В заводской столовой во время обеденного перерыва несколько парней затеяли драку. Из-за чего затеяли, так никто толком и не разобрался, но факт остается фактом: был нарушен общественный порядок, испорчено настроение у сотен людей, оскорблены их чувства. Да и сами нарушители пострадали от своей выходки: у одного был подбит глаз, другой потерял два зуба…

Естественно, хулиганов задержали и начали вести следствие. А за следствием, как известно, наступает суд.

Но не дожидаясь суда, поступок молодых рабочих решили обсудить на комсомольском собрании. Страстно, до хрипоты спорили, очень ли строго нужно наказывать виновников или можно не очень… Одни говорили: «Подумаешь, преступление… Со всяким может случиться. Простить им, и дело с концом. В крайнем случае, выговор объявить…»

Другие возражали: «Что значит — подумаешь?! Как это так — простить? Наказать! В тюрьму их, голубчиков…»

Тогда на трибуну поднялся молодой инженер, пытливым взглядом обвел зал и, помолчав немного, сказал:

— Знаете что?.. Давайте спросим у Ленина.

«Спросили». Открыли на 189-й странице 32-й том Собрания сочинений В. И. Ленина и прочитали: «Прежде всего мы должны убедить, а потом принудить. Мы должны во что бы то ни стало сначала убедить, а потом принудить».

Прочитав, стали думать: а в самом деле, кто же они такие, эти парни, учинившие дебош в столовой? Чем они, как говорится, дышат, о чем думают, чем интересуются, как проводят время, к чему стремятся? Пытались ли их «убедить», то есть, иначе говоря, воздействовать на них не устрашением, не карой, а добрым словом, увлекательным делом, строгим, но сердечным внушением?

А если не пытались, то не попробовать ли?

Попробовали.

Обратились с ходатайством не лишать ребят свободы, вернуть их на завод под ответственность всего коллектива. Это ходатайство было удовлетворено, хотя в то время передача на поруки почти не применялась: но ведь и суд в конце концов тоже вправе «пробовать».

«Проба» оправдала себя. Это факт, что шестеро из семи молодых рабочих первыми на заводе удостоились звания членов бригады коммунистического труда. И досталось оно им по заслугам, свидетельство тому — единодушное решение заводского собрания.

Развивая ленинские мысли об убеждении как первоочередном и главном способе борьбы с антиобщественными явлениями, Надежда Константиновна Крупская писала учительнице Стефанской в ответ на ее вопрос, чем объяснить хулиганские поступки ее сына-подростка:

«Надо знать корни хулиганства… Может, его очень уж донимают всякими поучениями, не умеют внимательно подойти к нему, обижают вечной подозрительностью. Может, он не находит себе дела по душе. Дайте ему… выбрать дело по душе».

Любимое дело — великий лекарь. Оно излечивает горе, врачует физические и душевные раны, предотвращает от многих пагубных соблазнов. Оно настолько увлекает человека, что тот отдает ему весь жар своей души, свои мысли, свое время.

Не зарегистрировано, кажется, ни одного случая, чтобы увлеченный полезным делом человек стал грабить или хулиганить. Напротив, как правило, многие, попавшие на скамью подсудимых, отличаются тем, что они либо бездельники, либо хоть и работают, но формально, без души, без интереса, лишь бы «числиться», лишь бы отработать и «подработать»…

А если заинтересовать человека, найти ему дело по душе?

Жил-был молодой, здоровый и красивый парень по имени Константин. В свои двадцать пять лет он умудрился иметь уже четыре судимости. Отбывал сроки, его выпускали, но он и не думал бросать свое непутевое ремесло. Он совершал новое преступление, и его вновь водворяли за решетку. Отпуская Константина в четвертый раз, начальник колонии поинтересовался:

— Когда тебя снова ждать: через неделю или через месяц?..

Прошла неделя, и месяц, и год — этого парня начальник колонии больше не дождется (чему он, конечно, рад, как и все мы). Не дождется, потому что на вахту заступили челябинские комсомольцы.

В Челябинске родилась благородная идея: брать шефство над заключенными и над освобождаемыми из мест заключения, с тем чтобы помочь им вернуться к честной жизни.

Шефы встретили Константина буквально у ворот колонии. Это были его сверстники, они не напускали на себя ложной солидности, не разговаривали с ним менторским тоном. Они вели себя как товарищи. Устроили его в заводское общежитие (у Константина не было родных). Провели его по цехам и сказали: «Смотри, выбирай, — может, что-нибудь понравится. А не понравится, подберем другое…». Ему ничего не понравилось. Зато однажды, проходя с Константином по двору, ребята заметили, с каким восхищением наблюдает он за работой верхолазов — рядом воздвигалось многоэтажное здание.

И судьба Константина была решена: он стал строителем-верхолазом. Хорошим верхолазом. С прошлым было покончено навсегда.

Или другой случай. На киностудию пришел наниматься паренек. Он просил дать ему какую угодно работу. Но в отделе кадров посмотрели его документы, увидели, что он недавно вернулся из заключения, и отказали.

Очевидцем этого разговора случайно оказался кинорежиссер, человек не только большого таланта, но и большой души. Он посоветовал пареньку оставить документы и зайти дня через два. Тем временем он по телефону связался с колонией, где паренек отбывал наказание, и попросил подробно рассказать о нем. Но ничего вразумительного ему ответить не смогли. Тогда режиссер поинтересовался, что этот паренек в колонии читал. Выяснилось: Жюль Верна, да еще журналы «Советский экран» и «Вокруг света». И все стало ясно.

Режиссер вскоре отправлялся на Север в опасную, но увлекательную экспедицию, снимать документальный фильм. Он добился, чтобы «подозрительного» паренька включили в съемочную группу. Бывший карманный вор был не только сметливым и дисциплинированным учеником, не только преданным порученному делу и влюбленным в него, но и мужественным: одному из участников экспедиции, провалившемуся под лед вместе с тяжелой киноаппаратурой, он спас жизнь.

Можно ручаться, что человек, познавший счастье любимого дела, никогда не станет преступником.

Кара без надобности, кара, которой не предшествовала даже попытка вернуть человека на правильный путь воспитанием, убеждением, не дает результата. Она не предотвращает рецидива, ибо сама по себе не может «излечить» человека от того глубокого душевного недуга, который позволяет ему совершать антиобщественные поступки. Она не выжигает главное зло — так сказать, психологические предпосылки к совершению преступления — пороки воли, нравственную шаткость и иные плоды дурного воспитания. А главное она не гарантирует, что те же правонарушения не будут совершены «новичками».

«…Предупредительное значение наказания, — подчеркивал Ленин, — обусловливается вовсе не его жестокостью, а его неотвратимостью. Важно не то, чтобы за преступление было назначено тяжкое наказание, а то, чтобы ни один случай преступления не проходил нераскрытым».

Сейчас сделан решительный поворот к замене уголовного наказания мерами общественного воздействия, коллективным надзором, вовлечением в труд и учебу, обращением к самому лучшему, к самому светлому, что есть в человеке, умелым пробуждением в нем гражданских и просто добрых человеческих качеств.

Это означает доверие. А доверие — это такое средство, с которым зачастую не может сравниться никакая кара.

Помните Карабанова, героя «Педагогической поэмы»? Помните волнующий эпизод: Макаренко поручает Карабанову, бывшему вору, привезти в колонию большую сумму денег, вручает ему «на всякий случай» свой револьвер, а привезенные Карабановым деньги даже не пересчитывает?

Что это — только рискованный прием со стороны Макаренко? Нарочитость? Поза?

Да нет же! Это практическое воплощение замечательного принципа: больше требовательности к человеку и больше уважения к нему. Распознав характер Карабанова, Макаренко убедился, что он нуждается в доверии, что применительно к нему, Карабанову, именно доверие даст желаемый эффект. И не ошибся.

Уважение к человеку, доверие почти всегда дают благотворные результаты.

Это, конечно, не означает, что следует проявлять мягкотелость, всепрощение к тяжким преступникам, к тем, кто не оступился, а сознательно противопоставил себя обществу, кто систематически нарушает советские законы, разлагающе влияет на молодежь.

Тот, кто не поддается убеждению, кто своим поведением объективно поставил себя вне нашего общества, — не может рассчитывать на снисхождение.

Вспоминается один из самых тяжких судебных процессов, в которых мне довелось участвовать. Ответ перед судом держал человек (я с трудом написал на этот раз слово «человек»), который поднял руку на ребенка — трехлетнего сына своей жены, ставшего ему, видите ли, обузой. Гнетущее впечатление от этого процесса усиливалось еще потому, что слушание дела происходило в незабываемый, праздничный день — минувшей ночью осуществилась дерзновенная мечта человечества: советский вымпел был доставлен на Луну. Стоит ли говорить, сколь мерзким и жалким выглядел этот выродок в день торжества разума, торжества человеческого гения! Но он еще имел наглость выклянчивать прощение, хныкать, а под конец даже требовать (да, да — не просить, а именно требовать!), чтобы его перевоспитывали, переубеждали…

Суд приговорил убийцу к расстрелу.

Ленин говорил: «Рабочий класс китайской стеной не отделен от старого буржуазного общества. И когда наступает революция, дело не происходит так, как со смертью отдельного лица, когда умерший выносится вон. Когда гибнет старое общество, труп его нельзя заколотить в гроб и положить в могилу. Он разлагается в нашей среде, этот труп гниет и заражает нас самих».

Все меньше и меньше людей подвержено в нашей стране действию этого «трупного яда». Но факт остается фактом: одно из самых омерзительных порождений эксплуататорского общества — преступность — еще существует. Переделка общественного сознания, борьба с влиянием буржуазной идеологии, воспитание социалистической дисциплины — это сложный процесс, который еще далеко не закончен.

Н. С. Хрущев неоднократно подчеркивал в своих выступлениях, что пьяниц, хулиганов, убийц мы с собой в коммунизм не возьмем. Коммунизм — не за горами. Значит, надо решительно избавляться уже сейчас от всего, что мешает нашему движению к заветной цели.

Самый верный и самый короткий путь к значительному сокращению, а затем и к полной ликвидации преступности — это вовлечение в борьбу с нарушителями общественного порядка миллионов людей. Только «всем миром навалившись» на это зло, мы сумеем быстро одолеть его.

