© Наринэ Абгарян, текст, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Боль была нестерпимой. София попробовала вырваться, но рука тетушки Азнив вцепилась в ее косу так, будто слилась с ней намертво. Бросив тщетные попытки высвободиться, девушка изогнулась и схватилась за основание косы, чтобы хотя бы немного ослабить натяжение. Изрыгая проклятия и не выпуская намотанные на руку волосы племянницы, Азнив волокла ее в дальнюю темную комнату. Паркетный пол буквально накануне натерли до блеска воском, и худенькая София скользила по нему, словно перышко. Чтобы не закричать от боли, она, сцепив зубы и зажмурившись, отсчитывала в уме комнаты: прихожая, гостиная, большая родительская спальня, которую теперь занимала тетушка, вторая спальня, поменьше, куда переселился овдовевший отец, спальни братьев, спальня самой Софии и крохотная, в любое время суток утопающая во мраке комната нянечки, вырастившей детей семьи Маркарян и в благодарность нашедшей в их доме пожизненный приют. С недавних пор воцарившаяся в доме хозяйкой тетушка называла всеми любимую нянечку нахлебницей, запретила ей садиться за общий стол и урезала ее рацион до совсем уж жалких крох. София часто приносила нянечке спрятанную в рукаве кофты еду: ломоть подсоленного хлеба или холодную отварную картофелину, а если повезет и тетушки не окажется рядом, то и горсть отколотой от пудовой сахарной головы желтоватой щепки. Нянечка всю жизнь была большой сладкоежкой и несказанно страдала от отсутствия сахара, вот София и старалась ее порадовать, рискуя попасться на глаза скуповатой тетушки. Азнив не доверяла никому, строго следила за расходом запасов и часто заглядывала на кухню, чтобы проконтролировать стряпуху Гуле, немолодую и бессловесную езидскую[1] женщину, на плечи которой, кроме готовки, теперь легли и стирка с уборкой. Две другие помощницы по хозяйству были выставлены за порог без каких-либо объяснений, а поиск новых все никак не начинался.

За комнатой нянечки, через крохотный и стылый проход, находился просторный чулан, обставленный доверху, до самого потолка, стеллажами со всяким добром: кадками с крупами и сушеными фруктами, кувшинами с медом, топленым маслом и кавурмой[2]. Здесь же стоял и большой, в половину комнаты, тяжеленный дубовый ларь, туго набитый мешками с пшеничной, ржаной и кукурузной мукой, и кованый сундук с солью, купленной впрок за серебряный целковый по очень выгодной цене. Соли было много, почти два с половиной пуда, и ее перемешали с зернами «сарацинского пшена» – риса, чтобы те вытягивали влагу, которой, впрочем, в чулане отроду не водилось. Именно туда и волокла Азнив Софию, намотав на кулак ее косу. Вторая коса вилась по полу, собирая невидимые пылинки, шелковый бант, перетянувший ее конец, почти развязался и норовил вот-вот соскочить и затеряться в анфиладе комнат.

В доме никого, кроме пугливой Гуле и нянечки, не было. Отец решил лично сопроводить заказанный на его мебельной фабрике гостиный гарнитур в Александрополь[3] – клиент, уездный начальник, будучи важным чиновником, обладал обширными связями во всех крупных городах Кавказской губернии, и личное с ним знакомство сулило новые большие заказы. Старший же брат Софии, Геворг, как раз сейчас следовал в Тифлис, откуда намеревался забрать на пасхальные каникулы двух младших братьев, учеников Нерсеянской армянской семинарии. Мальчикам-погодкам едва перевалило за десять, и самостоятельно преодолеть долгую, почти в три дня, дорогу они бы не смогли. Выручить Софию было некому: ни Гуле, ни безвылазно сидевшая в своей комнате нянечка не посмели бы перечить скандальной сестре хозяина дома.

На пороге чулана Азнив замешкалась – чтобы отпереть дверь, нужно было выпустить косу Софии, а это лишило бы возможности ее удерживать. Недолго думая, она отпустила намотанную на руку косу, но лишь затем, чтобы наступить на нее покрепче, и потянулась к своему поясу, на котором носила связку ключей от всех помещений и шкафов дома. Связка была большой и тяжелой и непрестанно позвякивала при ходьбе. Заслышав ее тусклый звяк, София корчила смешную гримасу и шепотом обзывала тетушку Кентервильским привидением. И хихикала, довольная тем, что имеет смелость хотя бы про себя ее обозвать. Четырехтомник Оскара Уайльда, подарок мамы ко дню рождения, она хранила в своей комнате и никого к нему не подпускала. Эти тома в темно-красном переплете с золотым тиснением были самым большим ее богатством. Перечитанную множество раз и выученную почти наизусть сказку «Кэнтервилльское привидѣнiе» они с мамой переписали по ролям и намеревались поставить к Рождеству, закрепив за каждым членом семьи определенную роль. Самым сложным было убедить отца, на дух не переносившего «всякое кривлянье», но София и к нему нашла подход. Они с мамой даже собирались сшить себе платья для спектакля, одинакового кроя, но разного цвета. Мама выбрала бархатную ткань богатого винного оттенка, София же – тафту, нежно-голубую, в серебристый перелив. Но к портнихе они так и не выбрались и домашний спектакль не поставили. И все в их жизни пошло наперекосяк, потому что не стало мамы…

Ключ, противно лязгнув, повернулся в замке, тетушка Азнив навалилась на тяжелую дверь плечом, чтобы отворить ее. Туфля, придавившая косу Софии, соскользнула, и этих нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы девушка, изогнувшись, высвободилась и, оттолкнувшись от пола, вскочила на ноги. Времени, чтобы добежать до спасительной входной двери, хватало: скаредная до невозможного тетушка ни за что бы не оставила отпертым чулан и обязательно закрыла бы его на замок, перед тем как броситься за ней.

– Не смей убегать, негодная девчонка! Я все твоему отцу расскажу! Уж он-то выбьет дурь из твоей головы! – раздавались за спиной разъяренные крики.

София летела сквозь комнаты, задевая мебель развевающимся подолом длинной юбки. Под горлом бешено колотилось сердце, мотались на спине бережно расчесанные и заплетенные старенькой нянечкой длинные косы. Это был неукоснительно соблюдаемый с самого детства ритуал – сначала нянечка будила ее, потом строго следила, чтобы София тщательно умылась и непременно протерла лицо и шею ледяной водой – для здоровья и упругости кожи. Потом она усаживала ее у окна, распускала рыхло сплетенные на сон косы, расчесывала и заново сплетала, теперь уже туго, на целый день. София сидела, опершись локтями на подоконник, и сыпала вопросами. Из приоткрытой форточки тянуло влажно-яблочным ароматом утра, осторожно, будто боясь обжечь, ложился на пол солнечный луч, перекрикивали друг друга петухи, отчего-то трещал козодой – неприметная ночная птица.

– Бессонницей страдает, бедолага, – заслышав его голос, горестно качала головой нянечка.

София фыркала – какая может быть бессонница у птиц?

– Почему нет? – пожимала плечами нянечка. – Всякой божьей твари положен сон, а стало быть, и бессонница.

– И рыбам?

– И рыбам.

Судя по неуверенному голосу нянечки, по поводу рыб были некоторые сомнения, и она, будто бы убеждая в первую очередь себя, несколько раз повторила – и рыбам, и рыбам. София представляла, как на глубоком дне реки, сбившись в круг, страдают от бессонницы длинноусые толстолобые сомы, – и заливалась звонким смехом.

С годами менялись темы разговоров, формы ботиночек и фасоны платьев, и лишь ритуал утреннего туалета оставался неизменным. Усадив Софию у окна, нянечка бережно расчесывала ее искристые волосы, с нескрываемым восхищением отмечая их богатство и красоту, разделяла их на ровный пробор и ловко заплетала косы. Обвязав концы тоненькими шелковыми лентами, она наматывала на указательный палец пушистые кисточки хвостиков, туго сжимала в ладони, согревая, и, подержав с минуту, аккуратно сдергивала получившиеся завитки. София благодарила, привычным движением закидывала косы за плечи и подставляла лоб. Перекрестив и поцеловав девочку, нянечка уходила к ее младшим братьям, с которыми возни было несоизмеримо больше.

Приведя себя в порядок, София заправляла кровать и выносила таз с мыльной водой, чтобы, старательно сполоснув, водрузить его обратно на тумбу. Обязательно набирала свежей воды в кувшин, из которого нянечка поливала ей на руки. Если Гуле не успевала натаскать воды, она сама ходила к роднику, поставив на плечо узкогорлый медный кувшин: детей в семье Маркарян не растили белоручками и с ранних лет приучали к труду. До родника было всего несколько минут ходьбы, потому в сухую погоду София не переобувалась, но в дождь приходилось, чтоб не увязать в заезженной телегами, загаженной конским и коровьим навозом, мгновенно раскисающей неровной дорожной колее. После завтрака, в ожидании прихода учителя Давида, занимавшегося с ней на дому, она выполняла всякие поручения тетушки и мелкие просьбы Гуле. Если София делала это спустя рукава, ей обязательно доставалось от тетушки, пуще остального на свете обожавшей нравоучительные, сводящие скулы разговоры о смирении и добродетели. София слушала ее не перебивая, навесив на лицо непроницаемое выражение. «Кинешь в глаза горсть песка – даже не моргнет», – говорила потом о ней нянечка, морщиня в ироничной улыбке круглые и дряблые, словно печеное яблоко, щеки.

– Какая же она занудливая! – не вытерпев, иногда жаловалась София.

– Разве можно так о взрослых?! – выговаривала ей нянечка, сдвигая в притворном гневе к переносице брови.

София складывала на груди в молитвенном жесте ладони – прости поганку! И они приглушенно хихикали, поминутно оглядываясь, чтоб не пропустить появление Азнив.

Времени на переодевание не было. София сдернула с крючка большую шерстяную шаль Гуле, которую та держала на случай, если нужно будет сходить в нижний холодный погреб, и, кутаясь в нее на ходу, выскочила за порог чуть ли не под носом разъяренной тетушки Азнив. Основание косы горело так, будто затылок ошпарили кипятком, но София не обращала на боль внимания. Сбежав по лестнице, она пересекла двор наискосок, перепрыгивая через клумбы и рискуя угодить в едва раскрывшиеся бутончики фиолетового морозника и мышиного гиацинта – совсем еще робкого, но успевшего окутаться ароматом мускуса. Добравшись до ворот, она с облегчением выскочила на улицу. Бежала, не разбирая дороги, хватая ртом острый воздух и утопая по щиколотку в апрельской ледяной слякоти. Ее гнал вперед не страх и не обида, а плещущаяся под горлом вязкая жижа злости. Да что она о себе вообразила, эта сухая негнущаяся карга, эта старая сучковатая жердь? С какой такой радости она решила, что ей позволено обращаться подобным образом с Софией?! Да она… Да я…

Остановил ее окрик хозяина лавочки, у которого Гуле покупала всякие диковинные приправы: звездочки аниса, бутончики гвоздики, сладкую корицу, молотый голубой пажитник, алые ниточки дорогущего шафрана. Маленькая София любила ту лавочку и всякий раз, когда Гуле собиралась за специями, увязывалась за ней. Пока лавочник отвешивал на аптекарских весах приправы, она, затаив дыхание, наблюдала холмики разноцветных приправ и терпеливо ждала, когда ей вручат имбирный пряник – без гостинца ее никогда не отпускали. Услышав встревоженный голос лавочника – ориорд[4] София, что-то стряслось, может, помощь нужна? – она резко остановилась, переждала немного, давая сбившемуся дыханию восстановиться, и, воздев к небу руки, победно потрясла кулачками – мы еще… посмотрим… чья… возьмет… Поблагодарив ошарашенного лавочника за участие, она направилась домой с такой невозмутимостью, будто ничего странного в ее поведении не было. Проводив ее изумленным взглядом, лавочник почесал в затылке и, кхекнув, вернулся за прилавок, где его терпеливо поджидали не менее заинтригованные покупатели.

Софии едва исполнилось пятнадцать, когда не стало мамы. Она была достаточно уже взрослой, чтобы взять на себя ведение домашнего хозяйства, но отец решил по-своему и пригласил свою старшую сестру Азнив, шестидесятилетнюю старую деву, неприступную и непоколебимую, словно одиноко торчащая среди морских волн лысая скала. София запомнила до мельчайших подробностей ноябрьский день, когда тетушка переехала к ним. Холодный дождь, зарядивший с рассвета, к полудню унялся, но не совсем стих и сеял назойливой мошкарой капель. Напитанный влагой воздух разбух передержанным дрожжевым тестом и кисло пузырился, затрудняя дыхание. Старое тутовое дерево, давно уже не плодоносящее, но так и не срубленное, облетало последними глянцево-желтыми листьями. Ждали тетушку к полудню, но приехала она лишь к вечеру. Крытая повозка, неуверенно вкатившаяся в ворота, протяжно скрипела колесом. Парусинный верх, отяжелев от влаги, свисал между прутьями каркаса, и пассажирка вынуждена была сидеть, вобрав в плечи остроносую, в гладко уложенных волосах седую голову. Старомодная, давно и безвозвратно выгоревшая на южном солнце объемная шляпа лежала на коленях; украшавшее ее страусовое перо, когда-то пышное и белоснежное, пожелтело и вытерлось. Одета тетушка была во все черное, будто вдова, и вид имела соответствующий: торжественный и скорбный. Все ее имущество поместилось в громоздкий, обитый железом кофр. Вещи в нем были разложены в сводящем зубы незыблемом порядке, а на самом верху лежала большая, в кожаном переплете, с тусклыми латунными застежками и латунным же замком Библия. Пока тетушка располагалась в родительской спальне, хлопая дверцами, двигая полками и раскладывая вещи в пустых шкафах, Гуле нарезала хлеб и заваривала чай для промокшего насквозь кучера – смуглого чахоточного вида мужчины с ясными, цвета утреннего неба глазами и багровым шрамом почти во всю обритую голову. На вопрос, где он, бедолага, его заработал, тот тяжело вздохнул и заговорил на западноармянском. Гуле остановила его предупреждающим жестом и выпроводила из кухни заглянувшую туда Софию – в семье оберегали младших детей от страшных известий, приходивших из западной части Армении, почти полностью вырезанной и выселенной по решению османского правительства. Восточная часть, находящаяся в составе Российской империи, была наводнена несчастными изможденными беженцами. Невзирая на ухищрения взрослых, София знала достаточно о той чудовищной трагедии – собирала по крупицам из обрывков разговоров, особенно несдержанных, когда они случались между отцом и старшим братом, и из того, что сама наблюдала. Она очень хотела послушать рассказ кучера, но решила не спорить с Гуле при постороннем человеке. Покидая кухню, она вежливо с ним попрощалась. Кучер сидел, опершись локтями на колени, и, наклонив голову, осторожно водил пальцами по шву ужасающего шрама. Одежда, явно с чужого плеча, была ему велика. От промокшей насквозь чохи[5], которую Гуле заботливо развесила возле жарко затопленной дровяной печки, поднимался еле заметный пар. В горле у Софии заворочался колючий ком. Сбегав к себе, она вытряхнула из копилки несколько монет, следом заскочила в комнату старшего брата и вытащила из шкафа смену нижнего белья и две пары вязаных шерстяных носков. На кухню она заходить не стала, чтобы не смущать кучера, приоткрыла дверь, подозвала Гуле и сунула ей белье и монеты: «Отдай». Гуле повертела в руках нижнюю рубаху и штаны и вернула, велев сменить на что-нибудь попроще.

– Это белье стоит больших денег, господин Геворг заругает!

София отвела ее руку – отдай, я предупрежу брата. Гуле пожала плечами – как знаешь. И закрыла перед ее носом дверь.

За ужином София объявила, что подарила комплект белья кучеру. Геворг вздернул бровь, но ничего не ответил. Зато подала голос тетушка Азнив:

– Ты с ума сошла, отдавать дорогое белье оборванцу!

Оборванцу? София задохнулась от возмущения. Не найдясь что ответить, она с демонстративным стуком отложила вилку и принялась сердито наматывать на палец шелковую бахрому скатерти. Сидевшая по правую руку от нее нянечка, по своей обычной рассеянности пропустившая мимо ушей разговор, с безмятежным видом потянулась за хлебом. Тетушка сопроводила ее жест колючим взглядом и недовольно поджала губы. Назавтра нянечке было отказано от общего стола.

Часы пробили семь, заполнив нависшую над столом звенящую тишину протяжным хриплым дребезжанием. Чтобы разрядить обстановку, отец принялся расспрашивать сестру о том, как обстоят дела в их родном Дилижане. Та охотно и обстоятельно отвечала, рассказывая о двоюродном брате, совсем недавно получившем повышение по службе, о племянниках, которых определили по военной части, отдав в Тифлисское пехотное юнкерское училище, о постоянно растущих ценах и опасной обстановке во всем уезде, где резня в Османской империи подстегнула новую волну напряжения между мусульманским и христианским населением, из-за чего здесь и там возникали стычки, грозившие перерасти в большое противостояние. София не вслушивалась в ее слова – она перебирала изящные кисточки бахромы и сердилась на всех: на отца, решившего перевезти к ним свою надменную сестру, на нянечку, с удовольствием подбирающую хлебной корочкой остатки жаркого с тарелки, на снующую между кухней и столовой Гуле, ловко сменяющую тарелки и подливающую в стаканы свой фирменный компот на сушеных сливах и апельсиновых корках… Девушке было решительно непонятно, как ее близкие смеют играть в обычную жизнь, когда на мамином стуле сидит почти чужая женщина, которую София за всю свою жизнь видела пару раз! Она разложила свои унылые вещи в шкафах, где раньше висели мамины платья, и водрузила свои тупоносые башмаки на полочках, где раньше стояли ее изящные ботиночки и туфельки. Пахла она не розовой водой, а скучным раствором мыльного корня, в котором приходящая прачка кипятила постельное белье! И лицо ее – сухое, резкое, плотно обтянутое пергаментной кожей – лишено было того живого света, который исходил от людей любящих и близких, тех, к кому хочется прикасаться и кого хочется обнимать!

Уход мамы обернулся для семьи чудовищным ударом. То был несчастный случай – споткнувшись, она не удержалась на ногах, упала, ударившись виском о край комода. Когда София прибежала на крики домработницы, было уже поздно – мама не дышала. На ее отпевание пришел чуть ли не весь городок, и в церкви негде было яблоку упасть, но толпа не утешила Софию, а наоборот – раздражала, ведь в неподдельном участии людей она видела не сожаление, а праздное любопытство и плохо скрываемое чувство облегчения оттого, что в этот раз беда обошла их стороной… Скорбь, разочарование, гнев, бессилие, злость и каменное, неподвластное всякому утешению горе наполняли ее целиком, не позволяя вздохнуть. Хотелось кричать, и топать ногами, и, как деревенские плакальщицы, расцарапывать себе лицо ногтями, но делать это было нельзя, и София беззвучно плакала, склонив голову и роняя на исхоженный пол старой церкви слезы, удивляясь тому, что они прозрачны. «А должны быть кровавыми», – шептала она, кусая губы. Понадобилось немало времени, чтобы семья если не смирилась, то хотя бы приняла ту действительность, где отсутствие красивой, преданной и жизнелюбивой молодой женщины превратилось в необратимую, горестную данность. Жить с этим было невыносимо, а с приездом тетушки Азнив, не сомневалась София, и вовсе станет невозможно.

Отец подлил себе вина и принялся набивать трубку табаком. София, оторвавшись от бахромы, искоса глянула на него и впервые увидела, как он осунулся и постарел за последние месяцы. На крупном и открытом его лице выступили морщины, померкли живые глаза, темные вьющиеся волосы убелила тусклая седина. От прежней его молодцеватости почти не осталось следа: будучи на двенадцать лет старше жены, он всегда при ней бодрился и старался не опираться на трость, без которой ему сложно было ходить – давало о себе знать ранение, полученное в столкновении с курдскими вооруженными отрядами на берегу Куры. К участию в боевых действиях приговорены были все мужчины Армении, способные держать оружие, и даже Геворг с Давидом, которым едва перевалило за двадцать, успели повоевать. Земля Южного Кавказа, будучи ареной бесконечных войн и столкновений между Персией, Оттоманской Портой и царской Россией, была пропитана кровью и слезами местного разномастного населения, по несчастью оказавшегося заложником той геополитической ловушки, которую ему уготовили огромные, неповоротливые и безжалостные империи.

София погладила отца по руке. Тот не повернул к ней головы, но подставил под ее ладонь свою и ласково покачал, будто убаюкивая. Она узнала этот жест – так всегда делала мама, когда пыталась помириться с ним после ссоры. Размолвки у родителей случались редко и всегда заканчивались одинаково – мама подходила к отцу и брала его за руку. Он целовал ее в волосы и ворчал: ты когда-нибудь доведешь меня до сердечного приступа! Она парировала: вот и не подначивай меня! И баюкала в своей ладони его ладонь.

Последняя серьезная размолвка между родителями случилась из-за того, что мама предложила отдать Софию в Бакинскую женскую гимназию святой Нины. Отцу эта идея совсем не понравилась, и отнюдь не из-за предстоящих расходов. На бедность семья владельца трех лесопилок и небольшой, но вполне успешной мебельной фабрики пожаловаться не могла, хотя и внушительного богатства не имела. Анастас, будучи человеком глубоко религиозным и придерживающимся патриархальных взглядов на жизнь, с детства приучал детей к труду. Мальчиков он забирал с собой на работу, едва им исполнялось шесть лет. Обучал всему: управлению, счету, торговле, умению говорить и договариваться, борьбе, стрельбе, верховой езде, охоте. Не скупился на их образование, потому что твердо верил, что будущее за интеллигенцией. С десяти лет мальчики отправлялись в Тифлисскую армянскую семинарию, по окончании которой предполагалось их дальнейшее обучение – юридическое или же медицинское. Разговоров о военной карьере в семье никогда не возникало – оба родителя предопределили для своих сыновей гражданские профессии. Правда, Геворг продолжать обучение после семинарии наотрез отказался, но с таким энтузиазмом взялся за семейное дело, что отец быстро утешился: не хочет, и не надо, младшие мальчики поступят в университет. А старший будет преумножать богатство семьи.

С Софией же Анастас стоял насмерть – никаких гимназий!

– И не пытайся меня переубедить! – отметал он раз за разом увещевания жены. – Девочек не грамоте нужно обучать, а готовить к семейной жизни. Весь круг их обязанностей должен замыкаться на заботах о семье и доме!

Мама расстраивалась, но виду не подавала – в отличие от взрывного и темпераментного мужа, она ухищрялась сохранять хладнокровие и умела отстаивать свое мнение.

– Дорогой, что плохого в том, что София поучится грамоте? Гимназия святой Нины – прекрасное место для девушек из хороших семей, дочери моей сестры Анелии учатся там. София могла бы жить у них, и ты бы не переживал за нее… Если вдруг тебя беспокоит расстояние, давай отдадим ее в гимназию святой Рипсимэ в Эривани. Это намного ближе, чем Тифлис или Баку!

Спокойный голос жены всегда действовал на Анастаса отрезвляюще.

– Можешь объяснить, зачем ей это? – сменил он сердитый тон на мирный.

– Ты же сам мне зачитывал слова Микаэла Налбандяна[6] о том, что женщина должна обучать своих детей народному языку и взрастить в их сердцах национальное чувство. Мне так запали в душу его слова, что я запомнила их наизусть: «Мать детей – мать семьи, но мать семьи – мать нации». Что плохого в том, что София станет одной из таких армянских женщин? Ты хотя бы представляешь, как это унизительно – не уметь писать и читать?

Но Анастас был непреклонен – хоть режьте меня, а Софию я никуда не отправлю. В итоге было принято соломоново решение – дать дочери домашнее образование. Искать учителя не было никакой надобности – выбор сразу пал на Давида, бывшего сокурсника Геворга, который к тому времени почти стал членом семейства Маркарян. Тронутый проявленным доверием, юноша рьяно взялся за дело и за неполных три года обучил Софию счету, письму, пению и нотной грамоте, а также языкам – русскому, французскому и персидскому. Последним, правда, она владела слабо, но разговор поддержать могла. Что касается родного армянского, ученица, к вящей радости Давида, умудрилась даже превзойти собственного учителя, о чем он не преминул с гордостью сообщить ее родителям.

Визита учителя София ждала с замиранием сердца – с первого дня знакомства у молодых людей завязались трогательные отношения, из предупредительно-робких постепенно выросшие в глубокое, но тщательно оберегаемое от посторонних чувство. Давид Тер-Минасян был единственным ребенком в семье священника деревенского прихода. Рано осиротевший – отец умер от чахотки, когда Давиду едва исполнилось пять, – он вырос под неустанной опекой глубоко травмированной потерей близкого человека матери, женщины замкнутой и пугливой, но бесконечно преданной своим родным. Поклявшись над гробом мужа нести по нему траур до конца жизни, она посвятила себя сыну и сделала все возможное, чтобы обеспечить ему хорошее образование. Давид не вспомнил бы хоть одного дня, когда мать, известная в округе ткачиха ковров, сидела бы без дела: если она не ткала, то мыла шерсть, выбивала ее деревянным прутом, вычесывала кардой и пряла – скрип колеса прялки въелся в его память наряду с другими привычными бытовыми звуками – и совершенно не раздражал. Работая не разгибая спины, мать ткала на домашнем станке традиционные армянские ковры и карпеты[7], красила пряжу, вязала циновки из тростника и корзины из ивовых прутьев и даже пекла на заказ хлеб, если какая-нибудь из соседок приболевала.

Сэкономленные по грошу деньги ушли на обучение сына в Нерсесянской семинарии. Учеба для детей из малоимущих семей была бесплатной, а вот содержание полностью ложилось на плечи родни, и матери приходилось экономить даже на самом необходимом, чтобы выкроить деньги на нужды сына. В семинарии Давид познакомился со старшим братом Софии, Геворгом. За годы учебы юноши стали друзьями не разлей вода. Прекрасно воспитанный, вежливый и предупредительный молодой человек произвел на родителей Геворга благоприятное впечатление, и его приняли как родного. Больше всех радовался Анастас, который приобрел в лице Давида отличного партнера по игре в шахматы – его собственный старший сын предпочитал нарды, чем донельзя расстраивал отца, большого любителя головоломок и обладателя серьезной коллекции тематических книг, украшением которой было руководство по шахматной игре за авторством Жана Дюфрена. Объединив под одной обложкой партии, сыгранные на турнирах в Нюрнберге, Будапеште и Берлине, Дюфрен подробно их разбирал, объясняя каждую комбинацию. И если Давид гостил у друга, они с Анастасом разыгрывали какую-нибудь партию из дюфреновского руководства, стараясь разнообразить ее новыми интересными решениями.

Поэтому, когда в семье встал вопрос о преподавателе для Софии, никакие другие кандидатуры не рассматривались – выбор сразу пал на Давида. Ко всему прочему это дало бы ему возможность подзаработать – его работа в местной почтово-телеграфной конторе приносила совершенно незначительный доход, и, если бы не ковры, которые ткала мать, семье пришлось бы очень туго.

Романтические отношения между Софией и Давидом возникли не сразу – сначала это была почти родственная привязанность, возникающая между людьми с одинаковым уровнем сострадания и отношением к миру. Но спустя время по тому, как стала заливаться румянцем и отводить глаза София, сталкиваясь взглядом с объясняющим грамматические правила армянского языка Давидом, и по тому, как предательски обрывался его голос, когда юноша склонялся над ее опрятной, без досадных чернильных пятен, тетрадью, чтобы похвалить за старание, становилось ясно, что безобидная привязанность давно переросла в совсем иное чувство. И хотя молодые люди продолжали играть роли прилежной ученицы и вежливого преподавателя, но искрящееся счастье, незримое, однако абсолютно осязаемое, витало между ними и наполняло души обоих безграничной радостью. Для Софии Давид сочетал в себе все те качества, которыми одаривает природа настоящих мужчин. Он был умен, галантен, красив и несомненно храбр, он был ровно таким, каким был ее старший брат, которого она любила беззаветно. В вечерних молитвах она непременно благодарила Бога за то, что он свел Геворга с Давидом в семинарии и подружил их. И что одарил Давида шахматным талантом, чем подкупил сердце ее отца. Несомненно, Давид ниспослан ей судьбой, думала она, притворяясь, что внимательно слушает объяснение разницы между совершенным прошедшим временем и плюсквамперфектом. На уроке математики она с неохотой раскрывала потрепанный томик арифметического сборника Малинина и скрепя сердце бралась за ненавистную задачу. И надолго замирала, глядя невидящими глазами в набившие оскомину цифры.

«Купецъ получилъ партiю сахару по 6 руб. пудъ; затѣмъ ему была доставлена другая партiя по 8 руб. пудъ; весь сахаръ онъ продалъ за 1769 руб., при чемъ, получая барыша по 1 руб. за пудъ, имѣлъ на всемъ товарѣ 225 руб. прибыли. Сколько сахару было въ каждой партiи?» – не дождавшись от Софии решения, принимался зачитывать вслух задачу Давид.

«Да какая, к черту, разница, сколько сахару было в каждой партии», – думала она и еле сдерживала улыбку, представляя, каким бы стало лицо ее учителя, если бы она посмела чертыхнуться вслух.

Через несколько дней вернулся довольный поездкой Анастас. Следом приехали из Тифлиса сыновья, и дома сразу стало тесно и радостно от сутолоки и звонких голосов. Никому о случившемся ни София, ни тетушка рассказывать не стали. Обе ощущали свою вину за разыгравшуюся в тот день безобразную сцену, но по-разному себя вели. Упрямая София, спрятавшая Библию набожной тетушки и доведшая ее грубостью до белого каления, извиняться не стала, но обещала не прикасаться больше к ее вещам при условии, что та прекратит заставлять ее читать Священное Писание. Тетушка же, расстроенная не столько очередной выходкой племянницы, сколько ее непочтительным отношением к Богу – виданное ли это дело, обзывать его бессердечным чурбаном за то, что он забрал ее мать, – извинилась.

«Не могу понять, что со мной стряслось. В глазах потемнело, и я перестала что-либо соображать», – сокрушенно повторяла она, теребя в костлявых пальцах нательный серебряный крестик, который носила не под одеждой, а навыпуск, аккуратно заправляя за ворот застегнутого на все пуговицы шерстяного платья. Испещренное мелкими морщинками ее лицо побледнело и осунулось, под глазами пролегли темные круги – результат пролитых слез. София верила в ее переживания, но не испытывала к ней ни малейшего сочувствия, потому что не сомневалась: тетушке не стыдно за то, что она подняла на нее руку. Единственное, за что ей было обидно, – что она подвела доверие Бога. Холодная и несгибаемая, привыкшая всю жизнь держать себя в ежовых рукавицах, Азнив считала собственную истерику не чем иным, как дьявольским искушением, перед которым она не смогла устоять.

