом, больше того, можешь, например, прийти в любой ресторан Касабланки — и тебе немедленно подадут все лучшие блюда. Ты можешь их съесть, можешь выкинуть — но не имеешь права вынести из ресторана даже лепешку. Вообще любые подарки — только через Арену. Она же продает время гладиаторов, не только в боях — для посещения всяких пафосных мероприятий, например. Нет, не напрягайся, никакой проституции, надо только блистать присутствием. Гладиатора нельзя касаться или даже фотографировать без его или ее разрешения, штрафы за это конские.

— Так что, это вроде тюрьмы или рабства? Нельзя проводить время как хочешь, или с кем-нибудь, ну… встречаться?

— Отчего же? Эти выходы в свет — раз в неделю от силы. Плюс есть бои и обязательные тренировки для поддержания формы, а в остальное время — делай что хочешь. Можно сколько угодно зависать с друзьями или с любовницами… любовниками, в твоем случае. Так сделано специально, чтобы расположения гладиаторов искали все. Это работает на наш… то есть их статус. А по завершению контракта гладиатор получает десятую долю от всего дохода, который он принес Арене: оплата выходов в свет, процент от ставок, подарки поклонников.

— И много выходит?

— У кого как. У звезд — бешеные деньги, целые состояния. А у тех, кто прозябал на дневных боях, хорошо если стоимость вступительного экзамена отобьется. Причем определяется это по итогам обучения, там своя система отборочных испытаний.

Илюха улыбнулся. Я делала вид, будто смотрю в свой контейнер, но на самом деле исподтишка любовалась его лицом. На первый взгляд оно казалось вполне пропорциональным, но в динамике в нем проступала легкая асимметрия, неправильность, которую я все никак не могла уловить. Может, левая бровь чуть выше правой, или при улыбке губы слегка искривляются… При всей видимой простоте и искренности было в этом парне что-то ускользающее, но хищное — словно у степной птицы или у кочевника.

— Хочешь правду, Гайка? Об этом никто не говорит вслух, но… на Арену приходят ради любви. Я не о женщинах сейчас, хотя когда они смотрят на тебя, затаив дыхание, и мечтают, чтоб ты к ним прикоснулся — это будоражит. Но, кстати, я не знаю никого из гладиаторов, кто завел бы с поклонницей длительную связь, всегда на один-два раза… Потому что… есть более притягательный магнит. Ты выходишь на песок — и тысячи зрителей без ума от тебя, они смотрят на тебя — и забывают о себе, о своих хлопотах и горестях, обо всем, что составляет их жизни. Они растворяются в тебе, ты становишься… тем, чем они всегда хотели быть, но боялись. Так что это как бы они сражаются, истекают кровью и побеждают, а не ты, понимаешь? Знаю, это невозможно объяснить. Но кто испытал это хоть раз, не стремится уже ни к чему другому.

— Так это… вот поэтому ты хотел стать гладиатором, да? И кстати, почему — Раскольников? Как будто рубить старушек топором — это прям не твое.

— Сценический псевдоним гладиатор не выбирает, его дают на испытании образа. Наверное, это была попытка монетизировать загадочную русскую душу. А мне тогда было без разницы — хоть горшком назови. Я не собирался становиться гладиатором, никогда об этом не мечтал. Видел Арену по телеку пару раз, но особо не интересовался этой сферой. Так, какое-то экзотическое шоу на другом краю света. А потом… — на лицо Илюхи упала закатная тень, — потом кое-что произошло, и все, что было важно раньше, сделалось неважно. Меня занесло в Касабланку, и хозяин гостиницы спросил, затем ли я здесь, чтобы поступать во "Врата моря'. Я подумал — почему бы и нет? Как раз за день до того перевел сбережения в дирхамы, и их набралось на оплату экзамена.

Кажется, Илья хотел сказать что-то еще, но замолчал, поднялся и принялся собирать пустые контейнеры из-под ужина. За этим явно крылась какая-то непростая история, но я догадалась, что сейчас он не хочет ее рассказывать.

Я поежилась. Как всегда в пустыне после заката, резко начало холодать.

— Гайка, ты не думай лишнего, — голос Ильи снова стал веселым и ровным, — но спать будет существенно теплее, если мы соединим спальники в один.

— А руки распускать не будешь?

Это я скорее для порядка спросила. Так-то понятненько, к чему все идет. Ну и славно, мой род занятий сохранения невинности не предполагает, ни в каком плане. Илюха мне чертовски нравится, и сам явно заинтересован, но при этом не давит. Вот только — сто пудов не сейчас. Я измотана, и сегодняшний заезд ясно дал понять, что опричные медики не просто так рекомендовали после лечения травм трое суток покоя…

Илюха отвечать не стал, но состроил испуганную рожицу и притворно отодвинулся от меня, закрывшись ладонями — мол, звезда Арены здесь он, и это ему впору опасаться посягательств на свое великолепное тело… Это было очень потешно, потому ни капельки не обидно. Я рассмеялась, мы залезли в двойной спальник и с минуту повозились, устраиваясь. Я положила голову ему на плечо. Он на мгновение замер — я почувствовала, как напряглась его рука у меня на спине — а потом выдохнул, расслабился и обнял меня.

Я заснула, вдыхая его свежий здоровый пот. И хотя кругом расстилалась пустыня, кишащая скорпионами и боевиками бесчисленных местных армий, впервые после отъезда из дома я спала так крепко и безмятежно.

На другой день мы въехали на территорию Азании. Она не особенно отличалась от всех остальных территорий, разве что растительности стало еще меньше, а цинковые хижины сделались еще более убогими. Города и крупные поселения мы объезжали по широкой дуге. Трижды видели издалека группы вооруженных людей, но не приближались к ним на расстояние выстрела. Однажды нас попытались преследовать, но у передней машины тут же слетел модуль управления батареей — какая роковая случайность! Вообще-то это могло случиться и само собой, их дрянная турецкая электроника и так на ладан дышала.

Я была морально готова к тому, что точка, в которую работники Мачоси доставили семь молодых женщин, окажется, как и в прошлый раз, просто участком пустыни, и нам придется ехать оттуда неизвестно куда, чтобы неизвестно как найти неизвестно что. Но Основы оказались к нам благосклонны — видимо, в этом случае доставка была заказана "из двери в дверь'. Указанная в базе Мачоси точка оказалась старым бункером — должно быть, построенным в ходе какой-то из бесчисленных местных войн. Едва ли хоть одна живая душа помнит, кто тогда воевал и за что, а теперь подземное строение используется для каких-то манипуляций с рабами.

Массивная металлическая дверь была вмурована в скалу. Замок основательный — простой, но рабочий механизм, который блокировал себя при попытке взлома. Пришлось повозиться, чтобы найти и сломать проржавевшую пружину. В итоге в бункер я зашла с уполовиненным резервом, зато с пистолетами в руках и в обществе Илюхи с дробовиком наизготовку. Это, пожалуй, понадежнее будет, чем магия и волшебство.

Удивительно, но у этих охламонов не оказалось ни камеры снаружи, ни хотя бы какой-то сигналки. Троих охранников нам пришлось разбудить — дежурный спал на прямо на посту, еще двое — в казарме. Ни один не попытался схватиться за оружие, так что убивать их было как-то неловко, да и незачем. Мы просто заставили их раздеться во избежание сюрпризов, связали пластиковыми стяжками — коробку с ними любезно указал нам один из пленных — и бросили валяться на полу караулки.

Следующее помещение оказалось лабораторией — высокотехнологичное оборудование, мигающее разноцветными лампочками, странно контрастировало с убогими бетонными стенами. Я приметила несколько кресел вроде стоматологических. Среди машин возился плюгавый лысый европеец в белом халате. Этот раззява никак не отреагировал на наше появление, потому что работал в наушниках. Пришлось похлопать его по плечу, чтоб зарядить в челюсть и связать все теми же стяжками. На смеси авалонского, нуэво-латино и русского — последний, по счастью, был ему не родным — горе-ученый охотно ответил на интересующие нас вопросы. В бункере содержалось десять "объектов', из них семь доставлены из Мачоси, а еще трое куплены здесь, на месте — "но нас уверяли, что с ними проблем не будет'. Я не стала выяснять, о каких проблемах этот яйцеголовый говорил — теперь мы сделались его главной проблемой.

Мы подняли из постелей троих его коллег, попинали слегка для профилактики, загнали в санузел и привязали к массивной отопительной трубе.

— Чего они такие непуганые? — спросила я у Илюхи. — Ноль безопасности… Совсем ничего не боятся?

— А чего им бояться? — гладиатор пожал плечами. — В Азании с рабовладением никто не борется, у всякой мрази полный карт-бланш на любые непотребства. У них должна быть какая-то крыша среди местных бандитов, а неприятностей от чужаков они не ждали. Просто… никому нет дела до того, что здесь происходит.

— Ладно, об этом подумаем позже. Забираем наших красавиц и сваливаем!

Транспортный вопрос мы не продумали, но он решился сам собой — в подземном гараже стоял фургон, в котором без проблем разместится десяток пассажиров и один из наших мотоциклов. Дело было за малым — вызволить из камеры десять молодых женщин, благо код от двери яйцеголовые сразу сообщили нам, яростно перебивая друг друга.

По пути туда я гнала от себя суеверные мысли, что больно уж легко и просто у нас все здесь складывается. В конце концов, что такого — вдруг эти балбесы действительно не ожидали нападения, вот мы и взяли их без единого выстрела, считай что голыми руками.

Код, который сообщил яйцеголовый, подошел, дверь камеры открылась с первой попытки.

А вот внутри нас ждало не то, к чему мы были готовы.

Сама камера выглядела ожидаемо — десяток панцирных коек с дешевыми байковыми одеялами, стол и табуреты для приема пищи, дверь в санузел, откуда тянуло хлоркой и ржавчиной. Вот только ни Долорес, ни других рабынь из Мачоси здесь не было — ни их самих, ни каких-либо следов их присутствия. В койках спали или просто лежали женщины, но не те, кого мы искали. Для надежности я посветила каждой в лицо — все они были очень стары. Лет 70–80, не меньше. Семь европеек, три чернокожих. Покрытые морщинами лица, редкие седые волосы, узловатые руки со вспухшими венами… И рабские ошейники на дряблых шеях.

На наше появление женщины отреагировали вяло. Только двое, кряхтя, принялись усаживаться на койках. Остальные попытались закрыть лица от света и спать дальше — похоже, у них оставалось совсем уже мало сил, или они были под сильными седативными препаратами.

Может, это специальная партия, подпольной лаборатории для опытов требовались именно пожилые люди? Долорес и прочие просто заперты в другой камере?

Я заговорила громко и отчетливо, но стараясь, чтобы голос звучал мягко, без угрозы:

— Не бойтесь. Мы — друзья, мы пришли, чтобы вас освободить. Сейчас мы отвезем вас в безопасное место. Знаете ли вы, где держат других рабынь?

Я повторила то же самое на авалонском, на галльском, на нуэво латино. Илья помог с переводом на турецкий и на несколько африканских языков, хотя женщины явно были европейского происхождения. Никакой реакции мы не добились.

— Должно быть, рабынь из Мачоси держат где-то в другом месте, — сказала я Илье. — Похоже, наши яйцеголовые друзья были не до конца с нами откровенны. Надо вернуться и расспросить их обстоятельно…

— Гая, — сказал Илья странным каким-то сдавленным голосом. — Присмотрись внимательно.

Я нахмурилась. Что-то в этом всем не сходилось. Ошейники на женщинах были новенькие — точно такие же, как тот, что я сняла с себя в заброшенном благотворительном центре. Но все рабыни, которых я видела в Мачоси, были молоды, не старше тридцати.

И тут одна из женщин с усилием протянула ко мне трясущуюся руку, покрытую темными пятнами.

— Гала… — просипела она на нуэво латино. — И ты… здесь.

Меня пробила дрожь. Мало кто знал это выдуманные имя! Я подошла к женщине, опустилась на колени возле койки. Преодолевая мертвящий ужас, заглянула в ее лицо.

Нет, такого просто не могло быть! Три месяца назад Долорес была школьницей из Барселоны — с легкой полудетской полнотой в щеках, россыпью мелких прыщиков на скулах, наивной татуировкой бабочки на запястье…

Татуировка! На сморщенной коже руки, которую тянула ко мне женщина, можно было с некоторым трудом угадать контуры легкомысленной картинки. Бабочка.

— Долорес… — прохрипела я.

— Да, я Долорес, — прошамкал сморщенный беззубый рот. — А ты — Гала, мы вместе ехали… в фургоне.

Я отшатнулась, хватая ртом воздух. Приложилась головой о стенку, но боли не почувствовала.

Девушка, которой три месяца назад было восемнадцать, смотрела на меня выцветшими подслеповатыми глазами. Кажется, она не понимала, что с ней случилось.

Зато я поняла.

Нет никакой другой камеры.

Так вот зачем эти машины, эти ученые…

Я медленно поднялась и обернулась к Илюхе:

— Дай "татаринов'.

Он ни о чем не стал спрашивать, просто протянул мне автомат прикладом вперед.

На негнущихся ногах я прошла через бункер в санузел, где мы оставили персонал. Взгляд мой стал как камера дрона — он только фиксировал положение объектов, игнорируя эмоциональную составляющую. Я сдвинула предохранитель в режим очереди и прошила привязанные к батарее тела — слева направо, затем в обратную сторону, еще и еще раз, и продолжала давить на спуск, даже когда вместо выстрелов пошли только пустые щелчки пустого затвора.

Наконец я перестала стрелять и уставилась на четыре скрюченных тела. Ни малейшего облегчения это не принесло. Я опустилась на колени в лужу их крови, еще теплой, погрузила в нее руки, провела ими по лицу, бессильно вцепилась ногтями в собственную кожу, подняла голову к потолку — и в голос закричала.

Я никогда особо не верила в Бога, но сейчас мне хотелось воззвать к нему, проклясть его, ткнуть в то, что он допустил. Старость в восемнадцать лет — это пострашнее смерти, это… то, чего не должно происходить. Как Бог может позволять проделывать такое с людьми!

Но в этих криках не было бы смысла, потому что я знала: это допустил не Бог, это допустила я. Еще тогда, в фургоне, я с легкостью могла сломать замок и ошейники, позволить Долорес убежать, освободить ее, спасти! У меня были причины не делать этого… У всех всегда есть причины, у этих, которые смотрят на меня теперь стеклянными глазами, тоже были какие-нибудь причины! И у похитителей, и у торговцев… и у меня. У всех были причины, чтобы украсть у школьницы Долорес ее жизнь!

Я хотела закричать, разрыдаться, разодрать себе горло — хоть как-то выпустить из себя этот кошмар. Но могла только трястись всем телом, глядя в желтоватый, в ржавых разводов, потолок санузла.

Чьи-то руки схватили меня за плечи, рывком подняли вверх.

— Гайка, возьми себя в руки! — заорал Илья мне в лицо. — Я проверил: виту, которую из них извлекли, еще не вывезли и не переработали! Контейнеры здесь. Можно исправить если не все, то хоть что-то!

Я медленно потрясла головой. Накатил лютый стыд за эту безобразную истерику.

— К-какую еще виту? — спросила я заторможенно, словно насмерть пьяная. — Что за контейнеры? Как это исправить? Что вообще, Моргот подери, здесь произошло?

— Здесь из этих женщин откачивали жизненную силу, то есть виту, — Илья говорил отрывисто и четко. — Ее потом можно переработать и вкачать клиентам. Если предельно упрощать — отнять молодость у одних и отдать другим. Там не чистая конверсия, конечно, вита слабеет при переработке… не суть важно.

— Мы можем… вернуть им то, что у них отобрали?

— Частично, по крайней мере. Или хотя бы попытаться! Вся извлеченная вита здесь, и оборудование цело. Хорошо, что ты не стреляла в лаборатории.

— Нам надо запустить оборудование?

— Да. Только не здесь. Перекачка виты — не минутное дело, а сюда в любой момент могут нагрянуть заказчики, и вряд ли с ними удастся разделаться так легко. Примерно в сотне километров есть женский монастырь, наш, русский. Мне случалось помогать сестрам, они не откажут в убежище тем, кто так сильно нуждается. Нам надо погрузить в фургон контейнеры, оборудование и женщин.

Три часа спустя я нажала кнопку, открывающую дверь гаража. Илюха знал, что нам нужно забрать с собой. Об охранниках тоже позаботился он, этим мне заниматься не пришлось. Я сняла со всех женщин ошейники. Видимо, седатив еще действовал, потому что они не противились и не задавали вопросов, когда мы разместили их в фургоне. "Бизон' мы закрепили на заднем багажнике, а я осталась на "Рыси'.

Когда фургон отъехал, я заранее рассчитанным эфирным усилием подорвала главный генератор. Дождалась, пока пламя перекинется на бочки с горючим, и рванула прочь. Взрыв громыхнул за моей спиной, из двери гаража повалил черный дым. В пламени должны были исчезнуть тела, остатки оборудования, записи — и все следы нашего визита.

Илюха вел фургон осторожно, не гнал — для наших хрупких пассажирок тряска могла закончиться скверно. Над пустыней занимался рассвет. Встречный ветер наконец-то прочистил мне голову, я понемногу начала соображать.

Отчаянно хотелось молиться, чтобы мы доехали благополучно, чтобы монахини приняли нас, чтобы оборудование сработало и мы смогли хотя бы частично исправить то чудовищное зло, которое произошло в этом бункере.

Однако молиться я не умела никогда, даже, собственно, не знала, кому. Я больше привыкла действовать, а когда в действиях наступал перерыв — анализировать ситуацию.

Эта технология перекачки виты… странно, но я никогда прежде про нее не слышала. Нет, я, конечно, не была великим знатоком теории магии. Училась, как все, по Пепеляевым-Гориновичам, потом проштудировала с грехом пополам "Введение в теормаг' для первых курсов. Однако специальность я выбирала около полугода, и программам всех отечественных и крупнейших заграничных учебных заведений для магов мы с мастером Олави уделили немало времени. Я же тогда была пустоцветом, а слабому магу не так-то просто овладеть по-настоящему подходящим ему ремеслом! Поэтому все программы всех университетов, имевших хоть какое-то отношение к магии, я проштудировала очень внимательно.