Этому учил Ленин. Он не уставал подчеркивать, что «только добровольное и добросовестное, с революционным энтузиазмом производимое, сотрудничество массы рабочих и крестьян в учете и контроле… за жуликами, за тунеядцами, за хулиганами может победить эти пережитки проклятого капиталистического общества…»

Все мы являемся свидетелями того, как эти ленинские указания воплощаются сегодня в организации народных дружин, комсомольско-молодежных патрулей, товарищеских судов и других форм и способов борьбы с нарушениями советской законности, правил социалистического общежития.

И силу общественности поистине трудно переоценить.

…За очередное хулиганство должны были судить одного молодого рабочего. На его счету к этому времени было уже одиннадцать привлечений к ответственности за мелкое хулиганство. Милиция совершенно извелась в борьбе с этим хулиганом и сквернословом. Но поскольку каждый его поступок в отдельности не выходил за рамки формального понятия «мелкое хулиганство», ему каждый раз определяли «пятнадцать суток».

Но вот в следующий — двенадцатый — раз он вышел «за рамки» и должен был предстать перед народным судом как закоренелый хулиган, которому грозит пять лет лишения свободы. А до судебного заседания его привезли на комбинат, где он работал. Сколько горьких, возмущенных и справедливых слов он услышал на общем собрании рабочих! Никогда не забуду, как из зала вышел небольшого роста паренек в опрятной спецовке, поднялся на сцену, где сидел подсудимый, и, глядя на него ненавидящими глазами, тихо сказал: «Слушай, ты, шпаненок!..» Волнение сжало ему горло, и он замолчал. Но такая сила была в этих его словах, взгляде, фигуре, что преступник не выдержал, согнулся…

Он спрятал от зала свое пылающее краской стыда лицо. От ухарского вида нашего «героя» не осталось и следа.

Собрание все же обратилось к суду с просьбой о смягчении ему наказания. «Зачем меня сюда привезли?.. — прохрипел он. — Лучше б сразу судили, лучше б срок дали, чем такое затеять…»

Его приговорили к условной мере наказания, и он остался работать на комбинате. С тех пор прошло несколько месяцев. Он не имеет ни одного замечания. По единодушному отзыву рабочих, его поведение безупречно.

Общественное воздействие на правонарушителей — свидетельство огромных возможностей социалистической демократии, ее подлинного гуманизма, высоких моральных качеств советских людей.

…Мне вспоминается случай, на первый взгляд далекий от «острой» темы нашего разговора.

В гости к ученикам одной московской школы приехал знатный цветовод. Он рассказывал о своих удивительных опытах по выведению в Подмосковье южных сортов сирени. Это был захватывающий рассказ о человеческой настойчивости, о годах, заполненных скромным, но интереснейшим, нужным людям трудом, о красоте и поэзии повседневной жизни. Потом показывали диапозитивы, на экране в различных сочетаниях возникали охапки сирени — белой, лиловой, пурпурной. И казалось, аромат сухумской весны распространился по залу.

А в зале сидели не только ребята, но и родители — их пригласили на эту интереснейшую встречу. И дети, и взрослые с неподдельным волнением слушали рассказ цветовода, весело откликались на его шутки, громко, восторженно хлопали в ладоши.

Гостя вышли провожать на улицу. Был сентябрь. На клумбах в школьном саду пламенели георгины, на тонких стебельках покачивались головки гвоздик. Гость подошел к клумбам. Тут и там виднелись свежие следы ребячьих ног. Множество цветов и маленьких зеленых кустиков было вытоптано, вырвано, сломано. Посреди клумбы склонился над вмятиной и зачах огромный надломленный георгин. Было ясно, что здесь побывал футбольный мяч.

Цветовод молча постоял возле клумбы. Потом поспешно простился и уехал.

Взрослые и дети помахали ему вслед и пошли по домам.

Через несколько дней я поинтересовался, имел ли этот случай какие-нибудь последствия. Оказалось, никаких.

Случай, конечно, не из тех, чтобы стоило поднимать панику, выискивать виновных и принимать какие-то неотложные «карательные» меры. Но оставить его без внимания?! Хорошо известно, что из суммы подобных, казалось бы, незначительных, «мелких» проступков складывается облик эгоиста, не уважающего людей, их труд, их покой, их достоинство. От затоптанных клумб, заплеванного пола, замученной кошки лежит путь к хамским выходкам, к поножовщине. Хулиган не рождается «из ничего», он исподволь формируется в человеке, который дурно воспитан, которому все сходило с рук.

Нам нужно, нам очень нужно создавать обстановку общественной непримиримости, обстановку всеобщего осуждения любого и каждого, кто допустит отступление от норм нашей морали, и тем более — того, кто совершит преступление. Ничто так тлетворно не действует на людей неустойчивых, в особенности на подростков и юношей, как атмосфера снисходительного покровительства (пусть даже не осознанного) дебоширам, сквернословам, пьяницам.

Вот разыгрывается на улице такая малопривлекательная сценка: пьяный грубо пристает к прохожим, оскорбляет их. Кто-то пытается задержать его, вызвать милиционера. Тотчас находится «благодетель» — почтенный мужчина, к которому испуганно жмутся двое детей в школьных формах — девочка и мальчик.

— Вы что, никогда не слышали, как ругаются? — вступается папа за скандалиста. — Подумаешь, дело какое, уж и выпить нельзя…

Или так: парк, воскресный день, тысячи гуляющих — взрослые, дети, молодежь. На аллее, собрав вокруг себя десятки зевак, бранится какой-то пьяный дебошир. Толпа растет. Находятся смелые люди, призывают дебошира к порядку. Так нет же, раздается голос: «А он что, на ваши пьет? Поругается и перестанет. Ступайте своей дорогой, чего собрались?»

Это говорит по виду интеллигентный человек, тоже, наверно, чей-то отец. А рядом стоят дети — «чужие» дети. Что ему до них, этому «интеллигенту»?..

Можно ли удивляться, что далеко не всем вошедшим в самостоятельную жизнь присуще органическое отвращение к пьянству, к развязности, к матерщине. А через алкоголь, мат, распущенность прямая дорога ведет к скамье подсудимых. Прав был выдающийся русский юрист А. Ф. Кони, который на основании своего огромного судейского опыта заключал: «Слабость вырастает в порок, нравственная шаткость переходит в преступление».

Сейчас, когда на повестку дня поставлен вопрос о полном искоренении преступности, особое практическое значение приобретают ленинские указания выработать и испытать на практике «тысячи форм и способов учета и контроля» за всеми дезорганизаторами и тунеядцами. Очень важно брать под контроль каждого, кто допустит даже самое малое отступление от норм нашей морали, с тем чтобы предотвратить совершение им в дальнейшем уже не проступка, а преступления. Очень важно доискаться до причины каждого правонарушения, ибо это поможет нам вовремя обезвредить источник опасности.

В связи с этим вспоминается один поучительный случай. Несколько лет назад мне пришлось участвовать в судебном процессе над группой грабителей. Вечерами в безлюдных местах эти молодчики нападали на одиноких прохожих и отбирали у них деньги, кольца, часы.

В большинстве своем подсудимые были уже «испытанными» рецидивистами, и, может быть, поэтому так выделялся среди них восьмиклассник Сергей. Беспокойно ерзавший на стуле и с любопытством оглядывавший переполненный зал, он то и дело махал кому-то рукой, тряс головой, подмигивал, улыбался. Сначала нам казалось, что это — наглая бравада. Но вскоре все объяснилось. Когда его спросили, зачем он занимался грабежами, Сергей ответил:

— Так это ж очень интересно! Нужна выдумка, смелость, находчивость.

А ведь не только его привела на скамью подсудимых жажда остроты ощущений, жажда «подвига» наизнанку. О происходящем подчас перерождении «естественного романтизма юности» в бандитизм писал еще Горький. Юных тянет к необычайному, захватывающему, таинственному. Если эта тяга не удовлетворяется здоровой, подлинной романтикой познания, открытий, приключений, наконец, игры, — может одержать верх ложная «романтика» преступления, в которой нравственно не стойкий и не сильный духом подросток иногда видит все внешние атрибуты подлинной романтики.

Так давайте же с малых лет приобщать человека именно к подлинной романтике, удовлетворять его пытливость, жадность к увлекательному делу, к разнообразию впечатлений!

Здесь кроются неисчерпаемые возможности направить энергию и любознательность молодого человека по правильному руслу, а значит во многих случаях предотвратить совершение антиобщественных поступков, оторвать от преступной среды тех, кто в нее уже попал.

…У Петьки была за плечами короткая, но трудная жизнь. Отец его погиб, мать возвратилась с фронта с новым мужем и сразу же, оставив мальчика у бабушки, уехала на Урал. Через несколько лет, когда Петька уже почти забыл о ней, мать с отчимом вернулись. Трое взрослых никак не могли ужиться: не прекращались скандалы, ругань, дело доходило и до драк.

Петьке стало тошно от такой жизни в семье.

Все свое время он проводил на улице. Там никто его не дергал, никто не читал нотаций. Предоставленный полностью самому себе, он быстро попал в водоворот «вольной» жизни, связался с ребятами, занимавшимися карманными кражами. В конце концов по наущению старших ребят он стал воровать у себя дома. После каждой такой кражи Петька надолго пропадал — скитался по разным городам, ночевал на чердаках, в подъездах.

Мать обратилась в милицию. «Делайте с ним, что хотите», — сказала она.

«Что хотите»… Легко сказать. А что же с ним действительно сделать? Наказать, отправить в колонию? А может, лучше и полезнее доброе слово, умелый подход? Не получится? Что ж… Но почему не попробовать? Если дома не умели и не хотели это сделать, то зачем же сразу наказывать мальчика?

Так рассудили в милиции. И позвали на помощь… студентку Лену Дайнеко, активистку из соседнего института.

Тихая, застенчивая девушка постучалась в дверь Петькиной квартиры. Назвалась. Выслушала вкрадчивый шепот отчима: «Зачем вам с ним возиться?.. Намучаетесь только… Бесполезное дело… Ну, будет одним преступником больше!..»

Лена сразу поняла, в какой обстановке мальчик живет. И еще она поняла, что умными речами и внушениями он напичкан предостаточно.

Она просто подружилась с ним: затащила его к себе домой, потом еще раз и еще. Петьку угощали чаем, показывали книжки, фотографии. Никто не говорил с ним о его «перевоспитании». Это казалось странным, но Петька был доволен. Мать студентки относилась к гостю с полным доверием: неужели Лена даже не предупредила ее, что Петька вор?