Отказавшись от обеда и попросив Гуле заварить успокаивающего настоя, она дождалась возвращения Софии лишь затем, чтобы извиниться. И, спрятав за вуалью шляпки заплаканное лицо, ушла в церковь, откуда вернулась поздно вечером, изнеможенная от молитв и долгого стояния на коленях. С Софией она больше не заговаривала вплоть до возвращения брата и лишь за ужином, назвав ее деточкой, попросила передать соль. София передала.

– Какие-то вы притихшие, – заподозрил неладное Анастас, переводя взгляд с сестры на дочь.

София впервые обрадовалась, что тетушка Азнив отказала нянечке в праве сидеть за столом. Будучи бесхитростным созданием, та одним лишь взглядом подтвердила бы подозрения Анастаса. Чтобы развеять сомнения отца, София улыбнулась и, навесив на лицо беспечное выражение, подняла на него прозрачные глаза.

– Все хорошо, папочка, мы просто устали. Расскажи лучше, как тебе Александрополь.

Шла Страстная неделя, отличающаяся от других недель поста не только строжайшим воздержанием, но и предпраздничной уборкой и хлопотами, и досадный инцидент был отодвинут на задворки памяти – до более подходящих времен. София собиралась вернуться к нему позже и, покрутив в голове так и эдак, сделать для себя какие-то несомненно важные выводы. Говорить с кем-либо о произошедшем она не могла – братья с отцом пребывали в неведении, а нянечку и Гуле она втягивать в эту историю не хотела, чтобы не давать тетушке повода потом срываться на них. Она достаточно хорошо успела ее изучить, чтобы не сомневаться: ей точно не понравятся пересуды за спиной. Гуле сама предприняла попытку затеять разговор за покраской яиц – София всегда с удовольствием помогала ей, расписывая крашенную луковой шелухой скорлупу в традиционный армянский узор, но наткнулась на глухое молчание. По выражению смуглого миловидного лица Гуле было видно, что это ее задело, но София знала, что, в отличие от злопамятной тетушки, она обиды держать не станет.

Отношения с тетушкой Азнив так и остались натянутыми, в том числе из-за гадкого чувства сопричастности: София отдавала себе отчет, что спровоцировала ее намеренно, чтобы, выведя на скандал, указать ей на место. Она не собиралась мириться с присутствием другой женщины в доме, где единственным греющим сердцем всегда была мама. Тетушка была полной ее противоположностью и раздражала своей баснословной скупостью и непробиваемой темнотой: кругозор ее, представлявший собой нагромождение унылых условностей и предубеждений, был до того узок и однообразен, что туда не проникал дневной свет. Да и вся она – высохшая, отстраненная и непроницаемая – смахивала на затянутый густой паутиной кокон, где, не успев преобразиться, умерла личинка. Однажды она и вовсе умудрилась довести Софию до бешенства как бы невзначай брошенной фразой о возможной женитьбе Анастаса.

– Ты ведь еще молод, зачем ставить на себе крест? Жизнь долгая, а одиночество – тяжкое бремя. Ты, наверное, даже не представляешь, до чего тяжкое.

София понимала, что, будучи старой девой, тетушка говорила о вещах, которые ей самой причинили немало страданий, но еле сдержалась, чтобы не затопать ногами и не закричать. Мысль о том, что отец может полюбить кого-то еще, была настоящей пыткой. Им никто, решительно никто не нужен, даже тетушка в их доме совершенно лишняя, так что пусть она складывает свои невыносимые вещи в свой невыносимый кофр и уезжает обратно в свой Дилижан! София, наверное, не сдержалась бы и брякнула какую-нибудь грубость, но отец опередил ее – оборвав на полуслове сестру, он попросил ее не продолжать. Уязвленная его холодным тоном, Азнив осеклась и замерла с открытым ртом. София со злорадством подумала, что было бы здорово, чтобы ей в глотку прямо сейчас залетела здоровенная муха. А еще лучше, чтобы это была пчела. Чтобы она ужалила ее в язык, и тот бы распух и заполнил все пространство ее рта, не давая произнести больше ни слова. Додумав эту мысль до конца, София виновато вздохнула: ей самой не нравилась ее злость. И мама бы не одобрила. Она всегда говорила, что ненависть – самое недостойное и в то же время самое несложное чувство.

– Чтобы любить, сострадать или сопереживать, нужно трудиться, и в первую очередь – душой. Это те качества, которые наполняют жизнь смыслом, даруют ощущение уместности и востребованности. Ненависть же дается с такой легкостью, дочка! Именно потому, что она не требует никаких усилий. Ты ведь понимаешь, что я имею в виду?

– Да, – кивала не очень уверенно София. Задержав дыхание, она наблюдала, как мама снимает пенку с сиропа для варенья. Проваренные и отжатые розовые лепестки лежали в большом медном тазу, горячий пар, поднимающийся от них, наполнил кухню тягучим и немного вяжущим ароматом. Открытые нараспашку окна не помогали от жары – уходящий сентябрь решил включить летнее солнце и звучал монотонным стрекотом цикад, навевая дрему. Гуле чистила свежий шиповник – нужно было разрезать каждую ягоду, осторожно выскрести семена, оставив кожицу и мякоть. На этом ее обязанности заканчивались – к варке розового варенья мама ее не подпускала. Готовила сама, строго придерживаясь семейного рецепта, добавляя для кислинки не сушеные кизиловые корки, а пару горстей очищенного шиповника. Варенье получалось в меру сладким и нестерпимо вкусным – ничего вкуснее София не знала.

– Так вот, – продолжила мама, отложив серебряное ситечко, которым собирала с сиропа пенку. – Ненависть не требует никакой душевной работы, но она делает непоправимое – стирает, словно резинкой, все качества, что делают нас людьми. Она обесчеловечивает нас. Я понятно объясняю, дочка?

– Да, да, – с нетерпением соглашалась слушающая вполуха София. Настало время священнодействия – сейчас мама будет пробовать сироп на готовность. Для этого нужно в стакан с холодной водой капнуть сиропом. Если капля упадет на дно, не теряя формы, значит, пора добавлять розовые лепестки и почти сразу же убирать варенье с огня.

– Ребенку десять лет! Много ли она поймет! – подала голос Гуле. – Я, к примеру, ничего не поняла.

Рассмеявшись, мама прижала к себе Софию и, зарывшись носом в пушистые ее волосы, вдохнула их цветочный аромат.

– Гуле права, не будем о ненависти. Ты же у меня создана для любви. Да, моя девочка?

– Да, мамочка.

София не собиралась рассказывать Давиду о конфликте с тетушкой, но на первом же уроке проговорилась. Это случилось непроизвольно, просто потому, что она соскучилась по нему – за время пасхальных каникул они виделись лишь однажды, мельком, когда он заглянул ненадолго, чтобы передать подарок – пышный, украшенный хрусткой сахарной глазурью катнаунц[8]. Тетушка, принимая выпечку, сдержанно поблагодарила и отложила ее в сторону, не разворачивая. Спросила, как здоровье матери – она в последнее время хворала и не выходила из дому. Давид заверил, что ей стало лучше и что она вскорости полностью поправится. От приглашения выпить чаю вежливо отказался и сразу же откланялся – у них с Геворгом были свои дела. София знала, что эти дела связаны с подпольным сообществом западников, которое они организовали вместе с другими выпускниками семинарии. Движение против самодержавия в просвещенном армянском обществе возникло еще со времен восстания декабристов, но если раньше оно было почти кулуарным, то после императорского указа о конфискации церковного имущества и закрытии армянских школ приобрело массовый характер. Поднятое католикосом Мкртичем Хримяном восстание не стихало почти два года и в конце концов вынудило императора Николая Второго отменить свой указ. Однако победа не успокоила армян – недоверие к метрополии росло с каждым днем. Следствием этого недовольства и стало возникновение многочисленных тайных обществ, от крайне националистических до либерально-демократических, пытающихся сформулировать ту общественную и политическую повестку, вокруг которой можно было бы объединить народ. Идея о независимой республике и поиске союзников в Европе как единственной возможности сохранить себя со временем превратилась в самую востребованную. Поскольку за подобное вольнодумие можно было угодить в Сибирь, сведения о членах обществ тщательно оберегались. О существовании пары тайных кружков в родном городке Софии – Берде – свидетельствовали лишь стопки листовок с воззваниями, которые иногда можно было обнаружить в людных местах – у церковной ограды, на постоялом дворе или же на мейдане, где располагался рынок. Если жандармам не удавалось перехватить эти листовки, они мгновенно расходились по городку. Бегло ознакомившись с содержанием, люди сразу же пускали их на растопку – хранение запрещенной литературы грозило арестом.

София ничего не знала о тайном обществе, в котором состояли Геворг с Давидом, но и с расспросами не лезла, потому что не сомневалась, что они ничего не расскажут. Особенно несговорчивым был брат: он вырос в сдержанного и хмурого молодого человека и в душу к себе никого не пускал. После смерти мамы он и вовсе ушел в себя, замкнувшись в угрюмом молчании. Изредка обсуждал с отцом политическую обстановку в стране и мире, но без былого задора, будто бы для проформы. Он был самым неприступным из детей Анастаса – даже ребенком редко плакал и совсем не жаловался, нянечка иногда шутила, что у него не обычное сердце, а высеченное из скалы. Ему это, кажется, льстило, по крайней мере, он не возражал – каменное так каменное, значит, пуля не возьмет.

Давид за две недели пасхальных каникул сильно изменился – коротко постригся, распрощавшись со своими длинными, ниспадавшими почти до плеч вьющимися волосами, и отпустил бородку. Лицо его, красивое и открытое, приобрело незнакомые доселе резковатые черты. Взгляд, ранее казавшийся чуть рассеянным, теперь смотрел прямо и сосредоточенно, линия скул заострилась и вкупе с высоченным лбом и широкими бровями прибавила его облику мужественности и внутренней силы. Выглядел он теперь совсем взрослым, и София поймала себя на том, что стесняется поднять на него глаза. Ее смущал его новый облик, он как будто подчеркивал ощутимую – в семь лет – разницу в возрасте и увеличивал дистанцию между ними. Но радость от того, что она наконец-то снова видит его, переборола смущение. И когда Давид предложил написать эссе на вольную тему, София, впервые выйдя за рамки установленных между ними трогательно-почтительных отношений, решила уточнить у него полушутя, насколько вольной или даже фривольной может быть выбранная тема.

– На ваше усмотрение, – бросил он, не отрываясь от книги, которую принес с собой и намеревался читать, пока она работает.

София сердито прикусила губу – в его голосе ей почудилось безразличие. Навесив на лицо каменное выражение, она макнула перо в чернила.

– Тогда я напишу о том, как это унизительно, когда тебя волокут по полу за косу, – выпалила она и неожиданно для себя расплакалась.

Он в мгновение ока оказался рядом. Налил воды – сделайте хотя бы пару глотков, ориорд София, уверяю, вам сразу станет легче. Я сейчас сбегаю за помощью…

София схватила его за руку – не надо никого звать! Заикаясь и досадуя на себя за слабость, но не в силах остановиться, она принялась рассказывать сквозь льющиеся потоком слезы, как нагрубила тетушке, обозвав ее старой девой и, возможно, еще каргой, как упала – вы же знаете, Гуле натирает полы до зеркального блеска, невозможно не поскользнуться, – как тетушка пыталась помочь ей подняться, но она мало того что увернулась, так еще выкрикнула что-то гадкое, а потом еще и про Бога добавила, обозвав его бесчувственным чурбаном, и тогда лицо тетушки исказилось от злости, и она схватила ее за косу и поволокла в чулан.

– Я ведь не глупая, парон[9] Давид, я понимаю, что тетушка не виновата в том, что мамы больше нет, никто не виноват… Каждый раз, когда я думаю об этом, в памяти всплывает тот несчастный извозчик, который привез к нам тетушку. До сих пор перед глазами чудовищный шрам, тянущийся через его голову… Будто хотели расколоть арбуз, но потом бросили… Не стали добивать, понимаете, не потому, что пожалели, а потому, что решили, что он и так умрет. Мертвый ведь никому ничего не сделает, он всем уже проиграл – таковы правила смерти. И мама тоже проиграла, хотя выглядела словно живая, и, если бы не струйка крови, вытекшая из уха, можно было бы подумать, что она спит. Но она умерла, и этого не исправить, этого уже никогда, никогда не изменить! Мама проиграла, и у меня такое ощущение, что вместе с ней проиграла и я…

Очнувшись, София поняла, что продолжает сжимать запястье Давида. Она виновато разжала пальцы – простите за фамильярность, я не хотела… Он бережно промокнул платком ей лицо, а потом наклонился и коснулся ее лба губами. И тогда она вскочила, обвила его шею руками и, зарывшись лицом в воротник его рубашки, выдохнула: «Я, кажется, люблю вас, парон Давид». И сквозь оглушительный стук собственного сердца услышала его охрипший от волнения голос: «И я вас люблю, ориорд София, больше всего на свете люблю».

В доме существовало негласное правило: никто в комнату Софии во время уроков не заглядывает, чтоб не отвлекать ее от занятий. Но тетушка, устанавливающая везде свои порядки, решила и здесь поступить по-своему. Зайдя без стука к племяннице и застав совершенно безобидную сцену – София с Давидом стояли у окна и, держась за руки, наблюдали грозу, – она ледяным голосом потребовала, чтобы Давид немедленно ушел. Попытки Софии защитить своего возлюбленного она проигнорировала – поговорим, когда останемся одни. Давид вынужден был, извинившись, откланяться. Дождавшись, когда он выйдет, тетушка подняла на Софию торжествующий взгляд и бросила с плохо скрываемым триумфом: «А с тобой, пожалуй, будет разговаривать отец!» И вышла, плотно притворив за собой дверь. Софию обожгло ее презрительным тоном. Выскочив из комнаты, она крикнула в удаляющуюся спину тетушки, что не позволит обращаться с собой словно с преступницей, тем более что ничего плохого она не сделала.

– А вот вы, тетушка, поступили гадко! – задыхалась от чувства несправедливости и унижения она. – Вы не должны были входить в мою комнату без стука! Никто вам не давал права распоряжаться в доме, будто вы – единственная его хозяйка!

Азнив остановилась, но оборачиваться не стала и с подчеркнутым безразличием бросила через плечо:

– Ты ведь тоже не имела права без спросу заходить в мою комнату и тем более брать и прятать мои вещи!

– Но это было давно! Я обещала больше не поступать так и сдержала свое слово. А вы… А вы… Вы что, решили отомстить мне?

– Думай как хочешь. – И Азнив пошла дальше, держа на плоском животе сплетенные в замок костлявые пальцы. Она имела привычку сцеплять при ходьбе ладони и держать немного растопыренными локти, словно брезговала прикасаться ими к собственному телу. София представила ее вздернутые брови и сжатый в ниточку рот и затопала ногами – ненавижу, ненавижу!

Из-за угла высунулась испуганная Гуле, спросила одними губами – что случилось? Но София махнула рукой – уходи, я не хочу никого видеть! Развернувшись на пятках, она влетела в комнату, кинулась с разбега на кровать и разрыдалась в голос. «Мама бы этого не допустила, мама бы этого не позволила», – приговаривала она, захлебываясь горючими слезами. Она не боялась разговора с отцом, потому что не сомневалась, что сумеет все ему объяснить, в конце концов, ничего предосудительного они с Давидом не сделали. Но при мысли, с какой бесцеремонностью с ними обошлись и как их унизили друг перед другом, ее окатывало ледяной волной стыда и ненависти. Этому нужно положить конец, с нее хватит, она не намерена более этого терпеть! Как только отец вернется с работы, она поговорит с ним и потребует, чтобы тетушка уехала. София уже достаточно взрослая, чтобы самой справляться с заботами по дому!

Азнив меж тем времени даром не теряла. Велев Гуле вызвать извозчика, она укатила на фабрику. Перебирала всю дорогу четки, не поднимая глаз даже тогда, когда кучер притормаживал, чтобы разогнать окриками стайку преградивших им путь бедно одетых заигравшихся детей. Игнорируя приветствия работников, она сразу же прошла в кабинет брата и, несказанно обрадовавшись, что застала там еще и Геворга, рассказала им о случившемся. По ее словам, она заглянула к Софии намеренно, потому что давно подозревала о романтических отношениях между молодыми людьми. «Нужно быть совсем слепым, чтобы не замечать влюбленных взглядов, которые они бросают друг на друга!» – не преминула она упрекнуть Анастаса. Тот нахмурился, но ничего не ответил.

Подстегнутая его молчанием, Азнив продолжила:

– Войдя, каюсь, без стука – но поверьте, другой возможности застигнуть их врасплох у меня не было, – я обнаружила их в непозволительной, порочащей честь Софии позе… – Она умолкла с таким убитым видом, будто сообщила о тяжелой болезни близкого человека.

В кабинете повисла каменная тишина. Анастас сидел, уронив перед собой руки, и рассматривал их с таким пристрастием, будто намеревался обнаружить в них что-то новое. Геворг же, скрипнув челюстями, вперил в Азнив почерневший взгляд:

– Что порочащего было в… этой позе?

Азнив будто ждала этого вопроса. Она откинулась на спинку стула и сложила на груди руки.

– Я бы не хотела унижать нас подробностями. Достаточно сказать, что в некоторых странах за такое вызывают на дуэль!

Геворг выскочил из кабинета, оглушительно хлопнув дверью.

Если бы они с Давидом разминулись, судьба молодых людей сложилась бы иначе. В конце концов, Геворг не первый год знал своего друга и отлично понимал, что на предательство тот не способен. Как все взрывные люди, он легко воспламенялся, но следом быстро остывал и, тщательно все обдумав, приходил к верному выводу. Однако в этот раз времени на размышления у него не было. Столкнувшись с Давидом на проходной – тот как раз спешил на фабрику, чтобы заверить Анастаса, что ничего предосудительного они с Софией себе не позволяли, – Геворг не дал ему даже рта раскрыть и, обозвав подлецом, ударил кулаком в лицо. Завязалась безобразная драка, которую никто не посмел разнять. Давид, будучи крупнее и физически сильнее своего друга, безуспешно пытался остановить его, но, получив чувствительный удар в челюсть, не сдержался и ответил, не рассчитав силы. Геворг упал, подвернув под себя руку, ударился плечом, чертыхнулся. Давид попытался его поднять, но тот оттолкнул его протянутую руку и отчетливо, по слогам, выплюнул ему в лицо: «Поди прочь, нищеброд».

Он отлично знал, как сильно его этим ранит. Давид, получивший образование благодаря каторжному труду матери, как-то признался, что цель его жизни – выбраться в люди и сделать так, чтобы она ни в чем больше не нуждалась.

– Другого способа отблагодарить ее я не знаю.

Тогда Геворг горячо поддержал своего друга, сейчас же, чтобы унизить, задел за самое больное.

К оправданиям Софии никто в тот вечер прислушиваться не стал, все были заняты ее старшим братом, для которого падение обернулось вывихом. Вправленное и крепко перебинтованное плечо ныло и причиняло массу неудобств, первые несколько дней Геворгу даже приходилось спать сидя в кресле, обложившись мягкими подушками: при попытке лечь плечо пронизывала острая боль. Тетушка сновала вокруг, то поднося чашку с успокаивающим настоем, то выспрашивая, что велеть Гуле приготовить на обед. Несколько раз она пробовала заговорить с племянницей, но та ее упорно игнорировала. Анастас на все попытки дочери обсудить случившееся отвечал неизменным «пока не время». Из дома Софию не выпускали – на этом настоял Геворг, и никто, учитывая его состояние, перечить не посмел. София демонстративно заперлась у себя в комнате и отказывалась выходить даже к ужину. Гуле носила ей еду, а потом уносила ее почти нетронутой, причитая во всеуслышание, что, если так и дальше пойдет, девочка наложит на себя руки.

Через пару дней Анастас постучался в комнату дочери. София приоткрыла дверь и спросила охрипшим от плача голосом:

– Неужели я заслуживаю такого к себе отношения?

– Может, впустишь меня?

София посторонилась.

Анастас привлек ее к себе, бережно обнял, погладил по волосам.

– Конечно не заслуживаешь.

– Что тетушка вам сказала? – осмелев, спросила София.

– Это неважно, важно, что скажешь ты.

София обиженно шмыгнула носом.

– Мы с Давидом признались друг другу в любви, но разве это преступление – любить? Мы даже не прикасались друг к другу, один невинный поцелуй в лоб – это все, что было между нами. Ну и пару раз держались за руки, когда делали перерывы между занятиями. Неужели это такое большое преступление?

Анастас сел к письменному столу боком, отодвинул стопку исписанных тетрадей дочери, зачем-то откинул крышку чернильницы, нечаянно испачкал пальцы. София протянула ему платок, но он покачал головой – лучше полей мне. Она полила ему из кувшина, он сполоснул руки, снова сел, побарабанил пальцами по столешнице – напряженной, неровной дробью. Наконец заговорил:

– Я всегда был против того, чтобы ты училась. Потому что не сомневался, что знание для женщины – ненужное и непосильное бремя. Оно отвлекает от обязанностей, которые предназначены ей свыше. Но твоя мама не сдавалась. Она спорила со мной и доказывала, что я неправ. Она меня убедила, что образование для девочки не менее важно, чем умение вести хозяйство. Я поверил ей. И тебе поверил.

София слушала, едва дыша.

– Мама ведь не умела читать – твой дед, как и я, был против женского образования. Она научилась чтению и письму сама, по учебникам Геворга. – Голос Анастаса потеплел. – Помню, она уже была беременна тобой, и ее постоянно клонило в сон. Сядет читать – и заснет над книжкой. Так и училась, клюя носом. Смешная была, трогательная.

Анастас улыбнулся – растерянно, совсем по-детски. София устроилась возле его ног на полу, положила голову ему на колени. Он принялся машинально гладить ее по волосам.

– Дело в том, дочка, что в мужском мире свои негласные правила, которые нельзя нарушать. Давид должен был попросить моего согласия, чтобы ухаживать за тобой. Но он этого не сделал, оскорбив тем самым и меня, и твоего брата, которого он называл другом.

София резко выпрямилась.

– Это я ему запретила говорить! Я попросила, чтобы он подождал… Я боялась – вдруг вы рассердитесь! Я думала – наступит лето, и мы вам все расскажем и попросим благословения… Я хотела…

Анастас остановил ее.

– Неважно, чего хочет женщина. Важно, как себя ведет мужчина. Давид повел себя не по-мужски. Не уверен, что смогу когда-либо снова ему доверять.

София запереливалась глазами.

– То есть Давиду вы доверять не можете, а тетушке Азнив, которая оболгала нас, – можете.

– Она моя сестра.

– А я ваша дочь!

– Вот и не забывай об этом!

И Анастас поднялся со стула, давая понять, что разговор окончен.

На душе скребли кошки, но Давид старался этого не показывать. В крохотном кабинете, расположенном за залом почтового отделения, он занимался своей обычной работой – регистрировал корреспонденцию. Нужно было занести каждое письмо в «почтовый протокол» – специальную книгу учета. Кроме номера и адресата, в непременном порядке следовало указать вес письма и сумму полученных страховых денег. Работа была кропотливая, но не особо сложная и не занимала много времени – бумажная переписка не пользовалась популярностью среди жителей провинции. Весточки обычно передавались оказией, чаще всего – через возничих, управляющих гужевыми повозками. Это давало возможность сэкономить на почтовых выплатах – возничие брали за свою услугу сущую мелочь: пару грошей, краюху хлеба или же вовсе ограничивались несколькими щепотями табака. Потому львиная доля корреспонденции, учет которой вел Давид, представляла собой официальную переписку разных государственных учреждений.

Почтово-телеграфная контора находилась на первом этаже неуютного, пропахшего дымом дровяной печи приземистого сооружения. Располагалось оно в самом центре Берда и выходило мутными окнами на оживленную, запруженную торговыми телегами и повозками улицу. Через дорогу темнело двухэтажное строение постоялого двора с пристройкой-стойлом и шумной харчевней, где в любое время года было не протолкнуться. Вечерами там звучала музыка: пронзительный крик зурны и тихое бормотание доола, слившись с голосами разгоряченных вином посетителей, висели в воздухе душным облаком. Иногда случались драки, почти все – из-за национальных разногласий. Заканчивались они всегда одинаково: дерущихся разнимали и, навесив тумаков, выдворяли на улицу.

Пару раз в месяц Давид заглядывал в харчевню, чтобы пообедать чем-нибудь недорогим и сытным: густой фасолевой похлебкой со свиными шкварками или же яичницей с сыром и помидорами. В остальные дни он обходился взятым из дому стандартным набором продуктов: хлеб, брынза, отварная картофелина, пара ломтиков ветчины.

Ужинал он всегда с матерью – она терпеливо его ждала, накрыв стол, и не прикасалась к еде, пока он первым за нее не возьмется. Ели в тишине, неспешно скребя ложкой по дну тарелки и передавая друг другу солонку – мать всегда недокладывала соль.

Давид называл ее по имени – Саломэ. Так завелось с раннего детства, когда он только-только учился говорить и едва произносил несколько несложных слов: пить, дай, хочу, мама, папа. Обратив однажды внимание, как отец обращается к матери, он замер, ошеломленный красотой звучания ее имени, а потом произнес без запинки – Саломэ. И никогда больше не называл ее мамой, всякий раз раздражаясь, когда кто-нибудь просил это сделать. Отца он совсем не помнил, и, если бы не висящая над комодом желтоватая фотокарточка в простой рамке, где тот стоял, прикрыв рукой наперсный крест, и растерянно глядел в объектив, сливаясь цветом рясы с черным фоном, Давид бы в своем воображении рисовал его совсем другим – высоким и дородным, с уверенными и неприступными чертами сурового лица. С фотографии же на него смотрел худощавый невысокий мужчина, тонкокостный и изящный, с мечтательным и чуть ли не детским выражением больших темных глаз. Мать уверяла, что Давид очень похож на отца, но он этого сходства не замечал.

О Софии он тосковал до боли. На следующий день после драки предпринял еще одну попытку исправить ситуацию и пошел снова на фабрику, чтобы поговорить с Анастасом. Однако на фабрику его не пустили и попросили незамедлительно уйти, вручив сложенный вчетверо лист бумаги, где Анастас сухо уведомлял, что Давиду отказано от его дома. Также ему передали месячную оплату за занятия – семь целковых, почему-то мелкими монетами. Давида больше всего задел не высокомерный тон записки и даже не то, что монеты бесцеремонно высыпали на стойку проходной горочкой, хотя у него и в мыслях не было просить денег. Его даже не задело, что сторож, выйдя из-за стойки, сопровождал его до ворот, желая убедиться, что он покинул фабрику. Оскорбило Давида то, что записка была не запечатана и каждый мог ознакомиться с ее содержанием. Взбешенный этим демонстративным унижением, он ушел, отказавшись забрать деньги, и поклялся себе, что не переступит больше порога дома Анастаса.

Однако разрыв с семьей Софии не подразумевал отказа от нее: Давид любил ее всем сердцем и не представлял своей жизни без нее. Возможности связаться с ней у него не было, поэтому он терпеливо ждал – если София его действительно любит, а он не сомневался в ее чувствах, она найдет способ дать о себе знать. И она это сделала спустя несколько мучительных недель. В тот день Давид, закончив заполнять почтовый протокол, оставил его раскрытым на столе, давая чернилам просохнуть, а сам выглянул в зал отделения, чтобы узнать, есть ли новые письма. В ту же минуту тяжелая входная дверь почтовой конторы отворилась, под звон колокольчика впуская в помещение закутанную в платок женщину, силуэт которой показался ему смутно знакомым. Приглядевшись, он узнал Гуле. Заприметив Давида, она заспешила к нему, на ходу роясь в корзинке, с которой обычно ходила за продуктами. Он приоткрыл дверь в свой кабинет и посторонился, пропуская ее вперед. В другое время она бы запротивилась – виданное ли это дело, чтобы господа уступали дорогу прислуге, – но сейчас не стала. Удостоверившись, что дверь закрыта, она вытащила из корзины крохотный перетянутый шелковой лентой конверт.

– Завтра утром загляну за ответом, – заскороговорила она, обводя смущенным взглядом его лицо. И пояснила: – София просила внимательно вас рассмотреть, чтобы рассказать, как вы выглядите. Скажу, что выглядите вы хорошо, чтобы она не расстраивалась. Но на самом деле вы сильно похудели, парон Давид, вон, даже щеки ввалились. И шея торчит из ворота, словно пестик из ступки!

Давид не смог сдержать улыбки.

– Спасибо за сочувствие, милая Гуле. И за весточку спасибо. Приходите завтра за ответом.

В конверте обнаружилась открытка с весенней картинкой и исписанный прилежным почерком Софии надушенный листок бумаги. Кинув на открытку беглый взгляд, Давид углубился в чтение.

«Здравствуй, сердце мое Давид.

Надеюсь, ты не забыл свою бедную Софию и любишь ее пуще прежнего.

У меня было достаточно времени, чтобы обдумать все и понять, что жизни своей без тебя я не представляю. Да, я пыталась подчиниться требованию отца и брата и забыть тебя, за что буду ругать себя до последних своих дней. Я виновата перед тобой, моя любовь, и прошу великодушно меня простить. Богом клянусь, что никогда больше не отрекусь от тебя. Я всегда буду рядом и всегда буду на твоей стороне.

Мы должны уехать, милый мой Давид. Мы должны бежать и где-нибудь тайно обвенчаться. Тогда моему отцу ничего не останется, как смириться со свершившимся. Со временем, я уверена, все перемелется и забудется.

Дай знать, если ты согласен, и мы обдумаем, как организовать наш побег.

Обнимаю тебя всем своим истосковавшимся сердцем.

Любящая тебя София».