Так вот, ни в одной из них не было ни полслова про эту перекачку виты. Само по себе оно не удивительно — явно запретная и секретная технология.

Но… как так вышло, что гладиатор Илюха Ерохин настолько хорошо в ней разбирается?

Этот славный парень с прошлым, о котором он не хочет говорить — кто он на самом деле?

Я видела здесь много женщин, которые доверяли кому-то и потом жалели об этом. Не стану ли я одной из них?

— Ты можешь пойти поспать, — в пятый, кажется, раз повторила мать Игнатия. — Оборудование работает стабильно. Состояние пациенток улучшается. Все под контролем.

— Да-да, — ответила я и не тронулась с места. Заснуть на табуретке прямо в палате было сейчас проще, чем тащиться через весь монастырь в комнатку, которую мне определили — здесь они назывались кельями. Я заглянула туда один раз и теперь не была уверена, что вспомню дорогу. Мы провели здесь уже двое суток, и после разгрузки фургона я почти не выходила из лазарета.

Первый день был сплошной нервотрепкой. Наспех вывезенное оборудование никак не желало собираться, мы с Илюхой уже почти поверили, что второпях забыли забрать из бункера несколько критически важных деталей — но в итоге часть из них удалось найти в забытой в фургоне коробке, а часть я смастерила на месте из подручных материалов. Потом оказалось, что напряжения в монастырской сети не хватает, и пришлось срочно чинить не работавший лет десять запасной генератор: выкачать из бака отстой, продуть карбюратор, обновить свечи и масло.

Наконец техническая часть была готова, и началось самое ответственное — мы подключили к приборам одну из пациенток, чтобы вернуть изъятую у нее жизненную силу. Тут уже процессом рулил Илюха, мне осталось только стоять в сторонке, стараясь не путаться у него под ногами, и нервно кусать костяшки пальцев. По счастью, он знал, что делать — я гнала от себя мысли о том, откуда это знание у него взялось, в тот момент имел значение только результат. Мы запустили установку и подключили к приборам женщину, которую монастырский врач мать Игнатия сочла самой слабой — ей помощь требовалась незамедлительно. В первые десять часов никаких видимых изменений не произошло — я успела сгрызть ногти до мяса. Но потом мать Игнатия сообщила, что состояние пациентки постепенно улучшается: восстанавливается тонус кожи, возвращается эластичность сосудов, а суставные хрящи начинают регенерировать. К утру у женщины исчезла старческая пигментация на руках, а синяя сетка вздутых вен стала сокращаться и светлеть. Мы отвезли ее в палату отдыхать, и теперь под аппаратурой лежала уже другая пациентка. Действие седативных препаратов, которыми женщин обкалывали в бункере, закончилось, и с двумя первыми пришедшими в себя чуть не случился нервный срыв — они до сих пор не осознавали, что с ними произошло. По счастью, у монахинь нашлись свои успокоительные, и теперь наши подопечные в основном спали.

Вечером монахини прогнали Илюху отдыхать, а я продолжала болтаться в лазарете, хотя была уже практически бесполезна. Но чудо казалось таким хрупким, что я боялась спугнуть его, отвернувшись.

Мать Игнатия сменила опустевший флакон в капельнице, проверила скорость подачи и поправила иглу. Ей было хорошо за шестьдесят, но Атласские горы могли бы поучиться твердости у этой женщины. У меня до сих пор не нашлось сил и времени как следует удивиться, насколько спокойно и естественно монахини нас приняли — словно к воротам обители каждый день прибывают фургоны с освобожденными рабами в тяжелом состоянии. Впрочем, возможно, для русского монастыря в сердце Африки это обычное дело.

Я была занята оборудованием и пациентками, потому не успела разобраться, как и чем живут монахини. Заметила краем глазом, что лазарет большой, нам выделили одну из множества палат; остальные заняты местными мужчинами, женщинами и детьми. Часть медикаментов местные или самодельные, но на многих коробках — маркировки российских производителей; снабжение явно шло из России. Среди монахинь я приметила нескольких кхазадок и как минимум одну эльфийку — что странно, обычно представители этих рас исповедуют илюватаризм. Еще здесь явно не брезговали магией — монастырь окружала система искусно наведенных охранных заклятий, и в лазарете целители работали наравне с цивильными медиками. А ведь вроде христианство не слишком-то одобряет магические практики…

— Поешь, — велела мать Игнатия, кивнув на термомиску на тумбочке. — И иди отдыхать. Сейчас твоя помощь не нужна, но может потребоваться завтра. А ты будешь не в форме и не успеешь вовремя починить оборудование. Забота о себе и отдых — не прихоть, а обязанность каждого, кто принимает на себя бремя помощи другим. Много ли пользы от спасателя, если он доводит себя до того, что его самого приходится спасать?

— Да-да, наверное, вы правы, — пробормотала я и, хотя аппетита не было, взяла термомиску и ложку. Густой чечевичный суп оказался неожиданно вкусным. Обычно я еду без мяса или рыбы вообще за полноценный обед не держу, но эта похлебка была плотной и на удивление сытной. То, что доктор прописал.

Теперь, действительно, поспать бы… Но я была слишком вымотана, чтобы уснуть, причем вымотана не столько работой, сколько сомнениями. Почему Илья так здорово сечет в том, как работает эта дьявольская технология перекачки жизненной силы? Я наблюдала — он явно знаком с этим процессом, с новым оборудованием даже самый искусный техник разбирался бы куда дольше. Я надеялась, Илья как-то объяснит причины своей осведомленности — но этого до сих пор не произошло.

Твою ж Галадриэль, мне ведь правда нравится этот парень — и вроде не без взаимности! Неужели с ним все не так, как хочется верить? А может, я зря себя накручиваю, ничего такого тут нет? Вдруг в его учебном заведении был факультатив вне программы, или… или есть еще какая-нибудь нормальная причина!

Беспомощно терзаться мрачными догадками — явно не одно из моих любимых занятий. Надо просто пойти к Илюхе и все выяснить!

— Мать Игнатия, а вы не подскажете, где ночует человек, с которым я сюда приехала?

— А тебе зачем? — строго спросила монахиня.

Интуиция подсказала, что ей лучше не врать. Вряд ли эта женщина менталист, но явно крепка чуйкой.

— Мне нужно кое-что у него узнать. Насчет работы вот этих всех машин, — я кивнула на гудящее оборудование. — Это важно и срочно.

— У нас строгие правила, — промолвила мать Игнатия после паузы. — Мужчинам, если они не нуждаются в медицинской помощи, нельзя ночевать за стенами обители. Твой спутник спит за воротами, в гостевом доме для паломников.

— Там много народу?

— Он один, других паломников сейчас нет.

Кажется, мать Игнатия хотела добавить, что мне не стоит к нему идти, но сдержалась. Сестры вообще не особо-то лезли не в свое дело. Видимо, жизнь среди этих пустынь приучила их, что не стоит принимать решения за других.

Уже темнело, но ворота в окружающей монастырь каменной стене я нашла без проблем. Сестра-привратница выпустила меня, не задавая вопросов. Гостевой дом, жмущийся к стене, был старым каменным зданием с плоской крышей. Внутри оказалось чисто и даже уютно: пахло воском, на подоконнике стоял горшок с живым алоэ, а на стене висел плакат с молитвой деве Марии на местном наречии.

Найти комнату, куда поселили Илюху, оказалось нетрудно — его высокие ботинки стояли возле двери снаружи. Я подкралась и сквозь тонкую бамбуковую загородку услышала ровное глубокое дыхание, какое бывает только у спящих.

И что мне делать? Разбудить его? Но… чтобы что? "Дорогой друг, не подумай чего плохого, но мне сдается, что ты работаешь или работал на тех, с кем мы как бы тут боремся'. Если это не так, Илюха обидится, но это я переживу. А что если… мои подозрения на чем-то основаны? "Да, Гаечка, совершенно забыл тебе сказать, но я вообще-то и сам промышлял перекачкой виты'. Разве после такого он просто так даст мне уйти? Я опустила руки на пистолеты — они на поясе, как всегда.

Наверное, надежнее будет подержать Илью на прицеле во время беседы.

А, была не была! Я приоткрыла дверь — петли не скрипнули — и прокралась внутрь. У ворот монастыря горел фонарь, и его свет пробивался в комнату сквозь неплотные бамбуковые жалюзи. Кровати не было, Илья спал по-походному, в спальнике. Все оружие — татаринов, дробовик, пистолет — лежало рядом с ковриком, так, чтоб если что сразу схватить, не просыпаясь. Боясь дышать, я тихо подняла эту груду смертоносного железа и отнесла в дальний угол — метра на два, враз не дотянешься. Потом опустила руку на кобуру…

Завершить привычное движение не удалось. Что-то ударило мне в ноги, дернуло — и доски пола понеслись навстречу. Я не успела моргнуть, как уже лежала лицом вниз, с выкрученными за спиной руками, и что-то жесткое — вероятно, колено — упиралось мне в середину спины.

— Привет, Илюха, — брякнула я.

— Гос-споди твою душу! — давление и хватка немедленно исчезли. — Мортовы рефлексы! Гаечка, радость моя, в другой раз буди меня голосом, человеком-Иисусом тебя заклинаю! Не ушиблась? В чем дело?

Не отвечая, я медленно перевернулась и села на расстеленном спальнике. Илья, замерев на одном колене, в позе, которая для менее скоординированного человека была бы адово неудобной, тревожно посмотрел мне в лицо:

— Гайка, ты меня пугаешь. Что случилось, чтобы вламываться среди ночи?

Я знала скорость его реакции и понимала, что выхватить пистолет из кобуры не успею. Хм, и зачем девушка может вломиться к мужчине посреди ночи? Я припомнила все три просмотренных авалонских фильма про любовь. Чувственно сощурилась и проворковала хриплым, как бы таким срывающимся от страсти шепотом:

— Возьми меня.

Если не получу информации, то хоть потрахаюсь. Это по-любому приятнее, чем валяться мордой в пол с заломленными руками… наверное.

— Взять — куда? — не понял Илюха. — Мы же пока остаемся здесь… А, ты в этом смысле! Гаечка, ты чудесная девушка и очень мне нравишься, но это немного… слишком внезапно. Не обижайся, я просто романтический провинциальный пентюх, не могу вот так резко… Давай я чайку поставлю, посидим-поболтаем!

Илья потянулся к сумке, в которой хранил горелку, повернулся к убранному мною оружию… и его голос изменился:

— Зачем ты передвинула мои стволы? — медленно спросил Илья. — Что… что происходит, Гайка?

Не отвечая, я наблюдала за его лицом, его движениями. Илюха смотрел на меня с недоумением — губы неплотно сомкнуты, глаза часто моргают. Хвататься за оружие он не стал. Попыток ударить или снова зафиксировать не предпринял. Не вел себя и не выглядел, как человек с нечистой совестью, защищающий опасную тайну.

И тогда я решилась:

— Не понимаю, почему ты так круто разбираешься в технике переливания виты.

Илюха сник. Сел на пол, но не рядом со мной — в дальнем углу, тяжело привалившись к стене. Сильные ловкие руки беспомощно легли на колени, кисти свисали, как паруса корабля в мертвый штиль.

— Так ты мне не доверяешь, — сказал Илья печально, но, вроде бы, без упрека и обвинений. — Знаешь, ты ведь на самом деле совершенно права в этом. У женщин здорово работает интуиция, и ты верно все угадала. Мне нельзя доверять… Но это не то, что ты думаешь! Торговлей людьми и воровством виты я не промышлял никогда. Столкнулся с этим грязным бизнесом… было дело. Кое-что пришлось узнать. Но перед законом я чист, Гайка.

— Почему же… ты говоришь, что тебе нельзя доверять?

— Потому что нельзя! Я… предал своих друзей, Гайка.

— Ты можешь мне рассказать, — тихо сказала я.

Илюха молчал, глядя в пол.

— Посмотри на меня!

Он медленно поднял глаза.

— Илья, я не святая! Если честно, на мне клейма ставить негде. Я толпу народа перебила… и не все из них были чистым злом. Меня за дело изгнали из страны, и приговорили к этой странной работе тоже за дело. Видит Бог — не мне тебя судить! Тебя это тяготит, я же вижу. Ты можешь мне все рассказать.

Илюха немного помолчал, потом вздохнул и начал говорить.

…Три пацана подружились на церемонии зачисления в Можайское опричное училище, и в тот же день с чьей-то легкой руки их прозвали тремя мушкетерами. Димка был чистый Атос — сдержанный, рассудительный, вечно невозмутимый; единственный из троицы он происходил из аристократической семьи и привык соблюдать дистанцию даже с теми, кому доверял. Шумный и азартный Мишка немедленно занял нишу Портоса, он вечно ввязывался в веселые неприятности, всегда находился в движении и даже если его заставляли сидеть на месте, непременно вертел что-нибудь в руках. Илье пришлось стать меланхоличным мечтателем Арамисом, он рисовал в тетрадках драконов и украдкой читал эльфийские баллады.

Не счесть, сколько раз они дрались — обычно с другими пацанами, но бывало, что и друг с другом. Сбегали на крышу после вечерней переклички, воровали пирожки в столовой, проявляли чудеса конспирации, чтобы передать друг другу шпаргалки на экзаменах. Однажды хором влюбились в молоденькую преподавательницу алхимии, но неделю спустя решили, что дружба важнее всяких глупостей — так несчастная осталась без их любви, о которой так, впрочем, никогда и не узнала. Когда Мишка нарисовал на доске прапорщика в обнимку с бутылкой, пять нарядов вне очереди получили все трое. Когда отец Димки на каникулы решил отправить сына в Крым, в лучший лагерь Государства возле Медведь-горы, мушкетер отказался ехать, пока путевки не купили всем троим. А Илюха… про себя он не смог вспомнить чего-то примечательного и яркого, просто таскался за друзьями повсюду и жизнь свою курсантскую представить другой не мог и не хотел. Разве что придумывал шифры из пляшущих человечков, и мушкетеры учили их, чтобы обмениваться секретными посланиями.

После училища все трое отправились служить в Ингрию — Димкин отец расстарался. Три года стажировки мушкетеры не расставались ни на день, а потом, правда, разошлись по разным ведомствам, но продолжали дружить… или Илюха верил, что продолжали.

Взрослая жизнь понемногу брала свое. Дмитрий женился — мушкетеры славно погуляли на его свадьбе. Мишка вел веселую беспутную жизнь, любил кутить в игровых домах — и подругу нашел себе под стать, оторви да брось; когда они расстались, друзья выпили вместе немало водки, утешая несчастного героя-любовника. Илья позже других, но тоже встретил добрую, умную и красивую девушку и с каждого жалованья откладывал деньги на достойное обручальное кольцо.

Илья видел, конечно, что друзья не бедствуют — и только радовался за них. Дмитрий купил для семьи небольшой особняк — наверное, отец помог. Мишка играл с размахом, однако в долги не влезал — должно быть, при всей своей лихости знал меру, головы не терял. Нет уз святее товарищества, друзья всегда должны быть вне подозрений…

И продолжал бы Илюха Ермолов мирно служить в Ингрии, в Государевой опричнине. Дорос бы со временем до штаб-офицера, женился бы, обзавелся бы детишками, и пусть встречи с друзьями становились бы с каждым годом все реже — но продолжались бы, пока в глубокой старости мушкетеров не разлучила бы могила. Так оно все было бы — если бы не винная пробка.

В тот погожий сентябрьский денек мушкетеры выбрались на рыбалку, взяв под это дело Димкин катер. Наловили два ведра карасей и щук, от души пожаловались друг друг на тупорылых начальников и бестолковых подчиненных и, как водится, пару бутылок славного крымского вина распили — такое они еще в бытность курсантами тайком проносили в казарму. Илья заметил, как Мишка рассеянно вертит в руках винную пробку и рыбацким ножом вырезает на ней затейливую спираль, символ бесконечности. Никакого значения этому Илюха тогда не придал.

Служил Илья давно уже по профилю — телесным магом. Чаще всего в тренажерном зале дежурил, подсказывал государевым людям, как им лучше держать себя в форме. Иногда в больницы и реабилитационные центры ездил на консультации, помогал тем, кто после болезни или ранения восстанавливается. Илье нравилось подсказывать людям, как обрести связь с собственным телом. Однако были в службе и неприятные моменты — временами телесника-интуита вызывали в прозекторскую осмотреть трупы, если возникало подозрение, что с телом еще при жизни были проделаны неустановленные эфирные манипуляции.

В тот раз вызвали на труп нищего бездомного старика. При вскрытии кое-что патологоанатома насторожило: на предплечье покойника обнаружилась татуировка с символом "Тихого Дона' — так называлась лаптышная команда, прогремевшая победой на чемпионате страны. Все бы ничего, но татуировка была древней, выцветшей, состарившейся вместе с кожей; а "Тихий Дон' под этим символом выступал всего год.

Илья быстро определил, что покойник постарел неестественным образом: износ тканей и органов не отвечал картине, какая бывает при обычном старении, и тело носило следы эфирного воздействия. Пришлось вызывать экспертов из Ученой Стражи. Один из них и установил, что имела место принудительная откачка виты, которая превратила молодого еще человека в дряхлую развалину — и все это за считанные недели. Так Илья узнал, что за это за технология и как она работает. Подумал еще, что обязательно на следующей пьянке пожалуется друзьям, что вот каких лиходеев Твердь носит…

Чтобы не дергать каждый раз Ученую Стражу, Илью стали вызывать на другие случаи, где подозревали кражу виты. Последней была старая женщина с ярко накрашенными ногтями и недавней операцией по увеличению губ; и в мертвой руке она сжимала ту самую пробку, на которой Мишка за рыбалкой вырезал причудливую спираль.

Символ бесконечности.

В службу собственной безопасности Илья тогда не пошел. Вместо того нагрянул к Мишке, тот вызвал Дмитрия… Отпираться мушкетеры не стали, а просто взяли и рассказали все.