Однажды девушка подарила ему прибор для выжигания по дереву. Мальчик увлекся этим занятием настолько, что просиживал целые дни, выделывая разные безделушки. Когда Лена почувствовала, что это начинает ему надоедать, она не дала, что называется, ни дня передышки и стала обучать Петьку фотографии.

А наряду с этим исподволь заставила вернуться в школу, регулярно посещать ее.

В школе эту девушку так и прозвали — «мамаша». Ведь она фактически заменила мать, которая сначала довела сына до края пропасти, а потом не ударила палец о палец, чтобы его спасти.

А спас его «чужой» человек, настоящая комсомолка, верный товарищ, который никогда не бросит в беде.

Они друзья теперь — Лена и Петя. Большие друзья. Давно уже забыты воровской мир, ночные чердаки, приводы в милицию. Нет, не стало одним преступником больше. Стало больше одним хорошим тружеником (Петя работает на фабрике), одним хорошим учеником (он учится в школе рабочей молодежи)! И еще стало больше одним хорошим поступком, который совершила Лена Дайнеко.

Ее подруге Оле Лопатиной тоже подыскали трудный «объект». Юру знали во многих отделениях милиции. На его счету были десятки приводов: он задерживался за спекуляцию театральными билетами, за драки, за нецензурную брань. Казалось неизбежным, что в недалеком будущем этот «сформировавшийся» правонарушитель попадет на скамью подсудимых.

В первую очередь Оля пошла к Юре домой.

Мать его — издерганная, измученная злоключениями сына женщина — встретила Олю в штыки: она уже отчаялась, не верила в его «исцеление» и уж, разумеется, не могла представить себе, что эта худенькая девушка окажется более могущественной, чем седовласые мужчины в серебряных погонах, уставшие составлять на ее Юру милицейские протоколы.

Олю не смутила такая встреча. Не смутило ее и то, что сам «герой» весьма подозрительно относился к ее попыткам установить с ним контакт. Но однажды во время очередного недружелюбного разговора она почувствовала, что нашла «ниточку»: оказывается, Юра интересуется искусством и особенно неравнодушен к балету. Это была очень слабенькая «ниточка», но Оля «потянула» за нее и не ошиблась.

Они вместе стали ходить в балет. Потом Оля договорилась с институтом художественного воспитания детей, где Юра начал заниматься в балетной группе. Все реже и реже его видели в подозрительной компании взрослых бездельников. Он вернулся в школу, кончил седьмой класс, поступил на работу в типографию.

А когда партия призвала молодежь на освоение целинных земель, тот самый Юра, по которому, как все считали, «плакала скамья подсудимых», пришел в райком комсомола. Ему оказали доверие и выдали комсомольскую путевку. Юра не подвел свою добрую наставницу: сейчас он знатный тракторист, награжден медалью и несколькими почетными грамотами…

Итак, преступности объявлена беспощадная война. В борьбу с нею включились миллионы людей. И здесь, как во всем, сбываются ленинские слова о том, что настанет время, когда все научатся управлять, когда все научатся судить сами и когда, тем самым «необходимость соблюдать несложные, основные правила всякого человеческого общежития… станет привычкой».

Это время настало. Все меньше и меньше нарушителей остается на нашей земле. Но почему есть хотя бы эти, немногие? Почему до сих пор иные молодые люди, случается, совершают преступления? Ведь преступником никто не рождается, это ясно. Никаких социальных условий, создающих питательную среду для преступников, у нас нет, это ясно тоже.

Молодости вовсе не предначертаны ни поножовщина, ни воровство. Ей свойственно мечтать и надеяться, дерзать и учиться, творить, радоваться, любить. И в этом, кажется, сомнений нет.

И все-таки…

Нет, я не буду здесь писать философский трактат о причинах преступности.

Я просто расскажу две печальные, но поучительные истории из моей практики адвоката, и, может быть, они в какой-то степени послужат ответом на этот «проклятый» вопрос.

Вот они, эти истории.

Это было в южном городе, в конце мая, на стыке весны и лета. В порту, накренившись, стояли грузовые пароходы и спали, дожидаясь погрузки. Волны покачивали сверкающие свежей смолой, помолодевшие рыбачьи баркасы.

Остро пахло водорослями и тмином.

Весной на юге я был впервые. Может быть, поэтому все так поражало меня.

Из Москвы передавали суровые сводки погоды, а здесь было солнечно и тихо. На рябоватой от солнца глади залива вспыхивали тысячи искорок. Изредка залив пересекала одинокая лодка. Мелкая волна почти неслышно добегала до берега, покорно ложилась у ног.

Улицы, кем-то заботливо прибранные и вымытые за ночь до блеска, были пустынны, как море.

У входа в гостиницу целый день сидел на перевернутом ящике сонный старик в войлочной шляпе и торговал какими-то диковинными цветами. Вечером, когда я возвращался, его корзина была так же полна, как и утром. Он протянул мне несколько поникших веточек: «Возьмите, молодой человек. Ведь к утру завянут». Я купил эти цветы. От тонкого щемящего запаха я несколько раз просыпался, но выкинуть их было жаль.

Временами приходило ощущение какой-то невесомой легкости, покоя и безмятежности. Хотелось ни о чем не думать, только бродить и бродить вдоль моря, слушать картавый говорок волн и, жмурясь, всматриваться вдаль.

Но в этот солнечный город я приехал на сей раз совсем не для отдыха: меня привел сюда мой профессиональный долг, который, не считаясь ни с чем, в любую пору напоминает об изнанке жизни.

В кармане лежало письмо. Оно пришло от почти незнакомой женщины, случайной попутчицы по давней поездке, и смысл его был ясен уже с первой фразы, похожей на крик: «Помогите…»

«Помогите…» Сколько таких писем получил я за годы своей адвокатской работы! Но это, кажется, было не из обычных. «Я — человек малограмотный, — писала она. — Объяснить толком ничего не могу. Ничего не понимаю. Вижу, что сын выкарабкаться сам не может, а я ума не приложу, как помочь. Не вытянем его сейчас — пропал навсегда. А люди отвернулись, разве бандит кому-нибудь нужен?..»

Невнятно, перескакивая с одного на другое, женщина, горе которой легко было понять, пыталась рассказать, за что будут судить ее сына. Письмо заканчивалось так: «Если можете, приезжайте».

И я приехал.

На следующее утро в тюрьме я должен был встретиться с тем, кого мне предстояло защищать от обвинения в одном из самых тяжких и самых омерзительных преступлений — разбое.

Что знал я о своем подзащитном? Почти ничего. Я знал, что зовут его Яков Залужный, что ему семнадцать лет, что он учился в школе ФЗО, но не кончил ее, работал на заводе, имеет судимость за хулиганство.

Да, невеселая биография у этого парня, который по сути еще и не начинал жить.

Когда я ехал из Москвы, он представлялся мне таким, каким выглядел на страницах материнского письма: пришибленным, забитым, насильно втянутым в темные дела чьей-то уверенной преступной рукой.

Но со страниц протоколов и записей очных ставок на меня глянуло лицо совершенно другого человека.

Смакуя подробности, он с редким цинизмом и развязностью рассказывал о своем участии в вооруженном нападении на беззащитного прохожего. Эти признания, в которых, казалось, не было и тени раскаяния, вызвали во мне, как всегда в таких случаях, чувство горечи и отвращения. Я зримо представил, как сейчас введут бандита, и безмятежное настроение солнечного утра исчезло бесследно.

Разговор предстоял трудный. Он и был трудным, этот разговор, но совсем не таким, как я думал.

В кабинет вошел курносый веснушчатый паренек с розовыми, по-детски припухлыми губами. Сел, не спрашивая разрешения. Пригладил коротенький ежик рыжеватых волос — они почему-то были мокрыми, словно паренек только что вылез из моря. Серые озорные глаза с любопытством оглядели меня. Минуту или две мы присматривались друг к другу.

Первым заговорил Яков:

— Меня звали? Зачем? Разве следствие не кончилось?

— Нет, следствие уже кончилось. Теперь будет суд, а мне поручено тебя защищать.

Яков даже присвистнул:

— И охота вам?.. Чего меня защищать — мое дело табак. Напрасно мать старается, так ей и скажите.

— Мать здесь ни при чем, — солгал я. — Меня суд назначил… Работа у меня такая…

Паренек смотрел на меня с нескрываемым удивлением.

— Неважная работенка, — усмехнулся он. — Главное, пустая… Ну-ну, работайте, мне-то что… Только разговаривать нам с вами не о чем. Я гражданину следователю все уже доложил. В деле все написано, все как есть…

Сказав это, он отвернулся к окну, подчеркивая, что наш разговор не состоится.

В окне была видна стена соседнего корпуса да клочок голубого неба, только клочок, но и в нем угадывалось близкое море, раскалившаяся галька на городском пляже, звонкие краски цветов приморского бульвара.

Несколько минут Яков боролся с собой, потом не выдержал, попросил:

— Можно мне к окну подойти, гражданин адвокат? Дозвольте, пожалуйста…

— Подойди, конечно, — ответил я. — Но только давай при одном условии.

— Какое еще условие? — насторожился Яков.

— Не называй меня гражданином. Я привык, что ко мне обращаются по имени-отчеству.

Яков молча поерзал на стуле, встал и подошел к окну, — условие было принято.

Но что делать дальше? Я видел худые ключицы, тоненькую шею, длинные руки, вылезавшие из полинялой тельняшки, видел золотистый мальчишеский затылок, закрывавший от меня клочок голубого неба. Я чувствовал, что с этим парнишкой надо разговаривать как-то по-особому.

Но как?

Вот он легко подпрыгнул, сел на подоконник, приник к решетке, жадно втянул в себя соленый запах моря… И я сказал, еще не зная, зачем, еще не решив, что последует за этим, сказал каким-то домашним голосом, словно вслух — самому себе:

— До чего же мне, брат, неохота торчать здесь и смотреть на твою спину — ты себе представить не можешь. Сейчас самое время окунуться в море, поваляться на солнышке…

— Идите, кто же вас держит? — недоуменно пробормотал Яков.

— Рад бы, да не могу, — ответил я, уже искренне жалея самого себя. — Ведь я должен рассказать суду что-то новое, что он еще не знает. Твои показания на предварительном следствии записаны в протоколе, суд их прочтет и без меня. Если я повторю то, что уже известно, так в чем же моя работа?..