Пришлось очень постараться, чтобы не выдать своего волнения. К счастью, отец с тетушкой затеяли разговор о прошлом и, поглощенные своими воспоминаниями, особого внимания на Софию не обращали. Наконец спустя целую невыносимую вечность задвигались, ознаменовав окончание ужина, тяжелые стулья и зашуршали по поверхности ковра приглушенные тугим шерстяным ворсом шаги. София с облегчением выдохнула и, пожелав всем спокойной ночи, направилась в свою комнату. Переодевшись в дорожное, она легла в постель, подоткнув одеяло со всех сторон таким образом, чтобы нянечка не заподозрила неладное. Та всегда заглядывала к ней, чтобы благословить сон – ритуал, заведенный с детских времен и доставлявший обеим большую радость. Сегодня София ждала нянечкиного прихода с особым нетерпением – не хотелось заставлять Давида долго ждать. Узелок с вещами она затолкала под кровать, туда же сунула сверток с несколькими кусками щедро посыпанного сахарным песком сали[10]. Ехать предстояло почти до рассвета, уснуть в подпрыгивающей на дорожных колдобинах повозке Софии вряд ли бы удалось, а при вечной тряске, от которой ее мутило, помогало лишь сладкое. В комнате было темно – она предусмотрительно задула свечи, оставив гореть лишь крохотную масляную лампу. Низко висящий круг луны, заглянув в окно, долго шарил по полу и, дотянувшись-таки до книжного шкафа, водил по корешкам книг пальцем. София прислушалась – не идет ли кто, выбралась из кровати, сдернула с полки томик с «Кентервильским привидением» и сунула в узелок с вещами. Забралась снова в постель, завернулась в одеяло, глубоко вдохнула и выдохнула, унимая сердцебиение.

Когда наконец скрипнула дверь, она, зарывшись поглубже в подушку, прошептала притворно сонным голосом:

– Долго ты сегодня, я почти уснула.

Нянечка села на край кровати, чтобы прочитать молитву.

– Ты почему не расплела косы? Давай я тебе помогу.

– Ничего, пусть так. Иначе сон уйдет.

– Ну, как хочешь.

София зажмурилась и вдруг ощутила, как сильно устала – давало о себе знать нервное напряжение последних дней. Веки отяжелели, будто наполнились свинцом, запершило в горле, заныли ладони: они всегда ныли, когда она сильно уставала или болела, и тогда ей сложно было удержать что-либо в руках, пальцы сами разжимались, отказываясь подчиняться. Под монотонное звучание молитвы она неожиданно для себя провалилась в недолгий и тягучий сон, но сразу же проснулась, когда нянечка поцеловала ее.

– Пусть Бог оберегает тебя, моя девочка, – прошептала она своим чуть надтреснутым глуховатым голосом.

– Спасибо, моя родная.

Нянечка со вздохом поднялась, пошла к двери, что-то бормоча себе под нос. Обернулась на пороге, покачала головой.

– Может, все-таки расплетешь косы? Ведь не дадут нормально выспаться.

– Хорошо, расплету, – покладисто отозвалась София. Она чуть приподняла голову с подушки, попыталась поймать взгляд нянечки. Но лицо ее сливалось с темнотой, единственное, что возможно было разглядеть, – нечеткий силуэт ее кругленького тела.

Едва стихли шаги за дверью, София сбросила с себя одеяло. Масляную лампу, которую нянечка загасила перед выходом из комнаты, заново зажигать не стала – света от луны было достаточно, чтобы не потеряться в пространстве. Она заправила одеяло и накинула сверху покрывало, тщательно расправив все складки. Приоткрыла форточку, прислушалась к голосу совы-сплюшки. Нянечка называла ее печальной птицей, потому что зов ее, тоскливый и безрадостный, всегда рвал душу.

– Будто предал кого-то, – приговаривала она.

«Сплю-ю-ю, сплю-ю-ю», – звала сплюшка сквозь рассеянную лунным светом ночную мглу. У Софии сжалось сердце – ведь шаг, на который она решилась, можно было истолковать именно как предательство. Она знала, что навлечет позор на семью, но поступить по-другому не могла. Оставив на видном месте записку, где просила не беспокоиться и обещала очень скоро дать о себе знать, она вытащила из-под кровати узелок и, переобувшись в ботиночки, бесшумно выскользнула за порог.

Большую часть дороги София проспала, положив голову на плечо Давида. Он обнимал ее одной рукой, другой же заботливо поправлял сюртук, которым ее накрыл. Невзирая на начало мая, ночи оставались прохладными: земля после необычно долгой зимы прогревалась медленно и неохотно.

Несколько раз София просыпалась, и в тот короткий миг между сном и явью, который необходим человеку для перехода из одной реальности в другую, на ее лице отображалась вся гамма противоречивых чувств – от страха и замешательства до облегчения и радостного восторга.

– Неужели все это на самом деле происходит? – шептала она, отвечая робким поцелуем на поцелуй Давида. Потом или молчала, или же говорила что-то необязательное – о погоде, о том, что намеренно взяла мало вещей – мы ведь всего пару дней побудем в деревне Ахум, верно? Потом вернемся и помиримся с моей семьей. Отщипывала крохотные кусочки от сали, ела сама и протягивала Давиду – но тот всякий раз отказывался, поясняя, что не любит перекусывать в дороге.

– А я должна, иначе меня укачает, – отвечала она расстроенным голосом, будто извиняясь за то, что вынуждена есть. Зато обрадовалась, как ребенок, когда кучер с благодарностью принял угощение: «Скажите, вкусно, у нашей Гуле самый вкусный в мире сали!» Кучер подтвердил: «Так и есть, ориорд, вкуснее сали я не ел. Ну, может, только тот, что пекла моя мать – она совсем чуть подсаливала начинку, и от этого она казалась странноватой, все-таки не привыкли мы мешать сладкое с соленым, но ей-богу, была не менее вкусной!» Говорил он не оборачиваясь и старался по возможности не встречаться взглядом с молодыми, не из-за почтительности, а потому, что понимал, что именно происходит, и не одобрял этого. Но и неодобрения своего не выказывал: его долг – сделать свою работу и получить деньги, остальное его не касается. Давида поведение кучера раздражало, но он хранил молчание. София тоже не подавала виду, может, потому, что не подозревала об отношении кучера, а может, не придавала ему значения. Наевшись и наговорившись, она снова засыпала, приобняв своего возлюбленного и трогательно прижавшись щекой к его плечу, он же поправлял на ней сползающий сюртук и чутко прислушивался к звукам темноты. На ночные поездки люди решались крайне редко – всегда была опасность нападения разбойничающих в округе гачагов[11], промышляющих грабежом и похищениями ради выкупа. Заряженное ружье лежало рядом на сиденье, и Давид почти не снимал с него руки. Кучер был основательно экипирован: грудь его крест-накрест обтягивал патронташ, на поясе болтался кинжал, стертая рукоять которого свидетельствовала о том, что без дела он редко оставался. Под пассажирским сиденьем лежал топор – Давид был уведомлен о его наличии сразу же, как пришел договариваться о поездке. Кучера нужно было выбрать не только опытного, но и крепкого, готового постоять за себя и за пассажиров. Таковой нашелся, но за тройную плату. Помимо запрошенной безбожной цены, он настоял на том, чтобы самому выбрать день: возничие отлично знали, что после всякого громкого ограбления гачаги уходят высоко в горы, чтобы затаиться от полиции, потому приблизительно понимали, когда лучше предпринимать ночные поездки. Дождавшись очередного разбойного нападения, кучер сразу же дал знать:

«Сегодня отправляемся в путь. И погода как раз наконец прояснилась, небо будет чистым и звездным, не заблудимся».

Низкорослый гнедой, немолодой, но крепкий и жилистый, катил двуколку по размытой недавними дождями и еще не схватившейся колее, луна со звездами отражались в лужах, остро пахло чуть подмерзшей землей и конским потом, а еще – горьковатым табаком: кучер безостановочно курил, скручивая козьи ножки наработанным годами движением пальцев.

Давид напряженно вглядывался в ночь, гоня от себя роившиеся в голове неудобные мысли. Их было так много, что они своим копошением причиняли ему почти физическую боль. Дни до отъезда пролетели в предвкушении счастливых перемен. О плане побега знала только верная Гуле, через которую они с Софией держали связь. Давид даже матери ничего не стал говорить, не потому, что не доверял, а из суеверия: вдруг сболтнет – и задуманное сорвется. Он только предупредил, что будет отсутствовать пару дней, объяснив это необходимостью съездить в Дилижан по работе. Отпросился в почтовой конторе, сославшись на нездоровье. Отпустили его неохотно, предупредив, что за три дня отсутствия удержат недельную зарплату. Он согласился. Ему казалось, что он все учел и сделал правильно, и он даже гордился собой – как ладно ему удалось все устроить. Теперь же, очутившись со спящей Софией под куполом ночного неба, на безлюдной опасной дороге, Давид страдал от стыда и раздражения. Он сердился на себя за горячность, за то, что поддался порыву, когда нужно было все взвесить и обдумать. За то, что увез Софию из благополучного дома, где ее любили, в неизвестность. Вдруг ее отец не захочет больше иметь с ними дела? Ведь своим побегом они нанесли ему смертельное оскорбление. Он презирал себя за унизительную надежду, что все обойдется, и ругал безответственным глупцом – надо же было умудриться к двадцати двум годам научиться соображать не головой, а сердцем! Обнимая любимую, он клялся сделать все, чтобы она не пожалела о решении, ответственность за которое полностью ложилась на его плечи. «Спрос всегда с мужчины, так заведено веками, так будет в веках», – думал он, не отнимая руки от заряженного ружья и вглядываясь в ночь.

Остановиться они должны были в доме священника Ахумского прихода тера Ованеса, с которым отец Давида учился в одной духовной семинарии. Это был единственный человек, которому Давид мог довериться. Теру Ованесу затея молодых не понравилась, о чем он сообщил без обиняков еще в тот день, когда Давид приехал к нему с просьбой о помощи.

– Венчать я вас без разрешения Анастаса не стану: не дело девушке идти под венец без благословения отца. Но и в поддержке отказывать не стану – в добрую память о твоем отце. Потому вот какое у меня для вас решение: можете пожить у меня, а я попробую все наладить. Будете ночевать врозь, Софии постелем в комнате моих девочек, а тебе – на тахте в гостиной. Я бы, конечно, взялся заранее поговорить с Анастасом, пока вы не наворотили делов, но ты ведь не согласишься!

Священник умолк, давая Давиду время поразмыслить – вдруг он все-таки передумает. Но тот покачал головой:

– Если Анастас узнает, что мы вопреки его воле не разорвали отношений, он сделает все, чтобы разлучить нас навсегда. Я бы сам, положа руку на сердце, такого не простил.

– Не простил бы, а поступаешь, – неодобрительно цокнул языком тер Ованес.

Давид нахмурился. Меж бровей легла едва заметная косая складка, которую священник сразу распознал – ровно так хмурился отец юноши, когда раздражался. Он примирительно похлопал Давида по плечу:

– Ладно, приезжайте, там разберемся.

В Ахум добрались на рассвете. Невзирая на раннее время, в деревне уже кипела жизнь – хозяйки, задав корм домашней птице, доили коров и коз, чтобы выпустить их в стадо. Кто-то возвращался с родника, неся на плече тяжеленный медный кувшин, кто-то спешил к реке – с корзиной предназначенного для стирки белья. Над крышами домов струился печной дым, разнося запахи нехитрого деревенского завтрака: подсушенный хлеб, заваренный на горных травах чай, мед, вареные яйца, молодая, остро пахнущая жизнью огородная зелень, вызревающий в глиняных горшочках сыр с сушеным тимьяном.

Появление крытой двуколки в крохотной – на сорок дворов – деревне не оставило никого равнодушным: люди вытягивали шеи, чтобы разглядеть, кто приехал. Окончательно проснувшаяся София сидела, сникнув плечами и опустив голову. Нежное и светящееся ее личико побледнело, уголки губ опустились. Она тщательно затянула концы платка, который повязала на русский манер – узлом под подбородком, – сцепила в замок пальцы, но сразу же расцепила и стала нервно перебирать ими. Поймала взгляд возлюбленного, задрожала губами.

– Мне страшно…

Давид решил пошутить, чтобы приободрить ее:

– Значит, в глухой ночи на безлюдной дороге тебе не было страшно, а теперь страшно?

Она не улыбнулась и не отвела глаз. Отозвалась эхом:

– А теперь страшно.

Он накрыл ее руку своей.

– Я поклялся, что все будет хорошо. И сдержу свое слово.

Она сплела пальцы с его пальцами, глубоко вздохнула и наконец улыбнулась:

– Раз обещал, значит, так и будет.

Жена тера Ованеса встретила гостей вежливо, но холодно, всем своим видом показывая, что происходящее ей не по душе. Сообщив, что до завтрака придется подождать, она сопроводила их в крохотную, бедно обставленную гостиную. Забрала у Софии узелок с вещами, отнесла в комнату дочерей, стараясь ступать как можно тише, чтоб не разбудить их. Но предосторожность была излишней – поднятые шумом въезжающей во двор двуколки, девочки успели одеться и даже заправить достаточно узкую кровать, на которой спали вдвоем, оставив без внимания стоящий в углу комнаты деревянный топчан. На предложение матери перебраться кому-нибудь туда дочери отвечали отказом – нам интереснее спать вместе. «Почему?» – «Потому что тогда нам снятся одинаковые сны!» Мать не спорила – пусть поступают как хотят.

Обычно застеленный пледом и декоративными подушками, топчан теперь был тщательно убран под спальное место: шерстяной матрас, высокая подушка, простеганное, заправленное в тщательно накрахмаленный пододеяльник тяжелое одеяло. Девочки заранее были предупреждены, что в их комнате будет ночевать гостья, а на резонный вопрос, почему нельзя ей постелить в гостиной, получили ответ, что там будет ночевать ее жених.

– Жених? А папа их обвенчает? – заблестели они глазами.

– Возможно, и обвенчает.

Выпросив у матери разрешения, девочки вышли поздороваться с гостями. Стоявший спиной к двери Давид не сразу их заметил, а вот София увидела сразу. Приветливо улыбнувшись, она помахала им рукой. Старшая помахала ей в ответ и смело переступила порог комнаты, а вот младшая, заробев, вцепилась обеими руками в подол материнского платья и глянула вверх:

– Какая красивая!

– Красивая, да, – согласилась мать.

Свет раннего утра – пока еще бережный, не перегретый солнцем – ложился на Софию мягкими мазками, бережно проявляя линии ее удивительного, будто иконописного лица: высокий лоб, большие и ясные, глубокого фиалкового оттенка глаза, длинноватый, но идеальной лепки нос, красивая линия губ. Заплетенные в косы ее щедрые каштановые волосы отливали едва заметной, будто бы нанесенной художником в самый последний миг рыжиной, которая была заметна только на солнце или же в свете зажженной свечи. Гладкая кожа дышала той нежной персиковостью, что свойственна юным, едва начавшим наливаться женственным очарованием девушкам. Весь облик Софии – прозрачный и хрупкий, будто сотканный из воздуха, но в то же время вполне уже земной, упругий, чутко настроенный на звучание неподвластных разуму инстинктов, – говорил о том, что она созрела для новой, взрослой жизни.

В комнату вошел тер Ованес, сообщил, что отправил с возничим записку Анастасу.

– Теперь остается ждать его приезда. Не волнуйтесь, я все улажу, – успокоил он своих гостей и поднял на жену круглые пуговичные глаза – рослая и дородная, она была почти в два раза шире своего супруга и возвышалась над ним на целую голову. – Мариам-джан, пора бы нам позавтракать, а? Иначе придется утреню на голодный желудок служить.

Жена, подозвав дочерей, заторопилась на кухню. София пошла за ними, чтобы предложить помощь. Проходя мимо священника, схватила его руку и прижалась к ней губами:

– Простите, святой отец, что мы втянули вас в эту историю.

– Деточка, на то я и священник, чтобы помогать. Иди. И передай Мариам, чтобы не пересаливала яичницу. В прошлый раз мне пришлось целое ведро воды выпить. Чуть не лопнул.

София хихикнула – передам.

Кухня была маленькой и бестолково продуманной – стоящая посередине помещения дровяная печь забирала большую часть пространства. Сквозь мутные крохотные окна едва пробивался утренний свет. Горела масляная лампа, освещая скромную мебель – старый буфет, скрипучий посудный ларь, столешницу в царапинах и темных отметинах – ее не особо берегли и ставили прямо на нее снятые с печи казаны и сковородки. Земляной, вытертый тяжелыми деревенскими башмаками пол был чисто выметен. Между печкой и столом тянулся изрядно потертый лоскут домотканого паласа, узор которого невозможно было распознать. София вспомнила изящный рисунок дорогого ковра, покрывающего дубовый, натертый пчелиным воском пол ее комнаты, опустила глаза. О бедности она знала понаслышке и теперь, сравнивая обстановку дома деревенского священника со своей собственной комнатой, испытывала странное чувство, которому сама не смогла бы дать точного определения. Это было ощущение горечи, несправедливости, сожаления и одновременно – стыдной радости оттого, что ей повезло больше, чем этим девочкам и их рано постаревшей матери, ловко управляющейся своими большими натруженными руками с постылым домашним трудом.

От предложенной помощи жена тера Ованеса сухо отказалась, но и выпроваживать Софию не стала, махнула в направлении низенькой деревянной лавки – можешь посидеть там.

– Только подложи под себя подушку, поди, к жесткому ты непривычная, – не без ехидства добавила она.

София проглотила застрявший в горле ком раздражения. Опустилась на голую лавку, сложила на коленях руки. Она предполагала, что может столкнуться с неодобрительным к себе отношением, но надеялась, что оно будет не таким неприкрытым. Спорить с женой священника она бы не стала, потому что отчасти понимала ее: в патриархальном обществе, где женщину с младых ногтей учили покорности, представить, что она может воспротивиться воле отца и сбежать с возлюбленным, было невозможно. Редкие случаи неповиновения подвергались остракизму и заканчивались одинаково печально – строптивую беглянку возвращали домой и, если двум семьям не удавалось договориться, ее навсегда разлучали с молодым человеком. Замуж бедняжка в таких случаях уже не выходила – кто же решится взять в жены опорочившую себя девушку, – и всю оставшуюся жизнь посвящала служению родным. София знала о нескольких таких случаях, один из которых закончился настоящей трагедией: доведенная попреками родни до крайнего отчаяния, девушка наложила на себя руки, повесившись в чулане. Ее похоронили не на кладбище, а на отшибе, без креста и ограды, и сразу же забыли о ней. Через пару лет могильный холмик зарос травой, а потом и вовсе исчез, унеся с собой память о бедняжке, посмевшей воспротивиться законам общества.

София думала об этом, наливаясь обидой. Невзирая на юный возраст, она понимала о себе все: знала и излишнюю порывистость собственных решений, и необдуманность поступков, и экзальтированное, необъяснимое для окружающих стремление к свободе. Нянечка недавно даже бросила ей в сердцах, что она никогда не сталкивалась с настоящими испытаниями, потому и ставит свои желания выше чувств окружающих. Этим она сильно задела Софию. «Неужели потеря матери – недостаточное испытание?» – собиралась она тогда возразить нянечке, но не стала, потому что не хотела спорить и причинять ей боль.

«И все же причинила», – подумала она, представляя испуг старой женщины, не обнаружившей ее утром в комнате. Об отце и старшем брате старалась не думать, чтобы совсем не падать духом.

Меж тем на кухне кипела работа: Мариам нарезала рыхлыми ломтями хлеб, а девочки, стараясь не обжечься, раскладывали его на жестяной поверхности затопленной печи. Хлеб моментально схватывался и румянился, наполняя кухню кисло-солоноватым ароматом опары. Почти закипал чайник – из облупленного носика уже потянулась кисейная струйка пара. В толстодонной сковороде, исходя ореховым ароматом, зашипело топленое масло. Мариам кинула туда волокнистый сыр и, пока тот растапливался, разбила в глиняную миску несколько яиц, выбирая их по одному из плетеной корзинки.

– Тер Ованес просил передать, чтобы вы не сильно солили, – встрепенулась София. Мариам недовольно подобрала губы, но смолчала. Распустив желтки вилкой, она принялась взбивать яйца в пышную пену. Голова ее, большая и круглая, сидела на неповоротливой шее, словно капуста на грядке. Платье давило в плечах и подмышках, коротковатые рукава были закатаны до локтей. Знававший лучшие времена фартук истерся по краям до марлевой прозрачности. В душе Софии шевельнулась жалость – жена священника была одета даже хуже, чем Гуле. И выглядела намного ее старше, хотя они явно были одного возраста. Она разгладила свое платье таким образом, чтобы подол прикрывал ее дорогие кожаные ботиночки, заправила под рукав золотой, искусной персидской работы браслет.

– Простите, я не хотела вас обидеть, – прошептала виновато она.

Мариам бросила на нее косой взгляд, промолчала. Вылила на сыр яичную смесь, быстро подрумянила с одной стороны, перевернула, поддев деревянной лопаточкой, и сразу сняла с огня. Пожевав губами, нехотя кивнула на буфет:

– Открой верхнюю дверцу, там тарелки и чашки. Сколько нас человек? Шесть? Одной тарелки будет не хватать. Ничего, я поем из сковороды. Расставь посуду на столе, а я пока разолью чай. Справишься? Ну вот и поглядим, как справишься.

Закат расчеркал небо суетливым полетом вернувшихся с зимовья деревенских ласточек и бубнил под нос недовольным голосом горной речки: холодная и пенная, она без устали вымывала с берегов лежалый зимний хлам – ошметки прошлогодних листьев, лохмотья рыжего мха, прогнившую кислую падалицу, почерневшие ветви деревьев, мертвые тела рыб – и несла к желтой Куре. Драли глотки в вечернем самовлюбленном переклике пестрые петухи, трещали в ответ цесарки, вздыхало вернувшееся с пастбища усталое стадо, подставив отяжелевшее вымя хозяйкам.

С пригорка Ахум был виден словно на ладони. Там и сям робко зеленели сады, занимался замысловатой вязью виноградник. Среди низкорослых каменных домов возвышался шпиль церкви с воздушной ротондой звонницы и одиноко висящим под куполом медным колоколом. София с Давидом зачарованно наблюдали, как меркнет в выпуклом боке того колокола уходящий свет.

Погулять их пустили ненадолго, снарядив в провожатые старшую девочку. Мариам строго велела ей не спускать с молодых глаз.

– Ходи между ними и не позволяй прикасаться друг к другу, – инструктировала она дочь, помогая ей застегнуть разномастные пуговицы жакета. Одна из пуговиц болталась на единственной нитке, Мариам оторвала ее и убрала в карман – хорошо, что увидела, иначе бы потерялась. Потом пришью.

– Почему не давать им прикасаться? – шмыгнула носом дочь.

– Поженятся – пусть хоть приклеивают рукава одежды и ходят неразлучной парочкой. А до замужества – ни-ни!

Девочка слушала мать, распахнув от удивления крохотный узкогубый рот, в больших глазах плескалось непонимание, выпуклый лоб морщился, сдвигая к переносице белесые, почти невидимые бровки. Мариам легонько щелкнула ее по носу:

– Ты, главное, делай, как я говорю. Вырастешь – поймешь.

Гости ждали свою маленькую надзирательницу во дворе. Давид взял ее за одну ладошку, за другую взяла София.

– Вот так и будем ходить, – заверили они Мариам.

Та пожала плечами, но лицом не оттаяла. Смотрела из-под белесых, как у дочери, бровей, вперив в бока большие руки. Потом медленно повернулась и ушла в дом, со скрипом затворив за собой тяжеленную, покореженную от влаги дверь.

Как только мать скрылась из виду, девочка подпрыгнула и повисла на руках Софии и Давида, подобрав к животу колени.

– А покачать меня можете?

– Можем!

– А догнать меня слабо? Предупреждаю, я быстро бегаю, даже соседскую собаку обгоняю!

Она трещала без умолку всю дорогу, рассказывая нехитрые детские новости, но, дойдя до края деревни, внезапно заскучала и разом выдернула запотевшие ладошки – я домой, к маме.

– Почему?

– Серьезные вы какие-то, и поговорить с вами не о чем!

– Уж так и не о чем! Куда ты пойдешь? Не заругает мама, что бросила нас?

– Не-а! Вы, главное, не опаздывайте, погуляйте чуть – и домой!

Она махнула ладошкой:

– Вон в ту сторону идите, не заблудитесь.

– Хорошо. Передай маме, чтоб не волновалась, мы скоро будем.

– Ладно!

Отбежала, но сразу же вернулась и, навесив на личико заговорщицкую мину, шепотом поинтересовалась – а в щечку целоваться будете?

София рассмеялась и погладила ее по кудрявой золотистой головке:

– Ну, может, разочек будем.

Сидели на поваленном дубе, иногда переглядывались, обмениваясь мимолетными, быстро гаснущими улыбками. Было легко и тягостно на душе: сердце заволакивало страхом, но одновременно не покидало чувство облегчения – самое сложное позади, осталось дождаться развязки.

Вечер наступал стремительно, с натиском – еще не погас последний луч солнца, а небосвод уже обсыпало тусклым звездным первоцветом. В лесу сгустилась темнота, повеяло сырым духом земли. Завела свой привычный зов сова-сплюшка: сплю-ю-ю, сплю-ю-ю…

София придвинулась к Давиду, положила голову ему на плечо, нашарила руку. Ладонь его, большая и теплая, мгновенно согрела ее и наполнила душу надеждой.

– Все ведь будет хорошо, моя любовь?

– Несомненно.

Он нашел ее губы, принялся целовать, но не как прежде – целомудренными нежными касаниями, – а требовательно и жадно, со всей горячностью своего молодого и сильного тела. София прижалась к нему крепче, обжигаясь собственным сбивчивым дыханием. Он схватил ее в охапку, поднял рывком и усадил себе на колени, она сжала его лицо ладонями, принялась целовать исступленно и жарко, ощущая во рту горчащий табачный вкус его слюны. Расстегнула верхние пуговицы платья, позволяя ему проникнуть в прорезь. Он нашарил ее грудь, крепко сжал, впиваясь пальцами в сладкую мякоть ее тела, она охнула и отстранилась – больно, больно! – он перепуганно отдернул руку – прости, я нечаянно, я не знал! Она, застеснявшись собственной смелости, наспех принялась застегивать пуговички, путаясь дрожащими пальцами в петлях.

– Грудь почти всегда неприятно ноет, а перед женскими днями и вовсе болит.

– У тебя женские дни?

– Должны уже скоро быть.

Он бережно прижал ее к себе, зарылся носом ей в пазуху, защекотал дыханием, она поежилась, хихикнула.

– Это самый счастливый день моей жизни.

– И моей.

Над деревней разнесся хриплый гул колокола, возвещая конец вечерни. Из церкви потекла тонкая струйка прихожан. Прощаясь, они расходились по нитяным улочкам, проложенным неровными стежками между домами. София поднялась, отряхнула юбку, поманила Давида рукой.

– Пошли, тер Ованес скоро вернется. И Мариам небось злится – мы все-таки умудрились вырваться из-под ее контроля.

Она вздохнула, представляя угрюмое, насупленное лицо жены священника. Подумала без злости, но и без сочувствия: «Так, наверное, и помрет, не познав настоящей радости».

София вертелась под тяжелым душным одеялом, перекладывая туго набитую гусиным пером подушку так и эдак, пробуя найти удобное положение для головы. Низ живота тянуло, неприятно ломило спину. Она просунула руку под ночную рубашку, осторожно коснулась кончиками пальцев горящих огнем сосков, скривилась – ныло так, будто грудь окатили кипятком. Завозившись затылком по бугристой подушке и не найдя удобного положения, раздраженно повернулась на бок. Топчан протяжно заскрипел, и она испуганно замерла, прислушиваясь к дыханию девочек. Но они спали крепким детским сном, разметав по подушкам влажные, пахнущие живым теплом локоны. Старшая вздыхала сквозь сон и бормотала невнятное, младшая же дышала совсем бесшумно, свернувшись калачиком на самом краю кровати. Тень от ее свешенной руки, подсвеченная жидким лунным светом, тянулась прозрачной веточкой по стене.

Бесполезно проворочавшись, София с раздражением поднялась с постели. Нужно было сходить за водой – мучила жажда. Однако дверь не поддалась – Мариам заперла ее на ключ. Подергав за ручку и убедившись, что не выйти, София сначала издала сдавленный смешок, но сразу же вспыхнула, словно спичка. «За кого она меня держит? – зашипела она, кусая губы. – Или она думает, что может остановить меня, заперев? Дура деревенская!»

Наспех одевшись, она распахнула окно и, просунувшись боком, попыталась выбраться наружу. Затрещала юбка, зацепившись за торчащий в хлипкой оконной раме гвоздь. София дернула подол, безжалостно разрывая ткань.

Забыв о жажде, она мерила шагами крохотный двор – от птичника до коровника, от провисших ступенек невысокого деревянного крыльца до забора и обратно к огороду, который она изрядно истоптала, выбираясь наружу. Гнев постепенно стихал, уступая место тоскливому и вязкому унынию – на сердце было тревожно и муторно. «Надо выпить воды, чтобы немного успокоиться», – подумала она, но упрямо не шла в дом, будто что-то держало ее снаружи. Край горизонта стремительно светлел, прокладывая тропинку восходу. Чирикнул и сразу же умолк первый жаворонок, следом проснулся второй, третий. Спустя пару минут победное птичье многоголосье звучало над деревней неумолкаемым гомоном. Завозилась в коровниках пропахшая навозом, залежалой опилочной подстилкой и парным молоком жизнь, заскрипели половицы под ногами проснувшихся хозяев.

Распахнулась дверь – это заспанная Мариам выходила во двор, чтобы подоить корову. Лицо ее, отекшее от сна, напоминало большой, плохо пропекшийся блин, на щеке остался след от подушки. Она на ходу заплетала свои длинные, с серебристой проседью волосы, чтобы, закрутив в тугой узел косу, закрепить ее на затылке. Увидев Софию, она остановилась и, выпустив хвост недосплетенной косы, закинула ее за спину.

– Как ты тут оказалась? – После сна ее голос звучал неожиданно звонко и чисто, почти по-девичьи.

София напустила на лицо безвинное выражение:

– Да вот, не спалось, вышла погулять!

– Хорошо погуляла?

– Превосходно!

Сообразив, что продолжение разговора может привести к перепалке, Мариам решила его оборвать. Обошла упрямо торчащую столбом на ее пути Софию и направилась к коровнику.

– Сейчас подою корову, а потом заштопаю подол твоего платья, смотри, как разодрала, – бросила она через плечо.

София собиралась съязвить в ответ, но не успела – ее перебила приближающаяся дробь лошадиных копыт. Она вытянула шею, пытаясь разглядеть, что происходит за забором. Через минуту, протяжно скрипя рессорами, к калитке подъехала та самая двуколка, которая привезла их с Давидом в Ахум. Натягивая на ходу сюртук, на дорогу выпрыгнул Геворг. Завертелся, пытаясь попасть в рукав. Лицо его казалось совершенно бесстрастным, но губы сводила мелкая дрожь: София отлично знала за братом эту особенность – рот всегда выдавал его гнев. Мелькнувшую в голове мысль, что нужно предупредить Давида, она отмела, благоразумно решив принять первый удар на себя. Пошла навстречу брату, выставив вперед ладони, намереваясь его остановить. Заскороговорила:

– Это было мое решение, так что если хочешь что-то сказать – говори мне. Весь спрос с меня, слышишь, Геворг!