Это началось два года назад. Они тогда вели особенно мерзкое дело — молодой, но уже потерявший человеческий облик зависимый зарезал свою беременную сестру, когда она отказалась дать ему денег. Подонка пока не арестовали, но как раз стало известно, где он прячется — когда от анонимного контакта в"Эхосфере' пришло предложение. Мол, зачем нерастраченным годам жизни выродка пропадать напрасно, когда они могут продлить чью-то жизнь, важную и нужную… В сообщении был адрес подвала, где стояло оборудование для перекачки виты, и место, где следует оставить наполненные контейнеры. Причем аванс заказчик готов был перечислить прямо сейчас. А Дмитрию отец как раз недавно заявил, что помогать взрослому отпрыску более не намерен. Мишке же не шла карта всю неделю, он наделал долгов — даже отыграться было не на что!

За первым ублюдком последовали другие — обычно такие же омерзительные, успевшие превратить свои молодые еще жизни в гору вонючих отбросов. Или уже почти превратившие. Или совершенно на это способные. Ингрия — большой город, туда каждый день прибывают сотни людей в поисках лучшей жизни, и какая-то их часть пропадает без вести, такова жизнь… А деньги и молодому мужу, и заядлому игроку нужны всегда. Тебе ведь тоже не повредит небольшое пособие, правда, Илюха? С деньгами у неизвестного заказчика проблем нет, сколько виты ни переправь в условленное место — всю сразу же щедро оплачивает.

Илья тогда не мог ни в чем Димку с Мишкой винить. Обвинял он во всем одного только себя. В какой момент он упустил ситуацию, где не доглядел, когда не пришел на помощь? Он считал себя хорошим другом, а на деле видел только то, что хотел видеть… пока его друзья превращались в чудовищ.

Он ничего не ответил мушкетерам — и после этого дня ни разу не видел их. От Мишки он направился в службу собственной безопасности Государевой Опричнины. Там вошли в положение и от очных ставок доносчика избавили. В суде тоже выступать не пришлось. Как только стало возможно, Илья с государевой службы уволился. Даже не попрощавшись с невестой, сел на мотоцикл и поехал прочь от Ингрии. Направление он выбрал наугад, и случайно им оказался юг. Вот, остановиться Илья смог только в Касабланке, возле "Врат моря'.

— Из-за этого всего ты и стал гладиатором?

— Кажется, среди всего выпуска я единственный никогда не мечтал об Арене. Мне просто надо было заполнить пустоту… хотя бы вот ощущением принадлежности к чему-то большему. Не важно, к чему.

— Помогло?

— На время… Но по завершению сезона на Арену практически невозможно вернуться. Вторые восходы звезд бывают в исключительных случаях, только за особые заслуги перед Ареной… С тех пор работаю скромным тренером в гимназиуме Касабланки. Иногда перебиваюсь разовыми контрактами, Тайный Приказ подкидывает временами работенку по старой памяти. И вот теперь…

Илья осекся. Я встала со спальника, подошла, села рядом, обхватила за плечи, накрыла его сцепленные в замок руки своей. Сказала:

— Я понимаю. Иногда ты должен делать то, что ты просто должен делать, конец истории.

— Ты уж извини… не прими за вторжение в личное, но я знаю, что случилось с тобой… что ты делала, — сказал Илья. — С моими знакомствами это нетрудно. Я хотел спросить… можешь не отвечать, если не хочешь… но… как ты со всем этим справляешься?

Я пожала плечами:

— Да как-то… само выходит. Я не из тех, кто вязнет в рефлексии этой всей. Про меня говорят, что я психопатка, что у меня нет человеческих чувств… Может, оно и так. Ну то есть, с чем тут сравнивать? Кто знает, какими они вообще должны быть, эти человеческие чувства? Я одно понимаю: надо всегда двигаться вперед, останавливаться нельзя. А там… кривая вывезет. Или нет, не знаю. Я только хочу, чтобы ты понял: я — последний человек на Тверди, который осудит тебя за то, что ты сделал.

За окном громко защелкала какая-то птица. Мы вдруг поняли, что уже совсем рассвело.

— Останавливаться нельзя, — подтвердил Илья. — Через четыре часа нам подключать следующую пациентку…

— Это же прорва времени, чтобы выспаться!

Я стянула ботинки, мы забрались в спальник и мгновенно уснули, всем телом впитывая тепло друг друга.

Когда мне было шесть лет, в голову мне пришла идея, способная перевернуть всю цивилизацию, созданную на Тверди разумными расами. Я вдруг поняла, что треть своей бесценной жизни каждый человек тратит на такую глупую и совершенно необязательную вещь, как сон. Что, если просто взять и отказаться от этого бессмысленного убийства времени?

С этой блистательной идеей я пришла к отцу. К его чести, он не рассердился и даже не засмеялся, а сказал, что всякую гипотезу следует проверять экспериментом, и отдал няне распоряжение временно перестать загонять меня в постель.

Около недели я героически боролась со сном, который, разумеется, то и дело настигал меня за игрой, на прогулке, во время еды и даже в ванной, пока я не убедилась, что моя гипотеза оказалась несостоятельной.

Папа объяснил, что для науки это обычное дело. Доблесть ученого не в том, чтобы отстаивать свою гипотезу до конца, а в том, чтобы здраво принимать результаты эксперимента и иметь мужество смотреть в лицо реальности.

Однако, должно быть, в глубине души я до сих пор не приняла свое детское поражение, потому иногда удивляюсь, как несколько часов сна могут менять восприятие реальности.

Когда я утром заявилась в лазарет, выяснилось, что мое присутствие не жизненно необходимо. Оборудование работало штатно, монахини-медики вполне разобрались в технологии, да и состояние пациенток они оценивали намного лучше, чем я. Поэтому я просто проверила для порядка настройки, подтянула несколько ослабших винтов на панели управления и перезагрузила мониторинговый терминал, который взял моду подвисать каждые полчаса. После чего с чистой совестью отправилась завтракать.

Каша из неизвестных мне злаков была щедро сдобрена медом, орехами и финиками. Пожалуй, если готовить так, как в этом монастыре, вегетарианство перестает казаться непроглядным кошмаром.

Не отыскав более важных занятий, я поспала еще несколько часов на кушетке в сестринской. После этого сознание прояснилось окончательно, и я ощутила готовность планировать свою дальнейшую жизнь. Долгое время такой необходимости не возникало — каждая следующая задача вытекала из предыдущих, а решение одних проблем немедленно порождало новые. Но теперь пришло время все обдумать и определиться с приоритетами.

Для начала, разумеется, надо было довести до конца восстановление наших пациенток. Хотя на пути от бункера мы не приметили погоню или слежку — нельзя исключать, что хозяева лаборатории в поисках своего добра нагрянут сюда. Конечно, обитательницы пустынного монастыря отнюдь не были беззащитны: они владели магией и парочкой пулеметов, прикрытых расшитыми крестами чехлами — я успела приметить их краем глаза. Но это не означало, что мы с Ильей можем бросить их расхлебывать кашу, которую сами заварили.

Я расспросила мать Игнатию, и она сообщила, что на полную перекачку пациентам изъятой у них виты потребуется около двух недель. Это означало, что мы успеем вывезти их в цивилизацию, и я буду в Касабланке как раз вовремя, чтобы пройти вступительное испытание во «Врата моря».

По всему выходило, что с этими самопальными спасательными операциями пора завязывать. Два адреса, по которым везли моих подруг, Тургенев дал мне только потому, что я уперлась рогом, а он не хотел терять перспективного сотрудника. И кое в чем он оказался прав, дав мне в сопровождение Илюху. Без него я далеко не уехала бы. Однако даже с учетом всех выдающихся бойцовских и человеческих качеств моего спутника, как и того, что он был в Африке своим в доску — следует признать, что до сих пор нам просто невероятно везло.

Теперь я видела, сколько здесь проблем, и понимала, что все их нельзя разрешить лихими боевыми операциями. Даже если бы у меня под командованием был весь опричный отряд, штурмовавший Мачоси — все равно в масштабах континента это капля в море. Здесь требовалась долгая, серьезная и планомерная работа, причем на уровне Государства, а не пары сорвиголов, пусть даже это звезда Арены и техномаг второй ступени. Мое поступление во «Врата моря» и возможности, которые открываются перед гладиатором, были небольшой частью реализации этого плана.

Таким образом вопрос с попыткой поступить в школу гладиаторов можно было уже считать решенным. Другое дело — пройду ли я испытания? Я не сомневалась, что без проблем сдам стрельбу и магию, а вот насчет общей физической подготовки и рукопашного боя не была так уверена. Мой уровень в этих дисциплинах подходил для разборок с гопниками в Котласском клубе железнодорожников, но вряд ли — для отбора в одно из самых знаменитых шоу в мире. Впрочем, едва ли за оставшиеся три недели я смогу стать величайшим воином всех времен и народов — других забот был полон рот. Тем более что в главном это не помогло бы никак. Сочтет ли приемная комиссия мою, что бы это ни значило, индивидуальность достаточно яркой, а образ, который на материале меня можно создать — привлекательным для платежеспособной публики? Это можно было узнать, только попробовав пройти испытания.

Так что я решила приложить все усилия для поступления, а там будь что будет. Если я провалюсь, тогда и буду думать, что делать дальше. Но если меня зачислят во «Врата моря», следовало сразу прояснить два вопроса.

Первый — это, конечно же, Ахад. Разрешат ли мне жить в школе вместе с хтоническим щенком? Он, правда, не крупнее обычной собаки и достаточно разумен, чтобы не причинять лишнего беспокойства. Другое дело — понравится ли ему каждый день дожидаться меня с занятий? Я ведь даже не выяснила, чем его надо кормить. В общем, я набиралась наглости, чтобы в случае зачисления немедленно поставить условие, что Ахад будет жить со мной. В конце концов, школа работает с магами, а у некоторых из них есть фамильяры, так что эта ситуация не должна оказаться из ряда вон выходящей.

Помимо этого вопроса был еще один — одновременно и более простой, и более сложный, поскольку зависело это не от меня одной. Нас с Ильей определенно тянуло друг к другу. Больше того, мы могли бы сделать друг друга сильнее. Не хотелось бы жертвовать так здорово развивающимися отношениями… Впрочем, быть может, жертвовать ничем и не придется! Илья сам учился во «Вратах моря» и должен хорошо разбираться в тамошних порядках. Я решила найти его и расспросить, разрешено ли ученикам встречаться с кем-то вне школы.

Но тут ко мне подошла молодая послушница — прежде я не ее видела — и сообщила, что мать-настоятельница вызывает меня к себе.

Настоятельница ждала меня в сердце монастыря — там, где были разбиты огород и небольшой сад. У обители, разумеется, имелся колодец, однако каждая капля воды в этих краях драгоценна, потому я догадывалась, что здесь нет ни одного декоративного растения. Каждое приносит плоды в свой срок и каким-то образом кормит или лечит сестер и тех, кого они берут под опеку.

Я полагала, что настоятельница окажется эльфийкой — я видела несколько эльфиек среди монахинь — но нет, она была женщиной явно человеческого происхождения. Сколько ей лет, я определить не смогла: пожалуй, могло быть и тридцать, и все шестьдесят. Лицо на первый взгляд почти бесцветное, даже какое-то полупрозрачное, но серые глаза излучали энергию и твердость.

Я сказала:

— Благодарю вас за то, что приняли моих несчастных подруг и их товарок по несчастью. Это очень великодушно с вашей стороны. Спасибо…

Я замялась, не зная, что еще следует сказать или сделать. Моя семья никогда не была религиозна, и я не знала церковного этикета. Может, мне следовало поклониться? Поцеловать руку? Попросить благословения какими-то особенными словами?

Настоятельница только улыбнулась, села в раскладное садовое кресло и указала мне на соседнее.

— Не стоит благодарить нас за то, что мы делаем, — голос настоятельницы был молодым и сильным. — Если бы мы не занимались такими вещами, то для чего находились бы здесь? Оживлять скучный пустынный пейзаж? Так не для кого, туристов сюда редко заносит.

— Я боюсь, что мы вас отвлекаем от… ну, молитв и прочего такого. Разве монастыри в пустыне существуют не для того, чтобы монахи могли удалиться от суеты и посвятить себя своим… я не знаю… монашеским делам? Аскезе и служению Богу?

Настоятельница кивнула:

— Ты угадала. Три сотни лет назад этот монастырь был основан именно с этой целью. Тогда он предназначался для мужчин, но не для всяких, а только для тех, кто окончательно решил удалиться от мира и полностью сосредоточиться на духовном перерождении. Однако, как это обыкновенно бывает, такая возможность была у них всего несколько десятков лет. Потом произошло то же, что и всегда.

— А что происходит всегда?

— К воротам монастыря — хотя тогда никаких ворот не было, да и стен тоже, всего несколько шатров стояли вокруг колодца — явился страждущий. Мы не знаем, был это больной человек, заблудившийся в пустыне путник или просто отчаявшийся бедняк. Но служители Бога не имеют права отказать в помощи тому, кто нуждается в ней. Со временем молва о чудесном месте разошлась по округе, и страждущие потекли в обитель потоком. А помощь людям всегда предполагает суету: надо размещать гостей, организовывать снабжение, привлекать специалистов. Разумеется, обитель быстро становится непригодной для отшельников. Искатели уединения покинули это место и удалились туда, где никто не будет им докучать. А здесь остались те, кто готов был деятельно служить Богу, видя Его в каждом, кто просит о помощи. Довольно быстро монастырь стал женским — потому что женщины более склонны к служению такого рода. Мы наладили связи с Государством Российским, чтобы получать снабжение, и из обители аскетов превратились в официальную миссию.

— Но как вы не боитесь лихих людей? Здесь же их множество. Они вооружены и постоянно нуждаются в ресурсах.

Настоятельница лукаво улыбнулась:

— Когда кто-то обращается к нам за помощью, мы не спрашиваем, хороший ли он человек. Мы не судим своих ближних. Местные это ценят.

Понятненько, у монастыря есть"крыша" среди местных бандитов, сестры расплачиваются за защиту медицинскими услугами. Но развивать эту тему, пожалуй, не стоило.

— Однако я пригласила тебя сюда не затем, чтобы посвящать в древнюю историю, — сказала настоятельница. — Твой спутник, Илья Ерохин, давний друг нашей обители. Он оказал нам немало помощи, и мы всегда рады принять его в нашем гостевом доме. Он поручился за тебя, да я и сама вижу, что, хотя твой жизненный путь непрост и тебе за многое однажды придется держать ответ перед Богом, сердце твое остается чистым. Тебя привели сюда печальные обстоятельства, но я рада назвать тебя гостьей моей обители.

— Спасибо, — пробормотала я, — за добрые слова и за гостеприимство. Надеюсь, вы меня извините: я не очень верующая и, должно быть, чего-то не знаю — как надо себя вести и прочее. Это не от пренебрежения, а по невежеству.

— Я это вижу, — улыбнулась настоятельница, — и не собираюсь навязывать тебе ни веру, ни установления, которые предназначены для тех, кто выбрал их осознанно и добровольно. Однако некоторые правила надлежит соблюдать и гостям. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Кровь бросилась мне в лицо. Кажется, я понимала.

— Хоть мы здесь и отреклись от плотской любви, — продолжала настоятельница, — это не означает, что мы порицаем само ее существование. Бог сотворил мужчину и женщину и даровал им притяжение друг к другу, возможность создавать новую жизнь, стремление заботиться о детях и друг о друге. Таков естественный ход вещей. Однако я прошу тебя серьезно отнестись к тому, что на территории монастыря и рядом с ней — то есть в гостевом доме тоже — реализация этой любви телесным способом неуместна и недопустима.

Я покраснела еще сильнее, едва подавив порыв спрятать лицо в ладонях:

— Но мы… я… мы ничего такого… я не…

— Я знаю, — спокойно ответила настоятельница. — Видишь ли, моя просьба связана не с ханжеством и не с соблюдением буквы правил ради нее самой. Но в этом монастыре много целительниц и тех, так или иначе одарен особой восприимчивостью к тем, кто находится рядом, и к их переживаниям. Многие из наших сестер долгие годы посвятили аскезе — то есть пути полного отказа от телесных радостей. Смущать их реализацией этих радостей на столь небольшой дистанции, на которую полностью распространяется их восприятие, было бы неуважением к годам их духовной работы.

— Я понимаю. Мы не собирались…

Я смешалась окончательно. Вообще-то мы собирались. Наверное. По крайней мере я собиралась. Да и Илюха не выглядел так, будто он против.

— Не надо смущаться, дитя, — настоятельница ласково улыбнулась. — В телесном союзе мужчины и женщины нет никакого греха.

— Тогда почему… вы отказываете себе в таких вещах? — спросила я несколько неожиданно для самой себя и тут же испугалась, что моя собеседница рассердится. Но она только задумалась, глядя на грядку с травами. Наклонилась, поправила какой-то росток и снова посмотрела на меня.

— Некоторые из сестер нашей обители избрали путь целомудрия с юности, — сказала она. — Другие же сперва пытались разделить жизнь с тем, кто, как они верили, был определен им Богом. Некоторые успели побывать в браке, но потеряли того, кого любили. Причем далеко не всегда их разлучала смерть.

Я поколебалась, потом спросила:

— А что же их разлучало?

Может, и странно говорить об отношениях с монахиней, но, если честно, мне сейчас больше не с кем было. Я ступала на новую для себя территорию. У меня однажды уже был жених, но то, что происходило между мной и Лехой, определялось обычаем. Мы знали друг друга, доверяли друг другу, потому после нескольких встреч объявили помолвку и стали готовиться к свадьбе. Меня тогда больше волновали хозяйственные вопросы — например, порядок управления некоторыми филиалами Соянского фармацевтического комбината после заключения брака — а отношения с будущим мужем казались чем-то понятным и само собой разумеющимся.