На Якова я даже не смотрел. Прохаживаясь по кабинету, продолжал размышлять вслух:

— И зачем мне только поручили твое дело?! Пожалуй, ты прав — надежд оно не внушает. А надо что-то придумать, чтобы не выглядеть на суде глупо. Понимаешь, какое у меня положение? Вот если б твое дело было похоже на дело Васильева!..

И я стал обстоятельно рассказывать придуманную мною на ходу историю несуществующего Васильева, которая во многих деталях напоминала то, о чем писала мне мать Якова. Я рассказал, как безвольного неопытного парня втянули в свою шайку матерые преступники, как он оказался их пособником и как на суде удалось доказать, что этот парень — неиспорченный человек, которого можно поставить на ноги.

— Вот Васильева-то мне спасти удалось, — закончил я свой рассказ, — а тебя… Ну, видно, вдвоем мы с тобой ничего не придумаем. Давай лучше каждый в одиночку…

И, вызвав конвоира, я отправил Якова обратно в камеру.

Я уже чувствовал, что появились надежды на душевный контакт с моим подопечным, что «ниточка» нащупана, но какая тонкая!.. Одно неосторожное слово, фальшивая интонация, неверный жест, — и она порвется. Я потому и свернул нашу беседу, что не знал, как вести себя дальше. Нужно было самому подумать и дать возможность подумать Якову.

Первое знакомство подсказало, что Яков не закоренелый преступник, а человек, который случайно оступился. Но, во-первых, как это доказать? А, во-вторых, почему же он все-таки оступился?

Я решил поговорить с соседями Якова, с его знакомыми, с рабочими завода, на котором он работал: уж они-то, конечно, помогут мне понять, как все это случилось.

Говорить с этими людьми надо было немедленно, до новой встречи с Яковом, чтобы прийти к нему подготовленным, зная о нем больше, чем он мог предполагать; опыт убедил меня, что это всегда вызывает человека на откровенность.

Вечером я отправился в трудное путешествие: преодолевая неловкость, заходил в каждую квартиру на улице, где жил Яков, и просил жильцов рассказать все, что они знают и думают о нем. Не везде встречали меня одинаково: одни приветливо, с открытым сердцем, с тревогой за человека; другие настороженно и сдержанно; третьи холодно извинялись за то, что «ничем не могут помочь». Были и такие, которые просили «не беспокоить» и захлопывали дверь.

Это очень обидно, когда перед вами захлопывают дверь!..

Первую половину следующего дня я провел на заводе, где работал Яков, беседовал со многими людьми.

Когда я пришел к Якову в тюрьму и, не дожидаясь его рассказа, сам выложил все, что мне удалось узнать, произошло то, на что я и рассчитывал: Яков раскрылся.

…Он был таким же, как все мальчишки, — непоседливым, любознательным и немного драчливым.

У него было трудное детство: отца — пароходного кочегара — он не видел по неделям, мать тоже работала, а все свое свободное время отдавала младшим детям. Его домом была улица. Там шла своя жизнь. Двор ходил войной на двор, переулок на переулок. Яков был у ребят заводилой. От него не раз убегали с расквашенными носами. Так еще с четырехлетнего возраста за ним прочно укрепилась кличка «бандит». Тогда это еще льстило…

С утра до вечера он пропадал у моря. Он знал все окрестные пляжи, гроты, бухточки, названия всех пароходов, шлюпок и катеров, знал всех местных рыбаков и матросов. Его брали с собой в море, и он с детства освоил многие премудрости рыбного промысла. Впоследствии об этом не раз вспоминали дома с благодарностью: отец погиб на фронте, и семье пришлось столкнуться с нуждой. Мать не имела специальности, а на руках трое маленьких детей: восьмилетний Яша за старшего. Мало кто из ребят мог похвастаться таким уловом кефали, бычков, скумбрии. Рыбу ели, а больше продавали. И был тогда дома сахар, было масло, были штаны и ботинки. Дома звали его «кормильцем».

«Ах ты, мой старшенький, — вздыхала мать. — Хозяин!..»

И плакала.

Яков и сам чувствовал себя старшим, «хозяином». Раньше времени он стал взрослым. Но он стал еще и самоуверенным, даже дерзким. А поправить парня было некому. Мать то ли не решалась его одернуть, то ли не умела, а может быть, и не понимала, к чему все это может привести.

Компания, в которой были люди гораздо старше Якова, рано стала для него привычной. Но это были не те взрослые, которые могли его научить чему-нибудь доброму и хорошему. Это были развязные молодчики с замысловатой татуировкой, картежные шулера, знатоки похабных анекдотов, завсегдатаи пивных. Именно в этой среде Яков и учился уму-разуму, солидно, как большой, выпивая на «свои деньги» и чувствуя особую прелесть в том, что может с шиком, эдак небрежно бросить: «Заказывайте, сегодня я угощаю».

«На кой они мне сдались?» — не раз думал он, сидя в пьяной воровской компании и давясь от едкого табачного дыма. Но его звали, и он шел снова…

Все же не это было главным в его жизни. Дружки не задели того лучшего, того глубинного, что было в нем.

Он учился. Не блестяще, но учился, исправно переходя из класса в класс. А главное, знал, что на нем семья держится, и старался, как мог, оправдать свое положение «главы» и «хозяина». Нужно было скорее прочно становиться на ноги, иметь надежный заработок. И, едва достигнув положенного возраста, он поступил в школу ФЗО.

…После очередной отсидки возвратился из тюрьмы известный всему городу хулиган и налетчик Алеша-«Боже мой». Говорили, что Алеша постарел, взялся за ум и собирается навсегда бросить свое непутевое ремесло.

Но уже через несколько часов после приезда он повел своих старых дружков в ресторан «Поплавок». В попойке участвовал и Яков. Он быстро захмелел и вместе со всеми горланил блатные песни.

Тогда из-за дальнего столика встал какой-то мужчина в чесучевом костюме и решительно подошел к ним. «Нельзя ли выражаться поаккуратнее», — сказал он.

Ничего не говоря, Яков рывком приподнял его и перекинул через барьер — в море.

Человек выплыл.

Пятнадцатилетнего хулигана предали суду. Его дикая выходка ничем не могла быть оправдана, и никто бы не посетовал, если бы суд сурово наказал его.

Однако суд не пошел по этому пути. Ему удалось разобраться в коротенькой биографии подсудимого, в складе его характера и понять, что за этого парня надо бороться, что из него можно и нужно сделать человека.

Яков был приговорен к условному наказанию. Это не было милостью и не было прощением. Это означало доверие. Суд как бы сказал своим приговором: «Тебе верят, Яков, и вам, воспитатели, мастера, товарищи Якова, — вам верят тоже. Человек споткнулся — помогите ему».

Это было верное, правда, чуть запоздалое предупреждение. Ведь не то что в школе — во всем городе знали, что Яков водит знакомство с дурной компанией, что человек он с неустоявшимся, сложным характером, с трудной, совсем не детской судьбой. За ним нужен был пристальный, строгий, но дружеский глаз, ему нужна была заботливая и уверенная рука, которая вела бы его по жизни в самую радостную, но и самую опасную ее пору — в пору ранней юности, когда нравственная закалка человека еще недостаточно велика и легко сделать неверный шаг, а затем покатиться по наклонной плоскости.

«Пьет? Так кто же не выпивает? Дерзок и порывист? Молод еще, обломается. Связался с сомнительными друзьями? Ну, знаете, за всеми не уследишь». Так отвечал допрошенный судом воспитатель школы ФЗО…

Да, за Яковом не уследили. Впрочем, это было еще полбеды. Ошибку можно было бы исправить — в этом и заключалась мудрость судебного приговора. Но ошибку не исправили, а усугубили.

Нельзя сказать, что в школе никак не откликнулись на случившееся. Скорее наоборот — там поступили слишком круто. Якова стали «прорабатывать».

Никто не поговорил с ним, не переключил его внимание, не заинтересовал чем-то новым, полезным, занимательным. Зато имя его теперь не уставали склонять во всех докладах и речах, лекциях и беседах, в школьной стенгазете и в экстренных выпусках городского «Крокодила».

Считалось, что в такой «проработке» заключена могучая сила воспитательного воздействия…

Яков долго готовился к комсомольскому собранию. Когда наступал вечер, он уходил на пустынный морской берег и репетировал свою нескладную речь. Речи не получалось. «Не хулиган я», — повторял он вслух то главное, что хотел сказать, и волны, мерно ударяясь о берег, подтверждали: «Да-да!..», «Да!..»

Он выйдет на трибуну и скажет: «Не хулиган я, ребята. Честное слово. Вы же сами знаете…». «Знаем, знаем!» — закричит зал, и Николай Петрович, мастер, пробурчит под конец: «Смотри, Яков, чтоб больше этого не было!»

Но все получилось не так. Николай Петрович почему-то не пришел. И ребята сидели притихшие и даже не смотрели на Якова. Речь держал болтун Сенька. «Нам таких не надо», — кричал он. Потом какая-то незнакомая девчонка («Новенькая», — подумал Яков) сказала, что Якова надо «заклеймить позором» и «очистить от него наши ряды».

— А может, не надо? — неуверенно спросил Ленька Сероштаннов, самый старший из всех — осенью ему выходил срок идти в армию.

— Хулиганам в комсомоле не место! — запальчиво бросил Сенька, и против этого было трудно что-нибудь возразить.

Председатель сказал: «Кто за исключение — голосую». Яков услышал: «Единогласно», — тут же встал и вышел.

Что же, формально здесь не к чему придраться. Комсомол — это союз лучших из лучших, это передовой отряд советской молодежи, состоять в котором — великая честь и почетное право только самых достойных.

У Якова же была судимость, он совершил безобразный поступок, и комсомольцы не нарушили устава, применив самую крайнюю меру взыскания. Но ведь и суд имел право лишить его свободы, изолировать от общества на несколько лет. Однако суд этого не сделал. Суд сохранил Якову свободу, веря, что настоящий коллектив будет благотворно воздействовать на него. А коллектив просто «очистил» от него свои ряды…

И Яков с его болезненным самолюбием, с его гордостью — не той гордостью, что говорит о достоинстве и силе духа, а той, за которой скрывается неуверенность в себе, душевная слабость и безволие, — не выдержал, сбежал. Он попросту не пришел больше в школу.