Краем глаза она видела, как обеспокоенная Мариам идет обратно, подобрав подол платья. Скрипнула за спиной дверь, и София взмолилась, чтобы это был тер Ованес, но, судя по тому, как исказилось лицо Геворга, на веранду вышел Давид. Она попыталась задержать его, вцепилась ему в локоть, но он увернулся и со всей накопившейся злостью пихнул ее в грудь. Софии показалось, что рука брата прошла через нее. Девушка отлетела в сторону, хватая ртом воздух, которого почти не стало. Пространство странным образом изогнулось, поменяв привычное местами; падая, она видела, как брат, перелетев через ступеньки, хватает Давида за ворот и заталкивает в дом. Последнее, о чем она успела подумать, перед тем как потерять сознание, – это его толком не успевшее восстановиться плечо. «Ему сейчас, наверное, очень больно», – прошептала она и закатила глаза.

Очнулась София уже в комнате девочек. Увидев склоненное над ней встревоженное лицо Мариам, виновато заоправдывалась:

– Когда плохо сплю, донимает головокружение.

Она попыталась подняться, но Мариам не дала ей этого сделать:

– Полежи немного.

– А где…

– В гостиной. Ованес говорит с ними. Не переживай, он все уладит.

София слабо улыбнулась.

– Я хотела спросить, где девочки.

Мариам потеплела лицом.

– Отослала к соседке. Они ничего не видели. Сейчас заварю тебе мяты. Лежи, не вставай.

Дождавшись, когда она выйдет из комнаты, София осторожно приподнялась. Поморщилась, ощутив влагу между ног. Вытащила из-под топчана собранный в дорогу узелок, нашла там прокладки – Гуле мастерила их сама, шила из медицинского бинта продолговатый конверт, который набивала ватой и чисто вымытой и просушенной трухой сена. Приведя себя в порядок, София медленно пошла из комнаты, чуть расставив в стороны для равновесия руки. Пройдя крохотный коридор, замерла у двери в гостиную, прислушиваясь к мирному жужжанию голоса тера Ованеса. Там ее и застала Мариам, несущая на полувытянутых руках поднос с дымящейся кружкой мятного чая и тарелкой с бутербродом. При виде скрюченной у замочной скважины Софии большое и круглое ее лицо вытянулось, а белесые брови сморщились у переносицы, собирая в складки кожу лба.

– Ты хотя бы изредка поступаешь, как тебе велят? – беззлобно зашептала она, пытаясь боком оттеснить Софию от двери.

Та приложила палец к губам – дай послушать. Мариам сунула ей тарелку: хотя бы поешь!

София безропотно вцепилась зубами в бутерброд. С блаженством ощутила вкус сливочного масла и сыровяленой домашней ветчины, кивнула Мариам – спасибо, вкусно. Та хмыкнула и, пожав плечом, ушла обратно на кухню. София оглядела ее большую, рыхлую фигуру придирчивым взглядом, подумала, что никогда не позволит себе расплыться в такую квашню, сразу же засовестила себя – как не стыдно быть такой высокомерной! Снова прижалась ухом к двери, напрягла слух, но безуспешно – негромкую речь тера Ованеса невозможно было разобрать.

Она почти доела бутерброд, когда заскрипели, шумно отодвигаясь, стулья, завздыхали под тяжелыми шагами выцветшие половицы. Едва успела отпрянуть от двери, как та распахнулась. Первым вышел тер Ованес, надевая круглую митру – спешил на утреннюю службу. Увидев Софию, дожевывающую бутерброд, кхекнул, но замечания делать за то, что подслушивала, не стал. Подозвал ее жестом, приложил к голове легкую и сухую, словно осенний лист, ладонь, прочитал короткую молитву, заглатывая в спешке окончания слов. Направился к выходу, не попрощавшись. Следом показался хмурый Геворг. Глаза его, обычно неравномерно карие – тут и там радужка отливала желтоватыми крапушками, – теперь казались совсем черными. По скуле растекся багровый, стремительно темнеющий синяк. Он коротко бросил: «Собирайся, едем домой», – и тоже направился к выходу. Последним вышел бледный, спавший с лица Давид. София кинулась к нему, обвила руками, прижалась щекой к его груди. Он поцеловал ее в лоб, бережно погладил по спине.

– Как себя чувствуешь? Ничего не болит? Ты напугала нас. – Голос его звучал словно из подпола – глухо и придавленно.

– Это был всего-навсего дурацкий обморок. Я плохо спала. Как поговорили? Что решили? – сыпала она словами, шаря глазами по его лицу. Прикоснулась к царапине над припухшей губой – болит?

– Особой драки не было, ты потеряла сознание и отвлекла внимание на себя, – успокоил он ее. И продолжил с улыбкой, так шедшей его красивому лицу: – Тер Ованес убедил твоего брата, и твоя семья не будет препятствовать нашему венчанию. Возвращаемся.

Внутри Софии взорвался огромный, переливающийся золотом огненный шар, опалив ее целиком – от кончиков пальцев до макушки. Она подпрыгнула, и повисла на шее своего возлюбленного, и, не в силах сдержать радость, звонко рассмеялась.

– Я знала, я знала, что так и будет! – задыхаясь от счастья, приговаривала она, покрывая его лицо поцелуями.

С порога раздался колючий голос Геворга:

– Долго вас ждать? Время не терпит!

Часть дороги проехали в молчании – Геворг демонстративно смотрел в сторону, игнорируя попытки Софии заговорить. Давид настоял на том, чтобы брат с сестрой сели в коляску, сам же расположился рядом с кучером, на козлах. Места было мало, и, чтобы не свалиться во время тряски, он держался правой рукой за край сиденья. Когда двуколка подскакивала на ухабах, они с кучером одинаково подпрыгивали или кренились то в одну, то в другую сторону. При других обстоятельствах Софию эта синхронность бы позабавила, но сейчас она не спускала глаз со спины возлюбленного, непроизвольно охая каждый раз, когда двуколку подбрасывало слишком сильно.

Солнце лениво катилось по небосводу, согревая обступивший дорогу с обеих сторон лес, пестро голосили птицы, умудряясь сложить в ладную мелодию разномастные свои мотивы, ветер стряхивал на путников капли влаги.

Кучер закурил, не выпуская вожжей, привычным движением скатав козью ножку. Давид достал из нагрудного кармана пачку дешевых папирос, протянул Геворгу:

– Будешь?

Тот коротко дернул головой – у меня свои. Вытащил глянцевую коробочку душистых одесских папирос «Сальве», выудил одну щелчком, чиркнул спичкой. София подумала, что, если бы проводили чемпионат мира по занудству, ее брат завоевал бы кубок задолго до завершения соревнований. Вспомнила, как мама, подшучивая над его вечной надменной мрачностью, подходила и, привстав на цыпочки, легонько приподнимала пальцами уголки его губ – ну же, улыбнись! Он не сердился и не отстранялся, но и выражения не менял. Так и стоял, подставив ее рукам свое нервное, по-своему красивое, хищное и остроскулое лицо. София только сейчас, наблюдая искоса за нарочито медленными движениями брата, догадалась, что не отстранялся он не из-за того, что не хотел спорить с мамой, а потому, что любил, когда она к нему прикасалась.

Когда выпущенное братом облачко табачного дыма растворилось в воздухе, София отвела взгляд. По ладони запрыгал солнечный зайчик, отраженный от плоской и крохотной, словно ручное зеркальце, лужи. София раскрыла мешочек с сухофруктами, который положила с собой Мариам, выудила тоненькую, сушенную до пергаментной желтизны яблочную дольку, пожевала. Следом съела кусочек инжира – в засушенном виде он был даже слаще свежего. Перебила приторный привкус во рту парочкой кизиловых ягод, гримасничая от кислинки. Хотела убрать мешочек обратно в узелок с вещами, но не стала – пусть пока побудет рядом, вдруг снова замутит.

Поколебавшись, дернула брата за рукав сюртука:

– Долго будешь молчать?

Тот даже не повернул в ее сторону головы.

– Можешь молчать до посинения, но на один мой вопрос ты обязан ответить. Почему не приехал папа? Тер Ованес просил, чтобы приехал именно он.

Геворг сердито пощелкал пальцами. Затянулся, выдохнул очередное облачко дыма.

– Не смог, – бросил куда-то в пространство. Софию задел его безразличный тон, но она решила не поддаваться. Продолжила расспрашивать:

– Не захотел или не смог?

Брат впервые за всю дорогу посмотрел на нее, и ее напугала каменная отстраненность его взгляда.

– Прихватило сердце, еще утром, сразу после того, как… – Он запнулся о край фразы, снова замолчал.

София крепко сжала кулаки, ощущая, как ногти впиваются в нежную кожу ладоней.

– Ему из-за меня стало плохо? – задыхаясь, проговорила она, осознавая, что не стоит задавать этого вопроса, но не в силах остановиться.

Лицо брата перечеркнула судорога злости, губы снова мелко задрожали. Он отшвырнул недокуренную папиросу, откинулся на спинку сиденья и выпалил с ледяным безразличием, чеканя каждое слово:

– А ты как думаешь? Слег с сердечным приступом, до сих пор находится под наблюдением врача. Так что знай: если с ним случится непоправимое – это будет на твоей совести.

О том, что случилось следом, София вспоминала потом, спустя долгие недели, собирая начисто стертые из головы кусочки мозаики в ужасную, словно вязкий и дурной сон, картину. В первое же время, когда болью выжгло все, чем жило сердце, память оставила лишь несколько смазанных вспышек: вот она, уязвленная презрительным отношением брата, кидается на него с кулаками, а он пытается отпихнуть ее, не произнося ни звука, и их молчаливая возня какое-то время остается незамеченной. Вот двуколка резко затормаживает, и кучер удивленно смотрит назад, отороченный шерстяной тесьмой свалявшийся ворот его чухи задрался, прикрыв нижнюю половину лица, и он мотает головой, чтобы высвободить из-под одежды длинную густую бороду. Вот Давид, не понимающий, что происходит, старается вытащить ее из коляски, она же кричит, и отбивается, и тянется к Геворгу, чтобы вцепиться в его лицо ногтями. Брат же зло хохочет и обзывает ее припадочной. Вот брат с Давидом катятся по земле, и кучер пытается их разнять, хватая за плечи то одного, то другого, бессмысленно повторяя: «Господа, ну господа, ну господа». Вот Давид почти что скрутил Геворга, и София с облегчением думает, что драка закончилась, но внезапно рука брата, криво взметнувшись в воздухе, делает короткое резкое движение, и она не сразу понимает, почему Давид, всхлипнув, поворачивается на бок, хватая ртом тугой неподатливый воздух. Кучер же, мгновенно все поняв, резко выпрямляется, роняет вдоль тела руки и пятится назад, по-птичьи задирая ноги, будто боясь вляпаться в грязь. Остановившись, он смотрит куда-то в сторону, скривив желтозубый рот, и, издав короткий приглушенный рык, затихает. Давид же сгребает и сгребает в большую свою горячую ладонь нежный пух травы, и скребет пальцами по земле, будто ищет в ней что-то, что спрятал раньше, и сучит пятками, выводя страшную предсмертную дробь. И внезапно затихает, оборвав вдох на самой середине, и смотрит ввысь стекленеющими, враз обесточенными зрачками. София опускается на колени, просовывает руку ему под спину, нашаривает фигурную рукоять и на ощупь ее узнает – это подарок отца Геворгу, искусной работы нож из дамасской стали, она много раз держала его в руках, не решаясь вытащить из кожаных ножен. Брат очень ценил подарок и всегда носил в голенище сапога. Надо бы вернуть ему нож, думает София, иначе он расстроится.

Она с усилием выдергивает окровавленный нож и, не оборачиваясь, протягивает стоящему над ними каменным истуканом брату – на, возьми. Не дождавшись ответа, она роняет нож, поворачивает Давида на бок и рассматривает густую лужу крови, вытекшую из раны. «Надо же, как ее много, – говорит она. – Почему так много крови?»

Над ухом раздается объятый ужасом голос брата: «Я сам не понял, как это случилось, я просто хотел его остановить», – но она его не слышит. Она бережно укладывает Давида на спину, так, чтобы ему было удобно лежать, откидывает волосы с его высокого мраморного лба, пачкая любимое лицо стремительно чернеющей кровью, целует в губы, тяжело поднимается и идет мимо брата, мимо перепуганного кучера, мимо мирно прядущего ушами усталого, остро пахнущего потом коня, мимо высокого кривого дуба, сквозь обширную крону которого небо просеивает дневной свет, мимо разросшегося до чудовищных размеров колючего куста ежевики, мимо поваленной орешины, мимо сухого мочала прошлогоднего чертополоха, мимо трухлявого, обмотанного бахромой мха пня, через узкий, в две ладони, резвый ручей, за огромный, в ржавых отметинах лишайника серебристый валун. Геворг, вытащив из портмоне несколько купюр, протягивает кучеру. «Отвези их домой. Передай отцу, что я очень жалею и прошу, чтоб не переживал – я не пропаду». Он ищет глазами сестру и не находит, но не сомневается, что она вернется, она ведь не бросит Давида одного. В душе его беспросветная тьма, она переполняет его изнутри, словно тухлая жижа, давит на ребра и сердце, поднимается холодной волной к горлу, сводя его судорогой. Он забирает из повозки ружье и уходит, бросив кучеру: «Уложи его на сиденье». Кучер смотрит какое-то время ему вслед, потом, перекрестившись, подходит к Давиду, присаживается на корточки и прикрывает ему веки.

В дверь осторожно поскреблись. Азнив закрыла Евангелие, оставив между страниц указательный палец. Откинулась на спинку кресла, дождалась второго стука и лишь тогда отозвалась:

– Да?

В проеме возникло встревоженное лицо Гуле. За последние недели оно сильно осунулось, под глазами пролегли круги. Яркий цветастый платок, которым она непременно покрывала волосы, теперь заменял темный, с запястий исчезли весело позвякивавшие при ходьбе нарядные медные браслеты, поверх деревенского шерстяного платья был повязан не светлый, а пепельно-черный траурный фартук.

Войдя в комнату, Гуле замерла у порога, по-детски беспомощно вобрав в плечи маленькую голову.

– Там… Саломэ, – сдавленным голосом выговорила она, теребя пуговичку на рукаве платья.

– Какая Саломэ?

– Мать… Давида.

От невозмутимости Азнив не осталось и следа: она смешалась, завозилась, пытаясь подняться.

– Я сейчас приду, а ты пока предложи ей чаю. Иди.

Гуле замотала головой.

– Она отказалась заходить в дом. Осталась во дворе.

Азнив подняла брови.

– Во дворе? Хм. Ладно.

Саломэ стояла у ворот и, сложив на груди руки, терпеливо ждала. Горе изменило ее до неузнаваемости – лицо потемнело и скукожилось, глаза из-под набрякших и воспаленных от бесконечных слез век смотрели рассеянно и сквозь, уголки губ согнулись подковой, плечи сникли. Невзирая на погожий день, она чудовищно мерзла и, чтоб как-то справиться с мучительным ознобом, куталась в шерстяной жакет. Волосы, обычно гладко зачесанные назад и сплетенные в тугую косу, теперь были небрежно заколоты на затылке, и майский ветер лениво перебирал враз поседевшие безжизненные пряди.

Азнив замерла на верхней ступеньке лестницы, всем телом ощутив силу боли, исходящую от Саломэ. Казалось – она находится в центре огромной ледяной воронки, края которой, разверзнув свои страшные лопасти, медленно вращаются, вовлекая и уничтожая все живое вокруг. Задохнувшись от подступившей к горлу дурноты, Азнив пошатнулась и прислонилась к каменным перилам, выронила Евангелие, которое так и держала, заложив пальцем страницу. Когда книга, отскакивая от ступеней и кувыркаясь, упала на землю и осталась лежать, Саломэ подняла свои мерклые глаза и приоткрыла замкнутый с той самой минуты, когда ее настигла весть о смерти сына, рот. И исторгла из себя вязкое и черное, темнее самой беспросветной ночи, проклятие. Каждое слово того проклятия проросло из самой ее груди и, добравшись до горла, застряло там потусторонним существом, непрестанно шевелясь в тесноте и расцарапывая когтями нежную гортань. И теперь, наконец найдя выход, эти твари изверглись из нее, сея морозящий душу ужас. Приняв всю силу удара на себя, Азнив пошатнулась, опрокинулась на спину и осталась лежать на каменном полу веранды, раскинув руки, прерывисто втягивая вспухшими ноздрями отравленный болотной гнилью воздух.

Путь до кладбища был долгий, и старому Вилаяту приходилось делать привалы, чтобы перевести дыхание и набраться сил. Расположившись где-нибудь в чахлой, едва спасающей от солнца тени, он развязывал горло бурдючка, застревая неповоротливыми пальцами в ремешках. Сделав неспешный глоток, катал во рту айран, радуясь его солоноватому вкусу и тому, как он ласково щиплет нёбо и язык. Кислое молоко отдавало овчиной, но Вилаят этого не замечал: кожаный привкус разнообразных фляжек, бутылей, турсуков и кадушек стал неотъемлемой частью его обоняния, своеобразной приправой, без которой невозможно было представить привычные с детства блюда. Да и скорняцкий труд, которым Вилаят занимался всю жизнь, наличия других запахов не предполагал: смесь тягостного духа туши забитого животного, с которого целиком, стараясь не порвать, сдирают шкуру, острый аромат соли, едкий дым кизячной ямы, где коптится кожа, впитались в него целиком, без остатка. Прохожему с хорошим обонянием не стоило особых трудов угадать род его занятий – Вилаят пах выделанной кожей ненавязчиво, но настойчиво, будто сам из того запаха состоял.

Передохнув и утолив жажду, он тщательно затыкал горлышко бурдючка пучком травы, сопроводив свое действие упоминанием имени Всевышнего. «Накрывайте сосуд, завязывайте бурдюк, запирайте двери и гасите светильник, ибо, поистине, шайтан не в состоянии ни развязать бурдюк, ни отворить дверь, ни открыть сосуд…» – учил Пророк, и Вилаят с ним с благодарностью соглашался. Сложную и пугающую систему мироустройства Священный аль-Куран объяснял столь простыми и понятными, ласкающими сердце словами, что старик не мог нарадоваться. Каждый хадис наполнял его душу чувством безграничной признательности, каждый зов муэдзина – уверенностью в том, что судьба всякого создания и вещи, предопределенная исключительно волей Аллаха, является величайшим из всех даров. Вера была той опорой, которая помогала Вилаяту идти к закату своей жизни без унизительного страха и сомнений, с высоко поднятой убеленной сединами головой.

История его семьи уходила корнями в далекое прошлое. Кочевники и скотоводы, его огузские предки из племени Ивэ, возглавляемые Сулейман-шахом, выселились из привычных мест и по низу Каспийского моря перебрались в Персию, забрав с собой не только безыскусный кочевой скарб, но и традиционное скорняцкое ремесло, на протяжении веков являвшееся одним из основных занятий племени. Часть переселенцев, отколовшись от общего потока, осела на берегу озера Чечашт. По преданию, причиной того размежевания стала кровавая вражда, возникшая между одним из приближенных Сулейман-шаха и предком Вилаята, десятилетнюю дочь которого тот попортил и за ненадобностью выдал замуж за своего слугу. В новой семье девочка прожила недолго – новоиспеченный супруг, обвинив в неверности, заколол несчастную ножом. На этом история обрывалась, и никто достоверно не знал, что случилось дальше. Скорее всего, опороченная семья попыталась добиться справедливости, но за неравностью сил вынуждена была отступить. Поселившись на окраине крупной, находящейся на бойком торговом пути ассирийской деревни, она, раскинув шатры и уведя на выпас скот, продолжила свое диковинное для местного населения скорняцкое дело. Довольно скоро умело сшитые из обработанной кожи коня, верблюда и домашнего рогатого скота сосуды прижились в новом быту: в отличие от хрупкой глиняной посуды, они не бились и выручали во время долгих поездок, а также были хороши для хранения сыпучих и кисломолочных продуктов. Со временем персидские и ассирийские хозяйки научились использовать их для взбивания масла и засаливания сырных головок. А сосуды, смастеренные из вымени коровы, превратились в местную достопримечательность: их принято было преподносить в подарок молодоженам как символ многодетности и достатка.

Однако пустить корни в Персии предкам Вилаята было не дано – бесконечные войны, которые вели шахиншахи с Османской Портой и Российской империей, вынуждали их бежать во все новые края. Но война следовала за ними по пятам, вовлекала и эти регионы в свой смертельный круговорот. Вилаят часто прокручивал в голове прошлое своего племени, прослеживая его долгий, петляющий сквозь множество веков путь с одной стороны Каспийского моря на другую. Его далекие огузские предки вынуждены были скитаться по горам и пустыням, пытаясь обмануть смерть, но она настигала их всюду. По молодости он полагал, что это испытание, ниспосланное Всевышним именно его семье, своего рода тамга, выжженная на ее судьбе. Но однажды, по привычке перебирая в памяти события прошлого, он с пугающей отчетливостью осознал, что испытание касается не только его рода, но и всего человечества. Не имеет значения, к какому племени ты принадлежишь и какому Богу молишься – однажды заразившись войной, ты превращаешься в ее пожизненного носителя и гонца: где ты – там теперь и она.

Сраженный своим открытием, Вилаят поспешил обсудить его с сыновьями, но те, почтительно выслушав отца, разговор не поддержали, лишь старший, переглянувшись с младшими, пожал плечами: что тут поделаешь, ата[12], такая, значит, у всех у нас судьба. Вилаят видел, что разговор их не тронул, но обижаться не стал – молодые еще, много лишнего в голове, нужно время, чтобы они научились отличать пшено от соломы.

Одним из последних пристанищ его семьи стала Елизаветпольская губерния Российской империи[13]. Поселившись под Еленендорфом – колонией, основанной переселенными из Швабии немецкими семьями, – дед Вилаята велел заново раскинуть шатры и вывести на пастбища ополовиненное после тяжелого пути стадо. Однако последовавшие за переездом персидское нашествие и эпидемия холеры, выкосившая почти четверть населения губернии, вынудили его сыновей снова заговорить о переезде: нужно было перебираться на северный берег Куры, ближе к землям, заселенным аварскими племенами. Но порядком уставший от кочевого образа жизни дед воспротивился: никуда я больше не поеду, подыхать – так здесь. Так и сказал – подыхать. Впоследствии Вилаят заподозрил, что дед пришел к тому же выводу, к которому потом, спустя полвека, пришел он сам, и отказом переезжать попытался оборвать разносимую по миру цепь несчастий. И очень сожалел, что тот так и не стал ни с кем это обсуждать. Он запомнил деда угрюмым замкнутым стариком, хмурым и чернолицым, с длинной войлочной бородой и седыми, сведенными к переносице бровями. Полулежа на расшитых алыми тюльпанами подушках, дед тихо молился, возведя к отверстию на куполе шатра бесцветные глаза. Сил спуститься на молельный коврик уже не было – немилосердно болели ноги, и это обстоятельство расстраивало его пуще остального. «Совсем дряхлым стал», – цокал он языком и, презирая себя за немощность, замолкал до следующей молитвы. Сидел, перебирая костяные четки и потягивая из кожаного турсука жидкий молодой мед. Был скуп в общении с сыновьями, вступал в разговор, лишь когда нужно было возразить. Дочерей в упор не замечал и принимался за еду, лишь когда они покидали шатер. Из внуков привечал Вилаята и его младшего брата, остальных к себе не подпускал и бесцеремонно отгонял палкой с тяжелым набалдашником, которую всегда держал под рукой. Набалдашник был вырезан в форме головы полевого луня – символа древнего племени Ивэ, память о котором бережно хранилась в семейных преданиях. Тот же крохотный символ парящего над степью луня выжигался на всех кожаных изделиях, производимых в скорняцкой.

Дед умер на следующий день после указа русского царя о переселении народов Кавказа. Выслушав сбивчивый рассказ старшего сына о том, что проживающему в окрестностях Еленендорфа мусульманскому населению велено в течение недели собрать скарб и перебраться за сотню верст, он, по своему обыкновению ничего не говоря, отказался жестом от чая и прилег отдохнуть. И мирно испустил во сне дух, по сути сдержав свое данное когда-то обещание никогда больше не переезжать.

Похоронив деда, Вилаят скатал шатры и вместе со своей семьей – женой Севяр и детьми – под пристальным надзором уездной полиции тронулся в путь. Местность, куда их согнали, оказалась глубоким захолустьем, бескрайней, выгнутой скобой степью – до ближайших гор, покрытых густым первозданным лесом, добираться нужно было больше двух суток. Но туда мусульманам путь был заказан – там жили армяне и греки, отношения с которыми всегда были настороженными, если не враждебными, свидетельством чего были постоянно вспыхивавшие стычки и конфликты, почти всегда завершавшиеся кровопролитием. Сама степь была щедра на кормовую траву, но с июня по конец сентября превращалась в пустыню – южное солнце с каким-то изуверским тщанием выжигало ее до основания, высушивая почти под корень единственную кормилицу – реку Акстафачай. И тогда ничем не остановленный ветер крутил над степью свои вертуны, забивая пылью и песком все щели. Деревня, куда переселились тридцать восемь мусульманских семей, когда-то была населена армянами, но, не пережив персидского нашествия, опустела. Оставшаяся без хозяев, выжженная и разрушенная, она смахивала на исхоженную скотом колею, в которой засохшими следами копыт зияли остатки фундаментов и подвалов когда-то наполненных жизнью каменных саклей. Из построек сохранился остов церкви и средневековая толстенная стена могучей полуразрушенной крепости. Камни той самой крепости использовали, чтобы восстановить дома – выжить в шатрах в продуваемой со всех сторон ледяными ветрами степи не представлялось возможным. Церковь перестроили в мечеть, укрепив и приспособив полуобваленную часовню под минарет. Колокол так и не нашли, хоть тщательно обыскали и перекопали все подвалы. Скорее всего, его унесли отступающие в горы последние жители деревни. Или же прибрали к рукам бесчинствующие в округе банды гачагов, присваивающие все, что удавалось отбить у отчаянно защищающих свои жилища крестьян. После долгой бюрократической волокиты деревню внесли в официальный список населенных пунктов под названием Хасанбейли. Прежнее ее название, как и имена вырезанных почти под корень ее жителей, с холодным безразличием стерла из своей памяти история.

Годы, прожитые в Хасанбейли, стали самыми тяжелыми в жизни Вилаята. Старший сын погиб в боях под Тебризом, двоих других забрали на Первую мировую, но до станционного поселка Агстава, куда они должны были явиться на сборы в полной амуниции, они не добрались – пали жертвами налета шайки гачагов. Их нещадно порубленные тела доставили в деревню на телеге, запряженной мулом, и Вилаяту пришлось омывать и собирать их по частям. Ступню младшего так и не нашли, хоронили без нее. Севяр от горя чуть не лишилась рассудка, не спала и не ела, а когда совсем обессилела от плача, легла помирать. Но Вилаят не позволил ей уйти. Увещевал как мог (она угрюмо отмалчивалась и отворачивала от него свое потемневшее от горя лицо), отчаявшись, сходил за муллой. Тот первым делом велел набрать достаточно воды, чтобы ее хватило для мытья, и, пока тяжелый медный чан нагревался на костре, просидел у двери, отделяющей женскую часть дома от мужской, читая нараспев Коран. Уходя, велел тщательно помыть Севяр и, покормив, уложить спать.

– Она отказывается есть, – напомнил Вилаят.

– Сегодня не откажется. И вот еще что – воду после мытья вынесите куда-нибудь в степь и вылейте там. Использовать ее нельзя, даже для стирки она непригодна.

Севяр сделала по-своему: дала себя помыть, но отказалась от еды. Попросив уложить ее в постель, позвала мужа, но лишь затем, чтобы заставить его поклясться, что он отошлет их единственного теперь младшего сына как можно дальше от дома.

– Сердцем чую – здесь он не выживет, – стучала она зубами, кутаясь в тяжелое одеяло из овечьих шкур. Вилаят помог ей укрыться, сел рядом, подавил тяжкий вздох. Горе изменило его несчастную жену почти до неузнаваемости: когда-то милое ее лицо скукожилось, ввалились щеки, в уголках дряблых губ запеклась кровь – кровоточили десны.

Спорить с умирающей Вилаят не решился, съездил в Казах и, сунув взятку нужным людям, договорился, чтобы переезду сына не чинили препятствий. Сын долго уговаривать себя не стал, уехал, забрав не только собственную семью, но и семьи погибших братьев. На этом тоже настояла Севяр, утверждавшая, что им с отцом будет спокойнее, если все они будут вместе. Это было верное решение – оставаться в Хасанбейли не имело смысла: скорняцкий труд приносил мизерный доход, земля почти не плодоносила, скот раз за разом выкашивал мор. Деревня, которую так и не успели толком обжить, сиротела на глазах. Все, что ей оставалось, – выросшее за два десятка лет кладбище на лысой вершине холма, крохотная мечеть и вереницы ниточек с иссушенной до черноты крайней плотью на порогах домов. Никто бы не вспомнил, откуда взялся этот странный обычай, но соблюдался он неукоснительно: крайняя плоть прошедшего обрезание мальчика надежно нанизывалась на прочную нить и вешалась справа от входа в дом или шатер, замыкая ряд других подобных «подвесок». Сколько нитей в той веренице – столько в семье мужчин. После отъезда сына и внуков Вилаяту с Севяр остались лишь эта цепочка ниточек, могилы сыновей, опустевшая скорняцкая мастерская и не пожелавшая уехать с остальными тридцатилетняя дочь Лейла, несчастное робкое создание, по причине врожденной глухоты так и не выданное замуж и оставшееся на попечении стариков-родителей.

Последний привал Вилаят сделал уже у подножья холма. Необходимо было передохнуть, чтобы одолеть тянущуюся вверх по склону, битую засухой и ледяными зимними дождями тропу.