С Ильей ситуация оказалась совершенно другой. У каждого из нас свои цели и своя жизнь. Я мало знала и о его планах на будущее, и о собственных перспективах. Вряд ли мы просто потрахаемся пару раз и разбежимся, но едва ли и поженимся. Как все должно развиваться между вольными скитальцами, беспечными ездоками? Я смутно себе это представляла и потому была готова впитать любой опыт, которым кто-то захочет со мной поделиться.

— Когда молодые мужчины и женщины встречают друг друга, — заговорила настоятельница, — им все ново и все интересно. Притяжение здоровых, жаждущих жизни тел становится естественным ответом на многие вопросы. Ссоры вспыхивают и угасают, обиды и непонимание быстро растворяются в радости единения. Но после новизна уходит, острота чувств теряется, и становится ясно: для того чтобы быть вместе, и мужчине, и женщине постоянно требуется чем-то жертвовать. А настоящие проблемы начинаются тогда, когда жертву во имя общего должен принести только один из двоих.

— То есть проблема в том, что никто из двоих не хочет приносить жертву?

— Настоящая проблема даже не в том, чтобы принести жертву, а в том, чтобы ее принять. Существует святоотеческое учение о Божьих дарах — о талантах, которыми наделены люди. Среди них есть простой и понятный, например, оказывать милость другим. Есть менее очевидный — принимать милость от других. Дар творить благо и дар принимать благо. О существовании последнего многие не догадываются, и бывает, что именно это оказывается критическим. Не так трудно принести жертву, как принять то, что другой принес жертву ради тебя. Это порождает неосознаваемое чувство вины, отрицание и даже жестокость там, где иначе она не возникла бы.

Я прикусила губу. Готова ли я принести жертву или принять жертву? А, ладно, глупо сейчас всерьез об этом думать. Отношения даже не начались толком, а я уже тону в каких-то экзистенциальных вопросах. Остается надеяться, что нам удастся побыть вместе безо всяких вот этих жертв.

Пока я осмысляла услышанное, мать-настоятельница оглядела сад, небрежно приподняла руку и аккуратным, но мощным эфирным усилием отломила от одного из деревьев засохшую ветку.

У меня отвисла челюсть. Я не сканировала ее ауру — это казалось невежливым — но сейчас по движению эфира четко поняла: это женщина — маг второго порядка. А ведь среди женщин полных магов куда меньше, чем среди мужчин. Мы так же часто получаем первоначальный дар, но как правило остаемся пустоцветами. Это связано с физиологией: считается, что женщины более эмоциональны, но на самом деле мы устойчивее, у нас огромный запас прочности, мы спокойнее переносим и физическую опасность, и сложные социальные ситуации. Потому нервное напряжение и гормональный взрыв, которые вызывают инициацию второго порядка, с нами случаются куда реже. Чтобы женщина инициировалась в полного мага, должно произойти нечто чрезвычайное.

Я коротко потрясла головой, отгоняя воспоминания о пинежском гараже: холодный бетон пола, сковавшая тело "серая немочь', заломленная шея отца. Неужели женщина, которая сидит в садовом кресле напротив меня, прошла через что-то сопоставимое?

Настоятельница посмотрела на меня с выражением, которое легко было истолковать как «аудиенция окончена». Я не отреагировала. Она чуть улыбнулась и сказала вслух:

— Что ж, раз у тебя нет больше вопросов…

— Но у меня есть вопрос! — выпалила я неожиданно для самой себя. — Я хотела спросить… извините, если прозвучит глупо, но… зачем вы это делаете?

— Это? — вежливо переспросила настоятельница.

Я беспомощно обвела рукой сад:

— Ну, вот это все. Лазарет, куда принимают любого больного, кем бы он ни был. Вся эта история со снабжением. Это же очень непросто! Я хотела бы узнать… извините, если лезу не в свое дело, но… зачем вам это все? Почему вы выбрали такую жизнь? Ваш дар — редкая, удивительная ценность. Перед вами были открыты все пути, вы могли стать кем угодно. Почему выбрали такую жизнь?

— Господь каждому определяет его путь, — ровным голосом сказала настоятельница.

Я сникла. Ну а чего я, собственно, ожидала, когда полезла в душу к незнакомому человеку с вопросами, которые меня совершенно не касались?

— Извините, — пробормотала я, — я, наверное, пойду…

И встала с кресла.

— Подожди, дитя, — сказала вдруг настоятельница. — Не спеши. Ты задала вопрос, который важен для тебя, и заслуживаешь настоящего ответа, а не дежурных отговорок.

Я снова опустилась в кресло и воззрилась на нее.

— Изначальное назначение монастырей — отрешение людей от мирской суеты и сближение с Богом, — задумчиво сказала настоятельница. — Однако со временем обители стали исполнять разные функции. Многие женские общины сформировались во времена, когда женщина не могла выжить в одиночку. Те из нас, кто по какой-то причине оказывался без поддержки семьи и не мог или не хотел найти мужчину, который взял бы на себя ответственность, собирались вместе, чтобы помогать друг другу справляться с невзгодами этого мира. В таком случае монашество становилось не самоцелью, а скорее способом защитить себя. Однако времена изменились. Теперь человек любого пола способен выжить без поддержки других. Семья перестала быть необходимостью. Здесь мы живем в суровых условиях, и наша община не для слабых телом и духом. Сестры в нашей обители — искусные врачи, механики, инженеры, бойцы, маги. Каждая из нас могла бы состояться в разных сферах жизни.

— Но вы выбрали быть здесь, — сказала я. — Почему?

— Как раньше женщины собирались в общины, чтобы получить возможность выжить, так сейчас собираются, чтобы обрести смысл. Помощь другим дает самому помогающему силы преодолевать невзгоды. Разве ты не узнала этого на собственном опыте, Гая?

— Никогда так об этом не думала… — отчего-то вдруг захотелось поскорее завершить разговор, хоть я сама его и начала. — Так что, значит, мне нельзя приходить в то здание… в гостиницу, где живет Илья?

— Не говори глупостей, дитя, — настоятельница чуть улыбнулась. — Конечно же, ты можешь общаться со своим другом, где вам будет угодно. Уверена, вам о многом следует поговорить. Даст Бог, однажды вы станете превосходной парой. Я буду молиться, чтобы ваши пути переплелись на долгие и долгие годы. А теперь ступай.

— А куда мне идти? В лазарете работы для меня мало, но я хотела бы быть полезной!

— О, ну тогда тебе предстоит знакомство с сестрой Фернандой. Ты найдешь ее в мастерской, это слева от ворот. Надеюсь, ты говоришь по-галльски?

— Немного…

— Не страшно. Сестра Фернанда одинаково хорошо матерится на всех языках Тверди.

Как мы с Ильей и опасались, конверсия виты оказалась не стопроцентной: часть изъятой у наших пациенток жизненной силы при обратном переливании пропала бесследно. Эти женщины попали в рабство в возрасте восемнадцати-двадцати лет, а теперь, по завершении процедур, выглядели и чувствовали себя не моложе тридцати. Хорошая новость заключалась в том, что это коснулось только старения клеток, а обыкновенно сопутствующие годам болезни их миновали. Но все равно такое резкое увеличение возраста этих юных девушек сильно опечалило.

По счастью, из-за медикаментов период старческой дряхлости они практически не помнили — он отложился в их памяти как длительная тяжелая болезнь, после которой они выздоровели, но изменились. Хорошо, что у монахинь был опыт врачевания не только тел, но и душ: часть их работы состояла в том, чтобы помочь людям принять неизбежное. Я не уверена, что моих душевных сил хватило бы на утешение несчастных. Я разговаривала только с Долорес, которая тяжело переживала и произошедшие с ней изменения, и то, что прекрасного Эальдера, из-за которого она попала во всю эту передрягу, не существует и не существовало никогда.

Впрочем, теперь я мало бывала в лазарете и целыми днями занималась той работой, к которой имела талант.

Когда я впервые увидела сестру Фернанду, она лежала под капотом старого грузовика в промасленном комбинезоне и материлась на галльском так витиевато, что я заслушалась. Увидев меня, она заорала: «А, так ты и есть тот самый техномаг? Ну, полезай, поможешь мне с этим ублюдком». И снова скрылась под капотом.

Не совсем так я представляла себе монахинь, но быстро привыкла. Вместе с Фернандой мы пересобрали множество машин, приспособлений и устройств, нуждавшихся в ремонте и профилактике. Еще я долго возилась с фургоном, который мы позаимствовали — я предпочитала именно это слово — в бункере. Провела под машиной немало часов, вооруженная набором ключей, паяльником и запасом терпения. Перебрала систему зажигания, смазала все шарниры и подтянула болты. В результате фургон стал лучше слушаться руля, двигатель работал ровнее, и я позволила себе надеяться, что колымага не развалится на запчасти раньше, чем мы доберемся до Касабланки. Однако ожидать приличной скорости от нее не приходилось, и о внедорожных покатушках тоже придется забыть.

За эти пару недель я освоилась в монастыре так, словно провела тут половину жизни. Хотя никто не делал мне замечаний за внешний вид, рассекать по обители в драных джинсах и обтягивающих майках быстро стало неловко. Я выпросила у сестер приличествующую паломнице одежду: блузу и длинную юбку. Никогда не думала, что стану носить такое по доброй воле, но здесь это было весьма органично. Свои обычные шмотки я использовала только в мастерской.

Поначалу я опасалась, что придется посещать церковные службы, но, поскольку никто не пытался меня к этому принудить, я из любопытства стала заглядывать на них сама. Если честно, никаких духовных откровений на меня не снизошло. Однако было в этом что-то успокаивающее, настраивающее на мирный лад. На богословские темы я ни с кем не беседовала, но, наблюдая ежедневный труд сестер, кажется, поняла, как они подходят к проблеме теодицеи. Они не мучились вопросом, почему всемогущий Бог допускает зло, а делали все зависящее от них, чтобы этого самого зла стало поменьше. Они становились руками Бога — так, словно у него нет других. И хотя работа их была тяжелой, а быт скудным, я смутно догадывалась, что ощущение смысла, то, что они, пусть понемногу, меняют жизнь этого бедного континента к лучшему, и было им наградой. Они называли это благодатью Божьей. Я видела вещи иначе, но в некотором роде их понимала.

Илья целыми днями занимался плотницкими работами и мелким ремонтом — в этих древних строениях задачи такого рода не переводились. А свободное время мы проводили вместе в гостевом доме, благо никто не пытался нам этого запретить. Не знаю, побеседовали монахини с Ильей или он понимал специфику монастырской жизни с самого начала, но инициировать телесное сближение ни разу не попытался. Несколько раз мы случайно прикасались друг к другу и тут же оба дико смущались. Конечно, мы могли бы сесть на мотоциклы и рвануть в пустыню на расстояние, достаточное, чтобы эмпатически чувствительные монахини не восприняли то, чем мы стали бы заниматься. Но трудно было отделаться от ощущения,что стоит нам так поступить — здесь, в монастыре, что-то сразу пойдет не так, а нас не окажется рядом, чтобы прийти на помощь. Потому мы просто разговаривали часами напролет, до глубокой ночи. Илья кипятил воду на газовой горелке и заваривал свой потрясающий чай — я успела по-настоящему к нему пристраститься.

В первый же вечер я задала вопрос, который меня беспокоил:

— Скажи, а во «Вратах моря» у учеников бывают какие-то увольнительные?

— Конечно, это ведь школа, а не тюрьма.

— А разрешается ли… ну, встречаться с кем-то вне школы?

— Зависит от ланисты, — ответил Илья. — Ланиста на весь год обучения станет для тебя царем и богом. Однако какого-то сакрального запрета на связи на стороне для учеников нет. Когда-то в Древнем Риме гладиаторов считали заживо принесенными в жертву Основам, хотя развратным патрицианкам это ничуть не мешало заманивать их к себе на ложе. А теперь Арена — предприятие сугубо коммерческое. Впрочем, на самом деле оно всегда было таковым. Кровь юных воинов кипит от гормонов, а их подготовка обходится недешево, потому глупо отчислять их из-за бессмысленных запретов на то, что диктует им природа.

— Понятненько, — протянула я.

— Правда, живу я довольно скромно, — как будто невзначай добавил Илья. — Небольшие апартаменты в районе Анфа. Рядом пляж, торговые центры, аквапарки — все, что душе угодно. Двадцать первый этаж, вид на океан.

Я присвистнула. Хоть в Касабланке я до сих пор не бывала, но про Анфа слышала — это самый шикарный район города. Да, отставные гладиаторы определенно не бедствуют… И не похоже, что контракты Тайного приказа мой друг берет ради заработка.

— Надеюсь, ты скоро увидишь все это своими глазами. Правда, у меня тесно, всего три спальни, и обстановка такая… стандартная, две комнаты до сих пор без мебели. Конечно, купить дом в медине было бы правильнее, но с ним много мороки — и крышу сам чини, и с подачей воды вечно проблемы. Но, если ты захочешь…

Я решила соскочить с опасной темы:

— А если я поступлю во «Врата моря», кто станет моим ланистой?

— Хороший вопрос. Ланист всегда двое: один занимается цивильными, другой — магами. Моим ланистой был старый арагонец, дон Рамон Гарсия де ла Вега. Никогда не повышал голос, но умел отругать так, что тебе хотелось провалиться сквозь землю. Помню, как-то я допустил ошибку в стойке, и он просто подошел, поправил меня и сказал: «Если ты будешь стоять, как базарная торговка, то и умрешь, как базарная торговка — скучно и без славы». Черт, я до сих помню каждое его слово… Дон Гарсиа давно уехал с родины, но так и не привык, что повсюду нелюди. Однажды я видел, как он закатил скандал в ресторане из-за того, что за соседний столик посадили «грязных кхазадов». При этом в школе у него были ученики всех разумных рас — и он ни разу никого не выделил. Всех разносил на чем Твердь стоит, мало не казалось никому!

— Получается, я буду учиться у этого дона Гарсиа?

— Нет, его контракт со «Вратами моря» закончился, и он уехал из Касабланки. Старый черт не любил засиживаться на одном месте. Кто знает, где он теперь орет свое «¡Me cago en la leche!' Переводится примерно как "срал я на молоко, которым мама тебя вскормила'. А во "Врата моря» примут нового ланисту магов. Не думаю, что с этим возникнут проблемы. Эта должность — самое славное, что может случиться с телесником. Отбор, должно быть, уже идет — маги со всего мира собираются в Касабланке. Так что у тебя будет лучший тренер из возможных, я в этом уверен. Но вот кто это будет, не знаю. Могу только гарантировать, что в первые три месяца ты будешь ненавидеть его, как не ненавидела никого в жизни!

В те вечера мы разговаривали взахлеб — нам все друг о друге было интересно. Я рассказала и о том, что произошло со мной в рабстве, и о короткой, но не слишком-то славной карьере сталкера в Стеклянном аду, и об Ахаде, и о том, что было до того — оо Пинеге, о разъездах с уручьим табором, о Рейке и о начале войны на Севере, которая завершилась Лешуконской свадьбой.

Илье говорить о прошлом было труднее — в нем зияла незатянувшаяся рана, оставленная так трагически закончившейся дружбой. Но постепенно мне удалось переключить его на воспоминания, не связанные с мушкетерами напрямую: детство, семья, дела, которыми он занимался на службе. Множество людей, которые благодаря его труду и таланту смогли стать сильнее, а кто-то и вовсе вернул способность двигаться, потерянную из-за травмы или болезни. Или то, что было уже здесь, в Африке: жизнь ученика во «Вратах моря», восхождение на Арене, путешествия через этот нищий, страшный и удивительный континент. Как и я, Илья оказался здесь вынужденно, но успел узнать и по-своему полюбить эти места.

В моей жизни события развивались стремительно, и как следует проникнуться горечью изгнания я пока не успела. Наверное, в глубине души я уже тосковала по русским березкам, но пока яд ностальгии не просочился в сознание. А слушая Илью, я понимала, что со временем смогу врасти в места, куда меня занесла судьба, и, быть может, как и он, однажды намертво полюблю их.

Африка огромна и необъятна. Раскинувшийся на севере Магриб всегда воспринимался как часть цивилизованного мира. Сюда стекались неисчислимые богатства континента, отсюда каждый день отправлялись корабли во все порты Тверди. Королевская семья Магриба участвовала в европейских тусовках на высшем уровне. Арена Касабланки была местной экзотической достопримечательностью, однако трансляции боев шли по телевидению в любой точке мира. Здесь пустыню рассекали линии электропередач, в городах рядом с колоритными мединами возвышались современные небоскребы, а туристов заманивали на экскурсии в дикую пустыню вывески, сияющие неоном. Были, конечно, насквозь криминальные местечки вроде Шу-Каима, однако такие есть и в Государстве Российском. В основном же полиция поддерживала порядок. Да, туристов иногда похищали и увозили в глубинную Африку, однако в самом Магрибе открытое владение рабами было немыслимо.

Глубинная Африка — совершенно иное дело. Было бы неверно воспринимать ее как нечто единое, она бесконечно разнообразна. Значительную ее часть составляют бедные страны с цинковыми домиками, где все покрыто красноватой пылью и непрерывно идут гражданские войны. Но есть и иные места. В девственных дождевых лесах живут племена снага-хай, едва тронутые цивилизацией — они воюют, охотятся и занимаются собирательством так же, как их предки тысячи лет назад. Ходят слухи, что где-то среди пустынь до сих пор существует скрытое от мира эльфийское королевство. Многие клянутся, что сами видели чернокожих эльфов, хотя никаких надежных подтверждений этому нет.

В прошлом Глубинная Африка была разделена между Галлией, Арагоном, Италией и Авалоном, а также десятком стран поменьше. Теперь, хотя официально колоний больше нет, европейцы до сих пор живут здесь, и некоторые процветают. По всей Африке разбросаны общины кхазадов, бежавших от инквизиции Арагона. Во многих городках можно увидеть колониальные дома с колоннами в псевдоклассическом стиле, хотя теперь большая их часть разрушена. В некоторых странах большинство населения составляют фомиты, насаждающие свои суровые законы; в других — больше христиан европейских патриархатов, или илюватаристов, или приверженцев множества зловещих африканских богов.