Для него наступили трудные дни. Прежние планы рухнули. Хотелось уехать куда-нибудь в другой город, где его никто не знал, и начать новую жизнь. Но куда уедешь от маминых слез, от испуганных глаз сестренок, от моря и сверкающего, слепящего солнца? Куда уедешь без денег, без специальности?

Несколько месяцев Яков отсиживался дома, лишь иногда отваживаясь выйти на берег. Но без его заработка дома было туго, и он смирил сбою гордыню, пошел устраиваться на завод. Его приняли.

Да и отчего бы, собственно, не принять! Рабочие руки нужны, парень здоровый, крепкий, немного уже подучен, работать может…

Его приняли, как любого другого, кто пришел бы с такой же просьбой в отдел кадров.

Это был бессознательный, хотя и удивительно удачный шаг.

Но Яков понял иначе. Его знали на этом заводе, и он ожидал, что сразу начнут копаться в его прошлом, будут раздумывать — брать или не брать человека с темным пятном в биографии, станут требовать каких-то обещаний, читать нудные нотации о долге и морали… А тут — ничего. Никто и словом не обмолвился. И Яков решил, что его прошлое не вспоминают намеренно, что ему верят, что на заводе он начнет новую жизнь.

Но получилось иначе. Якову казалось, что на него не обращают никакого внимания. Но в то же время он то и дело замечал, что старое не забыто, что ему нет-нет да и поставят лыко в строку.

Вот его фамилию вычеркивают из списка участников городской спартакиады. Может, это сделали случайно. Может, нашли спортсмена получше. Яков же понял по-своему. Он преступник, и поэтому не достоин отстаивать честь завода.

Приближалось Первое мая. В цехе решили отметить этот день и собраться после торжественного заседания в клубе и концерта за праздничным столом. Завком выделил деньги, часть которых надо было израсходовать на покупку продуктов. Создали хозяйственную комиссию и поначалу включили в нее Якова.

— Залужного не надо! — без всяких объяснений отрезал начальник цеха, узнав о составе комиссии.

«Не пользуюсь доверием, — горько усмехнулся Яков. — Ясное дело — бандит, деньги спереть могу…»

Никто не проявил дружеского участия к судьбе этого паренька, который стоял на распутье и в любую минуту мог свернуть с большака на кривые дорожки. Да и сам Яков, болезненно самолюбивый, держался дерзко, вызывающе, всем видом своим показывая, что не нуждается в друзьях…

Прошло два года. Время брало свое. Появилась та, одно существование которой делало жизнь прекрасной. Ее звали Таня. Семья Тани приехала в этот город издалека — история Якова ей не была известна. Он сам рассказал о себе, рассказал не сразу, а лишь после того, как понял, что и он для Тани кое-что значит.

Было это ранней весной, вечером, в парке на горе, откуда открывался вид на город, на изрезанную цепочками огней бухту, на доходящее до горизонта море. Они стояли под кедром и смотрели вдаль. Яков ждал, что скажет Таня. На всякий случай он заранее улыбался, чтобы скрыть под улыбкой свою горечь и боль, если Таня обидит его.

Но Таня сказала:

— Я все знаю… Давно уже знаю… И не надо больше об этом. Хорошо?

А через несколько дней Таня спросила:

— В комсомол снова не собираешься?

Яков и сам подумывал об этом, но не верилось, что примут. Слова Тани подтолкнули его. Заявление было подано. Яков попросил рекомендацию у трех лучших комсомольцев цеха. Ему дали. А на собрании его в комсомол не приняли. Было решено «временно воздержаться», так как он «никакими конкретными делами не доказал пока, что окончательно исправился».

Это было в пятницу. На субботний вечер еще раньше Яков договорился с Таней встретиться и пойти в кино. На перекрестке, под часами, в традиционном месте встреч он ждал Таню — впервые за все время их знакомства она опоздала почти на полчаса. Она неуверенно протянула ему руку и, опустив голову, сказала чуть слышно:

— Не сердись… Так получилось… В общем, мама запрещает мне с тобой дружить.

Не этих слов ждал от Тани Яков. Он знал Валентину Егоровну — мать Тани, она работала на том же заводе и всегда была так приветлива с ним, так добра.

— А что она говорит? — спросил он.

Таня молчала, хмурилась и плотно сжимала губы.

— Не бойся, я не обижусь.

— Она говорит, что я связалась… с бандитом.

— Ясно, — холодно сказал Яков. — Все ясно…

И зашагал прочь.

Он сунул руку в карман и нащупал двадцатипятирублевую бумажку. Двадцать пять рублей — это шесть билетов в кино и шесть порций мороженого… Это три субботы, целых три субботы, полных радости и удовольствий.

Дверь закусочной была открыта, и оттуда доносился неясный гул голосов.

Яков давно уже не был здесь — кажется, целую вечность. Он колебался только секунду — и зашел. Не оглядываясь по сторонам, он протиснулся в дальний угол, сел за столик и заказал вина.

Потом он услышал за спиной полузабытый голос Глухаря:

— Значит, скучаешь?.. Зря, зря… От народа-to нехорошо отрываться. Ладно уж, идем к нам, все собрались, тебя, дурака, дожидаются…

…Они опять сидели все вместе, пили и закусывали.

— Видишь, — усмехнулся Глухарь, — как ты ни выслуживался, тебе все равно не верят. И не поверят, зря стараешься. А со старыми друзьями никогда не пропадешь, так и знай…

В ту же ночь возле городского пляжа они ограбили одинокого прохожего.

А наутро Якова задержали.

…Много людей выступало на судебном процессе, и много хороших, умных слов сказали они. Но выступление старого рабочего Ивана Алексеевича Ильичева мне запомнилось лучше всего, потому что сказал он коротко и душевно:

— Вот, значит, мне приходится на суде речь держать. Сроду я в суде не бывал… Но вот Яшку Залужного, сына Николая Остапыча, забрали… Раз такое дело, надо, думаю, пойти. Хороший был человек Николай Остапыч. Это вы у кого хотите спросите, все помнят. Как война началась, в первый же день Николай Остапыч ушел на фронт. Вместе с ним, помню, на вокзале сидели, дожидались состава. А развезли нас в разные стороны… Я вот, значит, вернулся, а ему не пришлось. Да… А про Яшку вот что скажу. Одно слово — безотцовщина… Понять надо… Я тоже без отца рос. Шестеро нас у матери было. Некому поучить уму-разуму. С парнем-то не всякая мать сладит. Факт. Я тоже, прости господи, номера откалывал — вспомнить стыдно. Спасибо, нашелся добрый человек, намял как следует бока… А что — Яшка? Был бы отец жив… А еще скажу — и мы недоглядели. Не то, конечно, время, чтобы только палкой учить. Руководить парнем надо… Простите его, граждане судьи. Подло он поступил, не спорю, но это ж понять надо!.. Подло ты поступил, Яков, память отца своего замарал… А я в тебя все же верю!

Суд поверил тоже. Он снова оказал доверие Якову, избрав ему наказание, не связанное с лишением свободы. И снова в переполненном зале суда командир конвоя сказал ему:

— Иди! Ты свободен!

Ты свободен. Иди!

Куда ты пойдешь теперь, Яков? С кем? По какому пути?

Сережка сидел на подоконнике и разглядывал улицу. Всю ночь шел снег, намело огромные сугробы, а утром стало подтаивать. Небо опустилось на крыши соседних домов и теперь надвигалось на мостовые. Через запотевшее стекло Сережка видел, как из тумана выплывали и тут же снова ныряли в него фигурки прохожих с развевающимися полами пальто.

Потом опять началась метель.

А в комнате было уютно, тепло. Из кухни тянуло пряным запахом печеного теста. Мать ежеминутно заглядывала в духовку, где уже давно томился праздничный пирог. Сестра Юлька в перчатках, чтобы не повредить свой первый в жизни маникюр, стаканом вырезала из теста ровные кружочки для пельменей.

Женщины были очень заняты. Они суетились, переругиваясь и охая, что не успевают к Новому году накрыть на стол.

И только Сережке нечем было заняться.

Каток, заваленный снегом, не работал, школа уже была закрыта на каникулы, а на кино не было денег. Заскакивал к нему Борька Клоков, хотел посидеть, похвастаться новыми марками, которые прислал ему брат, перекинуться в «подкидного» и просто потрепаться, но мать его выгнала.

— Зайдешь на будущий год, — сказала она. — Сережка мне по хозяйству помогает.

И легонько подтолкнула Борьку к двери.

— А тебя драть надо, — сердито посмотрела она на Сережку. — Со всякой шпаной водишься, да еще домой тянешь. Знаешь, что матери вздохнуть некогда. Другой бы пожалел мать-то, а этому хоть бы что. Смотри, как наследил твой Каланча.

Сережка молчал, отвернувшись к окну, словно весь этот разговор его не касался. «Ну, чего взъелась? — думал он про себя, сохраняя на лице полнейшее равнодушие. — Что я, маленький? Шагу ступить не дает и ко мне не пускает. Ну чего, чего ты ко мне привязалась?» — мысленно повторял он, не зная, как втолковать матери, что ему уже пятнадцать лет, что он — восьмиклассник, что ребята выбрали его даже заместителем старосты и что не грех бы ей все это давно понять.

Она этого почему-то не понимала. По-прежнему самым любимым ее словом было «нельзя». Три дня назад, когда Сережка попросил отпустить его с товарищем на каникулы в деревню, мать, как он и ожидал, только отмахнулась. Сережка знал, что спорить с ней бесполезно, и смолчал. Потом его пригласили знакомые ребята из техникума встречать Новый год у них в общежитии. Сережка загорелся: он никогда еще не ходил на праздники в настоящую компанию. Но мать снова сказала «нельзя». На этот раз даже отец заступился:

— Пусть идет, чего ему с нами, стариками, скучать, — робко проговорил он, и по голосу его было трудно понять, разрешает он или упрашивает.

Но мать, укоризненно поглядев на мужа, отрезала:

— Еще что вздумал! Знаю я эти вечеринки… Придет время — нагуляется.

Так и пришлось Сережке остаться на встречу Нового года дома, хотя он заранее знал, что ждет его смертная скука: придут родные и всю ночь будут пить, закусывать, горланить песни, а в промежутки говорить о чем-то своем, непонятном и нудном.