К сыновьям он приходил раз в месяц, сразу после полуденной молитвы. Брал с собой нехитрую еду – круг плоской лепешки, головку лука, полгорсти соленых курдючных шкварок, пару бурдючков кислого молока. Проводил долгие часы, сидя возле могил. Ел, скупо отламывая от лепешки комочки хлеба, долго катал на языке царапающий ломтик курдюка, отматывал от луковицы круг белоснежной чешуи. Извинялся, что рассказать не о чем – жизнь деревни, толком не начавшись, катилась к закату, превратившись в череду однообразных горестных дней, где каждый с точностью повторял предыдущий. Казалось, деревня не принимала своих новых обитателей, не примирялась с ними и отторгала их всеми силами. Вилаят не сомневался, что происходит это из-за проклятия людей, живших здесь ранее. Судя по всему, это была богатая деревня. В просторных погребах сохранились глиняные карасы, горловины которых торчали из заскорузлых полов, словно раззявленные рты выброшенных на сушу огромных рыбин. Каждый такой карас вмещал пару сотен ведер вина, на каждый дом приходилось по пять-шесть карасов. Получалось, что каждая семья собирала виноград, которого хватало на тысячу ведер вина! Остовы гумен с помещениями для молотьбы зерна и хранения сена свидетельствовали о хорошем запасе пшеницы – значит, степь прежде была не прижимистой на урожай, и разрушительные ветра обходили ее стороной. Что же могло иссушить эту плодородную местность? Вилаят не сомневался: причина кроется в проклятии прежних обитателей, истребленных и выселенных из этих краев. Сочувствия к ним он не испытывал: армяне – народ другой веры и склада ума, опасный и непримиримый, пожалуй, самый опасный среди христиан. Вилаят был наслышан о кровавых столкновениях между кавказскими мусульманами и армянами и, следуя совету собственного деда, огибал их деревни стороной. «Я лучше с голоду помру, чем попрошу хлеба у армянина или поселюсь с ним рядом», – любил повторять дед, с особой тщательностью выбирая очередной кочевой маршрут. Знаменитое Карабахское ханство он объезжал за много верст – живущие там испокон веку армяне давно снискали печальную славу среди завоевателей всех мастей: подчинить их не представлялось возможным, договориться было и того сложней. Народы гор всегда защищались с особым остервенением, в том числе потому, что отступать им было некуда – позади только непригодные для жизни ледяные пики. «Не одалживайте им денег, не имейте с ними торговых дел, не доверяйте им – это проклятое Богом племя, сеющее вокруг только смерть. Крадите у них жен и дочерей, но убивайте всех мужчин, не щадя даже младенцев в колыбели, потому что, если вы не убьете их, они вырастут и убьют вас», – повторял дед. Вилаят крепко запомнил эти слова и, когда пришло время, передал своим сыновьям.

Оказавшись в армянской деревне, он испытал смешанные чувства: с одной стороны, был доволен тем, что хозяев изгнали из этих краев, с другой же, всем своим существом ощущал их незримое присутствие, тягостное и опасное, будто незаживающая оспина болезни, готовая в любой миг обернуться хворью. Призраки бывших хозяев до сих пор кружили над Хасанбейли, насылая на него все новые и новые беды, не сомневался Вилаят.

«Детей в этом году не родилось, а про мертвых вы сами все знаете, их теперь больше, чем живых», – рассказывал он и сокрушенно умолкал, расстроенный тем, что нечем порадовать сыновей. Сидел, приобняв себя руками, и мерно раскачивался, не отрывая взгляда от плавной линии горизонта. За спиной высились опасные горы, впереди простиралась долгая сухая и не менее опасная степь, откуда приходили указы русского императора, немилосердного, как и все его предшественники. Почти всегда эти указы сопровождались налетами казачьих отрядов – шумных, гикающих, пахнущих харамным пойлом и едой. Убивать не сильно убивали, но грабили за милую душу, уводя с собой скот и запасы добытого за большие деньги пшеничного зерна. Об этом Вилаят сыновьям не рассказывал – не хотел расстраивать. Отчаянно, до боли в сердце по ним скучал. Первое время плакал, но однажды перестал, усилием воли запретив себе это делать. Если Всевышнему было угодно забрать к себе мальчиков, то не Вилаяту оспаривать Его решение.

Он и Севяр пытался убедить не плакать, но та не слушалась: убирала, стирала, готовила, натирала речным песком до блеска медные казаны, замешивала жидкое тесто, штопала или вязала – и роняла, роняла слезы. Попрекала его за бессердечие – как можно запрещать женщине оплакивать уход тех, кому она дала жизнь? «Они ведь часть меня! Моего тела. Три погибших сына – три незаживающие раны. Я как будто себя с ними похоронила», – не спрашивала – утверждала она. Спала плохо, урывками: вроде уснет, но сразу же от собственного протяжного всхлипа проснется. И лежала, боясь шевельнуться, чтобы не разбудить мужа. Худела и таяла на глазах, одежда висела на ней мешком. Только перекроит ее и перешьет, уже снова нужно браться за иголку.

– Ты же помрешь так! – не находил себе от беспокойства места Вилаят.

– Нашел чем пугать. – Тень улыбки, скользнув по ее лицу, рассеивалась, оставляя гримасу безразличия. Севяр смотрела на него, склонив к плечу голову. Платок, повязанный на затылке тугим узлом, съезжал к макушке, открывая поредевшие седые волосы. Зеленые продолговатые глаза, искристые по молодости, теперь не отражали дневного света, казалось – она смотрит на него сквозь прокопченное стекло.

– Что же будет с Лейлой? Или она не твой ребенок? – укорял жену Вилаят и хмурился, сердясь на себя за то, что мучит ее.

Севяр утирала концом платка глаза:

– Как преставлюсь – отвези ее к сыну, пусть живет у него. И сам не возвращайся, делать тут больше нечего. За мальчиков не беспокойся – я буду лежать на том же кладбище, в обиду их не дам.

Она бы, наверное, и недели после того разговора не протянула, если бы не приснившийся ей удивительный сон. Проснувшись среди ночи, перепуганная Севяр сразу же растолкала Вилаята.

– Я видела наших сыновей, всех троих, – задыхаясь от волнения, заспешила она, спотыкаясь о собственные слова и боясь что-то упустить. – Кэрим держался за бок – видно, его именно туда ранили на войне. Али прихрамывал – это потому, что мы похоронили его без ступни. Кязим сильно вытянулся, стал выше себя почти в два раза, мне аж пришлось отступить на несколько шагов, чтобы увидеть его лицо.

Она помолчала, унимая колотьбу в сердце, лишь крепче стиснула пальцы Вилаята в своей сухой ладони. Он не торопил ее – боялся сбить с мысли. В птичнике заполошно крикнул потревоженный петух, закурлыкали цесарки и снова притихли – до рассвета было еще далеко. Надо было сходить проверить, вдруг где-то рядом рыщут прожорливые корсаки, но для этого нужно было прервать Севяр, а Вилаят делать этого не хотел: чувствовал, что ее сон каким-то образом касается их обоих. Наконец, собравшись с силами, жена продолжила рассказ:

– Я хотела их обнять, но мальчики не позволили мне подойти. Кязим аж руку выставил: «Не нужно, мама». Сердито так сказал, с вызовом. Брови сурово к переносице свел… Раз не захотели, чтобы я к ним подходила, значит, запрещают мне умирать[14]. Получается – поживу еще.

– Поживешь еще, – отозвался эхом Вилаят.

Севяр подобралась ближе, потерлась щекой о его плечо – он аж замер, обрадовавшись давно забытому проявлению нежности. Подсунул руку ей под голову, помогая лечь на плечо, приобнял. Она вдохнула знакомый запах его тела – смесь горького пота, скорняцкой мастерской и сушеной верблюжьей травы, которую добавляла почти во все блюда. Продолжила громким шепотом:

– Я перевела взгляд на их ноги, смотрю – они стоят по щиколотку в луже. Отойдите, говорю, застудитесь. Они делают шаг в сторону, и лужа двигается с ними. Куда они – туда и она. Представляешь, Вилаят? Будто ее привязали к их ногам. «Как такое может быть?» – спросила я. Али зачерпнул горсть из лужи и выпил. «Это твои слезы, ана[15]. Ты заливаешь ими нам путь». И, повернувшись лицом к востоку, они пошли, влача за собой лужу.

Вилаят не смог сдержать печального возгласа. Представил, как сыновья бредут, присогнувшись, с усилием переставляя ноги и тяня за собой соленую лужу материнских слез.

Севяр завозилась щекой на его плече, располагаясь удобнее.

– Ты был прав, Вилаят. Я не стану больше плакать по нашим мальчикам. Не хочу омрачать их небесный путь.

И, утомленная пересказом, она притихла.

Расположившись между могильными камнями сыновей, Вилаят часто вспоминал ту удивительную ночь, ощущая, как сердце наполняется живительным покоем. Сну Севяр удалось заделать трещину, которая образовалась в его миропорядке после гибели мальчиков. Он был прав, когда запретил себе плакать – нет ничего бесполезнее человеческой слабости. «Если выбор между радостью и печалью, нужно найти в себе силы не плакать, а улыбаться. Не молчать, а рассказывать. Не проклинать, а помогать», – думал он, возведя к небу темно-тусклые, словно остывший пепел, глаза. Ветер трепал его седую бороду, путался в полах стеганого халата, шуршал завязками кожаной наплечной сумки, брошенной в ногах. Вокруг простиралось кладбище, за пару десятков лет переросшее в размерах деревню. Одинаковые могильные камни, безымянные, но с выбитым на самом верху полумесяцем, придавленные бьющим с гор ветром, замерли будто бы в молитвенном полупоклоне, опустив скорбные лица. Посмотреть со стороны – точно чья-то огромная ладонь прижала их к земле, да так и оставила, не позволяя разогнуть каменные спины.

Там, где обычно сидел Вилаят, проводя время за беседой с сыновьями, теперь лежал какой-то темный предмет. Заслонив ладонью лицо от солнца, он попытался рассмотреть его, но тщетно – зрение к старости совсем испортилось. Расстроенный, Вилаят заторопился по узкой, заросшей осокой тропинке. Не приведи Аллах, если какое-то животное пробралось к могилам и испустило там дух! Придется тщательно очистить эту часть кладбища, не забыв трижды по три раза прочитать молитву Салават[16]. Справиться Вилаят с такой работой в одиночку вряд ли сможет – силы уже давно не те. Придется возвращаться в деревню и просить помощи у Фариза. При мысли о живущем через забор соседе старик непроизвольно поморщился – терпеть его не мог. Более бессмысленного и пустого человека мир, наверное, не видывал. Непомерно наглый, глупый и склочный, Фариз проводил дни напролет в чайхане, пока его жена и дочери гнули спину в огороде, чтобы добыть хоть какой-то урожай. Обеим его дочерям не повезло в браке – старшая почти сразу овдовела и вернулась к родителям, вторая же, отчаявшись родить мужу ребенка, сама от него ушла, не смирившись с тем, что он привел новую жену – молодую и хорошенькую, и такую не по возрасту злую, что целее было унести от нее ноги. Пока бессловесные женщины трудились на хозяйстве, Фариз, устроившись на исхоженном ковре чайханы и обложившись подушками-мутаками, курил кальян, запивая его чаем и заедая сладчайшими шекербура[17], и, неспешно отгоняя от себя мух, пустословил о вещах, о которых не имел ни малейшего представления. Закончив разглагольствовать, он переключался на грязные сплетни, кои распускал с такой страстью, будто именно в них и видел истинный смысл своей жизни. Никого из жителей деревни не обошел его поганый язык, о каждом он умудрился рассказать небылицы, от которых окатывало волной стыда и возмущения. Пару раз дело доходило до драки, но Фариз всегда выходил победителем: рослый, крупнотелый и вспыльчивый, в гневе он становился совсем опасным и мог, не рассчитав силы, серьезно покалечить человека. Потому деревенские со временем прекратили попытки выяснить с ним отношения: смысл лезть на рожон там, где ничего не добиться?

Правда, была у Фариза черта, которая примиряла с его существованием, – он охотно откликался на просьбу о помощи там, где нужна была физическая сила, и за достаточно божеские деньги мог подсобить с перетаскиванием тяжестей, колкой дров или очисткой колодца. Работал, правда, медленно, используя любой повод, чтобы отвлечься, и непрестанно молол языком, рыская по сторонам глазами и примечая все подробности чужой жизни. Покончив с делом, принимался снова распускать грязные сплетни, вызывая откровенное недоумение и брезгливость односельчан. Вилаят скрипнул зубами, представляя, какие сплетни пустит о нем Фариз, если узнает о трупе животного, и твердо решил обойтись без его помощи. С похоронами дохлой скотины он как-нибудь сам справится.

Но, подойдя ближе, старик с ужасом отшатнулся и, чтобы не упасть, навалился грудью на чей-то надгробный камень, обхватив его руками. Опустившись на колени, он на четвереньках подполз к лежащей между могилами сыновей полуобнаженной женщине и, убедившись, что она не подает признаков жизни, принялся рассматривать ее. Платье на женщине было разодрано почти до колен, бесстыдно оголенные ноги покрывала испускающая гнилую вонь корка грязи. Растрепанные, свалявшиеся грязные волосы лежали вдоль тела безжизненным мочалом. Голова была резко и нехорошо повернута вбок, будто женщине перебили шею. Из разорванного рукава платья торчало неожиданно хрупкое, почти детское плечо. От вида этого беззащитного прозрачного плеча с едва различимой круглой косточкой там, где заканчивалась ключица, у Вилаята защипало в глазах – он застонал, и прикрыл лицо руками, и сбивчиво прочитал молитву, путаясь в привычном, накрепко запомненном порядке слов. В голове роились колючие, словно осколки разбитого стекла, мысли. Кто эта несчастная? Каким образом она оказалась на кладбище? Что с ней стряслось? Украли, снасильничали, избили и оставили здесь умирать? Или, может, она из тех распутных женщин, что продают свое тело всякому, кто готов заплатить? И один (а может, не один) из тех заплативших оказался истинным чудовищем, затащил ее на кладбище и замучил до смерти?

Времени на раздумья не было – необходимо было возвращаться в деревню. Одним Фаризом тут не обойтись, нужно телегу запрягать, ехать в Казах, чтобы сообщить о найденном трупе. Человек не безымянное животное, его на отшибе не похоронишь. Поди, у этой бедолаги тоже есть семья, и она, скорее всего, ее разыскивает… Пусть жандармы разбираются – преступление это или несчастный случай – и найдут хоть кого-то из ее родных.

Старик поднялся на ноги, осторожно коснулся макушек надгробных камней сыновей, извиняясь за то, что вынужден уйти.

– Я быстро, туда и обратно, – предупредил он и, подобрав длинные полы халата, чтобы они не путались под ногами, заторопился вниз по склону холма. Однако, пройдя несколько шагов, он вернулся обратно. Мысль о сыновьях не давала покоя – им, наверное, неприятно такое соседство. Надо бы оттащить труп в сторону, чтобы он не осквернял своим полунагим видом и дурным запахом могилы. Вилаят склонился над женщиной, прикидывая, каким образом ее передвинуть: ухвативши за лодыжки или же за плечи. Но прикоснуться к ней не успел – женщина вдруг зашевелилась и издала слабый, едва слышный стон. Старик отпрянул и, оцепенев от ужаса, наблюдал, как она, захлебываясь в душном кашле, силится повернуться набок, чтобы облегчить себе дыхание. Потянулась к вороту платья и вцепилась грязными пальцами в верхнюю пуговичку, пытаясь ее расстегнуть. И, потерпев неудачу, затихла. Вилаят физически ощутил жар, идущий от ее тела: казалось, если приглядеться, можно увидеть вокруг него такое же марево, какое возникает над горящим костром. Мысленно попросив прощения у Севяр за то, что касается чужой женщины, он помог несчастной повернуться. Та жадно задышала, хватая обметанными лихорадкой губами воздух, и снова вцепилась в ворот платья. Старик расстегнул верхнюю пуговичку и ощутил, как в ладонь соскользнул крохотный крестик. Он повертел его в пальцах и выпустил – постеснялся заправлять за ворот. Достал из сумки ополовиненный бурдюк с айраном, попытался ее напоить, но она не захотела или не смогла пить. Разразилась мучительным кашлем, завозилась воспаленной, обезображенной сыпью щекой по земле, завздыхала и снова притихла. Старик прислушался – дышит? Дышала. Поколебавшись, он снял халат и бережно ее накрыл. Это был дедовский халат – из дорогого бархата, с лиловой атласной подкладкой и широкими рукавами, края которых покрывала вышитая золотой нитью персидская вязь. Вилаят хранил его как зеницу ока и надевал только по большим праздникам – на Новруз, Рамазан и Гурбан-байрам. Ну и на кладбище к мальчикам надевал, не ходить же к ним в чем попало.

Оставив рядом бурдюк с айраном и припасы – вдруг она очнется и захочет есть, – он засобирался в деревню.

– Я за помощью, – предупредил он то ли сыновей, то ли ее. И, подпоясав рубашку поясом халата, заспешил вниз по склону.

Руку, в которую скользнул нательный крестик женщины, жгло, словно огнем. Он несколько раз провел по штанам ладонью, пытаясь стереть прикосновение чужеродного предмета. Но сделал только хуже: теперь жар перекинулся с ладони на запястье. Вилаят с раздражением сунул руку в карман, размышляя над тем, почему это испытание выпало именно на его долю. Он совсем не разбирался в христианских символах, но армянский крест – с расширенными, будто в цветочной окаемке, краями – отличить умел.

– Эрмени[18], – проговорил он громко, чтобы самому услышать собственный голос и убедиться в том, что происходящее не сон. Сердце колотилось с такой чудовищной силой, что боль отдавала в лопатку. Старик не мог скрыть досады и удивления: надо же было такому случиться, чтобы из всего многообразия христиан на могиле сыновей – сакральном и неприкосновенном месте – оказалась представительница как раз этого проклятого племени. – Эрмени, – повторил он, сбавив до шепота голос и ускорив, насколько позволяли силы, шаг.

Нужно сообразить, как ее доставить домой, чтобы об этом не прознали соседи. Прознают – убьют ее, и дай Бог, если сразу. Могут ведь и замучить, с кровным врагом по-другому поступать не принято. Растерзать женщину Вилаят никому бы не позволил: во-первых, не по-людски это, а во-вторых, он сердцем чуял, что она неслучайно оказалась на том самом месте, где он обычно сидел часами, когда навещал сыновей. Всевышний ничего спроста не делает, определенно, во всем происходящем есть Его замысел. И Вилаяту, как благоверному мусульманину, следовало этому замыслу безропотно подчиниться.

Разведя костер, Вилаят натаскал воды из дождевой бочки. Выкатил из погреба медный чан, в котором Севяр мыла овечью шерсть, но она велела вернуть его обратно – помоем ее в погребе.

– Почему не в бане?

– Вдруг у нее какие-то нехорошие болезни. Сначала надо убедиться, что она неопасна.

Взволнованная Лейла ходила за матерью хвостом – было ясно, что происходящее ее пугает. Вилаят взял ее ладонь в свои руки, поднес к губам – не бойся, родная, все хорошо. Она была очень похожа на Севяр: тот же скуластый овал лица, те же кошачьи, миндалевидной формы, зеленые глаза. Единственная из детей унаследовавшая красоту матери, самая хорошенькая и самая несчастная.

Доставил он женщину домой перед заходом солнца, в одноколесной садовой тележке. Она оказалась совсем легкой, свернулась на дне кузова ракушкой, подобрав ноги. Вилаят было решил, что она понимает, что от нее требуется, и пытается ему подыграть, но она была в беспамятстве. Накрыв ее взятым из дому покрывалом, он разложил сверху хворост, вязанку которого прихватил с собой, и покатил тележку. Долгий и изнурительный для старика путь одолел в одно дыхание, не ощущая усталости. Время он подгадал верно: мужики после вечерней молитвы проводили время в чайхане, женщины же собирали ко сну детей. Вкатив во двор тележку, Вилаят убрал ее подальше от любопытствующих глаз, под навес. Пока Севяр мыла несчастную, он молился, перебирая камни тесбиха[19]. Отвлекла его Лейла: зайдя в комнату, она показала жестами, чтобы отец следовал за ней. Он занес в дом хрупкое, закутанное в простыни тело и оставил его в женской комнате. Собрался уходить, но Севяр окликнула его. Откинув край простыни и подняв повыше над головой лампу, она попросила взглянуть на женщину. Он склонился над ней и не смог сдержать возгласа – это была совсем юная девушка, почти ребенок, бледная и прозрачная, с удивительно красивыми чертами тонкого, будто вылепленного из воска, лица, с роскошными каштановыми волосами, рассыпанными вокруг ее головы темными волнами.

– По-моему, это невинное дитя, – ответила на его незаданный вопрос Севяр. – Непохоже, чтобы кто-то к ней притрагивался. Ума не приложу, что могло с ней случиться и как она оказалась на нашем кладбище.

– Надо все-таки отвезти ее в Казах. В полиции уж точно разберутся.

Она замотала головой.

– Отдавать ее нашим нельзя – сам знаешь, чем это может обернуться для армянки. Вилаят, Аллахом заклинаю – не бери грех на душу. Давай мы сначала ее вылечим, а потом придумаем, как вернуть домой.

– А если не вылечим?

– Вылечим.

Коротко кивнув, старик поспешил к выходу из комнаты, пряча навернувшиеся на глаза слезы. За всю свою жизнь он ни разу не пожалел о том, что семнадцатилетним юношей женился на Севяр – тринадцатилетней испуганной девочке, совсем недавно распрощавшейся с детством. Они оба были не готовы ко взрослой жизни и учились всему вместе – любить, прощать, уступать, доверять. Ничего вкуснее первого глотка чая, выпитого во время большого сватовства[20], Вилаят не знал. Ничего красивее лица, которое ему открылось, когда он приподнял край шелкового платка, накинутого на голову Севяр, он не видел. Смутившись из-за его пристального изучающего взгляда, она тогда заслонила лицо ладонями, и искусный узор, нанесенный на ее руки хной, запечатлелся в памяти Вилаята навсегда. Преданная и любящая, она была самой большой его опорой. Если в мире и существовали женщины, у ног которых располагался рай, Вилаят не сомневался, что его Севяр – одна из них.

– Пей, – велела женщина, поднося к губам Софии чашку с вязким, горько пахнущим раствором. Другой рукой она поддерживала ее под голову, помогая приподняться с подушки.

София попыталась сделать глоток, но не справилась – язык отказывался подчиняться. Она подержала во рту жидкость и, не зная, куда ее деть, выплюнула себе в ладонь. Настойка просочилась сквозь пальцы и закапала на грудь и душное шерстяное одеяло, в которое ее завернули, словно младенца. Женщина жалостливо запричитала, помогла Софии улечься, промокнула ей лоб влажной тряпкой, протерла грудь. Убрала ее руки обратно под одеяло. София попыталась высвободиться – жара была нестерпимая, – но ей не дали этого сделать: «Нужно, чтобы ты пропотела. Мы тебя не затем с того света вытащили, чтобы ты обратно туда вернулась!»

Персидский у женщины был чудный, с вьющимися восходящими интонациями, она растягивала к концу слова, будто напевала их. София хотела рассмотреть лицо своей спасительницы, но раз за разом терпела неудачу – любая попытка сосредоточить на чем-то взгляд заканчивалась головокружением, приходилось зажмуриваться и ждать, когда уймется тошнота.

Женщина находилась рядом почти неотлучно. Если по какой-то причине ее не было вблизи, появлялась вторая, бессловесная и не такая ловкая, как первая. Первая умела ухаживать за Софией так, что та не ощущала никакого неудобства, вторая же могла быть неуклюжей и неумелой. Но враждебности к себе София не ощущала, скорее у второй было мало опыта обращения с больными, вот она и справлялась как могла.

Кормили ее из отчетливо отдающего овчиной сосуда, горло которого затыкали тряпицей. Жевать пищу самостоятельно она еще не могла, припадала к сосуду, словно младенец к материнской груди, и неохотно пила, стремительно обессилевая. Заметив, что она засыпает, женщина будила ее легким прикосновением – бохор, джан[21]. Сердце Софии при звуках знакомого с детства слова – «джан»[22] – наполнялось теплом. «Джан», – пыталась выговорить она в ответ, но не могла – казалось, кто-то стер из сердца умение обрекать чувства в слова.

Жизнь возвращалась, нехотя извлекая из закоулков памяти когда-то привычные, а теперь малознакомые образы, неуловимо смахивающие на обрывчатые сюжеты снов. Реальность тоже напоминала сон – тягучий и навязчивый, захочешь вырваться – не сможешь. Мешанина звуков, давящая на уши, постепенно распадалась на отдельные голоса и слова. Среди этих голосов София различала мужской и женский, при этом мужской звучал издали, возможно – из другой комнаты, а вот женский был совсем рядом. Впервые разобрав их разговор, София окаменела от страха – они говорили на наречии тех кавказских тюрок, от которых армянам ничего хорошего ждать не приходилось. Но ужас сразу же сменился апатией – раз она оказалась у них, значит, так тому и быть. Ее даже не волновало, как именно они собираются с ней поступать. Убьют – и ладно, невелика потеря.

«Я должна была умереть там, в лесу», – думала София. Почему она оказалась в том лесу, вспомнить она не могла, однако знала, что по ее вине случилось нечто настолько ужасное и непоправимое, что ничего, кроме смерти, она не заслуживает. Она помнила всех, кого любила – братьев, отца, нянечку, Гуле и даже Азнив: бледное лицо тетушки всплывало из небытия, словно греческая маска трагедии – с широко распахнутым страдающим ртом и вытаращенными глазами. Она помнила о маме и тосковала по ней даже сильнее, чем в первые месяцы после ее смерти. Ей казалось, что, окажись она сейчас рядом, время повернется вспять и исправит неисправимое. Она смутно ощущала в своем сердце присутствие кого-то нестерпимо близкого и родного, но кто это именно – не могла вспомнить, и эта безвестность мучила ее пуще болезни.

– Эсме ман Севяр э[23]. – Это было первое, что она услышала, когда очнулась после забытья. Невзирая на дичайшую головную боль, тело казалось необыкновенно легким, почти невесомым, будто его набили облаками. София попыталась открыть глаза, но не смогла. Она лежала на мягком, обернутая в мягкое, и кто-то водил пальцами по ее лбу, будто заговаривал боль.

– Мифахми?[24]

София с трудом разлепила глаза.

– Балэ[25].

Женщина вздохнула с облегчением.

– Не бойся, мы тебе не причиним зла.

И, помолчав, повторила:

– Эсме ман Севяр э.

– Севяр, – отозвалась эхом София.

– А тебя как зовут?

– София.

– Спи, София, спи, девочка. Сон придаст тебе сил.

О присутствии Лейлы можно было догадаться по шаркающей походке и по тому, как она громко переставляла предметы, будто не слышала производимого шума. Иногда она издавала протяжные звуки, напоминающие скорее мычание коровы, чем человеческую речь. О ее немоте София догадалась сразу, а о глухоте – лишь после того, как спросила у нее воды. Лейла не ответила и продолжала двигаться совсем рядом, шкрябая по полу веником. Повторив просьбу и снова не получив ответа, София попыталась подняться, чтобы налить воды самостоятельно. Лейла, бросив веник, сразу же подошла к ней, показывая руками, чтобы она оставалась в постели.

– Она глухонемая с рождения, – подтвердила догадки Софии Севяр.

– Мне очень жаль…

– Что поделаешь, у каждого своя участь. У моей дочери она такая.

Болезнь отступала нехотя. Самым мучительным были не жар и не изматывающий кашель, а дичайшая головная боль, от которой хотелось выть. София накрывалась одеялом и, свернувшись в комочек, стонала, задыхаясь от духоты. Севяр перекладывала ее голову к себе на колени, массировала лоб, крепко надавливая на него кончиками пальцев. София плакала и, не в силах произнести ни слова, в знак благодарности легонько терлась щекой о руку своей спасительницы. Та гладила ее по волосам и радовалась, что безобразящие ее лицо высыпания сошли на нет.

– Спи, гёзал гыз[26]. Сон тебя спасет, а милость Аллаха не даст тебя в обиду.

Когда головная боль постепенно стала ослабевать и унялись головокружения, София с любопытством принялась изучать окружающее, отмечая и запоминая даже самые малоинтересные детали. Очень скоро она знала о Севяр и Лейле больше, чем они сами. Например – что Лейла, заснув, отодвигает подушку и подкладывает под голову локоть, а присев отдохнуть, обхватывает правой рукой левый мизинец и выстукивает указательным и большим пальцами на тыльной стороне руки причудливый такт: один, один-два, один, один-два-три, и так по кругу. Севяр же, когда пила воду, за раз не делала больше двух глотков: сделает пару глотков, отведет руку в сторону, подождет с секунду и снова выпьет два глотка. Это отчетливое математическое чередование в движениях женщин восхищало и удивляло Софию. Не найдя другого объяснения, она решила, что они неосознанно подлаживаются друг под друга, будто зубчатые колесики часового механизма.

Ко дню своего выздоровления она знала о семье, спасшей ей жизнь, почти все. Севяр, ухаживая за ней, рассказывала о том, как столетия назад их огузские предки пришли в Персию с того берега Каспия, как они кочевали, меняя пастбища и спасаясь от войны, как они оказались в этой полуразрушенной деревне, как семья по ее настоянию уехала через перевал в Дербент и, судя по обнадеживающим весточкам, успела там устроиться. Лишь об одном она молчала – о погибших сыновьях и о том, где именно Вилаят нашел Софию. Она мыла и кормила ее с ложки, поила настоями трав и натирала грудь пахучей мазью на камфаре и мятном настое, подстригала ей ногти и расчесывала длинные роскошные волосы, заплетала в две нетугие косы, чтобы ей было удобно лежать, – и говорила, говорила, говорила. Пару раз, увлекшись рассказом, она вскользь упоминала об армянах, и по изменившемуся тону можно было догадаться о ее недобром к ним отношении.

– Зачем вы мне помогаете? – набравшись смелости, спросила София. – Я армянка, и мы с вами… – Она запнулась о слово «враги», не в силах его выговорить. Как может эта пожилая женщина с удивительно красивым лицом, с ласковыми теплыми руками, с морщинками-лучиками вокруг кошачьих глаз быть ей врагом?

Вопреки ее ожиданиям, Севяр не стала ее убеждать в обратном. Она умолкла, перевела взгляд в угол и какое-то время сидела, размышляя над вопросом. В комнату вошла Лейла, неся кожаный сосуд с настоем ромашки и плошку с изюмом. Водрузив их на низкий столик, она поднесла собранные в щепоть пальцы к губам, показывая, чтобы она ела, и, подобрав юбки, села рядом с матерью. София аж дышать перестала: никогда в жизни она не видела такого поразительного сходства – казалось, что перед ней сидит одна и та же женщина с разницей в возрасте в двадцать лет. Она уже собиралась сказать об этом, но тут заговорила Севяр:

– Мне, конечно, не без разницы, какой ты масти. Но это не имеет для меня ровно никакого значения. Аллах тому свидетель, я не кривлю душой. Я знаю, что, если бы на мою долю выпали сотни возможностей спасти тебя, я бы не упустила ни одну из них.

– Почему? – спросила одними губами София.

Севяр взяла из плошки пару изюминок, одну протянула дочери, а вторую поднесла к губам Софии – ешь. Та послушно распахнула рот, но вопросительного взгляда с ее лица не сводила.