Разруха, нищета и бандитизм — явление не повсеместное. Некоторым странам удается поддерживать порядок и высокий уровень жизни, успешно разрабатывая природные богатства. В целом в Африке больше алмазов и редких металлов, чем на всех остальных континентах Тверди вместе взятых. Однако из-за отсутствия инфраструктуры и нестабильной обстановки далеко не везде эти фантастические богатства хоть как-то осваиваются. Либо они осваиваются так, что местное население не получает от этого никакой выгоды.

Илья старался рассказывать беспристрастно, но я видела, как ему обидно за бедняков, обреченных на невежество, болезни и притеснения. Хоть я сама пока видела немногое, у меня тоже душа болела оттого, что не все люди могут жить привольно и защищенно, как в Государстве Российском, хранимом династией Грозных. Нет, я все еще не была беззаветной поклонницей Грозных и всего, что они делали. Ментальная прошивка и так на магов воздействует слабо, а теперь я и вовсе нахожусь вне сферы ее действия. Но, сравнивая то, что вижу здесь, с тем, что было на родине, я начала лучше понимать суровость российских законов.

Так мы с Ильей беседовали допоздна. В первую ночь я думала отыскать наконец отведенную мне келью, но стало неловко беспокоить сестру-привратницу. Илья улыбнулся и расстелил для меня на полу второй спальник.

— Жаль, я не рыцарь и у меня нету меча, чтобы положить его между нами, — сказал он.

— Ничего, «татаринов» сойдет, — отмахнулась я.

И так мы спали, разделенные несколькими килограммами смертоносного железа, слушая дыхание друг друга — и не решаясь коснуться.

— Ты всегда можешь прийти сюда за помощью, — сказала мать-настоятельница. — Или просто прийти сюда, если будешь готова.

— Спасибо за предложение. Не знаю, посмотрим, как оно сложится. Вы уже нам очень помогли, в любом случае.

Забавно, если я когда-то употребляла выражение "уйду в монастырь', то только смеха ради, в знак предельного разочарования и осознания тщетности бытия. Теперь я видела это с другого ракурса… Но пока у меня все же были другие планы.

Наши пациентки — хоть называть их так было уже неправильно — загружали в фургон ящики с провизией, канистры с водой и свернутые в рулоны одеяла. Дорога до Касабланки должна была занять чуть больше недели, и монастырь снабдил нас всем необходимым.

Мы распрощались с монахинями — сестра Фернанда от души хлопнула меня по спине, должно быть, синяк останется. Илюха сел за руль фургона, а я завела "Рысь'. Его "Бизон' мы оставили в монастыре, чтобы уменьшить перевозимый вес — Илюха сказал, в Касабланке у него уже есть три мотоцикла.

Женщины из местных тоже отправились с нами — мы договорились, что довезем их до Браззавиля. Там была автобусная станция, мы собирались каждой купить билет домой. В Глубинной Африке было немного надежных транспортных компаний, но Илья их всех знал. Я осторожно поинтересовалась, есть ли у нас деньги на билеты. Оказалось, Илюха все это время возил в багажнике пачку дирхамов, они были в ходу по всему континенту.

Мы выехали на рассвете, когда пустыня еще не успела раскалиться. Фургон по ровной дороге дребезжал бодро, но на подъемах начинал кашлять и сбавлять скорость до черепашьей. Илья вел спокойно, без рывков, объезжая многочисленные ямы. Я ехала на «Рыси» следом, держась в зоне видимости, и смотрела в зеркало заднего вида на постепенно удалявшийся монастырь. Постоянно приходилось подавлять желание выжать газ.

Мы остановились на обед у высохшего русла реки, где корявые акации давали немного тени. Илья разогрел на горелке бобовую кашу, я разлила воду по мятым жестяным кружкам. Главным украшением обеда были монастырские лепешки из грубой муки, смазанные оливковым маслом и посыпанные сушеными травами. Женщины вышли размять ноги — они двигались медленно, осторожно, словно их привыкая к своим изменившимся телам.

Я протянула Долорес кружку с водой и спросила:

— Ну, как ты?

— Думаю, родители будут расстроены, что я теперь… другая.

— Главное — что ты вернешься домой, что ты жива! Пока человек жив, все можно исправить. Мой папа принял бы меня любой… если бы мог. Но я к нему уже никогда не вернусь. А ты жива и твои родители живы, и вы скоро встретитесь!

Долорес глянула на меня печально, словно хотела сказать "легко тебе говорить, тебе-то как было двадцать лет, так и осталось'.

— Нет большего несчастья, чем потерять свое дитя, — убежденно сказала я. — И большей радости, чем обрести его снова.

У меня самой пока никаких детей не было — Ахад не считается, он подопечный и вообще горгон — но почему-то в последнее время я все чаще мысленно примеряла на себя родительскую роль.

— Кроме родителей, я такая никому не буду нужна, — сказала Долорес, пряча глаза.

Я схватила ее за плечи:

— Посмотри на меня! Тот человек, которому ты всегда будешь нужна — это ты сама! Да, тебя учили смотреть на себя чужими глазами… всех учили. Но хоть это жестоко сейчас прозвучит — пора повзрослеть! Хватит ждать, что кто-то придет и спасет тебя!

— Но ты же пришла и спасла меня, — тихо сказала Долорес.

— Наверное, это просто мой способ спасать себя, — я потерла глаза ладонью. — Иначе… мне придется думать о всяком. Например, о том, что многовато я народу перебила. Вроде это в каждый момент это было оправдано. Но пора, наверное, как-то притормозить с этим. Сменить, как говорится, жизненные приоритеты… в общем, тоже повзрослеть.

Действительно, я вспомнила расстрел операторов в санузле бункера. Мне и раньше доводилось убивать безоружных, если такова была оперативная необходимость. Даже когда я мстила за отца, у меня была вполне рациональная цель. А вот в тот раз ее, пожалуй, не было, было только стремление покарать подонков. Они, конечно, заслужили это… но заслужила ли это я? Разве такой хотел меня видеть отец? Надо, пожалуй, сосредоточиться на учебе и спорте, а потом как-то переосмыслить свою жизнь.

Но сперва требуется добраться до Касабланки.

Наши спасенные не выглядели особенно веселыми. Пожалуй, пора привыкать: когда ты кого-нибудь спасаешь, сразу выясняется, что ты сделал это как-то не так, не тогда, не полностью… Этим делом следует заниматься, не ожидая благодарности. Мерило правильности твоих поступков должно быть у тебя внутри, а не в чьих-то восхищенных или не очень глазах.

Чернокожие девушки выглядели пободрее прочих, они бойко щебетали между собой на каком-то местном наречии. Быть может, их культуру еще не захлестнуло сумасшедшим культом молодости…

Мы снова тронулись в путь. Поначалу пустыня была плоской и безжизненной — мелкий желтый песок, редкие кусты колючки, камни, обточенные ветром. Потом пошли невысокие гряды с галькой и сухие русла рек. К вечеру песок потемнел, на горизонте встали плоские скалы с пятнами мха. Одинокие деревья с искривленными ветками тянулись в одну сторону — наверное, там была какая-то вода.

Вдоль дороги нам не встретилось ни одного поселения, только руины. Груды битого кирпича, ржавая арматура, торчащая из земли под разными углами, стены с провалами окон без стекол и рам. В одном месте лежала черная металлическая плита с надписью на галльском, почти полностью съеденной ржавчиной. Чуть дальше торчала одинокая кирпичная труба. Похоже, цивилизация ушла отсюда вместе с колонизаторами.

Намечались сумерки, жара резко спала — словно выключили тепловентилятор. Я подумала, что пора уже искать место для ночевки, и заметила, что Илья сбрасывает и так невеликую скорость фургона. Я тоже притормозила — и услышала гул. Сперва далекий, но нарастающий, как приближающийся шум воды. Я обернулась через плечо и увидела на горизонте облако красной пыли.

Это были мотоциклы — от старых японских эндуро до самодельных монстров с квадратными рамами и толстыми колесами. На каждом по двое: водитель и стрелок с автоматом. У некоторых по три — третий еще с каким-то оружием, не разобрать на расстоянии.

И их было много. Моего резерва хватило бы, чтоб заклинить пять двигателей… семь, если выложиться до предела. Их было больше на порядок. Явно не банда, а одна из армий, терзающих эту несчастную страну…

Будь мы с Ильей хоть воплощениями Галадриэль и Глорфиндейла — никаких шансов.

Я догнала фургон, поравнялась с окном водителя. Илья посмотрел в зеркало заднего вида.

— Сколько? — крикнул он, не оборачиваясь.

— Под сотню байков! На всех — люди с оружием.

Он выжал газ до упора. Двигатель фургона взвыл и выдал максимум — километров восемьдесят, а мотоциклисты шли под сто двадцать, не меньше.

И шли они за нами.

Одна на "Рыси' я бы ушла с легкостью… нет, это даже не рассматривается. Не для того спасала, чтобы теперь бросать!

— Ложи-ись! — заорала я в кузов. — Всем лечь на пол!

Мотоциклы с обидной легкостью обходили нас справа и слева, несколько уже ехали впереди. Бородатый здоровяк в красной бандане небрежно повел дулом автомата на уровне колес, обрисовывая перспективы. Илья стал резко сбрасывать скорость. Фургон еще не затормозил до конца, как он уже выпрыгнул из кабины — без оружия, держа пустые руки над головой. Глядя на него, я остановила "Рысь', расстегнула и бросила на седло пояс с оружием, спешилась и подняла руки. В нас целилась пара десятков стволов. Может, больше. Без разницы.

Так это… все, да? Вот так?

— Не бойся ничего, Гая, — спокойно сказал Илья. — Мы все делали правильно.

Илья медленно пошел к вооруженным людям, обогнул меня, закрыл своим телом.

Бандит в красной бандане — похоже, главарь — вразвалочку направился к нам. Он был огромным — руки толщиной с мою ногу, на груди пучок амулетов, на лице татуировка такая яркая, что выделялась даже на черной коже. Он шел медленно, поигрывая стволом, и улыбался, сверкая зубами.

Илья обратился к нему на местном языке — я уловила "женщины', "нет угрозы', "Касабланка'. Бандиты хрипло расхохотались.

Я поняла, что нас сейчас убьют.

Главарь махнул рукой двум своим. Те подошли к Илье, грубо взяли за плечи, дернули на себя, заламывая руки. Я видела, как он рефлекторно дернулся, чтоб высвободиться — но тут же остановил движение. Он был способен раскидать десяток таких бойцов, может, дюжину — но в него стали бы стрелять, зацепили бы фургон, а потом выместили бы потери на пленницах… Один из солдат ударил пленника прикладом по спине — что-то хрустнуло, и я услышала, как Илья резко вдохнул сквозь зубы; мое тело пронзила боль, словно это меня ударили. Илью отвели в сторону от дороги — чтоб при расстреле шальная пуля не повредила транспорт, поняла я.

В этих краях исправная техника ценится куда выше, чем жизни разумных.

Главарь без особого интереса глянул на меня и бросил своим людям что-то вроде "туда же'. Сразу распознал во мне токсичный актив!

Щит, который я смогу поставить для двоих, очереди в упор не сдержит. Я собирала эфир, чтоб разом сломать столько пружин в нацеленном на нас оружии, сколько смогу. Хотя знала, что это не даст ничего, кроме небольшой отсрочки. В крайнем случае нас просто забьют прикладами.

Что ж, по крайней мере я погибну рядом с мужчиной, которого люблю.

И тут в фургоне за нашими спинами послышалось движение.

— Стоять, не двигаться! — почти хором выкрикнули мы с Ильей.

Но темнокожая девушка нас не послушалась. Она выскочила из кузова и, не обращая внимания на сотни взведенных стволов, бросилась к громиле в красной повязке.

— Tata! — закричала она. — Tata! Naza ngai! Naza na bomoi!(*)

Главарь опустил автомат.

— Nana? — спросил он севшим голосом. — Nana mi!

Он отбросил оружие, бросился навстречу дочери, подхватил за талию, поднял в воздух, не в силах налюбоваться, потом бережно прижал к себе здоровенными своими лапами. Для него не имело значения, что она изменилась — даже в глубокой старости она останется его любимой маленькой Наной. Зловещее татуированное лицо просияло так же, как лицо любого человека, который уже почти не надеялся снова найти свое потерянное дитя и наконец все же нашел.

(*) Папа! Это я! Я жива!

— Значит, здесь нам надо расстаться? — спросила я.

— Да, — ответил Илья. — Здесь нам надо расстаться.

До границы Магриба нас провожали люди отца Наны, так что остаток путешествия обошелся безо всяких приключений. Эти бойцы называли себя Народной армией отмщения — я не стала выяснять, кому они мстили и за что. За спасение дочери главаря нас наградили довольно стремными подарками — горсть серебряных пуль, прицел от снайперки с выцарапанными заклинаниями и амулет из кости, подозрительно напоминающей человеческую. По счастью, из-за языкового барьера я не поняла происхождение и назначение этих вещей — и предпочла не понимать.

На границе Магриба солдаты отмщения повернули назад — на цивилизованной территории сопровождение бандитского отряда могло стать скорее помехой, чем подмогой. После скитаний по глубинной Африке нормальная жизнь — сияющие огнями зарядные станции, асфальтовые дороги, кафе с содовой и гамбургерами, школы с обязательными футбольными полями — вызывала оторопь. Как быстро можно забыть, что такие вещи вообще существуют…

Вчера вечером мы с Илюхой все обсудили. У меня оставалось в обрез времени, чтобы заехать в Шу-Каим за Ахадом и вернуться во "Врата моря' к началу вступительного испытания. Поэтому хлопоты по отправке наших подопечных домой взял на себя Илья. Мы договорились встретиться в Касабланке, а там уже планировать что-то исходя из того, сдам я экзамен или нет. Если мы я поступлю во "Врата моря', но мы не успеем пересечься до начала занятий, Илюха сможет навестить меня уже в школе — у него осталось достаточно знакомых там, чтобы устроить посещение ученицы вне графика. Как бы то ни было, мы обещали друг другу, что обязательно встретимся, и как можно скорее.

Сейчас наш многострадальный фургон и "Рысь' были припаркованы на обочине возле развилки дорог. Я распрощалась с девушками — многие расчувствовались и заплакали, и я тоже смахнула слезинку-другую. Наконец они забрались в фургон, и мы с Ильей остались вдвоем. Мимо шла колонна грузовиков, щедро обдавая нас пылью.

— С Богом, — сказал Илья. — Я разыщу тебя в Касабланке.

— Да, — ответила я. — Я поеду тогда. Увидимся в Касабланке.

И не тронулась с места.

Все путешествие мы находились на виду у других людей, да еще переживающих не лучшие времена, и нам постоянно надо было оставаться начеку. Мы не могли позволить себе больше, чем взяться иногда за руки. И теперь, на этой обочине, тоже, разумеется, ничего не могли…

Нас бросило друг к другу, и наши губы встретились. Это было как огонь — внутри, между нами, вокруг. Сквозь все слои одежды и плоти я чувствовала бешеное биение его сердца и знала, что мое отвечает тем же. Его руки сомкнулись на моей спине, едва не разрывая ткань рубашки. Отчаянно хотелось вобрать его тело своим, запомнить навсегда, сохранить, не отпускать… Вкус его губ, его запах — такие чужие до этого момента, сейчас они стали частью меня, и я поняла — навсегда стали.

Проезжающие мимо грузовики пронзительно загудели, водители высовывались из окон и весело кричали нам что-то поощрительное.

Это невозможно было завершить — только оборвать. Я резко отстранилась — руки Ильи нехотя отпустили мое тело. Вскочила на "Рысь', выкрутила газ и резко рванула прочь от перекрестка, к Шу-Каиму.

Красный песок тянулся до горизонта, и я уже начала сомневаться, что правильно запомнила дорогу к пещере Уммы аль-Гуль. Вокруг были только барханы и редкие кусты колючки — ничего похожего на скалы. Я сбавила скорость и огляделась.

И вдруг увидела маленькую темную точку на вершине бархана, которая стремительно росла, приближаясь. Я прищурилась и узнала разлапистую, но чертовски быструю походку.

Я затормозила так резко, что «Рысь» почти перевернулась через переднее колесо, и спрыгнула с седла, даже не заглушив двигатель.

— Ахад!

Он мчался ко мне, поднимая облако красной пыли. Огромный, черный, с переливающейся на солнце шерстью и жесткими гребнями на спине. Да щеночек вымахал с "Рысь', не меньше!

Ахад врезался в меня всем телом, и я едва устояла на ногах — чтобы тут же с визгом рухнуть в песок, утягивая горгона за собой. Он лизал мое лицо, обдавая горячим дыханием, я смеялась и прижимала его к себе так крепко, как только могла.

— Ахад! — выдохнула я. — Ну ты и отъелся тут без меня, ублюдок!

Он рычал и скулил одновременно, бил хвостом по моим ногам. Переворачивался на спину, дрыгая лапами в воздухе, позволяя мне почесать нежную шерсть на животе. Я чувствовала, как он счастлив — и сама наполнялась тем же простым, безоглядным счастьем. Гладила его по твердой шерсти, по гребням на спине, по мощным плечам, и он закрывал глаза от удовольствия.

— Скотинка моя здоровенная, — шептала я. — Скучал по мне? Ну ничего, скоро я тебе надоем! Так надоем, что не будешь знать, куда деваться от меня! Я, кстати, скоро стану гладиатором! Ну не так чтобы скоро, это долгая история. И еще познакомлю тебя кое с кем. Расскажу по дороге. Давай сначала к Умме зайдем. Поблагодаришь за лечение и попрощаешься. Показывай дорогу!

Тут же выяснилось, что Ахад без особых усилий не отстает от "Рыси' — по крайней мере когда она едет по песку.

Умма аль-Гуль уже ждала нас. Она стояла перед входом в свою пещеру, сложив руки на груди, и смотрела на меня с той же спокойной усмешкой, что и в прошлый раз.

— Явилась, — сказала она. — Я уж думала, ты позабыла дорогу.