Вдруг мать за спиной сказала:

— Ладно уж, вот тебе пять рублей, сходи в кино: ведь охота, небось, а молчишь…

Сережке очень хотелось гордо отказаться от этого слишком щедрого подарка, но сил для такого геройского поступка не нашлось, и он смущенно взял деньги, чуть слышно промямлив:

— Спасибо…

Идти в кино одному было скучно. Сережка обегал всех знакомых ребят, но кого не оказалось дома, а кого не пустили родители. Пришлось идти одному.

Когда кончился сеанс, на улице уже стемнело. Метель утихла, но временами налетал ветер, пронзительный и колючий. Он раскачивал опрокинутые чашки подвесных фонарей, и желтые пятна, перепрыгивая с сугроба на сугроб, выхватывали из тьмы светящиеся снежинки.

Только что Сережка прожил полтора часа в мире приключений. Ему казалось, что он тоже участвовал в погоне, расшифровывал загадочные следы, стрелял из засады, он весь был «там» — в камышовых зарослях, в выгоревшей от зноя степи, на захолустном полустанке, где в мирный щебет ласточек ворвался сухой и злобный кашель пальбы.

Он ничего не замечал вокруг.

И только когда стал переходить улицу и из вынырнувшей перед его носом машины раздался свирепый окрик шофера: «Куда ж ты лезешь!..», Сережка вспомнил, что пора возвращаться, иначе мать заругается. Он вздохнул, поглубже засунул руки в карманы и лениво поплелся домой.

В широком подъезде, освещенном тусклой, засиженной мухами лампочкой, возле батареи центрального отопления стояла группа ребят. Сережка узнал Бориса Клокова, Генку Заливина и Петра Денискина. Четвертый парень был незнакомый; козырек надвинутой по самые брови кепки оставлял его лицо в тени.

Денискина только что выпустили из тюрьмы. Он сидел за хулиганство.

Когда несколько месяцев назад его, наконец, осудили, десятки людей вздохнули свободно. Но вскоре неунывающий Денискин появился снова; его освободили досрочно и даже выдали бумажку: две размашистые подписи и печать официально подтверждали, что Денискин раскаялся и исправился.

Это был упитанный коренастый парень лет двадцати, с насмешливыми, презрительно сощуренными глазами и вечно двигающейся перекошенной челюстью. Казалось, он все время что-то жует и никак не может дожевать. Был он большим любителем говорить загадками, что создало ему среди ребят славу таинственного и опытного человека. Тюремный стаж мало изменил его — только взгляд стал каким-то жестоким. Он и раньше был мастер выдумывать всякие истории и хвастаться своей опытностью в разных житейских вопросах. Теперь же он держался совсем профессором. По его рассказам выходило, что в исправительно-трудовой колонии не жизнь, а малина, только знай ешь да пей. А он, Петр Денискин, был там вообще на особом положении, поскольку он — личность выдающаяся.

Об этом рассказал Сережке Борис. Сам же Сережка избегал встреч с Денискиным. Как-никак, тот сидел в тюрьме, да и по летам они не схожи. По правде говоря, Сергей даже боялся Денискина. Хотя он и самому себе не мог объяснить толком, почему боялся, но это было именно так. И поэтому встреча с Денискиным напугала его.

— Кого я вижу! Сергей! Заходи — гостем будешь, — насмешливо протянул Денискин, едва Сережка вошел в подъезд.

— Смотри как вымахнул… Прямо Тарзаном стал… — Он ощупывал Сережку глазами, точно приценивался, и рот его кривился в прыгающей улыбке. — А забывать старых друзей нехорошо, брат, нехорошо.

Нет, они с Сережкой никогда не были друзьями. Но на всякий случай Сережка ответил:

— С чего это ты взял? Я и не забывал.

— Тама! — обрадованно воскликнул Денискин. — Стало быть, с тебя пол-литра.

Ребята засмеялись, а незнакомый парень даже захрюкал от радости, и кусочек светящейся сигареты запрыгал у него в зубах.

— Ладно, не плачь. Это мы просто под мышкой щекочем, — мирно сказал Денискин и добавил, обращаясь к ребятам: — А ну, цыц, вы, сеньоры!

Он не повысил голоса, даже не повернул головы, но смех сразу же смолк. Ребята с интересом наблюдали, как Петр Денискин потешается над Сережкой. Заливин влюбленными глазами смотрел на своего кумира и всем своим видом показывал, что после Денискина он второй.

Борис старался не смотреть на Сережку: ему было не по себе.

— Да ты не бойся, — продолжал Денискин, видя, что Сережка не решается подойти. — Здесь все свои. Вот Каланча, видишь? Свой… Теперь гляди — Заливала. Обратно свой. А это… — Денискин ткнул пальцем в незнакомого. — Это мой братеник, будьте знакомы.

— Братеник? — удивленно переспросил Сергей.

Он знал всех братьев Петра — семья Денискиных жила по соседству, но этого парня он видел впервые.

«Братенику» опять стало смешно, и он захрюкал.

Денискин небрежно взял его левую руку и поднес к глазам Сергея. Бледным синим пунктиром на тыльной стороне ладони была изображена решетка, а рядом с ней — кинжал, вокруг которого вилась змея. Потом Денискин показал свою левую руку: на ней тоже была решетка и змея.

— Понял? — Денискин заглянул Сережке в глаза.

Сережка кивнул головой, хотя он ничего не понял.

«Братеник» выплюнул сигарету и сосредоточенно заковырял спичкой в зубах.

Набравшись храбрости, Сережка спросил Денискина:

— Будешь на работу поступать или пойдешь учиться?

— Учиться? Хм… Оно бы, конечно, неплохо. Только я, брат, уже ученый. Все науки прошел… Хватит. Теперь мы работать будем. Верно я говорю, Пузан, — поработаем?

«Братеник», захлебываясь от смеха, пробормотал:

— Поработаем… На Доску почета запишемся…

Сережка не понял: всерьез они или шутят.

Наверху открылась дверь, раздались шаги. Ребята разом затихли.

— Сергей, ты, что ли? — свесившись через перила и вглядываясь в полумрак, спросила Юлька.

— Ну, я, — недовольно ответил Сережка.

— Хватит шататься, иди помогать. Давай быстро!..

— Это сестра его, — шепнул Борька, — такая зануда…

Сережка быстро зашагал по ступенькам, вобрав голову в плечи и не оглядываясь.

— Беги, беги! — крикнул вдогонку Денискин. — Сейчас тебя сестричка на горшочек посадит…

Громкий хохот покрыл его слова.

«Они тоже считают меня маленьким, — зло думал Сережка, едва сдерживая подступающие к горлу слезы. — И смеются. Все смеются… А все мать: того нельзя, этого… Ну, хорошо, пусть ростом маленький, но разве в росте дело? Все ребята гуляют, а я — сиди дома. Теперь скажут: маменькин сыночек».

Эта мысль томила его все время, пока он помогал матери и сестре расставлять сдвинутую при уборке мебель.

Не было еще и девяти часов, а уже пришел дядя Паша — двоюродный брат отца, со своей новой женой, совсем молоденькой девчонкой, годившейся ему в дочери. Рядом с ней дядя Паша всегда старался казаться юным бодрячком, суетился, шумел и без умолку тараторил.

Вот и сейчас он ни с того, ни с сего начал заигрывать с Сережкой: «А ну, племяшок, поборемся!» И они стали бороться, свалились на диван, потом на пол. Когда дяде Паше это надоело, он засуетился вокруг стола, заглядывая в каждую вазочку, в каждый графинчик.

— А водочки-то маловато! — заметил он и молодцевато подмигнул жене, хотя на всех семейных торжествах вторую рюмку он обычно выпивал, морщась и кряхтя. — Ну-ка, Сережка, сгоняй за горючим.

— Ладно уж тебе, — покровительственно сказала жена дяди Паши. — Тоже мне пивец! Не знаешь, что ли, не продадут ему водку.

— Спасибо за разъяснение, — ответил дядя Паша. — Насколько мне известно, еще не было случая, чтобы за деньги чего-нибудь не продавали. Хоть детям, хоть не детям. Закон — это одно, цыпочка, а жизнь — другое. — Дядя Паша понизил голос и осторожно покосился на дверь: ни матери, ни сестры в комнате не было. — А ну ка, Сережка, получай новогодний подарок.

Хрустящая полусотенная бумажка появилась в его руке.

— Двадцатка твоя, а на остальные — пол-литровочку. Кстати, можешь пошататься, атмосферной подышать. Не бойся, я отвечаю…

Сережка знал в чем дело: дядя Паша занимался какими-то махинациями и не раз приставал к матери и отцу с просьбой помочь ему сбыть подороже (или, как он выражался, «смахнуть») цигейковые шубы. Сейчас, видно, снова будет мать уговаривать.

«Вот дурила, — подумал Сережка, — ведь ничего не выйдет».

Зажав деньги в кулак, Сережка бегом спустился по лестнице — он был рад, что вырвался на улицу.

Внизу, на том же месте, что и два часа назад, о чем-то шептались, попыхивая огрызками сигарет, Денискин и его компания.

— Да-а… интересное кино! — процедил Денискин, не спуская глаз с сережкиных денег. — Все детки будут встречать Новый год, а нам с тобой, Пузан, кровью заработавшим хорошую жизнь, придется глотать кислород. И это называется справедливостью! — Он неопределенно повел рукой. — На одном конце деньги, на другом — нищета — так нас учит Гоголь. Или Гегель, точно не помню. И главное — деньги попадают в руки детей, и они их тратят — подумать только — на молочко!

— Ну, да! — обиделся Сережка. — На молочко… Что я, вина не пью, что ли?

— Факт — не пьешь, — вставил Борис. — Я-то уж знаю.

— Нет, пью! — тихо сказал Сережка.

— Говорят, трус ты большой, — ухмыльнулся Денискин. Он пожевал губами, сплюнул и добавил: — А трусы все непьющие, это уж точно.

— Я трус? — воскликнул Сережка, и горло его перехватило от жгучей обиды. — Это я трус? Да я, если ты хочешь знать, пол-литра могу сразу выпить!..

— Вот потешил, — презрительно усмехнулся Заливин. — Сразу пол-литра — идо свиданья, мама, не горюй!

— А ну, цыц! — сказал Денискин и протянул Сережке пачку дешевеньких сигарет. — Пьешь, пьешь, — добавил он снисходительно. — Закуривай.