– Это я пойму тогда, когда ты вспомнишь, как оказалась на нашем кладбище… – Сделав над собой усилие, Севяр договорила: – …между могилами моих сыновей. Ты ведь не просто так именно туда пришла, моя девочка. В этих историях случайностей не бывает.

Сознание, оберегая рассудок Софии, выдавало сведения о недавнем прошлом по крупицам – расплывающимися образами, душевной болью, причину которой невозможно было разгадать, неясно откуда берущимся чувством вины, от которого было не избавиться. Но однажды этот заслон исчез. Проснувшаяся будто от толчка в плечо, София отчетливо вспомнила все: вот они с Давидом едут в повозке, и он бережно накрывает ее своим сюртуком. Вот они возвращаются с прогулки, и Мариам поджидает их, сердито прищурив глаза и сложив на груди руки. Вот она оставляет под подушкой свой золотой браслет, чтобы хоть как-то отблагодарить людей, протянувших им с Давидом руку помощи. Вот они возвращаются домой, и София наблюдает за колечком дыма, выпущенным Геворгом. А вот…

Крик ее поднял на ноги спящий дом. Прибежала всполошенная Севяр, на ходу натягивая халат, за дверью, не решаясь переступить порог и взывая к милости Аллаха, топтался Вилаят, и даже Лейла, спавшая на соседнем топчане, проснулась, ощутив разлитую в воздухе силу нечеловеческой боли.

– …моя вина, это из-за… из-за меня… – глотая от ужаса слова, кричала София. Она стояла посреди комнаты и, обхватив себя за живот так, будто туда вонзили нож, раскачивалась из стороны в сторону. Сквозь обтягивающую спину ночную рубашку, наспех перешитую Севяр из собственного нижнего платья, проступали острые лопатки, волосы свисали до пола, подметая его пушистыми кисточками кос.

– Что случилось, джаным, где у тебя болит? – кинулась ощупывать ее дрожащими руками Севяр.

– Я вспомнила! Я вспомнила все! Это я, это все из-за меня!

– Я не понимаю тебя, ты говоришь по-армянски.

– У меня был жених, Севяр-ханум. Я любила его больше жизни. И по моей вине его убили. Мой старший брат его и убил.

И София принялась рассказывать, обжигаясь о собственные воспоминания, как шла через влажный, дышащий холодом лес, шла так долго, что день сменился ночью, а потом снова днем; как сначала рвала подол платья и подкладывала под себя, чтобы остановить менструальную кровь, но потом решила не делать этого, понадеявшись, что ее по запаху найдут волки и загрызут насмерть; как лежала на сырой, покрытой колючим прошлогодним мхом земле и молила поглотить ее целиком, чтобы от нее не осталось ничего, даже костей и волос; как пыталась утопиться, но, испугавшись и выбравшись на берег, плакала от унижения, пока ее выворачивало мутью реки; как, поскользнувшись, скатилась в овраг и, ударившись головой, потеряла сознание; как пришла в себя от пронизывающего холода, такого непереносимого, что подумалось, что если ад действительно существует, то там не дышащие жаром котлы, а вечная мерзлота; как брела потом, падая и снова поднимаясь, измученная усталостью и ознобом, сотрясаемая диким кашлем и болью во всем теле, – через лес, через поле, через степь, не разбирая дороги, – туда, куда ее гнало горе. Она не ела и не пила несколько дней и с безразличием наблюдала, как менялось ее тело: кровоточили растрескавшиеся губы, немели горящие от напряжения мышцы, сбитые стопы болели, но какой-то чужой, будто не касающейся ее, болью, а моча ее была черна и густа, словно тутовый взвар… Разглядев вдали одинокий холм, на макушке которого, будто согнутые в поклоне, стояли одинаковые желтые камни, она догадалась, что это кладбище, и возликовала, потому что поняла – именно туда она и шла. Она даже попыталась ускорить шаг, но не смогла. Взобравшись наконец на холм, она из последних сил ходила среди надгробных камней, примериваясь и прикладываясь к ним ладонями, и улеглась между теми, с которых не захотела убирать рук. «Мне показалось, что именно там, Севяр-ханум, мне и предназначено умереть».

Дождавшись конца сбивчивой исповеди Софии, Вилаят осторожно притворил дверь, которую раскрыл буквально на пару пальцев, чтобы слышать, что происходит в женской комнате, и при надобности прийти на помощь. Попятившись, он нашарил босой ногой край халичи[27], опустился на нее и, вконец обессиленный, лег ничком, уткнувшись лицом в душный, пахнущий овчиной ворс. В голове несмолкаемым эхом звучал голос Софии: «Мне показалось, что именно там, Севяр-ханум, мне и предназначено умереть».

Вилаят погладил ковер, с благодарностью принимая его шершавое прикосновение. Каждый раз, преодолев долгий путь до кладбища и расположившись между могильными камнями сыновей, он мысленно обращался к Всевышнему, моля о том, чтобы это место обернулось его последним земным пристанищем. И чтобы именно оттуда, когда пробьет час, забрал его душу Маляк аль-Маут[28]. Не имело значения, в каком конце погоста потом предадут земле его завернутое в саван тело, главное, чтобы на последнем своем вздохе он находился там, где навсегда распрощался со своими мальчиками. Так и будет, не сомневался теперь старик, утирая слезы. Всевышний, вложив в уста Софии слова его мольбы, дал знак, что его просьба услышана.

Пришлось изрядно повозиться, чтобы отпереть мастерскую. Застрявший в заржавелой скважине ключ, нехотя поддавшись, наконец-то повернулся, в два оборота отделяя от корпуса навесного замка дужку. Поддев плечом покосившуюся створку, Вилаят распахнул дверь. Из мастерской повеяло до боли знакомыми запахами выделанной кожи, извести, мочевины и золы. Старик застыл на пороге, не решаясь идти дальше. Он не заглядывал туда несколько лет, с тех времен, когда младший сын покинул деревню. Силы обрабатывать кожу давно иссякли, да и надобности в том не было: местные хозяйки предпочитали хранить еду и припасы в медной или же глиняной посуде. К кожаной они сначала отнеслись с живым любопытством и даже стали ее несмело покупать, но потом перестали.

Выручало хозяйство – корова, пара лошадей, десяток курдючных овец, коза с козлятами и домашняя птица. Бог наградил Вилаята великим даром скотовода: он умел обращаться со стадом бережно и со знанием дела, вовремя запасаясь сеном и делая все необходимое, чтобы оградить его от болезней. Несколько раз в месяц он выбирался в уездный центр Казах, чтобы продать на базаре сыровяленое мясо, кислое молоко, топленое масло и утиные яйца. Особым спросом у покупателей пользовались сыр мотал, вызревающий в бурдюке из козьей кожи, и кавурма – тушенная на крохотном огне в собственном жиру баранина. У Севяр она получалась до того вкусной, что можно было собственные пальцы проглотить и не заметить.

С землей Вилаят дел не имел, и не потому, что она была прижимистой – невзирая на неласковый климат, некоторым соседям удавалось собрать неплохой урожай овощей. Он попросту не ощущал с ней той связи, которая бывает у потомственных земледельцев. Он не видел красоты в привычном виде из окна, не понимал и не принимал оседлого образа жизни, не хотел привязываться к одним камням, когда за горизонтом его поджидали другие. Ему не хватало того необъятного ощущения свободы, которое дарует смена мест, пейзажей, людей, долин. Единственное, что его примиряло с деревней, – это могилы сыновей. Они и обернулись тем якорем, который прибил его к земле.

Перекинув через плечо сумку, в которую Лейла заботливо сложила кое-что из еды, Вилаят вышел во двор – пора было уводить на выпас скот. Направляясь в хлев, он обычно шел окольным путем, чтобы обойти сарай, где в свое время оборудовал с сыновьями мастерскую. Но сегодня он решил сделать по-другому и пошел, не сворачивая, к скорняцкой. Отворил дверь, постоял на пороге, но так и не решился шагнуть внутрь. Обвел глазами темное, обернутое в пыльную паутину помещение, вспоминая времена, когда оно было полно жизни и тяжелого, благородного человеческого труда. Увидел внутренним взором, как Кэрим вымачивает в перекисшем молоке большие тяжелые шкуры. Как Кязим натягивает кожу на пяло – для сушки. Как, продев в ременную петлю ногу, скоблит мездру Али, пока младший, Джаббар, разминает деревянным валиком и натирает мелом овечью шкуру. Вспоминал о любимой детской забаве сыновей – езде верхом на овцах и стрельбе из крохотных луков, которые Вилаят им мастерил сам. Однажды Кязим даже попал в полевую мышь, чем вызвал восторг у отца и приступ ревности у братьев. Они поколотили его потом за шатром, не больно, но обидно, и Вилаят вынужден был наказать их за это, отвесив каждому ощутимый подзатыльник. Кэриму пришлось добавить, потому что, сверкнув на отца заплаканными темными глазами, он обозвал его шелудивым псом. Тогда Вилаята это рассердило, сейчас же развеселило, и он рассмеялся – сухим старческим смехом, изумляясь его давно забытому звучанию и тому, как легко и свободно он ему дался.

Севяр доила корову, прислонившись лбом к ее крутому рыжему боку. Желтоватое густое молоко лилось в кожаный подойник бодрыми струями. Вилаят подставил палец, попробовал молоко – вчера он добавил в коровий корм сбор трав, оберегающий от глистов. Сбор помогал, но портил вкус молока.

– Горчит? – спросила, не отрываясь от дела, Севяр.

– Горчит.

– Значит, сделаю шор[29] и скормлю птице.

Пока Севяр доила, Вилаят без дела не сидел: подсыпав в корыто солевых камней, он тщательно проверил копыта животных. Пора было срезать излишки роговой ткани, чтобы не дать им загнить. А еще нужно будет в следующий свой приезд в Казах встретиться со знакомым татарином из Борчалинского уезда и договориться об обмене навоза на сосновую кору – любимое полезное лакомство коз и овец. Ну и кое-какой подкормкой запастись – своя почти вся вышла.

Дождавшись, когда Севяр закончит с дойкой, Вилаят погнал стадо на выпас. Обсуждать ночное происшествие они не стали. Он лишь поинтересовался состоянием Софии, жена с облегчением сообщила, что жар наконец полностью спал. Каждый переживал случившееся в себе. Впереди долгий, наполненный заботами день, будет время подумать. Вечером, за ужином поговорят.

Домой возвращаться София отказалась. На изумленные расспросы Севяр ответила, что вряд ли родные захотят ее видеть.

– Не знаю, пережил ли отец горе, которое из-за меня обрушилось на нашу семью. Пережила ли его нянечка – она во мне души не чаяла. Что стало с моим братом? Скорее всего, его арестовали и отправили в кандалах в Сибирь, откуда никто не возвращается. Я, Севяр-ханум, предала всех. Всех, кого любила, всех, кто любил меня.

Севяр гладила ее по сникшим плечам, по тонкой длинной спине, ощущая под ладонью каждый выпирающий бугорок позвонка. Тело Софии за время болезни истончилось до стекольной хрупкости, казалось, что сквозь кожу можно разглядеть крохотные капилляры. Ходила она с трудом и сидеть долго не могла, но старалась быть полезной: то зерно переберет, то рис, то, устроившись рядом и внимательно подглядывая, лепит крохотную, размером с ноготь, дюшбару[30]. Руки у нее оказались ловкими и легкообучаемыми, очень скоро отличить ее дюшбару от той, что вылепили натренированные годами руки Севяр, было почти невозможно.

На улицу она не ходила, да ее бы и не пустили – Севяр с Вилаятом не сомневались, что, если в деревне узнают о проживающей в их доме армянке, добром это не кончится. Потому входную дверь, к изумлению соседок, заглядывавших в течение дня попросить чего-нибудь или просто поболтать, держали запертой. Объясняла Севяр это тем, что Лейла в последнее время стала совсем нервной и всего боится. Соседки сочувственно кивали, но за спиной шушукались. Львиную долю в кипящий котел сплетен добавил Фариз, к недоброму стечению обстоятельств ставший свидетелем того, как не пришедший на вечернюю молитву Вилаят катит груженную хворостом тележку к своему дому, а потом нагревает воду на костре.

– Никак совсем приспичило, раз ты молитву пропустил? – на следующий день полюбопытствовал он, наблюдая через забор за тем, как Вилаят выгребает золу из остывшего кострища.

– Хворост вышел, – буркнул старик.

Фариз высморкался и, стряхнув с пальцев желтую жижу, отер руку о шаровары. Облокотился на забор, по-бабьи подпер челюсть ладонью.

– Вот я и говорю, что приспичило: виданное ли это дело, чтобы за хворостом на ночь глядя отправлялись. Да еще в богатом дедовском халате! Ты же бережешь его как зеницу ока!

Вилаят поднялся с колен и, отряхивая руки, пошел к забору.

– Забыл халат на кладбище, заодно забрал. Ты зачем этот разговор затеял, не о чем больше поговорить?

Фариз примирительно помахал руками. Лицо его – широкое и щербатое, словно плохо пропеченная ржаная лепешка, – лоснилось, будто его обмазали топленым курдючным жиром, мелкие глаза утопали в неподвижных веках. Из дома вышла Лейла, но при виде постороннего мужчины замерла на пороге, стыдливо прикрыв краем платка нижнюю часть лица. Старик показал на палас, который она еще утром тщательно выбила метлой и оставила проветриваться на заборе – хочешь забрать, дочка? Она кивнула. Обрадованный, что появилась возможность свернуть неприятный разговор, Вилаят обратился к соседу:

– Ты бы ушел, Фариз, иначе она не решится подойти.

Фариз отошел на пару шагов, но захотел потянуть время. Цокнул языком и вздернул брови:

– Я же не Гюль-ябани[31], чтобы меня бояться, не съем же ее.

Лицо Вилаята подернулось едва заметной рябью отвращения.

– Этого мы пока не знаем, – сухо обрезал он и сам сдернул палас с забора.

Фариз хохотнул, но сразу же оборвал смех, словно подавился им.

С того дня и завертелся помелом его поганый язык, отравляя воздух сплетнями. Всякий посетитель чайханы, где, развалившись на ковре и подперев спину мутаками, потягивал сладкий чай Фариз, вынужден был выслушивать небылицы, которые городило его неуемное воображение. Однажды он договорился до того, что принялся утверждать, будто видел, как над домом Вилаята кружит огненный ифрит, посланник преисподней. А на его плечах, в прозрачном платье и с распущенными волосами, сидит Лейла и поет на языке Иблиса.

– Так она же немая, – возразил кто-то из слушателей.

Фариз отодвинул на затылок чалму, задев ладонью забибу[32]. По лбу потянулся след – чтобы продемонстрировать свою исключительную богобоязненность, Фариз подкрашивал молельное пятно сажей. Мужики, переглянувшись, заулыбались в усы, но предупреждать о конфузе не стали. Фариз же, воодушевленный своим враньем, продолжал:

– Потому и немая, что единственное слово, которым она владеет, – слово сатаны.

И, только сейчас заметив на ладони темный след, протер краем рукава лицо, мгновенно придумав, как выпутаться из неловкой ситуации:

– Кожа на лбу воспаляется от постоянного трения о коврик, приходится смазывать сажей, чтобы унять зуд.

Неловкую тишину развеял плаксивый звук тара, наполняя душное, пахнущее сладостями, кальянным дымом и лежалыми пыльными коврами помещение переливами восточного шуштер-мугама. Застучали по деревянной доске зары[33], «Панджу ду?» – не разглядев игральную комбинацию, спросил игрок. «Йок, панджу се», – раздалось в ответ. Костяной стук передвигаемых фишек, звонкий звук заров, одобрительный гул голосов болельщиков, заунывный плач тара, неразборчивое людское бормотание – весь этот шум вытеснил из голов посетителей затеянный Фаризом нелепый разговор, однако не дал ему забыться. Мужики не верили и кривились, но, отравленные ложью, несли ее домой и пересказывали своим женам. Те в свою очередь принимались страстно обсуждать услышанное, а потом ходить по соседкам, чтобы посудачить с ними. Какая-нибудь из женщин, как бы между делом заглянув к Севяр и наткнувшись на запертую входную дверь, выслушивала объяснения о приступах страха у Лейлы и убеждалась, что в слухах, распускаемых Фаризом, есть доля правды: вся деревня знала о замкнутости младшей дочери Вилаята, но раньше в доме никто дверей не запирал. Что же такое стряслось с Лейлой, что приходится держать теперь дверь на замке? Не иначе как бедняжка совсем тронулась умом, оставшись одна со своими стариками!

Меж тем София понемногу шла на поправку. Исчезли наконец головокружения, вернулся аппетит, кожа лица очистилась и приобрела свой прежний нежно-персиковый оттенок. Болезненная худоба все еще держалась, но, судя по едва округлившимся щекам, тело начало набираться сил. Плакала она ночами, скрывая от приютивших ее добрых людей свои душевные страдания. В течение же дня делала все возможное, чтобы отблагодарить за заботу, – помогала с готовкой, подметала полы, обмотав ветошью палку, проходилась по всем углам, чтобы вымести хлопья паутины, а по утрам, как когда-то нянечка, усадив Лейлу на стул, расчесывала ее смоляные неподатливые волосы, чтобы заплести их в длинные тугие косы. Лейла не сопротивлялась – сидела, сложив на коленях смуглые крохотные руки, и смотрела перед собой. Закончив заплетать ей косы, София затягивала концы в пушистые кисточки, воткнув в каждый стебелек цветущего портулака, который по ее просьбе срывала во дворе Севяр. Лейла ждала того заключительного аккорда с нетерпением ребенка, наконец-то заполучившего вожделенный подарок, и, перекинув косы на грудь, ходила по дому, ловя в старом зеркале свое нечеткое отражение.

Обедали девушки отдельно от Севяр и Вилаята – в женской части дома. Севяр вносила поднос и ставила на низкий столик. Лейла сразу же принималась есть, громко чавкая и причмокивая. В быту она была раздражающе шумной – немилосердно хлопала дверями и стучала посудой, словно намеревалась извлечь из каждого своего движения максимальный звук. София понимала, что причина во врожденной глухоте – она просто не слышала шума и не догадывалась, что может доставлять кому-то неудобство. Иногда Лейла становилась капризной и даже агрессивной, плакала и мотала головой, будто внутри ее черепа сидел зверек и царапался, причиняя боль. В такие минуты она зарывалась под подушку, как будто хотела спрятаться от всех. Севяр, чтобы как-то облегчить ее страдания, ложилась рядом, обнимала ее крепко и читала молитву. На обеспокоенные расспросы Софии отвечала, что никто – ни лекарь, ни имам, ни знахарки-чопчи – так и не сумел помочь или хотя бы объяснить, что же такое происходит с ее дочерью.

– После припадков она становится совсем пугливой – боится даже людей, которых знает с самого детства. Сдается мне, что причина в звуках, которые раздаются в ее голове. Может, она что-то слышит, конечно, не так, как мы, но по-своему. И пугается этого шума, потому и зарывается под подушку. Только какой от этого толк? Разве можно спрятаться от того, что заперто в тебе?

София опустила глаза:

– Вы правы, Севяр-ханум. Нельзя спрятаться от того, что болит у тебя внутри.

Пущенные Фаризом слухи, обрастая новыми немыслимыми деталями, скоро накрыли всю деревню, окончательно переполошив баб. То одна, то другая, заглянув будто бы за солью или закваской, норовила выпытать у Севяр какие-то подробности о болезни Лейлы, предлагая привлечь к делу муллу, чтобы он молитвой изгнал из девушки хворь. Бабский треп Севяр не особо беспокоил – посудачат и успокоятся, – а вот Фариз, заподозривший неладное и рыщущий вокруг дома в надежде разузнать что-то новое, ее откровенно пугал. Однажды она даже застукала его на заднем дворе, подглядывающим в окна. Севяр тогда напустилась на него, пригрозив нажаловаться Вилаяту, но тот лишь ухмыльнулся – и что твой старик мне сделает? Пора было увозить Софию – еще немного, и о ней прознали бы в деревне. Но когда Севяр завела с ней разговор о возвращении, София попросила помочь ей уехать не домой, а в Баку.

– Как ты себе это представляешь? – обомлела Севяр. – Мы тебя, молодую красивую девушку, сажаем на поезд и через полмира отправляем в Баку? Одну? Ты понимаешь, сколько ужасного может с тобой приключиться в дороге? Хоть режь меня, но не бывать такому! Вилаят найдет человека, который отвезет тебя домой, а там пусть твои родные решают, как с тобой быть дальше! Хотят – пусть сами отправляют на край света. Но я на такое не пойду, так и знай!

Лейла, обеспокоенная тем, что мать отчитывает Софию, приобняла ее, чтобы отвлечь. Распаленная разговором Севяр резко повела плечами, чтобы высвободиться, чем напугала дочь еще больше. Та, непривычная к такому отношению, скривив скобкой рот, жалобно заныла.

– Твоя мама ругает меня как настоящую преступницу, – отвлекая ее, скорчила смешную рожицу София. Лейла захихикала, будто поняла ее объяснение.

– Ты смотри на них! Спелись! – уткнула кулаки в боки Севяр.

– Конечно, спелись, – рассмеялась София.

– Вернется вечером отец – уж я нажалуюсь на вас! – пригрозила Севяр, направляясь к выходу из комнаты. – Ну-ка, мухой за мной! Поможете с тестом.

И, лишь взявшись за дверную ручку, она сообразила, что, называя Вилаята отцом, подразумевала не только Лейлу, но и Софию. Она бросила быстрый взгляд на нее и по растерянно-смущенному виду поняла, что София тоже обратила на это внимание.

Ужин в тот день впервые накрыли на всех. Раньше в семье Вилаята придерживались строгого правила – женщины ели отдельно, на своей половине, мужчины – на своей. Мужской стол всегда накрывала Севяр. Одна из невесток ей помогала, но порога мужской комнаты не переступала: стояла под дверью с блюдами, терпеливо ожидая, когда свекровь их заберет и разложит на большом подносе, вокруг которого, скрестив ноги, сидели Вилаят с сыновьями и старшими внуками. Уставив поднос плошками с ароматным и сытным, приготовленным на курдючном сале джиз-бызом[34] из бараньих почек и кишок, дымящимися печеными головками лука и картофеля, Севяр вносила стопку подсушенных пшеничных лепешек и, опустившись на колени, разламывала их пополам, протягивая каждому. Сыновья с благодарностью принимали хлеб и, дождавшись, когда отец зачерпнет лепешкой джиз-быз, сами принимались за еду. Севяр же, убедившись, что всего у них вдоволь, уходила в женскую часть дома, чтобы присоединиться к невесткам и дочерям.

Оставшись с Лейлой наедине, от традиции есть раздельно отступились. Сидели за одним подносом, справа – Вилаят, слева – Севяр, между ними – Лейла. Севяр вносила одну-единственную лепешку и, разломав пополам, протягивала половину мужу. Вторую же половину делила снова пополам – себе и дочери. Ела, с горечью вспоминая прежние шумные времена. Тишина теперь в доме стояла такая, что можно было услышать, как попискивают под полом вездесущие мыши.

С появлением Софии решено было снова есть раздельно, и Лейлу отослали в женскую часть дома, чтобы не оставлять ее в одиночестве. Севяр же составляла компанию мужу. Но накануне Вилаят предложил вернуться к совместным обедам.

– Не думаю, что мы сильно отступимся от традиций, если будем сидеть с Софией за одним столом.

Севяр выдохнула с облегчением:

– Сама хотела предложить, но не решалась.

София вышла к ужину в платке, который ей помогла повязать Лейла. Устроилась с краю, неловко подобрав под себя ноги – сидение со скрещенными ногами давалось ей с трудом. Дождавшись, когда все начнут есть, она тоже принялась за еду, краем глаза наблюдая за Севяр и повторяя за ней. Вилаят хмыкнул – умная девочка, знает, как себя вести.

Севяр затеяла разговор о просьбе Софии за чаем.

– Ты представляешь, хочет, чтобы мы ее отправили на поезде в Баку. Мол, там живет ее двоюродная племянница.

– Тетя, – поправила София. Набравшись смелости, она обратилась к Вилаяту: – Можно я объясню?

Тот пригладил руками седую бороду и кивнул.

– Вы, Вилаят-киши, и вы, Севяр-ханум, спасли мне жизнь, и я вам за это очень благодарна. Но мне нужно уезжать, я же не глупая и отлично понимаю, какой опасности вы подвергаетесь, пока я живу у вас. Домой я вернуться не могу – не знаю, как смотреть в глаза собственной семье. В Баку же у меня родственники – тетя Анелия и ее муж Арам Константинович. Они не откажут мне в помощи. Денег за мою золотую цепочку с крестиком много не выручишь, но на билет на поезд должно хватить. Адреса тети Анелии у меня нет, но я знаю название ее ателье – «Дом Мечитовой: лучшие наряды для истинных модниц». Это очень известное место, все богатые бакинские дамы заказывают там себе наряды. Доберусь до ателье, найду тетю Анелию…

София умолкла и, сложив на коленях руки, стала ждать ответа. Вилаят кашлянул.

– Найдешь свою тетю, а дальше что?

– А дальше уже решим, как быть. Ничего плохого со мной не случится, Вилаят-киши. Тетя в обиду меня не даст.

Севяр, расстроенная тем, что муж не осадил Софию, а наоборот, слушает ее так, будто одобряет эту затею, с сердитым стуком поставила на поднос стакан.

– С чего ты взяла, что она к тебе хорошо отнесется? Вдруг она не захочет тебя видеть? Ты же говорила, что семья отвернулась от тебя!

София подняла на нее свои бездонные глаза. В свете керосиновой лампы они отливали удивительной, почти чернильной синевой. Севяр вспомнила, как мыла ее, пылающую в чудовищном жаре, пахнущую заскорузлым бельем и запекшимися человеческими выделениями, с удивлением обнаруживая под слоем отвратительной грязи нежное и трогательное, почти детское тело – узкое и длинное, словно медные кувшины, в которых женщины гор носят родниковую воду. Как вычесывала из длинных густых волос комки грязи, крупинки песка и травяную шелуху, а потом мыла их настоем золы. Как терла ей подмышки с едва проступающим светлым пухом, водила по бокам кесе[35], ощущая проступающие ребра. Как, отослав Лейлу, осторожно, боясь увидеть страшно развороченное, развела ей ноги и выдохнула, не найдя никаких видимых повреждений, и почувствовала скорее сердцем, чем разумом, что никто к ней не прикасался. Обрадованная, она вознесла благодарственную молитву Всевышнему за то, что Он не убирал своей всезащищающей ладони с ее головы. София распахнула посреди молитвы глаза и посмотрела на нее осмысленным взглядом младенца, впервые сумевшего что-то увидеть, и сразу же снова их прикрыла, но этих нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы Севяр различила необычный фиалковый оттенок ее глаз. Сейчас София смотрела на нее теми же фиалковыми глазами, и мерцающий свет лампы играл в ее волосах медным золотом. Ах, хотела сказать Севяр, ах, мэним гёзал гизым[36], я мыла тебя так, как мыла своих новорожденных детей, в каждой клеточке их тела ощущая частицу себя. Я завернула тебя в простыню и передала Вилаяту, как передавала наших новорожденных, чтобы он по характерной складке на верхнем веке признал их своими. Я кормила тебя с ложки и поила из бурдюка, радуясь тому, что ты наконец вспомнила, как нужно пить и есть. Я сажала тебя на посудину, которую определила под твои нужды, и, дождавшись, когда ты наконец помочишься, по запаху и цвету судила о состоянии твоего здоровья. Ты в бреду лопотала армянские слова, и я напрягала все свое внимание, чтобы разобрать их смысл, но не могла и с ужасом ждала того дня, когда ты придешь в себя и поймешь, в чей дом ты попала. И тебе будет так же мучительно, как было мне, когда я убедилась, что ты эрмени, моя девочка. Но ты оказалась такой умненькой, что, поняв это, не подала виду, а только поблагодарила на своем простом, почти детском персидском за материнскую заботу. И это были самые верные слова, которые можно было в тех обстоятельствах произнести…

– Мне нужно время, чтобы понять, как все организовать, – оборвав нить мыслей жены, обратился к Софии Вилаят, – главное – найти надежного попутчика. Одну тебя отпускать опасно.

И теснившиеся в сердце Севяр слова остались там навсегда – произнести их она так и не решилась.

Словно не замечая войны, втянувшей в свою смертоносную воронку полмира, Баку жил шумной и суетной жизнью нефтяного города, сулящего огромные барыши всякому, кто, вовремя сообразив, вложит деньги в его экономику. Над Апшеронским полуостровом висел плотный смог горящих нефтяных скважин – источника доходов государственной казны и пары десятков баснословно богатых промышленников. В марево неба драконьими зубами вонзались трубы заводов. Раздавались низкие гудки наливных пароходов, перевозивших по Каспийскому морю в Астрахань, в Закаспийскую область и в Персию топливные грузы. Без устали сновали по железнодорожным путям вагоны-цистерны, доставляющие нефтепродукты за границу через батумский порт. В воздухе кружились хлопья копоти и колючий мелкий песок, а неумолчный северный ветер разносил капли бьющих в несколько сажень высоты нефтяных фонтанов. Рабочие окраины города ужасали бедностью и необустроенностью: полуразваленные плоскокрышие жилища из ракушечного известняка перемежались лачугами, наспех сколоченными из прогнивших досок и ржавого железа. В случае дождей вода, собирая мусор и нечистоты, заливала те постройки почти до окон. К концу дня грязные улочки заполоняли измученные тяжелым трудом рабочие с промыслов, коробейники, носильщики, чистильщики обуви, несчастные побирушки. Над Черным городом – промышленным сердцем Апшеронского полуострова – темным мороком кружил беспросветный дух нищеты.

В европейской же части Баку жизнь текла своим чередом: работали госучреждения, строились гостиницы и доходные дома, открывались банки и рестораны, невзирая на нехватку чистой воды – главную беду города, – озеленялись парки. Радовала глаз широкими тротуарами и уютными скамейками Александровская набережная – излюбленное место прогулок горожан. Погромыхивая по мостовым, проезжали груженные под завязку арбы и телеги, к ним с разбегу цеплялись уличные оборвыши и висели гроздьями до той поры, пока, схлопотав по спине кнутом возницы, не валились обратно на мостовую. Высекая искры из брусчатки, проезжала конно-полицейская стража, пронзительно свистел городовой, поймав за шиворот уличного воришку. У входа в бесплатную столовую, расположенную на углу 7-й Кани-Тапинской, толпились нищие. Столовая принадлежала Бакинскому армянскому человеколюбивому обществу – первой в Закавказье благотворительной организации. Там же находились сиротский приют, ясли для малышей и бесплатные квартиры для неимущих. Армяне, одна из самых больших и богатых национальных общин Баку, обустраивали свою жизнь: возводили церкви, открывали школы, библиотеки и книжные лавки, строили больницы и театры, издавали на родном языке более полусотни газет и журналов, субсидировали начальные церковно-приходские школы, организовывали товарищества мелкого кредита[37].