— Забыть дорогу к такому сокровищу? — я кивнула на Ахада, который тут же лизнул мою ладонь. — Ни за что. Он так вырос…

— Горгоны растут быстро, — ответила Умма. — Особенно в первые месяцы. Дальше пойдет медленнее. Ахад еще не совсем взрослый… подросток, скорее. Но крупный, сильный. Я давала ему специальные добавки, чтобы кости и суставы формировались правильно. Обрати внимание на лапы — он больше не хромает.

Действительно, Ахад ступал ровно и уверенно, хромоты не было и следа.

— Ты — великий врач, Умма аль Гуль, — сказала я. — Когда я привезла сюда Ахада, он был едва жив.

Умма пожала плечами, но я видела, что безразличие ее несколько деланное. Доброе слово и кошке приятно!

— Я выполняю свою работу. И он был хорошим пациентом. Не скулил, не вырывался, выполнял предписания… чаще всего.

— А что он ест?

— Горгоны всеядны. Лучше всего подходит свежее сырое мясо. Если его нет, подойдет размороженное. Термическая обработка нежелательна. Если мяса нет, организм горгонов может извлекать белок и из молочных продуктов, и из растительных. Вода нужна, не меньше пяти литров каждый день. Избегай только дрожжевого хлеба, расстройство пищеварительной системы схватите… Ну да это Ахад уже сам понял, когда стащил мой круассан!

Ахад подошел к Умме и ткнулся носом в ее руку. Она коротко погладила его по голове.

— Скажи, Умма, ведь Ахад… разумен?

— Уж поразумнее некоторых, — фыркнула Мать чудовищ. — Мы с ним много читали…

— Читали?

— Я читала, а он слушал. Но он указывал, что ему интересно. Когда я читала статьи по химерологии, он поднимал голову и смотрел на дверь.

— А что ему нравится?

— Приключения. Сказки, где есть путешествия, битвы, подвиги. Особенно он любит истории, где герой теряет все и даже впадает в отчаяние, но потом берет себя в руки и находит выход. Где храбрость и дружба оказываются сильнее, чем козни могущественных врагов. И где кто-то возвращается домой после долгих странствий.

— Хм, я, признаться, не большой читатель… Скорее это все у нас будет в жизни.

Я посмотрела на Ахада. Он небрежно взмахнул хвостом — мол, а что тут такого, у всех свои вкусы…

— А что ему не нравится?

— Любовные романы, — кажется, Умма сама чуть смутилась. — Когда я брала что-то про любовь, он ложился на пол, закрывал глаза и тяжко вздыхал, изображая невыносимые страдания.

— А есть какой-то способ с ним… разговаривать?

— Зачем? Слова всегда врут… Думаю, Ахад сумеет донести до тебя все, что посчитает нужным. Кстати, не забудьте зарегистрироваться в Диване магического контроля. А то вы не можете находиться в населенной местности без его эфирных меток на вас обоих.

— Оппа… А что нужно, чтобы там зарегистрироваться?

Умма вместо ответа характерным жестом провела большим пальцем по указательному. Я приободрилась — Илья все время пытался всучить мне деньги на дорогу, но вчера я покопалась в кофре и выяснила, что деньги-то у меня и свои есть, Тургенев выдал тысячу дирхамов премии. В том же гермопакете заодно нашлись и документы с моей сияющей мордой лица — на имя Гайи (именно в таком написании) Витальевны Благоевич, гражданки Балканской Федерации. Вряд ли они могли всерьез кого-то ввести в заблуждение, но Гая Пинегина была лицом без гражданства и купила бы себе примерно такие бумаги, если бы не была настолько ленива, что доброму начальству пришлось делать это за нее.

Я положила руку на гребень Ахада:

— Спасибо тебе, Умма. За все.

— Ты оплатила лечение, так что мы в расчете. Если снова понадобится помощь — приезжай. Я принимаю только наличные, зато в любой валюте. Бывай, Ахад, присмотри за этой стрекозой.

Я коротко поклонилась Умме и позвала Ахада:

— Ну что, в путь? Нас ждет Касабланка.

Несколько часов мы с Ахадом приноравливались друг к другу по скорости. Я ехала 40 километров в час, и это явно оказалось для него медленно. Опытным путем удалось выяснить, что оптимальная для него скорость — 55–60 километров, с ней он с удовольствием бежит часа три, потом нужно остановиться и обязательно поесть. Пришлось заехать в Шу-Каим и навестить лавку мясника.

Мы немного посоревновались в скорости. Ахад мог бежать и быстрее 120, до которых я рискнула разогнать "Рысь' на этой дороге — но совсем недолго.

Такими темпами добраться до Касабланки за день нечего было и думать — хорошо, что Илья спланировал все так, что у меня оставался небольшой запас времени до экзаменов. Мы заночевали в придорожной гостинице — хозяин против присутствия Ахада ничего не имел, только содрал за ночлег тройную цену. Я рассказала своему подопечному все-все. Он оказался превосходным собеседником, ну то есть слушателем. В острые моменты поскуливал и прижимался головой к моим коленям, в забавные — лыбился всей мордой. Правда, про Илюху, какой он умный, добрый и красивый, в пятый раз Ахаду было уже скучновато слушать, так что я старалась рассказывать о чем-то другом. Хотя, если честно, мысли все время сами собой переключались на Илью, на нашу скорую встречу, когда мы наконец-то окажемся наедине…

Встали мы с Ахадом на заре, выехали до жары и имели все шансы оказаться в Касабланке не слишком поздно. На зарядной станции, о чудо, ловилась сеть, и я немедленно позвонила Илюхе. Он сразу взял трубку — мое сердечко подскочило к горлу — и сказал, что ему пришлось уехать из Касабланки в Рабат, это столица Магриба. У наших подопечных, естественно, не было документов, а без них билет купить нельзя. Вот и пришлось обращаться в консульства, а они все в столице.

Мы повздыхали, что, оказывается, спасение людей не сводится к погоням и перестрелкам в пустыне, а надо еще занимать очередь в присутственных местах, выбивая из чиновников бесконечные справки о наличии присутствия и отсутствии наличия…

— Спасибо, что берешь на себя все эти хлопоты, — сказала я. — Это же вообще-то изначально моя спасательная миссия…

— Теперь уже наша миссия, Гаечка. Когда я увидел тебя, сразу захотел, чтобы ты позволила помочь тебе. Мне это было нужно.

Я вспыхнула и не нашлась с ответом.

— Вы с Ахадом можете остановиться в моих апартаментах, — предложил Илья. — Я позвоню на пост охраны и распоряжусь, чтобы тебе передали ключи.

— Да нет, не стоит, не беспокойся, — я смешалась. — Нам, наверное, удобнее будет в гостинице где-нибудь рядом со школой…

— Как хочешь, — легко согласился Илья. — Еще неделю назад там все было зарезервировано за год вперед — на Арене шли финальные бои сезона. Но теперь болельщики разъехались, мест повсюду полно. Погуляйте по городу, зайдите на набережную. Обязательно попробуй сардины, их прямо там жарят с чесноком и кинзой. Постарайся расслабиться немного перед экзаменами, подготовиться все равно уже не успеешь! Но не переживай, жизнь отлично тебя подготовила. У тебя есть все, чтобы стать восходящей звездой. А я приеду как только смогу и сразу тебя разыщу. Не теряйся! Так, все, извини, наша очередь на прием подошла…

Дорога стелилась под колесами серой лентой, разрезая желтую пустыню и зеленые пятна оазисов. Все чаще мы проезжали города с супермаркетами, сотовыми вышками, постами полиции и другими восхитительными признаками цивилизации. С каждым километром воздух становился все более влажным, предвещая близость океана.

Я держала небольшую, комфортную для Ахада скорость и полностью погрузилась в мысли о будущем. Интересно, хорош ли курс боевой магии во "Вратах моря'? А то для мага второй ступени я позорно плохо владею и защитными, и атакующими приемами. И что там будет, на этом испытании образа? Глянется ли высокой комиссии мой образ пастушки-оторвы?

Но, если честно, со всех этих важных и нужных тем мысли быстро переключились на Илюху. Как-то все у нас с ним сложится? Я немного потерзалась сомнениями, нравлюсь ли я ему? Но это получилось не по-настоящему — я знала, что да. Он выражал это не витиеватыми словами и не романтическими жестами — да и где бы он взял цветы в пустыне? Он просто был рядом, спокойный и сильный, прогонял скорпионов из моей постели, стрелял в моих врагов, выручал из беды моих друзей. Открывал мне свое сердце, рассказывал то, что долгие годы терзало и тяготило его — и выслушивал меня без осуждения, едва заметно кивая. Я знала и принимала его душу — и как же мне теперь хотелось узнать и принять его тело! Интересно, как это все произойдет? Если всего один поцелуй на пыльной обочине что-то во мне перевернул, и от одного воспоминания о нем начинает кружиться голова, что же будет, когда…

«Рысь» дернулась, переднее колесо провалилось в яму, руль вырвало из рук. Я полетела вперед и вниз, через руль, башкой к асфальту. Даже не успела испугаться, подумала только "вот же чертова дура!' Тут же из земли что-то выросло — теплое, упругое, живое. Ахад поднырнул под мое падающее тело, принимая удар на свое плечо, и я приземлилась на его спину, как на движущуюся гору. Скатилась по боку горгона на песок обочины.

Твою ж Галадриэль! Я просто… замечталась и загнала колесо в яму! На такой-то черепашьей скорости! Мне случалось ездить на"Рыси' и раненой, и после пары суток без сна, и через непроглядную вьюгу, и отстреливаясь от погони с двух рук — но так глупо падала я в последний раз лет в двенадцать! Спасибо Ахаду, подстраховал остолопку! Я уже целовала возмущенно лающего горгона в сердитую морду, ощупывала плечо и лапу — кости остались целы, интересно, из какого они вообще материала? Потом отвязала от багажника баранью ногу, закупленную вообще-то на вечер, но теперь гуляем всем хутором!

Так что со мной случилось? Кажется, я шмякнулась с байка из-за любви! Будет, что вспомнить в старости… Надо Рейке рассказать, она порадуется — только без части про падение с байка, пожалуй.

Я же учила нейрофизиологию, я знаю, что происходит! Во всем виноват дофамин — это он накачивает меня эйфорией. Норадреналин заставляет сердце биться чаще. Серотонин упал до нуля, так что я не могу перестать вызывать в памяти образ любимого мужчины. И окситоцин накатывает волнами — мне хочется, чтобы он был рядом, настолько, что все прочие цели и желания блекнут, я не способна ни на чем сосредоточиться.

Мда, похоже, понимание механики всех этих процессов никак не сглаживает их эффекты. Ладно, будем проживать влюбленность, такая мне вышла фаза… И надо уже купить в Касабланке шлем, старый я потеряла во время гонок в пустыне, не помню уже, которых. Так-то я за безопасную езду, вообще за все хорошее против всего плохого! Но как-то под пулями временно стало не до того.

И буду внимательнее следить за дорогой. Любовь любовью, но мозги лучше хранятся внутри башки, а не живописно разбрызганными по окрестностям!

В Касабланке пришлось первым делом убить полдня в этом самом Диване магического контроля. Смешного в нем было только название, внутри он оказался обычным унылым казенным присутствием. Как я и ожидала, мое стремление путешествовать по Магрибу в компании хтонического монстра никого особо не шокировало. Но меня долго гоняли из кабинета в кабинет и заставляли заполнять бесчисленные анкеты на галльском, на котором я почти не умела писать. Наконец я последовала совету Уммы аль-Гуль и выразительно пошелестела пачкой купюр — никак не привыкну, что эта бумага с портретами королей тут правда сходит за деньги! Немедленно выяснилось, что Департамент учета магических созданий, который вообще-то принимает посетителей каждый второй вторник по нечетным месяцам, совершенно случайно сейчас открыт и может выдать все необходимые бумаги.

Час спустя на шее Ахада и на моем запястье горели эфирные метки, удостоверяющие, что за весь ущерб, который юный горгон нанесет разумным или имуществу на территории Магриба я отвечаю так, будто нанесла его собственноручно. Хах, в Государстве Российском за такой способ ускорять прохождение дел можно запросто огрести плетей, и это как минимум! А здесь явно законы писаны для дураков, а умные решают все по понятиям.

— Усвой же основы правового общества и правила общежития, мой юный друг! — торжественно провозгласила я, как только мы вырвались из душных помещений канцелярии. — Эту, как говорят мои друзья уруки, хрень невозможно понять, ее можно только выучить! Если что-то не принадлежит тебе, брать это нельзя! Даже если тебе очень нужно, а владельцу совершенно не нужно. И если кто-то ведет себя как конченый подонок, его все равно нельзя убивать… по крайней мере там, где это могут заметить представители власти. Или если он на тебя либо на кого-то еще не нападает. Правда, глупо ждать, когда на тебя нападут… В общем, убивать разумных надо с умом, или когда нет другого выхода, или когда так хочется, что никакой мочи нет терпеть, или когда это называется благородными словами вроде исполнения правосудия, самообороны или здорового спорта…

Ахад глянул на меня с сомнением. Я махнула рукой:

— В общем, делай, как я… нет, лучше делай как я говорю. А я знаю прикуп, потому что как-то бултыхаюсь в этом лицемерном обществе уже почти двадцать один год и до сих пор даже ни одного смертного приговора не получила! Ну то есть всего один, и его тут же заменили изгнанием. Но благодаря этому мы встретились, так что все к лучшему. А, ну их совсем, эти законы и правила! Идем лучше смотреть город и кутить, у нас всего полдня до экзаменов!

Ахад гавкнул, и мы двинулись в сторону набережной. По пути я позвонила Илюхе, но он все еще был в Рабате — королевство Арагон затянуло выдачу документов для своих подданных. Илюха еще раз велел мне не волноваться и развеяться перед экзаменами.

Мы прошли вдоль Корниша — широкой набережной, где океанские волны бились об ограждение, а чайки кричали так громко, что заглушали шум машин. Ахад впервые видел столько воды сразу и долго не мог оторваться от созерцания волн: он стоял на задних лапах, опершись передними о каменный парапет, и его уши смешно поднимались каждый раз, когда очередная волна разбивалась о скалы.

Потом мы свернули в старый город — узкие улочки, нависающие друг над другом балконы, развешанное белье, кошки на подоконниках и голуби, которые нагло расхаживали прямо под ногами. Ахад погонялся за ними и поймал парочку, но быстро понял, что выхлоп в смысле мяса того не стоит.

Потом мы зашли на рынок и полюбовались пестрыми тканями, глиняной посудой, серебряными украшениями, кожаными ремнями, медными лампами и резными деревянными шкатулками — всего было так много, что глаза разбегались. Я купила себе свежий хлеб, еще горячий, с хрустящей корочкой, и большой кусок жареной рыбы в бумажном кульке. Ахаду — ту же рыбу, только сырую.

Мы сидели на ступеньках старого храма, жевали ломтики манго и смотрели на закат. Солнце опускалось в океан, и вода вокруг него полыхала — от оранжевого по краям до белого в самом центре, где свет был невыносимо ярким. Вокруг гуляли люди, кто-то играл на гитаре, дети бегали за голубями. Ахад лизнул меня в щеку и положил голову мне на колени.

На нас поглядывали с любопытством, но без особого какого-то ужаса. Местные ко всему привыкли. Гуляя по городу, мы встретили и эльфа в белоснежной мантии, который разговаривал с голубем, и снага с золотыми кольцами в каждой ноздре, и почтенное семейство кхазадов — дамы носили накрахмаленные чепчики. Закутанные с головы до ног в черную ткань фомитки спокойно ходили по одним улицам с весьма смело одетыми европейскими женщинами. Мимо проехала открытая спортивная машина, за рулем был киборг в сияющей хромом броне, а рядом с ним сидела женщина в роскошном этническом платье и держала на коленях живого павлина. Но это все еще ладно! Некоторые из встреченных созданий фонили эфиром в незнакомом мне спектре — кажется, они не относились вообще ни к одной из общеизвестных разумных рас.

А еще я никогда не видела в одном месте столько разных фенотипов людей и оттенков человеческой кожи — от молочно-белого до темно-шоколадного, и все они мирно теснились у одних прилавков.

Ларчик просто открывался: Магриб был протекторатом Арагона, через него шли финансовые потоки этой богатой и могущественной державы. Но Инквизиция, нещадно щемящая в последние годы всех, кто отличался от человека, здесь никакой власти не имела. Потому множество древних предприятий и состояний Арагона, принадлежащих нелюдям, сейчас спешно переводились в Магриб. Местная администрация за малую мзду готова была дать зеленый свет любым начинаниям и закрыть глаза практически на что угодно. Однако совсем уж берега не путала — часть собранных средств шла на муниципальные нужды, оттого здесь было чисто и благоустроено. Повсюду стояли стройные пальмы и скамейки под навесами из виноградных лоз, а на каждом перекрестке журчали питьевые фонтанчики.

Должно быть, отличное место, чтобы растить детей…

Я потрепала Ахада между ушей:

— Хотелось бы мне целыми днями кататься с тобой по пустыне, а вечерами вот так сидеть на набережной… Но завтра я пойду сдавать экзамены. Если поступлю, мы с тобой будем жить в школе. Надеюсь, нам там понравится, но даже если и не особенно… Мне нужен этот курс, Ахад, мне нужна Арена. Будешь смеяться, не ради денег, славы и всей этой чепухи. Просто я тут… работаю кое на кого. И от того, насколько я справлюсь с этой работой, зависит, смогу ли я когда-нибудь вернуться домой. А сделать для этой работы больше всего я смогу на Арене. Поэтому подожди меня завтра в гостинице, хорошо? Будет скучно, но ничего не поделаешь. Эта взрослая жизнь вообще ужас до чего скучная…

Ахад посмотрел на меня со стоическим выражением "ну что с тебя взять, такая уж ты у меня бестолковая'. Тяжко вздохнул, потом все же решил, что я должна принести хоть какую-то пользу. Встал на лапы и потянулся, подставляя шею для почеса.

— Нет, ну что-то свежее в претендентке определенно есть, — со вздохом сказала женщина с красивым, породистым, но несколько усталым лицом.