Сережка в своей жизни не выкурил ни одной папироски, но в такой момент отказаться было нельзя.

Подъездный полумрак спасал Сережку: чуть отвернувшись, он мог делать вид, что затягивается, хотя на самом деле, подержав дым во рту, он узенькой струйкой медленно выпускал его, всеми силами стараясь удержаться от распиравшего его кашля.

Первым нарушил молчание Пузан.

— Ну, Петюня, решай!

Денискин не ответил. Он сосредоточенно дымил, изредка бросая отрывистый и колючий взгляд то на Сережку, то на Бориса, то на Генку. Загасив сигарету о подошву сапога, он сказал, обращаясь к Сережке:

— Слушай, давай старый год вместе проводим, а?

— Старый? — переспросил Сережка. — Верно, старый — с вами, а к Новому — домой успею. Давай!

— Тогда выкладывай! — Денискин требовательно протянул руку.

— Чего? — не понял Сережка.

— Червонцы, ясно? Каждый вносит свой пай.

Сережка заколебался.

— Эх, ты, — укоризненно сказал Денискин. — Вот видишь, как до денег, так — в кусты. — И вдруг он перешел на полушепот. Ребята придвинулись к нему, обступив тесным кольцом. — Ладно, Сережку от пая мы освобождаем. Свои монеты он нам просто дает взаймы, а потом — касса будет. В общем, Сережа, не горюй, деньги сполна получишь. Голосую. Против нет? А воздержавшихся? Ясно. Вот видишь, какая у нас демократия. Гони, Серега, монету.

— Ребята, а как же… я домой?.. — Сережка говорил растерянно, позабыв, как он пыжился еще минуту назад.

Все снова прыснули. Сережка замолчал.

— Эх ты, дурья голова, — сказал Денискин. — С тобой как с человеком, а тебе еще соску сосать.

И отвернулся.

Сережка облизал губы и хрипловатым шепотом проговорил:

— Хорошо, идем.

…В грязной забегаловке было почти пусто. Обычно наполненная многоголосым пьяным шумом, который то и дело с густыми клубами пара выплывал на улицу, эта тесная комнатушка сегодня выглядела особенно неприветливой. Ребята разместились у самого дальнего угла стойки, и Денискин уверенно потребовал у буфетчицы черного хлеба, соленых огурцов и пять пустых стаканов.

«Не даст, ни за что не даст», — испуганно подумал Сережка, но толстая буфетчица с красным лицом и выцветшими бровями поставила на стойку граненые стаканы и пошла выполнять заказ.

Денискин честно разделил принесенную бутылку водки на пять равных частей и, звонко чокнувшись со всеми, сказал многозначительно:

— За фарт!

Сережка никогда не думал, что так трудно заставить себя опрокинуть в рот эту прозрачную жидкость. Но, боясь новых насмешек, он зажмурил глаза и выпил все до дна. И вдруг лица ребят, потолок, буфетная стойка качнулись и поплыли перед глазами. Потом застыли опять на своих местах. Стало весело и жарко.

Тыча вилкой в ускользавший огурец, Сережка сказал хвастливо:

— Во! А ты говорил — не пью!..

Он не слышал, о чем шепчутся ребята. В голове гудело, ему хотелось петь, делать что-то необычное.

Много позже Сережка с трудом припоминал, как Денискин что-то говорил ему на ухо и он ему что-то отвечал, как потом они все вместе о чем-то спорили, соглашались, опять спорили, как он лихо расплачивался дядиной «полсотней», уже не боясь ни буфетчицы, ни черта, ни дьявола…

И опять раскачивались на ветру фонари, и от танцующих по мостовой желтых пятен улица стала похожей на карусель. Сережка шел, не разбирая дороги, вслед за Денискиным и остальными. Первая хмельная волна прошла. Стало ясно все, что сейчас должно произойти. Ему хотелось остановиться и закричать: «Стойте!», но он не остановился и не закричал.

«Что я делаю? Что я делаю?» — стучало в висках, и в ответ словно слышался ехидный голос Денискина из подъездного полумрака: «Говорят, трус ты большой?»

«Я им покажу — трус! Кто трус? Я трус? Мы еще увидим, кто трус!» — Сережка про себя с кем-то спорил, обижался, настаивал, убеждал, даже клялся и плакал, но все шел и шел — так долго, так далеко, будто на край света…

Улица кончилась. Дальше был пустырь с рытвинами и ямами.

Летом он был завален грудами битого кирпича, ржавыми консервными банками, бутылочным боем. Сережка любил здесь играть в прятки — лучшего места нельзя было и придумать. Он любил и просто слоняться без всякого дела по ямам и кирпичным горкам. Пустырь казался тогда затерянным в океане островком, некогда цветущим и богатым, а теперь погребенным под развалинами великолепных дворцов…

Сейчас все занесло снегом, ничего не было видно, только впереди, далеко-далеко переливалась цепочка огней.

Порывистый ветер, подымая снежную крупу, бил в лицо…

По пустырю почти никто не ходил, особенно зимой, но очень нетерпеливые изредка пересекали его, чтобы сократить путь до трамвайной остановки: поселок вырос, а довести до него линию трамвая еще не успели.

Возле большой мусорной груды, занесенной с наветренной стороны снегом, Денискин остановил свою команду. Все присели на корточки, и Сережка присел тоже. Борис — тот просто согнулся в три погибели. Его рост, который мог бы создать ему славу грозного волейболиста, был сейчас только помехой. Молчали. Присевший с краю Денискин вглядывался в темноту. Совсем ушедший в свое кургузое пальтецо Пузан тоже обшаривал местность глазами, покачиваясь из стороны в сторону. Над самым ухом Сережки тяжело сопел Заливин.

— Идут! — сказал тихо Денискин. — Пузан, у тебя готово? Все по местам. Как подойдем — Каланча налево, Генка направо, Сергей назад. Брать будем только я и Пузан. Ну, смотрите мне!..

Денискин грязно выругался. И хотя говорил он вполголоса, в его интонации, ругани, во всем его облике была такая злоба, такая остервенелая сила, что Сережке стало страшно. Но он опять подумал: «Я не трус. Нет, я не трус!» — и стал следить за каждым движением Денискина, ожидая его приказаний.

— Повело! — скомандовал Денискин. — Все разом! Ну!..

Прижимаясь друг к другу, они вышли из своего убежища и преградили дорогу трем закутанным женским фигуркам. Когда подошли вплотную, Сережка попытался разглядеть их лица, но в темноте не смог ничего увидеть.

— Назад, смотри назад! — прохрипел Пузан.

Сережка мгновенно повернулся и стал напряженно глядеть в сторону поселка, невольно вслушиваясь в каждый звук, в каждый шорох за своей спиной. Он слышал, как Денискин сказал:

— Деньги, часы, кольца, серьги — живо! И чтоб без шума! Кто пикнет — не встанет. Ясно?

На мгновенье все стихло. Потом тоненький, дрожащий голосок произнес:

— Отдайте им все, девочки.

Опять стало тихо. Сережке хотелось обернуться, но, помня окрик Пузана, он не решался.

— Долго ты будешь копаться? — угрожающе спросил кого-то Денискин, и ему ответил голос Пузана:

— Чего ты смотришь на нее — рви с ухом!

Сережка чувствовал, как краска заливает ему лицо. «Неужели ему не стыдно? Ведь девчонки! Только бы скорей это кончилось, только бы кончилось!»

— Куда сверток-то тянешь — это ж дамские туфли?! — услыхал он резковатый женский голос.

— Отдай, Клава, пусть берут, — умоляюще отозвался голосок потоньше.

Тут снова вмешался Денискин:

— Молчи! Не твое дело! А ты без разговорчиков — давай сюда… Ну, теперь не оглядываться, бегом! Молитесь, что целы остались.

Мимо Сережки, быстро удаляясь, промелькнули три ссутулившиеся, понурые женские фигурки…

Подождав, пока они скроются из виду, ребята двинулись дальше. Сережка уныло смотрел под ноги, боясь взглянуть на ребят.

— На нищих напоролись, эх ты, начальство! — насмешливо процедил сквозь зубы Пузан.

— Молчи, гад! — ответил Денискин. — Кто знал…

Они ругались между собой, не обращая внимания на остальных.

Возле высокой заснеженной кучи мусора, похожей на ту, которая уже служила для них укрытием, все остановились.

Снова присели на корточки и стали ждать. На этот раз недолго. Опять скомандовал Денискин, все вышли из засады, и опять Сережка, уже без понукания Пузана, стал тревожно оглядываться по сторонам, страшась окружающей тьмы и в то же время надеясь на нее.

— Деньги, часы, быстро! — выпалил Денискин.

И тогда за своей спиной Сережка услышал дребезжащий, очень печальный голос:

— Что ты, сынок? Опомнись, сынок, откуда у старухи деньги?..

— Кому сказал — быстро! — повторил Денискин все так же неумолимо.

— Ребятки, что вы, ребятки, пожалейте… У меня двое сынов на фронте полегли, ребятки… — Женщина говорила часто-часто, словно боясь не успеть высказать самое главное, и в голосе ее слышались слезы.

Сережка стал кашлять, чтобы не слышать этих причитаний, но слышал каждое слово. Старуха все умоляла:

— Ребятки, не троньте, ребятки…

— Мама! — испуганно крикнул кто-то мальчишеским тенорком. — Отдай им, ну, отдай же…

— Нет, нет, ребятки, не надо… — бормотала старуха, и Сережке казалось, что это никогда не кончится.

— Каланча, обыщи ее! — скомандовал Денискин.

Женщина заголосила.

— Ироды! Ироды проклятые, погодите, найдут на вас управу… Вот вам мои копейки…

Подхваченный ветром, ее голос летел над пустырем.

— Заткнись! — рявкнул Денискин. — Ножа захотела?!

— Мамочка, не надо, мамочка! — закричал мальчишка. — Мамочка, ну не надо же…

— Ничего, переловят вас всех, иродов, погодите. На, подавись, проклятый, на, на!..

Вдруг женщина осеклась, тяжело вздохнула, застонала, а Денискин крикнул: «Бежим!» — и сорвался с места.

Сережка побежал вместе со всеми, увязая в рыхлом снегу, стараясь не отстать, подгоняемый доносившимся сзади пронзительным мальчишеским криком:

— Мама, что с тобой, мама?!