Однако картина беспечного благополучия не скрывала разлитого в воздухе напряжения: тектонические мировые процессы не могли не докатиться до этого густонаселенного и разношерстного региона Российской империи. Истребление армян, греков и ассирийцев, учиненное Османской империей, породило огромные потоки беженцев, волны которых распространились повсюду. Одна из этих волн докатилась до населенных армянами кварталов Баку. Зверства, сотворенные правительством младотурков, накалили и без того непростые отношения между армянами и кавказскими турками[38]. Вражда между этими двумя непримиримыми племенами, искусно распаляемая и управляемая на протяжении десятилетий метрополией (разделяй и властвуй!), и раньше становилась причиной многочисленных столкновений и погромов. На фоне же политической нестабильности и усилившегося революционного движения она грозила превратиться в настоящую катастрофу, возможность которой большой город упрямо старался не замечать, надеясь на русский «авось».

Салон-ателье Анелии Мечитовой располагался в угловом здании на пересечении улиц Губернской и Орловской. Место было оживленным, но не сильно запруженным грузовыми телегами, поэтому кучерам пролеток и карет, подвозивших своих хозяек, без особой сложности удавалось притормозить недалеко от стеклянных дверей, над которыми мерцала электрическими лампочками вывеска салона. У входа дежурил статный привратник, одетый в суконную тужурку, тщательно отутюженные брюки и натертые до блеска ботинки. На околыше его фуражки красовалось искусно вышитое название заведения. Привратник всегда имел под рукой зонт и в случае дождя или яркого солнца мог сопроводить клиентку в салон и обратно. Пару раз, в самую непогоду, он по просьбе и позволению посетительниц переносил их на руках, не давая им испачкать изящные туфельки. Он был из бывших военных, крепкий, рослый и умопомрачительно красивый, с ослепительной улыбкой и галантными манерами, и дамы с благосклонностью принимали его помощь.

С недавних пор особенно состоятельных покупательниц подвозили к салону на автомобилях – роскоши, которую могли себе позволить лишь княжеские особы, чиновники высшего эшелона и баснословно богатые нефтепромышленники. Каждый такой автомобиль становился настоящим событием – работницы ателье, улучив минуту, по очереди выскакивали на улицу, чтобы поглазеть на диковинное транспортное средство. Особый фурор произвел гоночный черно-золотистый Mercedes-Knight дочери нефтяного магната Самвела Аракеляна. Шофер, прижавшись к тротуару, дождался, когда Сати Аракелян выпорхнет наружу, а затем, ударив по газам, залихватски завернул за угол, где требовательно загудел в клаксон и воткнулся между двумя фаэтонами. Кучера их, будто по команде бросив вожжи и спрыгнув с козел, принялись восхищенно обходить элегантный автомобиль по кругу. Сати же, пряча красивое лицо в меховой ворот элегантного весеннего пальто, направилась к стеклянным дверям салона. Аромат парижских духов вился за ней сладковато-цветочным шлейфом, кружа головы прохожих.

Дела у салона шли прекрасно. Весной отметили юбилей, устроив роскошный званый ужин в гостинице «Новая Европа». Приглашенных было так много, что пришлось забронировать на вечер оба ресторана – основной зал и открытую площадку на крыше, где располагалась эстрадная сцена. Как и следовало ожидать, мероприятие скорее напоминало не празднование, а показ мод: в стремлении перещеголять друг друга, дамы явились на вечер в платьях и украшениях невообразимой роскоши. Каждая посчитала своим долгом если не облачиться в наряд от Анелии, то хотя бы иметь при себе какой-нибудь аксессуар ее работы – ридикюль, боа или же перчатки. Пока разморенные обильной едой мужчины, распахнув опостылевшие фраки и сунув в карманы галстуки-бабочки, потягивали коньяк и обсуждали стачку рабочих на нефтяных промыслах, дамы, расположившись вокруг эстрадной площадки, под этюды Листа сладострастно обсуждали последние слухи о похищении племянницы князя Ивана Амилахори. Ныне покойный Иван Гивич во время армяно-мусульманских погромов 1905 года был назначен временным генерал-губернатором Баку и снискал огромное уважение за свое миротворчество: на протяжении недолгого времени, что он прослужил в городе, он сделал многое, чтобы примирить враждующие стороны. Потому весть о похищении княжны Нины Амилахори одинаково возмутила всех – и армян, и мусульман. Русские же посчитали это вызовом – ведь городом, по сути, управляли они, а княжна, хоть и грузинка, была представительницей аристократического, считающегося неприкосновенным, сословия. Слухи ходили разные: по одной версии, за похищением стояла банда гочу[39] Амирбек-хана, промышлявшего похищением людей с целью выкупа, по другой – идейные подпольщики-революционеры. На поиски княжны были брошены почти все силы бакинской полиции, к которой присоединились несколько отрядов военных из 12-го кавказского резервного пехотного полка. За пару дней они прочесали город, не пропуская те районы, в которые раньше не стали бы соваться из-за страха быть зарезанными. Особого успеха те поиски не принесли – у гочу была большая сеть осведомителей. Невообразимо проворные, отлично знающие все закоулки города, они предупреждали о приближении отрядов полиции задолго до того, как те оказывались рядом. К тому времени, когда появлялись военные, задерживать было некого: узкие пыльные улочки, извивающиеся змейками между хмурыми постройками, были безлюдны, а дома пусты. На требовательный стук отзывались лишь обмотанные по глаза старухи, которые, приложив к уху ладонь, пытались разобрать в рокочущей русской речи знакомые слова и разводили руками – мян сяни баша дюшмюрян, ага[40]. Облава в чайхане «Ислам» на Куба-меданы, где собирались самые авторитетные гочу, тоже не дала никаких результатов – они ушли раньше, чем туда подоспели полицейские. Хозяин чайханы, безбородый, низколобый и рябой мужчина, расплывшись в льстивой улыбке, согнулся в поклоне.

– Обыскивать будете-с? – спросил он приторно-сладким тоном.

– Будем, – рявкнул урядник, отодвигая его плечом.

Найденный во время обыска кинжал внушительных размеров, явно оброненный одним из гочу, хозяина чайханы не смутил. «Кто только у нас не бывает, за всеми не уследишь. – И поспешно добавил: – Вы, главное, не побрезгуйте-с угощением. Я приказал слугам накрыть стол во дворе, чтобы не приведи Аллах не помешать вашему обыску!»

Княжна, как потом оказалось, решила уйти в монастырь и принять постриг и, чтобы выиграть время у своей семьи, которая воспротивилась бы ее решению, обставила все как похищение. Разгадка оказалась до того заурядной, что в нее мало кто поверил: фраппированная публика, не сомневаясь, что истину скрыли ото всех, чтоб не позорить семью, продолжала строить догадки. Самой популярной была версия о побеге Нины с молодым персидским принцем. Православной княжне царских кровей – мать Нины приходилась троюродной родней самим Романовым – не позволили бы выйти замуж за мусульманина, и единственное, что оставалось молодым, – скрыться вдвоем. Подробности того несуществующего побега и обсуждали сладострастно в тот вечер дамы, запивая ягодный мусс ледяным Cachet Blanc.

Анелия в разговор не вступала: расположившись за угловым столиком, она листала блокнот с набросками, с которым почти никогда не расставалась, обдумывая новые детали к платьям. Работоспособности она была удивительной, не чуралась учиться новому и, будучи прогрессивных взглядов, считала, что женщина должна зарабатывать на жизнь сама. Муж Анелии, Арам Константинович, супругу свою в стремлении добиться профессионального успеха горячо поддерживал, чем снискал в традиционно патриархальном бакинском обществе репутацию мужчины с некоторыми странностями. Впрочем, Арама Константиновича это мало волновало. Окончив в свое время Императорское училище правоведения, он занимался адвокатской практикой в Эривани и Тифлисе, а затем, перебравшись в Баку, вступил в должность присяжного поверенного и дослужился до председателя Бакинского комитета присяжных поверенных. Помимо своей основной работы, он руководил юридическим бюро, которым владел на равных паях с братом, а также состоял в попечительских советах двух армянских благотворительных организаций.

До поры до времени Анелия помалкивала о своих планах, остерегаясь пугать мужа – шут разберет этих армянских мужчин, на словах они могут быть одними, а на деле оказаться противоположными. К радости супруги, Арам Константинович отнесся к ее идее о салоне с благосклонностью, но поставил жесткое условие – сначала дети, потом платья. На восьмом году брака, подарив мужу сына и двух дочерей, Анелия решила, что выполнила свою часть договора, и потребовала у Арама Константиновича исполнения своей части.

Первым делом она стала брать уроки кройки и шитья сразу у двух именитых мастериц, одна из которых специализировалась на европейском костюме, вторая же – на восточном. Открыла небольшую швейную мастерскую, на пару работниц, потом постепенно расширила дело. Несколько раз ездила в Москву – набираться опыта. Всеми правдами и неправдами добилась того, чтобы ее представили легендарной поставщице императорского двора Надежде Петровне Ламановой. Неприступная Ламанова по лишь ей одной известной причине отнеслась к начинающей, неопытной предпринимательнице с приязнью и даже позволила ей приходить в свою мастерскую. Анелия не преминула воспользоваться этим воистину царским предложением и, стараясь не отвлекать на себя внимание, проводила часы на Большой Дмитровке, наблюдая за рабочим процессом и делая заметки в блокноте. Надежда Петровна пару раз заглядывала в ее записи и, бегло изучив содержимое, возвращала, сделав кое-какие важные дополнения. Одну из этих наспех набросанных заметок Анелия потом вырезала из блокнота, убрала в рамку и повесила над своим рабочим столом. Заметка гласила, что в утюжильщики лучше нанимать мужчин – им легче управляться с тяжелыми инструментами. Утюгов в мастерской Ламановой наличествовала целая рота – весом от десяти до восьмидесяти фунтов, чугунные, угольные, газовые и спиртовые, они выстраивались на ночь шеренгами на специальных полках, а в течение дня почти никогда не стояли без дела: каждый утюг был предназначен для своего типа ткани, шва, припуска или оборки. Анелия пару раз пыталась их сосчитать, но сбивалась. Грешила на духоту – от нагревательной чугунной печи шел такой жар, что перехватывало дыхание.

Арам Константинович отправлял с супругой свиту своих родственниц, для поддержки и присмотру. Анелия относилась к этому с пониманием, но иногда устраивала дражайшему супругу выволочки, обвиняя его в том, что тот унижает ее своим недоверием. Арам Константинович винился и каялся, но супружеских вожжей не ослаблял, посему снаряжал с Анелией полный боекомплект сопровождающих, состоящий из двух его вдовых тетушек и великовозрастной незамужней племянницы. Свита, быстро убедившись, что своенравная невестка проводит дни в швейных мастерских и лавках, торгующих тканью, оставляла ее в покое и посвящала досуг прогулкам по бульварам и посещению театров. Анелия же старалась не терять ни минуты драгоценного времени: она вносила в свой блокнот каждое замечание Ламановой, расспрашивала о тонкостях организации дела, а также брала на заметку ее вежливый и одновременно требовательный стиль общения с подчиненными. Пару раз, разговорившись, Надежда Петровна рассказывала о Париже, где жила для совершенствования закройщицкого мастерства, и о великом модельере Поле Фуаре, с коим ее свел счастливый случай. «Можете себе представить, он начинал простым подмастерьем в ателье по изготовлению зонтов! Мне он любил красочно описывать, как восьмилетним мальчиком шил платья для кукол из остатков тканей для зонтов и одаривал ими своих кузин».

Восхищение Ламановой было столь велико, что Анелия невольно копировала ее интонации и резковатые мальчишеские движения, брала уроки игры в винт и преферанс и даже пару раз ездила со своей наставницей в Сокольники, чтобы наблюдать за тем, как та лихо ходит на лыжах. На предложение попробовать самой Анелия ответила вежливым, но твердым отказом, и не потому, что побоялась не справиться, а потому, что не захотела выглядеть смешной. Уезжая, она попросила несколько лекал, те, которыми не жалко поделиться, и чуть не скончалась от счастья, получив огромную коробку всякого очень нужного добра и папку с парижскими набросками Ламановой. На самом верху коробки, в красивой, перевязанной шелковым бантом упаковке, лежало настоящее произведение искусства – нежно-персиковый воротник-пелерина из гофрированного шифона, отделанного атласными рюшами.

– Это… мне? – не поверила глазам Анелия.

Надежда Петровна затянулась сигаретой и улыбнулась:

– Вам, милая. На удачу.

Привратник, высоченный и суровый усатый господин в синей форменной куртке, окинув удивленным взглядом посетительницу с ног до головы, решительно загородил ей дорогу.

– Боюсь, вы ошиблись входом.

София поймала в стеклянной двери свое отражение и мысленно согласилась с ним – в таком виде вряд ли бы ее пустили в приличное место. Собирая в дорогу, Севяр продумала ее облик до мелочей. Платье подобрала бесформенное, вместо обуви – стоптанные тапки, в которых Лейла ходила задавать птице корм. Битый молью и заштопанный кялагай, полностью покрывающий голову и нижнюю часть лица, скорее смахивал на половую тряпку, чем на женский платок. Узелок, в который сложили немного вещей и припасы на дорогу, напоминал котомку нищего.

Руки Софии натерли соком зеленых грецких орехов, из-за чего кожа потемнела почти до черноты.

– Лицо тоже будете красить? – испугалась она.

Севяр цокнула языком:

– Покрасила бы от греха, но кожа еле-еле справилась с раздражением, не приведи Аллах наврежу. Ты просто не давай заглядывать себе в лицо, ходи с низко опущенной головой. В поезде ни с кем не заговаривай, сиди, отвернувшись, и прячь лицо в платок. Веди себя как Лейла, пусть все думают, что ты глухонемая.

В сопровождающие нашли юного гимназиста, возвращающегося в Баку после каникул. За услуги Вилаят расплатился припасами: вяленое мясо, горсть колотого сахара, сушеные хлебные лепешки…

– Отдам твоему отцу столько же, когда узнаю, что доставил ее в целости и сохранности, – обещал он. Студент почтительно склонил голову – сделаю, муэллим[41].

Перед расставанием Вилаят вручил Софии крохотный кожаный мешочек на веревочке.

– Повесь на шею и спрячь под платье.

– Что там?

– Оберег.

София сделала, как он велел. Нашарила под рукавом нитяной браслет с синим камушком, который Севяр повязала ей на запястье – от сглаза. Улыбнулась – теперь со мной ничего плохого не случится, Вилаят-киши.

Поезд, издав пронзительный гудок, тронулся с места. Старик засеменил по краю платформы, но, споткнувшись, остановился и замахал согнутой ковшиком ладонью. Губы его бесшумно шевелились, произнося молитву, седая борода торчала колом. София сжалась в комочек на краю неудобной лавки, надвинула на заплаканные глаза кялагай и затихла.

Спустя несколько дней, проведенных в душном, пахнущем немытыми людскими телами и горьким табачным дымом вагоне третьего класса, она оказалась на огромном Тифлисском вокзале города Баку. Пробираясь сквозь сутолоку навьюченных тюками и узлами пассажиров, вертела головой, рассматривая роскошные интерьеры: вестибюль с парадными открытыми лестницами, ведущими на галерею с арками, богатый, напоминающий узор восточного ковра орнамент стен, невесомый, будто сотканный из воздуха, купол…

– Никогда не видела такой красоты, – обратилась она к гимназисту. Тот сдержанно согласился: сначала всегда так, потом привыкаешь. За время путешествия София перекинулась со своим спутником всего парой незначительных фраз. Но он всегда был рядом и пресекал любые попытки случайных попутчиц заговорить с ней.

– Это моя глухонемая родственница, она вас не слышит, – обрывал он их расспросы. София сидела, замотавшись в платок почти по глаза и сложив на груди руки. Она твердо помнила инструкции Севяр: «Главное, чтобы никто не видел твоего лица. Увидят, что красивая и молодая, украдут – концов не найдем. – И потом с тяжелым вздохом: – Догадаются, что эрмени – дело совсем плохо кончится».

– Не догадаются. Я буду очень осторожна.

Довезя Софию на трамвае до салона, гимназист вручил ей узелок с вещами и раскланялся. Она подождала, пока он скроется из виду, отряхнула подол платья и направилась к входу. Остановленная высоченным усатым привратником, не стала с ним спорить. Сдернула с головы платок, выставив на всеобщее обозрение тяжелый узел роскошных каштановых волос, подняла на него свои фиалковые глаза:

– Меня зовут София Маркарян, я двоюродная племянница хозяйки салона. Можете не пускать меня, но будьте добры, предупредите госпожу Мечитову обо мне. – И добавила, видя колебания привратника: – Уверяю вас, она будет очень недовольна, если узнает, что вы не сообщили о моем приходе.

София встречалась с Анелией на поминках мамы. «Бедная моя девочка», – повторила несколько раз тетка низким грудным голосом, бережно прижимая ее к себе. Убитая невыносимым горем, София особо не разглядывала свою родственницу, знакомую ей лишь по детским фотокарточкам мамы. В памяти отложился густой, волнующий голос и сладковатый аромат жасминовых духов. Сейчас же, теребя в руках старенький платок Севяр, София наблюдала сквозь стеклянную дверь, как, огибая манекены и изящные стойки с расшитыми стеклярусом аксессуарами, через просторную залу бежит женщина, поразительным образом похожая на ее маму – те же густые рыжеватые волосы, тот же красивый овал лица, та же тонкая, стремительно вытянутая вверх фигура с пышной грудью и чуть широковатыми для женщины, но удивительно красивыми плечами.

«Как я этого раньше не знала», – подумала с облегчением София и, робко улыбнувшись, толкнула дверь.

Сквозь треск и шум проводов почти невозможно было разобрать голос Анастаса. София жадно ловила каждое его слово, прижав к уху тяжелую трубку телефона. Голос отца, глухой и далекий, отдавал незнакомым доселе звучанием обреченности, характерной для уставших от жизни людей. Но сейчас в нем появились нотки радости, и София ощущала ее так осязаемо, будто отец находился совсем рядом.

– Ты жива, дочка, ты жива! Господь сжалился над нами! Я выезжаю за тобой сразу же, слышишь! Первым же поездом выезжаю!

Перед тем как ответить, София задержала дыхание:

– Прости, папочка, но я не вернусь. По крайней мере, сейчас.

Голос отца взорвался негодованием:

– То есть как это не вернешься? Я не понимаю…

София прикусила губу. Арам Константинович мягко отобрал трубку – я поговорю с ним, не волнуйся. Анелия вывела ее из кабинета – пойдем, милая, позволим мужчинам самим уладить дела. Обещаю, все будет так, как хочешь ты.

Баку пах раскаленным камнем, нефтяной гарью и потом вьючных животных, без устали развозящих по городу топливо. Где-то совсем рядом кричал торговец водой: «Холо-о-о-о-одный, вку-у-у-у-усный, стакан – копе-е-е-е-ейка!» Из ближайшей кондитерской тянуло свежей выпечкой и миндальной халвой.

Взяв Софию под руку, Анелия пошла по улице, держась как можно дальше от края тротуара. До церкви св. Григория было недалеко: дойти до перекрестка, где Ольгинская сливается с Михайловской, а дальше по Великокняжеской до сада Парапет. Они намеревались поставить свечки в церкви и вернуться в салон, где дождались бы посыльного от Арама Константиновича с запиской об итогах телефонного разговора.

На душе Софии скребли кошки. Она скучала по дому и не могла туда вернуться. Она знала, что в том мире, где теперь находилась могила Давида, ей нет больше места. Родной Берд, туманный городок, где она родилась и выросла, где полюбила и откуда бежала, чтобы быть со своим возлюбленным до конца жизни, разлучил их навсегда, замкнув его тело в холодные свои объятия. София представляла похороны – как отпевали в церкви Давида, как потом кидали влажные комья земли на крышку гроба, как плакала Саломэ – несчастная любящая мать, оставшаяся в оглушительном одиночестве… «Нет мне прощения, и возвращаться мне некуда», – думала она, наблюдая за тем, как, подхваченное легким сквозняком от распахнутой церковной двери, цепляется за краешек фитиля слабое пламя свечи.

Арам Константинович лично приехал на вокзал, чтобы встретить Анастаса. Пока автомобиль вез мужчин домой, они успели еще раз обсудить ситуацию.

– София уже изъявила желание учиться шитью и работать в салоне. Анелия будет этому только рада – ей нужна толковая помощница, на которую она может положиться. По поводу обучения можешь не беспокоиться: на Красноводской есть хорошая женская школа шитья и рукоделия, открытая на средства Армянского культурного союза, одним из попечителей которого я являюсь. Сначала София поучится азам профессии там, потом, когда обстановка в Европе утрясется, отправим ее доучиваться в Париж, – рассказывал Арам Константинович, торопясь развеять последние сомнения Анастаса. Тот слушал не перебивая, лишь изредка бросал взгляды по сторонам, дивясь тому, как сильно изменился Баку с последнего его визита. Когда Арам Константинович умолк, он побарабанил пальцами по кожаному сиденью автомобиля и тяжело вздохнул:

– Но София, по сути, совсем еще ребенок. Вдруг она не справится? Я все-таки попробую ее переубедить и забрать с собой.

Арам Константинович примирительно помахал руками:

– Мой друг, буду откровенен: как и ты, я предпочел бы видеть Софию счастливо замужем, на попечении любящего мужа. Но твоя дочь не хочет слышать о замужестве, что вполне объяснимо, учитывая трагические обстоятельства, которые выпали на ее долю. Если позволишь, дам тебе родственный совет: будь готов к тому, что увидишь совершенно другого человека – той Софии, которую ты знал, больше нет. Прости, что говорю об этом, но будь предельно осторожен: она еще не восстановила душевные силы и может крайне болезненно воспринимать любое необдуманно оброненное слово.

Анастас чуть не задохнулся от боли, когда увидел дочь: от той искристой девочки, какой он ее запомнил, не осталось и следа. Взгляд широко распахнутых глаз потускнел и отяжелел, теперь она смотрела остро и прямо, проникая собеседнику в самое сердце. Стерлась детская округлость черт – лицо приобрело прозрачную иконописную строгость и наполнилось мерцающим внутренним сиянием. Она осунулась и стала еще выше и двигалась неуверенно и рывками, будто заново училась управлять своим телом и пыталась ощутить его границы. Единственное, что осталось прежним, – ее роскошные, отдающие рыжим каштановые волосы. Она не заплела их, как обычно, в две косы, а, туго стянув шелковым бантом на затылке, пустила струиться по спине. Новая прическа не смягчала изменения, произошедшие с ней, а делала их будто бы приметнее, подчеркивая их необратимый характер.

Оставшись с отцом наедине, София разрыдалась, совсем-по детски, с жалкими всхлипываниями, беспомощно кривя рот. Крепко прижималась к нему, ощущая, как пуговица его рубашки больно впивается в лицо, но не могла заставить себя отстраниться. Ей хотелось слиться с ним воедино, стать частью его тела, ребром или, может быть, легким, запереться в грудной клетке и остаться там навсегда, чтобы наконец освободиться от невыносимого чувства вины.

Анастас попытался отвлечь ее от горестных мыслей новостями. Подробно рассказал о младших братьях, ставших одними из лучших учеников в гимназии, о нянечке, которая с ее исчезновением не сломалась, а наоборот, будто воспрянула и теперь управляла домом, уверенной рукой ведя все дела. Она нашла Гуле помощницу, и той не приходится тянуть все хозяйство на себе.

– И это оказалось очень кстати, потому что наша-то Гуле, оказывается, снова беременна! Вдруг она наконец родит девочку!

– Лучше мальчика, – вздохнула София, – от девочек одни несчастья.

Анастас пропустил ее реплику мимо ушей.

– Есть вести от Геворга?

– Нет, дочка, и это не дает мне покоя. Но я стараюсь не отчаиваться – твой брат взрослый мужчина и сумеет за себя постоять.

София подавила вздох и смахнула кончиками пальцев навернувшиеся слезы.

И все же разговор оживил ее, она подробно расспрашивала отца обо всем и даже о делах на фабрике, чем очень его удивила и порадовала – раньше она не проявляла интереса к его делам. О тетушке спросила вскользь, Анастас отделался парой дежурных фраз и свернул разговор, умолчав о резко ухудшившемся состоянии здоровья сестры. Азнив второй месяц болела, тяжело и беспросветно, с приступами удушья и скачущей температурой. Прогнозы были неутешительные: болезнь не поддавалась лечению и наступала с чудовищной силой.

– Если и дальше так продолжится, она не протянет и пары месяцев, – развел руками немецкий профессор, к которому в александропольскую клинику доставили вконец ослабевшую больную.

В отличие от отчаявшегося брата, Азнив переносила выпавшее на ее долю испытание без жалоб и слез. Молилась неустанно, не выпуская из рук Евангелие. Не разрешала никому, кроме Гуле, заходить в свою комнату. Если позволяли силы, заглядывала к Анастасу, чтобы молча посидеть в его кресле – говорить она почти не могла, любая попытка произнести хоть слово заканчивалась мучительным приступом кашля. Изредка она писала брату записки. Раньше она не была замечена в проявлении чувств, даже в детстве была очень замкнутой и отстраненной, и Анастас с трудом сдерживал слезы, читая эти полные нежности и горечи послания. О визите Саломэ он так и не узнал: Азнив запретила Гуле кому-либо об этом говорить. Она не сомневалась, что болезнь – следствие проклятия, насланного потерявшей единственного сына обезумевшей от горя матерью. Азнив верила, что приняла весь удар того проклятия на себя, защитив семью брата. Когда пришла весть, что София нашлась, она окончательно уверовала в это и истово теперь ждала новостей от Геворга, чтобы, убедившись, что он жив, со спокойной душой уйти на небеса. К своей болезни она относилась с благоговейным смирением – Бог всегда помечает клеймом страдания тех, кого любит больше остальных. В том, что он ее любит, Азнив ни секунды не сомневалась.

Рассмотреть содержимое кожаного кулона-мешочка, подаренного Вилаятом, удалось лишь в Баку. София обнаружила там собственный золотой крестик с цепочкой, которые передала Севяр с просьбой продать, чтобы выручить деньги на билет на поезд, и свернутую в рулон ленточку рисовой бумаги, на которой арабской вязью была выведена дуа пророка Мусы: «О мой Господь! Спаси меня от несправедливых людей!» Кожаный мешочек с крохотным клеймом луня – символом тысячелетнего огузского племени Ивэ, скитавшегося по выжженным немилосердным южным солнцем пустыням и раскидывающего тут и там шатры, – теперь навсегда будет с ней: София станет беречь его пуще зеницы ока и пронесет с собой через всю жизнь. Выпросив у отца деньги, она отправит своим спасителям щедрые подарки: роскошные, вышитые золотой нитью шелковые кялагаи для Севяр и Лейлы и небесно-синий халат из набивного иранского шелка – Вилаяту. По дороге почтовый поезд разграбит банда гачагов, и посылка так и не доберется до адресатов, но София об этом не узнает.

Дорога из школы в салон, невзирая на шумную сутолоку, позволяла побыть с собой наедине: София даже ловила себя на мысли, что нигде не ощущала такого всеобъемлющего чувства одиночества, как среди людей. Идя сквозь шумную разноцветную толпу, она подробно прокручивала в голове последний год своей жизни, чтобы выявить ту развилку, где она сделала ошибочный выбор и пошла в неверном направлении. При разности отправных точек конечная всегда была одной и той же: София ни минуты не сомневалась, что вина за обрушившуюся на ее семью беду полностью лежит на ее плечах. Любые попытки убедить ее в обратном встречали яростное сопротивление: не позволяя никому проявить к ней хоть каплю сочувствия, она оставалась абсолютно безжалостной к себе. К счастью, при этом она не позволяла себе впасть в отчаяние: она успела заглянуть в глаза пропасти, и увиденное напугало ее так сильно, что теперь она пыталась отодвинуться от ее края как можно дальше. Ничего не зная об истинной силе внутренней свободы, она инстинктивно стремилась в себе ее сохранить, понимая, что это единственная для нее возможность не сдаться. Она жадно хотела жить – вопреки изъедающему ее изнутри чувству вины – и не собиралась от этого права отказываться.

Путь до салона занимал половину часа. София шла медленно, держа над собой защищающий от солнца кружевной зонт, и, чтобы унять шумный рой мыслей в голове, изучала вывески. Наличие на них разнообразных армянских фамилий наполняло ее душу сдержанной гордостью – судя по их обилию, вклад ее соплеменников в развитие Баку был неизмеримым. Нефтепромышленные заводы, гостиницы, банки, общественные организации, театры, доходные дома, адвокатские конторы, издательства и типографии, библиотеки и школы, продуктовые лавки и ремесленные мастерские – армянское присутствие в городе было столь ощутимым и неоспоримым, что захватывало дух. София любила задерживаться у витрины магазина тканей братьев Агасиевых и наблюдать, как замысловато представляют товар клиентам приказчики: они сворачивали небольшой отрез в кулек, крепко обвязывали нижний конец лентами и заливали в воронку воду, демонстрируя, какой прочной при удивительной тонкости и легкости может быть ткань. Старший приказчик, судя по диалекту, был из тех же краев, что София, и она с замиранием сердца прислушивалась, как он переговаривается со своими подчиненными и раздает короткие указания, не забывая уважительно обращаться ко всем без исключения «варпет»[42]. Она с жадностью ловила знакомые с детства слова и шепотом их повторяла, перекатывая во рту, словно сладкие шарики монпансье: «хндрем», «инч касек?», «воракы лавиц эл лавн а»[43].

Дальше путь пролегал по оживленному центру города, вдоль деловых учреждений и роскошных торговых рядов. Здесь София обходила вниманием разнообразные витрины, единственное, что ее привлекало, – киноафиши: она старалась не пропустить ни одной. В кинотеатре «Прогресс», расположенном в пассаже Лалаева, обещалась большая программа: показ сильно захватывающей драмы «Да здравствует жизнь» в трех отделениях и последний комический выпуск «Пате-Журналь»[44]. По окончании же сеансов предполагался бал-маскарад. А в синематографе «Экспресс» в доме Карабекова предстоял показ картины с натуры «Неустрашимый монарх Италiи совершает полет на своемъ дирижаблъ» и исторической драмы «Испано-Американская война изъ за Острова Кубы».