— Деревенский стиль, — без особого энтузиазма поддержал ее бледный элегантный эльф с эффектным, хотя слегка поплывшим макияжем. — Эдакая своя в доску пацанка. Рваные джинсы, крупная клетка, наивная белая маечка, ботинки на толстой подошве — пастушка, ищущая себя в большом городе. Такая… тщательно выверенная искренность. Целевая аудитория из горожан во втором поколении должна на это купиться…

— Покупалась лет семь назад, — жестко отрезал пыльный какой-то дядька средних лет. — Тренды "девушка по соседству', "секси-механик' и "пронзительное очарование юности' уже почти не продаются.

— Можно же ориентироваться на возрастную аудиторию, зацепиться за ностальгию, — женщина, видимо, играла в этом трио роль адвоката дьявола, то есть в данный момент — меня, претендентки номер 213.

— Зритель устал от искренности и нежности, ему подавай агрессию, драйв, желательно с примесью безумия, — скучно сказал пыльный. — А претендентка слишком… здоровая, что ли. Где надрыв, где трагический надлом, где искра безумия?

И глянул на меня исподлобья, проверяя реакцию. Я внутренне усмехнулась, старательно сохраняя нейтрально-доброжелательное выражение лица.

Это собеседование было последним и решающим этапом отбора во "Врата моря', и Илюха подробно рассказал, чего ожидать и как держаться. Не надо стараться поразить комиссию, пытаясь эффектно себя подать — для профессионалов этого класса все приемы, которые я успею выучить, будут безнадежно отдавать провинциальным шапито. Им не нужны навыки, во "Вратах моря' сценическую технику ставят с нуля, а на экзамене только оценивают потенциал. И главное: что бы они ни говорили, с каким цинизмом ни изучали бы меня, как манекен в витрине — не реагировать. Говорить, только когда ко мне обращаются. "Понимаешь, Гаечка, от гладиаторов все без ума, но у этого есть обратная сторона… Жизнь звезды — это когда тебя обсуждают постоянно, в том числе прямо при тебе, словно ты — предмет мебели. Если ты будешь позволять себе эмоциональную реакцию на каждый комментарий — профи из тебя не выйдет никогда'.

В предыдущие три дня я сдавала общие экзамены. По физической подготовке взяла неожиданно высокий балл — видимо, странствия в пустыне успели меня укрепить; конечно, это не значит, что я стала сильной, как урук, или быстрой, как эльф — оценка ставилась с учетом расы и пола. А вот в магии почти полностью облажалась, моя специализация тут никого не заинтересовала, техномагия — не профиль Арены. А по стандартным атакующим и защитным заклинаниям я набрала меньше баллов, чем некоторые претенденты-пустоцветы, несмотря на весь резерв второго порядка. Вот к чему приводит пренебрежение академическим образованием! И никому же здесь не объяснишь, что после второй инициации у меня просто не было возможности обложиться учебниками и регулярно посещать занятия.

Зато стрельбу я ожидаемо сдала на 97 из 100, хоть и на не пристрелянном чужом оружии. Но это было факультативное испытание, и его результаты мало влияли на общий балл. Был еще медицинский осмотр, куда более тщательный, чем при поступлении в рабство — ведь гладиаторов лечат за счет Арены. У меня нашли два зуба с кариесом и не до конца сросшуюся трещину в ребре, я не смогла припомнить, которой из драк это может быть последствие. Так что в итоге я оказалась примерно в середине списка претендентов, отсортированного по итоговому баллу, и отсеяли из него нижнюю треть. Прошла, но на тоненькую.

Впрочем, в любом случае все определялось испытанием образа. До него добралось почти три сотни претендентов на сорок мест — и каждый свято верил, что у именно него или у нее есть все, чтобы стать звездой Арены.

Потому-то члены комиссии выглядели изможденными, словно третий день вспахивали поле под палящим солнцем. Про солнце, кстати, правда — остальные экзамены проходили в помещениях школы, а испытание образа по традиции разворачивалось на песке Арены. На трибунах могут разместиться три тысячи зрителей, но сейчас здесь ни души. И на песке — это пространство размером с семь полей для лапты — нас четверо: трое членов комиссии за длинным столом и стоящая перед ними я.

— Что скажешь, претендентка 213? — наконец-то эльф обратился прямо ко мне. — Есть в тебе искра безумия? Это проявилось в чем-нибудь? Публика любит горячие истории, причем подлинные, фальшь она чует за пушечный выстрел.

Я собралась. Насчет этого момента Илья предупреждал, что тут важно держаться ровно, не пытаться впечатлить комиссию дешевыми театральными приемами. И из общих соображений было понятно, что о моих африканских подвигах и о работе на Тайный приказ болтать не стоит. А вот более давнее прошлое… оно особенной тайной не было, изгнание и то, что к нему привело, было легитимной частью моей легенды.

— Даже не знаю, — я чуть смущенно улыбнулась. — Например, в первую брачную я ночь отчекрыжила мужу голову и подала ее гостям на блюде для дичи. Можно поискать в сети "красная невеста Лешуконье'… могу по буквам продиктовать. Это считается?

— А неплохо! — оживилась женщина. — Эрос и танатос, неумирающая классика! Можно выходить на песок в подвенечном платье, будет эффектно, и легенда проверяется по независимым источникам! Хотя… вроде же у нас уже было что-то в таком духе?

— Было, — кивнул пыльный, глядя в развернувшийся перед ним голомонитор. — Третий сезон — Черная Вдова, закончила семнадцатой в общем рейтинге, весьма посредственный результат. Шестой сезон, Невеста-смерть, одиннадцатая… Видите, даже на заре своего существования тема не было особенно востребованной. А теперь это вдобавок и устарело…

Похоже, этот невзрачный дядька, который органичнее бы смотрелся в салоне курсирующего между уездными городами рейсового автобуса, чем в руководстве одним из самых ярких шоу мира, и был здесь главным. Я не сразу сообразила, о чем он говорит, потом вспомнила: каждый текущий сезон Арены — первый, а предыдущий — второй, и так далее, нумерация меняется каждый год. Совсем скоро стартует Первый сезон, на песок выйдут свежие выпускники "Врат моря'. Но мой сезон, который начнется через год, тоже станет Первым… если станет, конечно. В смысле, сам-то сезон никуда не денется, Арена давала шоу даже в голод и в наводнения, но вот будет ли этот сезон моим — вопрос…

Кажется, я проваливаюсь.

Самое время вспомнить, что этот экзамен можно сдавать лишь раз в жизни, «Врата моря» не дают второго шанса.

— И все-таки материал перспективный, — задумчиво протянул накрашенный эльф. — Сочетание силы и хрупкости. Есть свежесть, есть энергия, есть некоторая выразительность… Животный магнетизм, интригующее кровавое прошлое… явный талант к выживанию. Русское происхождение — это плюс, Россия всегда вызывает интерес. Ирония, наконец. С этим вполне можно работать. Но как будто чего-то не хватает. Добавим недостающее — и зажжем звезду.

— А если не добавим — в очередной раз сядем в лужу, — отрезал пыльный. — Лучше уж классический образ, чем недоделанная сенсация. Отсутствие оригинальности зритель простит, невнятность — никогда. А претендентка невнятна, в образе нет цельности. Не принцесса и не разбойница, не ангел и не демон, не спасительница и не убийца… Все сразу — и ничего из этого. На чем прикажете держать фокус? Вот если бы…

Его прервал шум от одного из входов. Все машинально обернулись… на топот хорошо знакомых мне лап и возмущенный лай.

Ахад, дружочек, я же просила тебя ждать в гостинице! Я и так почти провалилась, а еще ты вламываешься на экзамен! От гладиатора ожидается дисциплина, а ты… соскучился, да?

Дверь распахнулась с глухим ударом. На пороге стоял мой непослушный горгон. Жесткие гребни на спине поблескивали, как базальт. Желтые глаза с вертикальными зрачками посмотрели на комиссию без тени смущения, с веселым горделивым любопытством.

Ахад прошелся по песку с плавной, текучей грацией хищника, который не собирается никому ничего доказывать, а просто знает, что он здесь главный. Мускулы перекатывались под шерстью — мощные, рельефные, но не грузные.

Возле меня горгон остановился. Плечи расправились, грудь подалась вперед, шея выпрямилась. Гребни на спине встали торчком, словно боевой штандарт. Потом он перевел взгляд на меня, коротко мотнул головой — мол, я сделал, что должен, дальше сама-сама — и сел возле моей ноги.

— Извините, — обреченно пробормотала я. — Больше такого не повторится…

Естественно, не повторится — больше меня на Арену никогда не пустят.

Но комиссия отреагировала совершенно иначе.

— Да-а, а вот это уже на что-то похоже, — протянул эльф. — В их сочетании есть своеобразная гармония. И, кстати, магов в паре с фамильярами из псовых на песке давненько не было…

— Как же все-таки девушкам к лицу чудовища, — улыбнулась женщина.

Пыльный молчал, чуть склонив голову набок. Остальные двое смотрели на него выжидающе — последнее слово здесь оставалось на ним. На Арену заполошно вбежала пара людей в форме охранников — пыльный раздраженно махнул рукой, и они тут же убрались.

Повисла пауза.

— Russian wolfhound, — изрек наконец глава комиссии. — Русская борзая.

Я моргнула:

— Простите?

— Это будет твой образ. Дикость и грация. Взгляд исподлобья, как у волка, которого прикормили, но не приручили. Резкая, хищная, с норовом. И горгон у ног, могучий, грозный, послушный только тебе. Твоя тень. Твоя стая. Русская борзая — та, кто сумела заслужить верность чудовища. Да! Это можно продать. Все, свободна. И пригласи там следующего!

Ошарашенная, я прошла под трибунами к выходу. Ахад шествовал рядом, поглядывая на меня покровительственно, и я рассеянно трепала его между ушами.

— Важный дядечка сказал, что ты должен меня слушаться! А ты что вытворяешь? Тоже решил заделаться гладиатором? Думаешь, это так уж весело?

Ахад с энтузиазмом помахал хвостом. Вот и как понять, он вообще совершеннолетний по нашим меркам? Имею я право разрешать ему выходить на песок, даже если ему хочется? Правда, без его демарша меня бы не зачислили… А меня вообще зачислили? Это успех, миссия выполнена?

Потолкавшись среди претендентов, я нашла тетушку, занимающуюся административной работой, таких служащих здесь называли кураторами. Она разъяснила, что результаты испытания будут оглашены возле ворот школы завтра утром — и для счастливчиков сразу же начнутся занятия. Устные оценки комиссии никакой силы не имеют; бывает, что на вступительном испытании расхваливают одних претендентов, а зачисляют потом совершенно других — тех, кого сильнее всех разносили или вовсе едва отметили. В любом случае сейчас остается только запастись терпением и ждать.

Я набрала Илюху, но он оказался вне зоны доступа. Ладно, мы с Ахадом и сами придумаем, как скоротать денек в Касабланке…

— Эй, Гайка, ублюдок! — заорал грубоватый голос… смутно знакомый. — Чего идешь мимо как неродная, нос задрамши! Хренас-се твой горгон вымахал!

Я подпрыгнула:

— Тарик! Скотина серая! Добрался-таки до "Врат моря'!

Секунду спустя здоровенный урук уже вовсю тискал меня, потом пару раз от души подбросил в воздух, а я вовсю лупцевала его кулаками — аж ностальгией по табору Караша накрыло.

— Рад приветствовать тебя в Касабланке, Гая, — Принцесса бесшумно подошел и чинно поклонился.

— Привет, Принце… — я осеклась под его взглядом, рассмеялась и обратилась по имени, — Здорово, Юсуф! А это Ахад, парни. Тот самый, которого вы хотели сдать на компоненты. Смотрите теперь, как бы он вас самих на компоненты не разодрал!

Если честно, хотя наш совместный сталкерский опыт был не особенно удачным, теперь все плохое забылось, все были до усрачки рады встрече с давними знакомцами. Оба парня, как и собирались, сдали экзамены во "Врата моря' и теперь, старательно пряча мандраж, дожидались результатов. Тарик громогласно хвастался, как стал ходить в рейды с опытными сталкерами, вытащил их из зыбучки раз, спас от песчаного тигра два — и они стали брать его в долю, так он и накопил на оплату испытания. Юсуф скромно отмалчивался, и я припомнила, что он из богатой семьи.

— Ну чего, парни, мы так и будем торчать здесь, как приклеенные, и в немой мольбе таращиться на ворота? — спросила я.

— Да щ-щас-на! — заржал Тарик. — Мы ж теперь во "Вратах' этих на год застряли, а потом еще год Арены! Осточертеет нам эта Касабланка!

— Это если мы все действительно прошли испытания, — напомнил Юсуф.

— Конечно же мы прошли, ска! — шумел урук. — Чтоб Тарик из Верхней Вятки да не прошел какое-то там сраное испытание! Не бывало такого ни в жить! И ты у нас красавец, Принцесса, а Гайка вообще огонь-девка! Я буду первым в выпуске и первым в рейтинге Арены этой-на! И вы тоже оба будете первые!

— Первым, — негромко сказал Юсуф, — может быть только один.

— Ой, да хорош уже гундеть-на! Гундос!

— Путь воина — это одиночество, — мелодично сказал Юсуф, глядя куда-то вдаль. — Бремя славы, которое нельзя разделить ни с кем. Каждый шаг на Арене — шаг в пустоту, и ты один против всех. Даже если рядом друзья, на песок ты выходишь в одиночестве.

— Путь воина-на! — гаркнул Тарик, перебивая его. — Бремя славы-ска! Каждый шаг на Арене — это шаг мордой в дерьмо, врот, потому что кто-то сзади подножку поставил-на! А если рядом есть друзья, ска, они тебя из этой кучи дерьма вытащат!

Тарику легко было разливаться соловьем о дружбе — цивильных и магов набирали в разные группы, так что с нами он, можно считать, не конкурировал. А вот например мы с Юсуфом претендовали на места в одной группе, и их было очень мало, этих мест…

Юсуф поморщился:

— Ты не понимаешь. Это метафора.

— Хренафора! — я вдруг заметила, что прохожие опасливо косятся на размахивающего ручищами урука, а вовсе не на горгона. — Прикинь, Гайка, Принцесса два часа уже гонит эту хрень Уши вянут. Давайте лучше вот чего. Чем тут сидеть и кошмариться об испытание это врот, поехали кататься по пустыне! Гайка, ты же при байке?

— А то! Только не поздно вернемся, лады? Надо бы выспаться перед завтрашним…

— На пару часиков, — убежденно сказал Тарик. — По любому больше не займет!

Надо ли говорить, что к церемонии объявления результатов испытаний мы успели впритык! Нет, ровным счетом ничего чрезвычайного не произошло… Просто весело было. Так что когда стало темнеть, мы дружно решили, что если поступили во "Врата', то нас ожидает год жизни в казарме по регламенту, а если не поступили — то и свежая голова назавтра без надобности. И приняли взрослое ответственное решение кататься до утра!

Мы гнали по прибрежной дороге, обгоняя редкие машины, и ветер свистел в ушах. Потом забрались на старый маяк, откуда Касабланка была видна как на ладони: белые дома, пальмы, храмы, сверкающие стекла небоскребов — и океан, огромный, немыслимый, необъятный.

Мы носились по проселочным дорогам, поднимая облака пыли, обгоняли друг друга, соревновались, кто круче впишется в поворот. Я опасалась, что Ахад быстро устанет, но он получал от скорости такой же кайф, как и я — понимал, что впереди у нас долгие месяцы в замкнутом пространстве.

Тарик носился с диким ревом, поднимая на дыбы свой «Волкодав» на каждом холмике. Юсуф ехал ровно, но иногда разгонялся и несся вперед со стремительной грацией. Я катилась следом, чувствуя, как Ахад дышит мне в спину — он бежал легко, почти не отставая, его огромные лапы мелькали в такт с колесами.

Потом мы купались в океане — он оказался неожиданно холодным — визжа и швыряя друг в друга пригоршни белой пены. Потом устроили гонку по дну сухого русла — я выиграла, и Тарик долго орал, что его «подвел двигатель-на». Потом нашли высохший колодец, убедили себя, что на дне его хранятся сокровища, и чуть не подрались за право спуститься в темную щель. Почему-то выиграл Юсуф, сокровищ никаких не нашел, зато всю ночь клялся, что видел на дне скелет, прикованный к пулемету.

Потом мы валялись на расстеленных на песке одеялах, глядя на огромные звезды, и перебрасывали друг другу бутылку с бырлом, обнаружившуюся в багажнике Тарика. Не знаю, как это работает, но урук из Верхней Вятки всегда способен достать бырло, хотя бы и в сердце африканских пустынь. Тарик, захлебываясь от восторга, рассказывал про своего ланисту, в прошлом легендарного гладиатора, которого уже успел увидеть издали — "Он, ска, знает, как сделать из мешка с мясом настоящего воина, зуб даю!' Мы с Юсуфом Тарику слегка завидовали, потому что про ланисту группы магов до сих пор ничего не было известно.

Юсуф ехидно спросил:

— А что, если твой великолепный ланиста примется безжалостно критиковать тебя на глазах у всей школы? Твоя воинская честь такое переживет?

— Ты чо! — Тарик от возмущения приподнялся на одеяле. — Это ж учитель! Ему можно, даже нужно-на! Он должен тебя ломать, вытряхивать из тебя всю дурь, пока не станешь настоящим воином, ска! Раз учитель тебя костерит на чем свет стоит — значит, душу вкладывает в тебя, охламона. Обходительные да вежливые — им на тебя насрать, они нихрена не учат, а просто деньги тянут врот. Это ты, Принцесса, привык, что дома с тебя пылинки сдували! Небось первый же разнос не выдержишь, расплачешься и убежишь в пустыню!

— Все я выдержу! — вскинулся Юсуф. — Настоящий учитель выжигает в тебе лишнее, слабое, то, что тянет на дно — как из руды выжигают пустую породу. Моя бабушка говорила: «Учитель — это зеркало. Если ты готов смотреть в него и видеть свое несовершенство, ты вырастешь. Если нет — всю жизнь будешь винить зеркало в том, что оно показывает».