Он задыхался от бега, от волнения. Ему казалось, что за ними гонятся, что сейчас их поймают, и все будет кончено. Страх давал ему силы бежать, пока не раздался спасительный шепот Денискина: «Стой!»

Они оказались на дороге. Это была неудобная, плохо мощеная дорога, поэтому машины шли по ней редко, — шоферы предпочитали делать крюк и ехать в объезд. Летом здесь начали строить барак для дорожно-строительных рабочих — предполагалось приводить дорогу в порядок. Но работы так и не начались, а возведенный деревянный сруб остался до нового сезона.

Прячась от показавшейся в прорванных тучах луны, Денискин остановился возле этого строения. Едва отдышавшись, Сережка спросил Денискина:

— Чего ты с той старухой сделал, а?

— Ты еще мне поговори — тогда узнаешь!

Перед глазами Сережки в тусклом и косом луче света едва блеснуло узкое лезвие финки. Блеснуло — и скрылось. Больше вопросов Сережка не задавал. Он встретился — близко-близко — со взглядом Бориса и прочел в нем то же, что испытывал сам, — страх.

Но как ни страшен был Денискин, Сережка видел сейчас в нем единственную надежду на спасение, полагаясь на его опытность и умение выйти сухим из воды.

Услышав приказ Денискина возвращаться домой поодиночке, Сережка робко сказал:

— А я с тобой, Петька, можно?

Денискин двинул его локтем в бок так, что у Сережки перехватило дыхание, а Пузан добавил брезгливо:

— Да отвяжись ты, щенок, наконец!..

— Кто-то идет, — взволнованно сказал вдруг Заливин.

Резко выделяясь на залитом луной снежном поле, медленно приближались две фигуры. Когда луна скрывалась в облаках, фигуры пропадали, потом появлялись снова. Немного погодя можно было разглядеть идущих под руку мужчину и женщину. В свободной руке мужчина нес маленький чемоданчик.

Потом стали долетать их голоса — обрывки слов, смех — звонкий, девичий и сдержанно-снисходительный мужской. Сережка боялся вздохнуть. Рядом с ним, слившись со стеной, безмолвно стояли остальные.

Девушка и ее спутник шли по дороге с противоположной стороны барака.

— Чудная ты все же, Верочка, — донеслось издалека. В спокойном голосе мужчины звучал легкий укор. — Скажи правду, ведь ты шутишь? Нет, скажи, ну чего, чего ты боишься?

— Боюсь, — ответила девушка.

— У нас вроде никто не кусается. Или ты думаешь, что тебя съедят?

— А кто вас знает, — засмеялась она и вдруг, быстро нагнувшись, схватила горсть снега и засунула за ворот своему спутнику. Смеясь, она побежала. Мужчина (теперь стало видно, что это был парнишка) бросился вдогонку, неуклюже вытряхивая снег из-за воротника и размахивая чемоданчиком.

Голоса продолжали звучать в чистом морозном воздухе, но уже ничего не было видно — стена скрыла от Сережки все, что происходило дальше. Сомневаться не приходилось — парень догнал девушку, она заливисто хохотала, вырываясь из его рук, а он не отпускал, приговаривая добродушно:

— Ох, уж я тебе задам! Сейчас ты у меня… Ну, погоди же…

Потом все стихло, и до Сережки донесся явственный звук поцелуя.

Сережка вытягивал шею, чтобы лучше услышать каждое движение за стеной.

— Глупый! — сказала девушка каким-то странным и точно не своим голосом. — Ты у меня совсем еще глупый. Эх, ты… Ведь я просто боюсь показаться твоей маме — а вдруг не понравлюсь? Так боюсь, так боюсь — сил нет… Теперь понял, глупенький?..

Луна снова скрылась в тучах. Тогда Денискин коротко бросил:

— За мной!

— Не надо! — шепнул Сережка, схватив его за руку.

Денискин, оттолкнув его, прохрипел:

— За мной! Все за мной! Семь бед, один ответ! — и выбежал из укрытия.

А дальше было вот что: девушка оттолкнула от себя своего «глупого», который все еще обнимал ее, и вдруг ее нога взлетела вверх. Пораженный и болью и неожиданностью, Денискин взвыл. Удар пришелся ему в живот.

Не давая опомниться, девушка схватила его руку, в которой была зажата финка, и крикнула:

— Чего стоишь, Алексей, бей же, ну!..

Парень словно ждал команды. Он сбил с ног Денискина и повернулся к Сережке…

Все это длилось считанные секунды.

Сраженный боксерским ударом под «ложечку», Сережка медленно опустился на землю, судорожно глотая воздух, и последнее, что он увидел, прежде чем потерял сознание, — клубок сцепившихся тел, беззвучно катающихся по снегу, и два широких снопа автомобильных фар, разрезавших ночную тьму…

Вскоре Сережка сидел на скамейке в большой комнате с обшарпанными обоями. Он плакал, закусив губу и стыдясь своих слез.

Взлохмаченный, без единой пуговицы на пальто, Борис Клоков тупо смотрел, как Заливин прижимает грязный платок к подбитому глазу.

Поодаль развалился Денискин. Он все так же двигал челюстью, презрительно чмокал, нагло улыбался, изредка бросая вокруг злобные взгляды.

Пузана не было.

Молоденький милиционер стоял возле скамьи, не спуская глаз с арестованных. За столом сидел капитан и заканчивал протокол. Около чернильницы лежали серьги, часы, смятые денежные бумажки, лакированные дамские туфельки…

Зазвонил телефон. Капитан взял трубку, послушал и, похвалив своего невидимого собеседника, сказал, обращаясь к задержанным:

— Дружка вашего поймали. Теперь, кажется, все… Если женщина выживет, твое счастье, Денискин. Отделаешься пятнадцатью годами.

Денискин хрипло засмеялся.

— А зачеты, гражданин капитан?.. С ними не пропадешь…

И, небрежно сплюнув, заржал.

Большие руки капитана, лежавшие на столе, сжались в кулаки, потом медленно разжались. Не поднимая глаз, он тихо сказал:

— Кончилось это время, Денискин. Придется сидеть сполна.

Капитан повернул голову к окну и прислушался. Из висевшего на улице репродуктора донесся перезвон кремлевских курантов. Голос диктора торжественно и сердечно провозгласил:

— С Новым годом, товарищи!

Капитан поднялся из-за стола, взглянул на конвоира, дружески улыбнулся ему, потом посмотрел на ребят, и глубокая морщина пересекла его лоб.

Простимся с Яковом и Сережкой, дорогой читатель. Один из них по-прежнему работает на заводе, мечтает поступить в техникум; другой по-прежнему сидит за партой: через год он кончает школу.

Я спокоен теперь за моих подопечных, за Якова и Сережку. Случившееся не прошло для них бесследно. И для родителей, для учителей, для товарищей не прошло тоже. Оно многому их научило. Сделало зорче. Сделало человечнее и мудрее.

…Что никто не может отговариваться незнанием закона. Иначе говоря, независимо от того, известен ли вам данный закон или нет, вы обязаны его выполнять, а в случае нарушения понесете установленную им ответственность. Отсюда видно, как практически важно знать законы. Кодексы, сборники указов, постановлений и распоряжений издаются массовыми тиражами и доступны каждому.

…Что в различных областях права совершеннолетие наступает не одновременно. Полное политическое и гражданское совершеннолетие наступает в 18 лет. Право самостоятельного поступления на работу возникает в 16 лет. С этого же времени допускается привлечение к уголовной ответственности, однако за некоторые опасные преступления она может наступить и с 14 лет.

Вступать в брак в большинстве союзных республик разрешается с 18 лет, а на Украине, в Молдавии и республиках Закавказья для женщин брачный возраст установлен с 16 лет.

…Что почти все наиболее тяжкие преступления — убийство, телесные повреждения, хулиганство и т. п. совершаются в состоянии опьянения. По советским законам это не только не освобождает от ответственности, как ошибочно думают некоторые, но, наоборот, влечет за собой особо строгое наказание.

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!

Просим Вас свой отзыв о данной книжке и свои пожелания присылать в издательство «Знание» Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний.

Наш адрес: Москва, Новая пл., д. 3/4.

В серии «Прочти, товарищ!» вышли в свет: В 1960 году

М. Абрамов. Закон границы.

Н. Воробьев. Уральский самородок.

С. Виноградская. Комплект «Правды».

Б. Зюков. В тайны глубин.

В. Кассис. Там, где небо вечно синее.

В. Канторович. «Ты» И «Вы».

Н. Кончаловская. Сын Земли сибирской.

Л. Лазарев, А. Тараданкин. Предисловие к жизни.

Л. Леонов. К. Паустовский, В. Закруткин, Б. Емельянов, Н. Коротеев. Слово о бессловесном.

П. Мельников. Река жизни.

В. Накаряков. Самолет открывает тайны земли.

Б. Петровский. Хирург лечит сердце.

М. Поповский. Белое пятно.

А. Соляник. Под созвездием Южного Креста.

A. Тараданкин. Люди в зеленых фуражках.

B. Хмара. Сорняки среди цветов.

Л. Шейнин. Человек и закон.

В 1961 году

Э. Абдуллина. Век такой.

В. Аккуратов. Истина ложных меридианов.

Ю. Александров. Тайна волшебных очков.

О. Горлов, В. Борисов. Животные в космосе.

В. Дюнин. Быть большому новоселью.

А. Кленов. Наша дневная звезда.

Н. Коротеев. Живое дерево.

П. Макруленко. Личный пакет.

A. Мусатов. По первопутку.

Э. Сабоджан. Так строится твой дом.

Е. Федоровский. Секрет рыбьих стай.

И. Федотов. 49 дней в океане.

B. Хвалынскин. Золотая копейка.

В ближайшее время выйдут книжки

А. Адалис. Любите поэзию.

Г. Алова. Незаметные герои.

Ф. Бублейников. Жизнь земли.

И. Гольдман. Атом — врач.

А. Горбовский. «Высшая» и «низшая».

Н. Емельянова. Сквозь тайгу.

Ю. Иньков. Рука друга.

А. Лебедев. Голубая ваза.

Л. Новиков. К Африке, за сардинами.

A. Сердюк. В ловушке.

Д. Соболев. В краю легенд.

Л. Фотиева. Таким я помню Ленина.

B. Шевченко. Пророки огненной гибели.

А. Юрок. Здравствуй, вселенная!