— Умная женщина — твоя бабушка, — заметила я.

— Ты бы ей понравилась, — улыбнулся Юсуф. — Она еще говорила: «Женщина, которая умеет ждать, всегда получает то, чего заслуживает. А женщина, которая умеет действовать, получает все, чего только захочет».

Мы болтали, спорили, смеялись — и не заметили, как кончилась ночь. Край неба подернулся светом. Мы сели на байки и направились в Касабланку, чтобы узнать свою судьбу.

Свою, ска, судьбу, сказал Тарик.

Едва мы выехали из пустыни, мой телефон ожил. Я глянула на экран и увидела семнадцать пропущенных вызовов. Все — от Ильи. Дрожащими пальцами я нажала "перезвонить' — но он уже был вне зоны доступа.

Всю дорогу до школы я набирала Илью непрерывно, и он не отвечал. На площади перед "Вратами моря' собралась толпа. Плюнуть было некуда от ярких, впечатляющих, невероятно интересных личностей, и каждый второй наверняка какой-нибудь агент, как и я — но сейчас меня волновал исключительно телефон. Впрочем, на площади сигнал сети ослабел, а потом и вовсе пропал.

— Слышь, да хорош уже, — Тарик толкнул меня локтем в бок. — Не знаешь что ли? Во "Вратах моря' связь не пашет, потому что глушилка стоит. Мы щас снаружи-ять, но сюда она добивает.

— Будущий гладиатор должен непрерывно совершенствоваться телом и духом, а не тупить в телефончик, — меланхолично заметил Юсуф.

— Ой, какие вы оба умные, усраться можно, — огрызнулась я и попробовала отойти к краю площади, чтобы поймать сигнал.

Семнадцать вызовов! Илюха не стал бы трезвонить без веской причины… Но тут на небольшую трибуну поднялась давешняя комиссия, и эльф принялся зачитывать абитуриентские номера и новые прозвища будущих гладиаторов. Голос его был негромкий, усталый и раздраженный — и сотни разумных на площади боялись даже дышать, ловя каждое его слово.

Видимо, для повышения напряжения номера эльф зачитывал вразнобой. Первым вызвал сто пятого — подвижного жилистого мужика с обаятельно-грубым лицом, получившего имя Коготь. За ним вышла девятая — серебристая эльфийка, ставшая Плетью. Потом двести первый, тонкий-звонкий мальчик по кличке Апрель. Дальше я перестала следить, потому что наконец появился сигнал! Нет, снова пропал…

Я пыталась то задрать телефон над головой, то отступить подальше от школы через толпу претендентов, напряженно ожидающих решения своей судьбы… Ахад, недовольно сопя, тащился за мной, отдавливая чьи-то ноги. А мне плевать сейчас было и на Арену со всем ее блеском, и на одну из лучших в мире бойцовых школ. Накатило запоздалое чувство вины за то, что всю ночь я проболталась вне зоны доступа.

Но я ведь и не должна была непрерывно находиться в доступе!

Или… должна была?

Поймалась сеть, пошел звук соединения. Господи, Илюха, ответь наконец! Нет, снова "абонент недоступен…'

Я едва заметила, как вызвали Тарика — он получил имя Громобой. Не слишком оригинально, но урук вообще-то и сам довольно стереотипен, за что его и любят… Потом, еще через несколько номеров — Юсуфа, Глаз Бури. Так, а что, еще не всех назвали? Счастливчики подходили к воротам школы, и их набралось уже порядком, на глазок как раз примерно четыре десятка. У плечистого парня рядом со мной тряслись руки, но лицу фантастически красивой золотоволосой девицы бежали слезы, могучий урук отчаянно матерился одними губами. Да, ведь экзамен во "Врата моря' можно сдавать лишь один раз в жизни, на медосмотре тщательно проверяют по базе претендентов рисунок сетчатки и эфирную ауру… Так, кажется, они в пролете, и я тоже. Ну и к Морготу это все — лишь бы Илюха мне ответил!

Эльф сказал что-то еще, и повисла пауза. Ахад сердито пнул меня головой в бедро.

— Двести тринадцать, Русская Борзая! — раздраженно повторил эльф.

А, это вроде я. Черт, как некстати! Но глупо же теперь не идти.

Я сунула телефон в карман и под полными боли и зависти взглядами отвергнутых претендентов потащилась к воротам, за которыми меня ждало сверкающее будущее.

Я ожидала, что претендентов, только что ставших учениками "Врат моря', ждет торжественная церемония — нам будут втирать про честь, воинскую доблесть и ответственность, чтобы мы как следует прониклись осознанием, сколько денег в нас сейчас вгрохают и как мы должны вывернуться наизнанку, чтобы их отработать сторицей. Однако нас встретили деловитые кураторы, и вместо пафосных речей началась обычная организационная суета. Одна только расстановка транспорта по парковке чего стоила — не все же, как я и мои пацаны, приехали на мотоциклах, многие прикатили на огроменных машинах, даже на домах на колесах.

Потом началась выдача и примерка спортивной формы — черных шортов, белых маек и высоких ветробегов на шнуровке. Так мы поняли, что свою невперенную индивидуальность придется отложить до Арены, которую тут называли просто "песок'. Личное оружие и технику, включая телефоны, полагалось сдать на хранение и забирать только на время увольнительных; я в последний раз отчаянно глянула на экран, но сети здесь уже стабильно не было. Ладно, вечером что-нибудь придумаю! Потом всех погнали в душ перед первым занятием у ланисты, которое должно было состояться немедленно. Ахад от всей этой суеты утомился и заскучал. Я заняла очередь в душ, но тут явился куратор и вызвал учеников с питомцами. Кроме меня, их оказалось трое — восточного вида дядька с охапкой змей, чернокожая девица с леопардом и паренек с парой ловчих соколов. Оказалось, что с питомцами на общие занятия приходить нельзя, и нас повели в наше жилое крыло, чтобы мы могли их разместить.

Нас определили не в общую казарму, а в отдельные комнатки с выходом в небольшой внутренний двор. Я удивилась, что школа берет на себя все эти расходы и хлопоты, но потом вспомнила, что Арена делает ставку на новизну и разнообразие гладиаторов. Я заявила куратору, что мне необходимо забирать мотоцикл и выгуливать Ахада минимум по два часа каждый день; он ответил, что личные расписания учеников составляет ланиста и ему сообщат о наших потребностях, но про мотоцикл я смело могу забыть — скорее всего это будут мои два часа пробежки. Ахад глянул на меня торжествующе — мол, и кто из нас теперь будет отставать? Я тут же урезала прогулку до полутора часов. Куратор хмыкнул и отметил что-то в своем планшете.

Вообще-то я давно собиралась начать бегать каждый день… Похоже, теперь в моей жизни будет много такого, что я в принципе считаю нужным, но почему-то в каждый момент времени находились дела поважнее.

Я убедилась, что у Ахада есть вода и что вечером ему принесут свежее мясо, чмокнула его в нос, натянула форму и побежала искать свою группу. Как всегда бывает, когда ищешь что-то второпях, я битых полчаса бестолково металась по бесконечным извилистым коридорам, терроризируя расспросами встречных, большинство из которых тоже попали сюда только сегодня, а остальным было не до меня. Ну и запутанная же у этой школы планировка! После долгих мытарств, растрепанная и запыхавшаяся, я влетела в нужную аудиторию…

…и замерла на пороге.

Перед выстроившимися в ряд учениками стоял Илюха. На нем была не наша форма, другая, тоже спортивная, и по тому, какими глазами смотрели на него ученики, я сразу поняла, какова его роль в происходящем. Хотелось бы ошибиться — но невозможно было.

Ланиста.

Я привалилась к дверному косяку, не в силах вдохнуть.

Илья посмотрел на меня, не изменившись в лице, только на секунду прикрыл глаза, потом сказал ровным голосом:

— С завтрашнего дня всякий, кто опоздает на занятие, получит наряд на кухню вместо увольнительной.

И тут же отвернулся к ученикам.

Нет, не так — к другим ученикам.

На негнущихся ногах я встала в строй, но сосредоточиться на упражнении не могла, только пыталась собраться с мыслями. Илюха жив, здоров и благополучен, даже весьма… он же говорил, что работа ланисты во "Вратах моря' — вершина карьеры для магов телесного профиля, его профиля, как я не сообразила раньше! Но он теперь — учитель магов, мой учитель, и это значит… значит…

Это значит, что ничего другого между нами быть не может.

Илья на меня не смотрел, а я таращилась на него во все глаза — как и положено ученице. Он объяснял спокойно, не кричал, не унижал — но вел занятие в жесткой, саркастичной манере.

— Надеюсь, у вас пик активности приходится на день? — спросил он у одного из учеников. — Это хорошо. Если не будете стараться чувствовать баланс, вам светят только дневные бои.

— Направляйте эфир вперед, не концентрируйте в области головы. Голова — она чтобы ею думать… хоть вам это вряд ли доступно.

— Вы держите эфирный поток, будто это первая любовь — слабо, неуверенно, с робкой надеждой на чудо. Чуда не случилось. Сначала.

Я не могла разобраться в сути упражнения, тем более что все объяснения пропустила. Но не это теперь было важно. Я понимала, что Илюха сейчас делает, мы много об этом говорили. Эта жестокость — часть работы учителя, язвительность — способ показать ученикам, что здесь нет места их эго. Ланиста должен быть тем, кто разрушит иллюзии ученика прежде, чем то же сделает враг. Цель первого этапа обучения — искоренить неверно выработанные рефлексы, чтобы натренировать новые.

Я готова была дать своему учителю право высмеивать меня, наказывать, отправлять на кухню. Но своему мужчине — никогда. Это… несочетаемо. Не знаю, есть ли тут правила на этот счет… да плевать на все на свете правила! С учителем нельзя встречаться как с мужчиной, потому что нельзя никогда.

Да и учитель обязан относиться ко всем ученикам одинаково!

Я не могла понять, что мне делать, зато вдруг осознала, что никакого рокового совпадения здесь нет. Мы с Ильей оба — изгнанники, хотя мой приговор вынес Государь, а его — собственная совесть. Оба работаем на Тайный приказ, потому что хотим и здесь служить своей стране, это естественно… на службе ведь мы и познакомились. А в этом регионе Арена и все, что вокруг нее — самый прямой путь к влиянию и власти, доступный для чужаков. Нет ничего невероятного в том, что оба мы — здесь.

И это никак не помогает понять, что мне делать!

Юсуф перестроился, чтоб оказаться рядом со мной, и тихо спросил:

— Гая, у тебя… все в порядке?

Илья немедленно прервал свои объяснения и бросил на Юсуфа испепеляющий взгляд:

— Глаз Бури, не мешаю ли я вам мило беседовать с соседкой? Дверь позади вас. Силой здесь никого не держат. А в этой комнате вы говорите, только когда я к вам обращаюсь.

Юсуф виновато поклонился, выпалил "Простите, мастер!' и вернулся к заданию. Я так и осталась стоять, тупо глядя перед собой. Время тянулось бесконечно и одновременно утекало сквозь пальцы, потому что я так и не могла решить, как стану действовать… Черт, вот насколько же среди пылающих трибун бойцовой ямы было проще!

Отбросить все, что я чувствую, с этой минуты видеть в Илье только учителя?

Невозможно. Все во мне противилось этому.

А на самом деле… да так ли мне нужны эта школа, эта Арена, эта роль гладиатора? Я ведь никогда особенно об этом всем не мечтала, просто выбрала этот путь за неимением лучших. Зачем оно теперь, когда лучший путь есть? Вот он, стоит передо мной, такой родной, желанный… любимый. Разве что-то на свете может оказаться важнее?

Наконец это бесконечное занятие закончилось. Илюха холодным голосом сказал что-то язвительное, я запомнила только "на песке вы не подниметесь до уровня своих ожиданий, а упадете до уровня своей подготовки'. Потом отпустил всех в казарму, велев завтра в шесть утра быть на тренировочной площадке. У меня мелькнула трусливая мысль смешаться с потоком учеников и покинуть аудиторию, спрятаться от этого невозможного выбора, сделать вид, будто его не существует вовсе.

Нет, такое было бы слишком глупо даже для меня.

Все вышли, теперь здесь были только мы с Ильей. Из-за двери доносилось эхо голосов учеников, постепенно тающее.

Илья пошел ко мне, остановился в паре шагов. Мы стояли в пустоте напротив открытой двери в коридор.

Я собиралась с духом, чтобы что-то сказать — но Илья заговорил первым, он всегда принимал на себя удар первым:

— Гайка, мне вчера вечером предложили эту позицию. Сказали, это всего на год, а потом еще через год я смогу… вернуться на Арену. Изредка звезды зажигаются второй раз. И я тогда не знал, прошла ты испытание или нет, списки составляют в последние минуты. Но это теперь не важно. Отказываться от тебя я не буду и нарушать долг учителя тоже не буду. Я пойду сейчас к хозяевам Арены и сообщу, что не могу занимать эту должность. Мне быстро найдут замену, у тебя будет другой ланиста. А я буду ждать тебя за воротами, как и…

Я перебила его:

— Нет-нет-нет, даже не думай! Ты говорил, это вершина в твоей профессии! Лучшее, чего может добиться человек с твоими талантами! Ты что, думаешь, мне нормальненько будет жить дальше и знать, от чего ты ради меня отказался? За стерву бессердечную меня держишь? Да я прямо сейчас заберу Ахада и уйду отсюда!

— Гайка, ты не можешь…

— Да чего это я не могу? Все я могу! Илюха, я же не как ты, я не болела Ареной годами! Я месяца три назад чуть ли не впервые о ней услышала! Это все вообще не по моему профилю, техномагия здесь бесполезна, да и огнестрел на большинство боев не допустят. Я найду и где учиться, и в чем себя реализовать. Это твое призвание — не мое. Прости, что не смогла взять трубку… я бы тогда вообще сюда не пришла. Пусть бы взяли на мое место следующего в списке.

Илья спокойно и серьезно посмотрел мне в глаза:

— Гая, ну подумай ты на шаг вперед. Внедрение во "Врата моря' — это твое задание от Тайного приказа. Если бы ты не поступила, это была бы обычная неудача, неудачи случаются у всех. Но уйти из школы после успешного поступления — это уже сознательный саботаж оперативной работы! Тургенев после Мачоси в восторге от тебя, но тут даже он не сможет помочь. Тайный приказ не будет больше с тобой сотрудничать. Гая, если ты сейчас уйдешь из школы — никогда не вернешься домой. Я не могу принять такой жертвы от женщины, которую люблю. Надо было раньше это сказать…

Я дернулась к нему и тут же замерла:

— Не надо, я знала. Потому что я… я тоже люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Больше, чем чего-либо еще.

— И я этого хочу. В моей жизни не случилось ничего важнее встречи с тобой. Поэтому я уйду из «Врат моря». Пожалуйста, не плачь. Все хорошо.

Я почти не ощущала слез, бегущих по щекам. Мы стояли на расстоянии вытянутой руки — и с таким же успехом могли бы находиться на разных планетах, внутри ледяных глыб, по сторонам пуленепробиваемого стекла. Любимый, желанный, родной… да, возвращение домой… но пусть мой дом всегда будет там, где мой мужчина.

Разве существует то, чем нельзя было бы пожертвовать ради любви? Я до сих пор чувствую вкус его губ на своих, я ничего другого не хочу чувствовать!

Вот только… Я же видела такое совсем недавно. Женщину, которая ради любви пожертвовала всем. Я помню огромный дом, построенный для совершенного одиночества, падающие на лицо отблески старых фильмов, которые она бесконечно пересматривает по кругу, пальцы, гладящие дорогие ткани — всегда новые и новые.

А от моей работы на Тайный приказ зависит будущее моей семьи.

— Все хорошо, — повторила я за Ильей. — Не бойся, я не стану приносить жертвы. И принимать твою жертву не стану. Как и ты. Знаешь, жертвы эти все — вообще не мое. Никто из нас отсюда не уйдет. Мы оба останемся.

Его лицо застыло, как маска. Я ладонью вытерла слезы.

— Но ты же понимаешь, что мы не сможем…

— Не сможем. Но это не значит, что мы друг друга потеряем. Мы будем вместе, просто уже не так, как хотелось.

Кто-то прошел по коридору мимо открытой двери, не сбавив шаг.

— Гая, ты ведь не понимаешь, о чем сейчас говоришь. Да, это одна из лучших школ боевых магов на Тверди, здесь ты сможешь овладеть своей силой в полной мере. Но все имеет свою цену. Ты даже не представляешь, через сколько испытаний, провокаций и проверок на прочность придется ради этого пройти. Ты будешь сражаться со своими друзьями, причем задолго до официального выхода на Арену. И я буду для тебя проводником этого опыта, не смогу быть никем другим.

— Я понимаю. Я в тебя верю. И ты в меня верь. Мы справимся.

— И весь этот год ты будешь для меня такой же, как и все остальные ученики.

— Это нормально, — я улыбнулась и шмыгнула носом. — Я и есть точно такая же, как все.

Год… год ведь однажды закончится. Быть может, мы переживем его. И то, что зародилось между нами в Глубинной Африке, тоже его переживет.

А если и нет… у нас навсегда останется то, что случилось в Глубинной Африке. Можно потерять будущее, но только не прошлое.

Илья прикрыл глаза на несколько долгих секунд — я видела, как мечутся зрачки под веками. Одними губами он прошептал:

— Ты навсегда останешься лучшим из всего, что произошло в моей жизни.

И когда он посмотрел на меня снова, взгляд был уже совершенно другим:

— В дальнейшем — никаких поблажек, никаких опозданий, никакой рассеянности во время занятий. Я не позволю вам похоронить свой потенциал и остаться посредственностью — точно так же, как и любому другому ученику. Вы свободны до завтра, Русская Борзая.

— Да, учитель.

Я коротко поклонилась, покинула аудиторию и шагнула в лабиринт коридоров «Врат моря».