София уже успела побывать на сеансе фильма «Ключи счастья» и осталась в полном ошеломлении от увиденного. Она не сомневалась, что синематограф приоткрыл перед человечеством дверь и продемонстрировал малую толику тех возможностей, что ему доступны. Она задыхалась от благодарности за возможность прикоснуться к великому и от чувства бессилия – какая огромная пропасть между ней и тем, что она сейчас видит! И сколько нужно усилий, чтобы эту пропасть преодолеть! Не справившись с потрясением, она к концу сеанса даже расплакалась, а дома, проворочавшись в постели половину ночи, поднялась и поскреблась в комнату к старшей кузине, Ирине. Проговорив почти до утра, девушки уснули в кровати Ирины, где их утром и обнаружила младшая кузина и, бесцеремонно растолкав, потребовала немедленно рассказать обо всем, о чем они проболтали в ее отсутствие.

Там и сям под чахлой тенью плохо приживающихся в почве деревец сидели нищие. Почти все они были немыслимого уродства: горбатые или скособоченные, будто скрученные тела, недоразвитые нитевидные ноги, безобразные лица с воспаленными, подернутыми пеленой катаракты глазами и черными провалами беззубых ртов… Софии уже рассказали, что это целый преступный бизнес – плодить уродцев, с раннего детства изувечивая детей, чтобы потом зарабатывать на них деньги. Некоторых из этих детей, поеживаясь от ужаса, рассказывала Анелия, чуть ли не с рождения помещают в специальные емкости, где они и вырастают, не имея возможности выбраться на свободу. От этого тела несчастных приобретают самые невообразимые формы, а ноги не развиваются. Руки же им чаще всего не калечат, оставляя целой хотя бы одну, чтобы нищему было чем побираться. На резонный вопрос, почему же никто не борется с этой очевидной несправедливостью, последовал исчерпывающий ответ: кому бороться, если городская полиция и есть самый большой дольщик этого баснословно прибыльного бизнеса!

София старалась не встречаться с нищими взглядом, но ничего не могла с собой поделать: они притягивали ее, словно магнит. Опустив кружевной зонт пониже, чтобы его край прикрывал лицо, она окидывала испуганным взглядом их изуродованные тела и цепенела душой, ощущая, как к горлу подкатывает дурнота, вызванная целым ворохом разнообразных чувств – от гадливой жалости до сковывающего душу ужаса. Ей хотелось бежать как можно дальше, но в то же время, давясь собственным любопытством, словно застрявшей в горле коркой сухого хлеба, она продолжала изучать каждую деталь, каждый изъян их исковерканных тел, вдыхая смрадный запах тряпья, в которое они, будто в пеленки, были замотаны. Один из нищих, двугорбый мужчина с черными длинными пальцами, такими резвыми, что казалось – они способны оторваться от руки и разбежаться во все стороны, тянул бесконечную заунывную песнь, умудряясь не прерывать ее даже на коротких вдохах. Протянутая вперед его ладонь смахивала на опрокинутого на спину шевелящего клешнями краба. Когда кто-то из прохожих кидал в эту ладонь жалкий медяк, пальцы мгновенно сжимались, а потом сразу же разжимались, и ладонь нищего снова оказывалась пуста. Фокус привлекал внимание подающего, и он просил его повторить, но нищий пожимал плечом: положишь еще денег – повторю, нет – иди с богом.

Особое внимание Софии привлекал другой побирушка: невероятно худой молодой человек с обритой наголо продолговатой, словно перезрелый кабачок, головой. Череп ему в младенчестве изуродовали с таким расчетом, чтобы он своими очертаниями предельно отличался от человеческого. Зрелище его заканчивающегося чуть ли не на линии бровей лица с перебитым носом и торчащими височными костями, скошенный, вытянутый назад и запрокидывающийся к спине затылок вызывали у Софии ужас, подобный священному. «Вполне возможно, что именно так выглядела душа непогребенного человека, отвергнутого Хароном», – думала она, прокручивая в памяти сюжет древнегреческой легенды об отринутых потусторонним миром мертвых. Денег у нее было не так много, но она обязательно откладывала несколько копеек, чтобы подать именно этому нищему, и не потому, что его было жальче остальных, а из необъяснимой надежды, что, отдавая ему деньги, она вымаливает толику прощения у небес. Она не бросала подношение, как другие подающие, а протягивала зажатые в щепоть монеты и ждала, когда он подставит руку. Она аккуратно укладывала монеты на край его узкой и длинной, словно змеиный язык, ладони и, прошептав скороговоркой: «Пусть Бог вас бережет», – поспешно уходила, стараясь не оглядываться. Он никогда не благодарил – да она и не была уверена, что он умеет говорить, – лишь смотрел снизу вверх водянистыми, будто подтаявший лед, глазами.

– Снова ослушалась меня и не взяла извозчика? Я ведь предупреждала, что одинокие прогулки опасны для молодой девушки! – сердито осведомлялась Анелия, когда запыхавшаяся София заглядывала в ее кабинет, чтобы спросить, чем она может быть полезна. За Софию говорило виноватое выражение ее лица. Анелия вздергивала брови. – Наградил тебя Бог упрямством, о котором ишаку и не мечталось!

София с усилием гасила улыбку – ровно те же слова с завидным постоянством повторял Арам Константинович, препираясь со своей своенравной супругой.

Школа кройки и шитья находилась в доме Цейтлина на Красноводской улице. Субсидируемая состоятельными бакинскими промышленниками, она приглашала в преподаватели не только местных мастеров, но и иностранок – преимущественно из Франции и Бельгии. Обучение давало возможность девушкам в первую очередь из неимущих семей (для них учеба была бесплатной) получить профессию швеи или закройщицы и работать на предприятиях или же, принимая заказы на дому, вносить посильный вклад в семейный бюджет. Шитье, наряду с ковроткачеством и услугами прачек, было самым доступным способом женского заработка на Южном Кавказе – другие профессии в основном были закреплены за мужчинами. Единичное присутствие в них женщин предсказуемым образом не опровергало, а подтверждало это правило.

Арам Константинович, будучи одним из попечителей Армянского культурного союза, принимал самое непосредственное участие в финансировании школы, но на оплате обучения Софии настоял и внес положенные за шестимесячный курс девяносто рублей. Брать деньги у ее отца он наотрез отказался, объяснив, что это не что иное, как инвестиция – Софии потом все равно работать в салоне.

– Я не сомневаюсь, что нам очень повезло с твоей девочкой, Анастас. Наши собственные дочери, к вящему сожалению моей супруги, никакого интереса к предпринимательству не проявляют. София же напоминает мне Анелию – такая же бесстрашная и целеустремленная. Кто знает, вдруг однажды она добьется таких успехов, что превзойдет всех мужчин своей семьи и заставит тебя гордиться ею!

Анастас возвел к потолку глаза:

– Как бы я хотел, чтобы она, как твои девочки, интересовалась нарядами, мечтала выйти замуж и стать примерной женой и матерью!

Арам Константинович достал из хьюмидора две сигары. Обрезав кончик одной, протянул своему гостю.

– Разве одно отменяет другое? Анелия, будучи любящей матерью и преданной женой, открыла салон и очень удачлива в бизнесе. Почему другой перспективы, кроме как забота о семье и доме, у женщины быть не должно?

– И где ты набрался этих либеральных взглядов? – хмыкнул Анастас и сам же на свой вопрос ответил: – Хотя ясно где: либерализм – одна из новых форм протеста, а протест у нашего народа в крови. Ты ведь знаешь, как нас называют царские чиновники?

– Кавказскими поляками, – криво усмехнулся Арам Константинович.

– Кавказскими поляками, – повторил Анастас. – За непокорность и стремление к свободе.

– Так если бы не эта непокорность, мы бы сейчас не имели права изучать родной язык. Вспомни царский указ о конфискации армянского церковного имущества и закрытии наших школ! Нам пытались запретить быть армянами, и если бы не поднятое католикосом восстание…

Анастас поспешил перебить:

– Я же не против нашего стремления к свободе, Арам. Я сам ценю свободу и мечтаю о том дне, когда мы сможем образовать свое независимое и сильное государство. Я критикую те наши качества, которые мешают нам это государство построить. Беспокойный мы народ, Арам, неуживчивый и неуступчивый. При блестящих мыслительных способностях обладаем какой-то совершенно недопустимой горячностью и наивностью. Предпочитаем тактику стратегии, хотя надо было бы, учитывая тот сложный исторический путь, что мы прошли, не выбирать между ними, а руководствоваться обеими, умело их сочетая. Всегда бежим впереди паровоза, создавая много неудобств, и в первую очередь для себя. Неосмотрительны во всем: в быту, миропонимании, культуре, отношении к жизни, к себе.

– Я согласен с тобой, но какое это имеет отношение к стремлению женщины к свободе?

– Свобода – опасное слово. Оно часто начинается с благих намерений, а заканчивается разрушениями.

– Иногда разрушение необходимо, чтобы отстроить новое. Я не призываю к бунту против семейных устоев, я лишь полагаю, что женщина имеет право жить не по указке.

– Ты рассуждаешь как парижский либерал. Но мы живем на Востоке, и у нас другие ценности. Объясни мне: что ужасного в том, что женщина, как это и было заведено на протяжении веков, останется хранительницей домашнего очага? С чего ты взял, что она должна сойти с пути, который ей предопределил Господь?

– Кто же того Господа видел, чтобы уточнить у него, какой путь Он предопределил женщине?

– Не богохульничай!

– Уверяю тебя – и не думал! Армяне ведь любят говорить, что своим личным Богом они довольны. Вот и я своим личным Богом очень доволен, и знаешь почему? Потому что не навязываю ему качеств, которых у него нет.

– А я, значит, навязываю!

Арам Константинович рассмеялся.

– Это ты, друг мой, у себя спроси и у своего Бога. Вам сначала надо бы между собой договориться, а там, глядишь, и ответы на остальные вопросы найдутся.

Анастас с раздражением поднялся. Пока, опираясь на трость, он мерил шагами комнату, Арам Константинович разлил по бокалам шустовский[45], прикурил сигару, со вкусом затянулся и выдохнул колечко дыма. Кивнул на второй бокал:

– Ты бы выпил.

Анастас вернулся в кресло. Пригубил бренди. Подцепил ломтик лимона, обмакнул его в смеси молотого кофе и сахарной пудры, отправил в рот. Блаженно зажмурился.

– Все-таки лучшая закуска к коньяку – николашка.

– С вяленым персиком тоже вполне, – подвинул корзиночку с сухофруктами Арам Константинович, – попробуй.

Анастас взял золотистую дольку персика, но есть не стал – положил на край тарелки. Искоса глянул на своего собеседника, повертел в руках трость, отложил в сторону.

– Плохое настало время, Арам, неспокойное, я бы даже сказал – неприличное. Мало было у нас внешнеполитических вызовов, теперь еще развели суету вокруг новомодных веяний. Живем как на вулкане, от стачки до стачки: то рабочих правами обеспечь, то крестьян, то женщин, то студентов. Молодежь стала совсем неуправляемой: ни почета, ни уважения, возражает, спорит, перебивает, не внимает доводам рассудка – забила себе голову утопическими идеями о справедливости, которой всенепременно, прямо сейчас она должна добиться.

– Что же такого плохого в справедливости?

– Да кто же ее видел?! – взорвался Анастас. – Справедливость – категория субъективная, для каждого она своя, и именно поэтому ее не может существовать!

– Ну ты тоже скажешь!

– И скажу. А ты докажи, что я неправ!

– Зачем доказывать? Лучший судья – время, вот оно всех и рассудит.

– Или окончательно рассорит.

– Или так.

Анелия несколько раз заглядывала в кабинет, прерывая жаркий спор мужчин. Удостоверившись, что все в порядке, уходила, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– О чем они говорят? – не вытерпев, принялась выпытывать у нее София.

– Сейчас – о дашнаках[46]. До этого обсуждали армяно-мусульманский погром, который случился в Баку десять лет назад.

Софии показалось, что она ослышалась. Побледнев, она переспросила:

– Погром?

Анелия обняла ее:

– Не бойся, ничего такого больше не допустят. Мы с местными мусульманами помирились.

София хотела напомнить о резне, произошедшей буквально год назад в подконтрольной Османской империи Западной Армении, но не стала – зачем спорить с тетей? В отличие от нее, та давно живет в Баку и хорошо осведомлена об обстановке в городе. И если она считает, что погрома больше не будет, значит, никаких поводов для беспокойства нет.

Пальцы Софии обнаружили такую удивительную, граничащую с виртуозностью ловкость и сообразительность, что изумили даже свою хозяйку. Если другим ученицам нужно было накладывать и распарывать стежок помногу раз, чтобы добиться более-менее приемлемого результата, Софии он давался без особых усилий. При этом чем сложней было задание, тем легче оно ей покорялось: кропотливую и трудоемкую в исполнении игольную технику кружевного шитья она освоила с такой стремительностью, будто не училась чему-то новому, а вспоминала забытый навык. Вышитая за пару недель ажурная салфетка изумила даже преподавательницу рукоделия Луизу Гаспарян – даму чопорную и немногословную.

– Вы определенно делаете успехи, – придирчиво рассмотрев с обеих сторон вышивку, вынесла она вердикт. Класс не смог сдержать возгласа удивления – за мадам Луизой укрепилась слава крайне скупой на похвалу преподавательницы. Сейчас же она не просто выделила работу Софии, что само по себе было невообразимо, но еще и дала ей оценку!

– Вы определенно делаете успехи, – дразнили после уроков Софию одноклассницы, хихикая и пихаясь локтями, хотя каждая мечтала, чтобы мадам Луиза похвалила и ее. Преподавателем она была превосходным и пользовалась если не любовью, то бесспорным уважением учениц. Каждый свой урок она превращала в экскурс в прошлое: бесконечно влюбленная в свое дело, она увлекательно рассказывала об истории рукоделия, начиная с самых старинных его видов, таких как ковроткачество и шитье, и заканчивая относительно новыми веяниями, к примеру – яркой городецкой росписью, отражающей быт и уклад жизни купечества и крестьянства. С одинаковым воодушевлением она объясняла разницу между плотным венецианским гипюром Гро-Пуант-де-Вениз, тончайшим фламандским малин и воздушным французским шантильи, неизменно ставя ценность и значимость ремесла кружевниц в один ряд с ремеслом ювелиров. Особое внимание она отводила армянскому кружевоплетению, исполняемому исключительно нитью и швейной иглой. Ученицы вздыхали: простая, на неискушенный взгляд, техника вышивания, состоящая из ряда одинаковых узелков с крохотными просветами, поверх которых выполнялся арочный узор, дополняемый композициями на разнообразные, чаще всего геометрические или растительные мотивы, на поверку оказалась невероятно сложной работой, отнимающей огромное количество времени: на небольшую, размером с блюдце, салфетку уходил месяц, а то и больше.

Говорила мадам Луиза почти шепотом, и по этой причине на уроках рукоделия всегда стояла гробовая тишина. Чтобы услышать ее, девушкам приходилось напрягать слух и инстинктивно подаваться вперед. Некоторые даже приподнимались с мест, но, спохватившись, сразу же садились, чтоб не загораживать другим обзор. На практических же занятиях девичий хор жужжал пчелиным роем, рискуя навлечь на себя недовольство преподавательницы. Впрочем, та смотрела на шум сквозь пальцы, отлично понимая, что студенткам, помимо объяснений учителя, необходимо личное общение: обмениваясь вопросами и сверяясь вышивками, они могли в случае допущенной неточности быстро ее исправить.

Происхождение у девушек было разное – одни выросли в небогатых, но и не бедствующих семьях мелких чиновников и городской интеллигенции, другие же были из такой нищеты, что жили почти впроголодь (для них мадам Луиза держала в ящичке стола коробочку с карамельными леденцами). Львиная доля студенток была из христианских семей, но иногда попадались и мусульманки – молчаливые девочки в тщательно повязанных платках, плохо или почти не говорящие по-русски, но невероятно прилежные и исполнительные. Они всегда держались особняком и, в отличие от своих сверстниц, в общие разговоры не вступали. От уроков Закона Божия они были освобождены и, пока остальные ученицы, изнывая от скуки, постигали законы вероучения, коротали время, упражняясь в шитье. После уроков на пороге школы их обязательно поджидал кто-нибудь из мужской родни, чтобы сопроводить домой. Остальные же девушки, сложив в ранцы задание на дом – кроме учебников по арифметике, словесности и истории, там обязательно были вышивка или вязание, – чинно покидали школу, не забыв присесть в почтительном книксене перед строгой классной дамой. За порогом сдержанность моментально слетала, и девушки, звонко хохоча, рассыпались на группки, одна из которых непременно направлялась на Великокняжеский проезд, чтобы, лакомясь в кондитерской братьев Краузе берлинскими пирожными и запивая их сельтерской водой, наблюдать, как под пронзительные звонки кучера, одергивающего лихих фаэтонщиков и неосторожно перебегающих путь прохожих, катится по рельсам тяжелый вагон городской конки. Изредка, когда не нужно было спешить в салон, София присоединялась к этой группке одноклассниц. Обсуждая свои невинные секреты, девушки следили за неуклюже соскакивающими с подножки вагона пассажирами – некоторые из них, позабыв, что спрыгивать нужно в сторону движения, а не наоборот, падали, рискуя сломать себе конечности и вызывая сочувственные охи у юных наблюдательниц. Никто из девушек еще не решился прокатиться на конке, хотя там и были отдельные места для женщин: грохочущий по рельсам железный вагон, из которого требовалось спрыгивать на ходу, их откровенно пугал. Но наблюдать за ним было весьма занимательным занятием, чем и забавлялись девушки, подбирая с тарелочек лимонную глазурь рассыпчатых пирожных. Допив подслащенную вишневым сиропом воду и попрощавшись, они наконец расходились по домам. София же направлялась в салон, где ее ждала работа: нужно было перебрать корреспонденцию и ответить на письма, съездить с Анелией за фурнитурой в текстильную галантерею – тетя предпочитала выбирать товар самолично, не доверяя приказчикам; вернувшись же, разбирать с ней заказы – на осень и весну их было значительно больше, чем в другие сезоны, потому приходилось нанимать дополнительных мастеров, чтобы успеть к сроку.

Подобный распорядок дня София выбрала себе сама, убедив Анелию, что так будет лучше:

– Чем меньше свободного времени, тем меньше я буду скучать по дому и забивать себе голову переживаниями.

Анелия, поколебавшись, согласилась, но взяла с племянницы слово, что та обязательно даст знать, если почувствует, что не справляется с нагрузкой.

Но София справлялась. Покончив с поручениями, она садилась за школьные задания, которые благодаря блестящему домашнему обучению давались ей с невероятной легкостью. Уложившись с уроками, она поднималась на второй этаж салона, где находились основные мастерские, и проводила время, наблюдая за работой мастериц. Наверху царил совершенно другой, прекрасный на свой лад мир. Воздух наполнял особый аромат тканей и горячего утюга. Большие окна комнат не зашторивали – важно было не перегораживать естественный свет. По центру мастерских, под лампами матового стекла, стояли большие раскройные столы. Полки и шкафы были забиты рулонами тканей, катушками, коробками с пуговицами и кружевами. В отдельных шкафчиках хранились инструменты для работы: ножницы и булавки, пяльцы, наперстки, мел, калька, ленты, самые разнообразные иглы – шляпные, с закругленным кончиком, со скругленным ушком, клинообразные… Строчила пара швейных машинок Singer, лаково-черных, с золотым орнаментом – почти вся работа выполнялась вручную, но для верхней одежды и некоторых деталей без технических устройств было не обойтись. Верховодила здесь Хендрика Янссенс – почтенного возраста дама из Фландрии, не по годам деятельная и энергичная. Подавая собственным трудолюбием пример своим подчиненным, мефрау Янссенс добилась часовой точности работы мастерских. Даже неопытные подмастерья, две румяные девушки в одинаковых платьях и холщовых передниках, с исколотыми иглами неумелыми пальцами, справлялись с поручениями с таким рвением, что невозможно было этого не оценить. Мефрау Янссенс хвалила девушек на публику, а вот замечания делала шепотом, чем особенно подкупала примечающую все Софию.

С недавних пор Анелия наняла пару швей, чтобы они по ее эскизам декорировали атласные туфельки, и София любила, пристроившись рядом, следить за тем, с какой ловкостью и аккуратностью они переносят на плотную шелковую ткань придуманный тетей узор. Сшитые лучшими обувщиками Баку – братьями Нагроцки, – эти туфли предназначались для новой коллекции вечерних нарядов. Коллекция состояла из струящихся платьев сдержанного кроя, к которым полагались богато расшитые полудрагоценными камнями и бисером накидки-мантии и туфельки. Анелия очень волновалась: чтобы привлечь внимание к обуви, она укоротила платья, открыв щиколотку и нижнюю часть голени, и теперь гадала, найдутся ли среди клиенток салона хотя бы несколько барышень, которые решатся носить такую смелую длину. Видя волнение тети, София предложила украсить подол платьев легчайшей органзой – внимание от туфелек она не отвлечет, но лодыжку прикроет. Анелия отказалась, объяснив, что основной замысел ее коллекции заключается в вызове.

– Я хочу раздвинуть рамки запретов, в которых живет городская женщина, позволить ей быть свободней – в движении, в мечтах, в одежде. Понимаешь?

София озадаченно потерла переносицу.

– Понимаю. Но сомневаюсь, что женщины, даже городские, думают как вы. Если только какие-то единицы…

– Эта коллекция – именно для таких единиц, и именно потому менять я в ней ничего не намереваюсь, – отрезала Анелия.

Сняв с манекена пальто из тонкого сукна, она накинула его на плечи Софии и подвела ее к зеркалу. Та сразу же принялась вертеться, рассматривая свое отражение в разных ракурсах.

– Нравится?

– Очень!

Анелия раскрыла блокнот и сделала несколько набросков.

– Представь, что вот здесь, – она заштриховала часть спины выше хлястика, – вставка из плотного гипюра.

София застегнула пальто, повернулась к зеркалу боком, выставила вперед плечо, чтобы разглядеть спину. С сомнением покачала головой:

– Подкладка не станет проглядывать?

– Забудь о подкладке, ее не будет.

– …и ткани совсем разные: сукно и гипюр…

– Так вся задумка в этом, понимаешь? Совмещать несовместимое, сотворить из старого новое, отменить набившие оскомину шаблоны… Не смотри на меня удивленными глазами, ничего необычного я не предлагаю – ткани комбинировали всегда, еще во времена Византии, да и того раньше. Контраст подчеркивает фактуру и богатство, придает наряду дополнительный стиль и красоту. Одно из самых восхитительных платьев, которые я видела, было сшито из велюра и тафты. Кажется, что даже два этих слова не сочетаются, куда уж тканям! И все же платье было изумительное – тяжелый лиловый велюр и матовая тафта. Так что ничего необычного в сочетании несочетаемого нет. Другое дело, что каждое новое время приносит с собой новые смыслы. Если в былые времена ткани комбинировали в подавляющем большинстве в целях экономии – совмещая дорогие и более доступные материалы, люди сберегали свои средства, – то теперь это дает возможность подчеркнуть индивидуальность, возможность мыслить, м-м-м, неистертыми категориями, бросать вызов косному обществу, навязывающему всем свои ветхозаветные правила. Vous comprenez?[47] – И Анелия шутливо щелкнула племянницу по носу.

Та очнулась и выдохнула с восхищением:

– Да вы настоящая бунтарка, тетя!

Обшивающие туфельки мастерицы работали, низко склонив головы и неотрывно сверяясь с узором, но видно было, что разговор хозяйки интересен и им. Пару раз они украдкой бросали взгляды на Анелию. Одна даже хотела о чем-то спросить, но заробела и не решилась.

В октябре Софии исполнилось шестнадцать. Справлять день рождения она наотрез отказалась, да и Анелия не настаивала, видя ее душевное состояние: девушка до боли скучала по дому и никак не могла оправиться после гибели своего возлюбленного. От Геворга все еще не было известий, и это усугубляло ее переживания – София упрямо продолжала винить во всем случившемся только себя и на любые попытки убедить ее в обратном угрюмо отмалчивалась, замыкаясь в себе еще больше. Анастас приезжал еще раз, в начале осени, побыл несколько дней и уехал, объяснив свой скорый отъезд тем, что не может надолго отлучаться – с бегством старшего сына вся ответственность за фабрику и лесопилки легла исключительно на его плечи. Азнив отмучилась в августе – Бог сжалился над ней и забрал раньше, чем прогнозировали врачи. О ее смерти Анастас умолчал, чтобы не усугублять страданий Софии. Привез милые гостинцы от нянечки и Гуле и вещи, о которых просила дочь. Обещал, что приедет к Рождеству с младшими сыновьями, у них как раз будут каникулы.

– Съезжу за ними в Тифлис, и приедем сюда, проведем праздники вместе.

София прогуляла школу, чтобы проводить отца с Южного вокзала – хотела побыть с ним как можно дольше. Посидела рядом в купе, положив голову ему на плечо, и вышла только после свистка начальника перрона. Проводник – затянутый в синий мундир веснушчатый мужчина в рыжих пышных усах – помог ей спуститься из вагона, почтительно поддержав под локоть, и, высунувшись в дверь, сделал круговое движение рукой, подавая знак дежурному по станции. Над перроном разнесся гудок паровоза – низкий, вибрирующий, – и поезд, дернувшись, медленно двинулся в путь. София стояла среди провожающих и, не в силах заставить себя улыбнуться, смотрела на отца так, будто хотела вобрать в память каждую черточку его красивого лица. Когда поезд скрылся из виду, она расплакалась, сердясь на себя за то, что не смогла сдержать эмоций на людях. Стоящая на перроне безутешно рыдающая, хорошо одетая девушка сразу же привлекла внимание носильщиков. Заговаривать с ней они побоялись, однако сразу же доложили железнодорожному приставу, мерно обходившему пути. Тот, вежливо представившись, осведомился, нужна ли Софии помощь. Получив утвердительный ответ, сопроводил ее в зал ожидания первого класса, чтобы она имела возможность привести себя в порядок в дамской комнате. Швейцар, дежуривший у входа, покосился на него, но билетов спрашивать не стал и боязливо отступил на полшага назад, пропуская их.

Прохладная, сладко пахнущая восточными благовониями дамская комната представляла собой полутемное помещение, обставленное обитыми зеленым бархатом диванами, туалетными столиками и зеркалами в позолоченных рамах. Пол покрывал потертый, но приличного вида ковер, стены украшали натюрморты. Вокзальная служанка помогла Софии умыться, полив ей из кувшина, подала полотенце. В комнате никого, кроме двух дам, приводивших себя в порядок за туалетными столиками, не было. На улице Софию поджидал нанятый отцом фаэтон, но она решила дать себе пару минут и опустилась на диван. Дамы что-то оживленно обсуждали, поправляя макияж. Одна из них – затянутая в стильное дорогое платье брюнетка – поймала в зеркале отражение Софии и приподняла бровь, но промолчала. Вторая же, плотного сложения женщина в тонкой дорожной накидке, прервала разговор лишь затем, чтобы полюбопытствовать, куда барышня направляется. Никакого желания вступать в разговор у Софии не было, потому, пожелав дамам доброго пути, она поспешила к выходу, но, окликнутая брюнеткой, остановилась. Голос женщины был тихим и почти безжизненным, и Софии пришлось подойти ближе, чтобы разобрать ее слова. У нее было невероятно красивое, но пугающе бледное, почти восковое лицо.

– Я бы на вашем месте не ходила на вокзал одна. Здесь небезопасно.

София уверила ее, что у входа на вокзал ее поджидает фаэтон.

– Сейчас же направляйтесь к экипажу и ни с кем не заговаривайте, – закуривая папиросу, велела дама постарше и раздраженно замахала рукой, разгоняя дым длинным, инкрустированным эмалью мундштуком.

К удивлению Софии, железнодорожный пристав дожидался ее за дверью. Учтиво попрощавшись, он протянул ей визитку:

– Сохраните на случай, если понадобится помощь.

София пробежала глазами карточку: Антон Петрович Полисадов, Бакинское отделение Закавказской железной дороги, ул. Николаевская, дом 5, – и сунула ее в ридикюль, вознамерившись выкинуть при первой же возможности.

Она забыла о приставе сразу же, как только извозчик, цокнув языком, тронулся в путь. Но лицо брюнетки – пронзительно-печальное, наполненное той изумительной красотой, которая свойственна женщинам аристократических кровей, – надолго осталось в ее памяти. Почему она была так мертвенно-бледна? Куда, будучи явно нездоровой, направлялась? Кем ей приходилась дама в дорожной накидке? И от чего они пытались предостеречь Софию?

О гибели Геворга семье сообщили из уездного полицейского управления. Раздавленному горем Анастасу рассказали, что сын был убит гачагами, которые, скорее всего, взяли его в плен, когда он пытался скрыться в лесах. Облава, устроенная полицейскими на логово бандитов, обернулась полным провалом: почти вся банда сумела скрыться, прихватив награбленное и зарезав пленных, которые содержались в специальной яме.

Тело Геворга было истощено почти до костей, в мертвых волосах шевелились вши, судя по ранам и ожогам, его пытали.

– Пытать-то зачем? – сквозь чудовищную боль в сердце спросил Анастас.

Сопровождавший его на опознание следователь отвел глаза:

– Возможно, хотели разузнать о родственниках, чтобы потребовать выкуп. Обычно гачаги не берут пленных, если только тех, за которых потом можно получить деньги. Ваш сын, видимо, так и не открыл им ваше имя.

Дело о розыске Геворга закрыли. Телеграмму о его смерти отправили в Баку уже после похорон. На том настоял Анастас, опасавшийся, что София сорвется и приедет, чтобы успеть хотя бы к поминкам. Этого ни в коем разе нельзя было допускать из-за небезопасной ситуации на Закавказской железной дороге. На фронт после Огнотской операции[48] перебрасывались новые силы и техника, и местное мусульманское население, недовольное успехами царской армии на русско-турецком фланге, устраивало облавы на эшелоны и повреждало железнодорожные пути, чтобы помешать передвижению войск. Из-за этого случались задержки составов, а станции, где гражданским пассажирам приходилось ждать отправки по нескольку дней, были чудовищно перегружены. Допустить, чтобы София ехала в столь опасное время домой, Анастас не мог. Потому он предупредил своего помощника, чтобы тот указал в телеграмме адрес юридической конторы Мечитовых. Если бы о гибели Геворга первым узнал Арам Константинович, он бы нашел верное время и нужные слова, чтобы преподнести Софии весть о новом тяжком горе, постигшем ее семью. Но телеграмма по ошибке была отправлена на домашний адрес Мечитовых, и о ее содержании София узнала сразу же – по крику, который не смогла сдержать прочитавшая ее первой Анелия. Пробежав глазами скупые строчки, София сползла на пол. Кузины подхватили ее под руки, отвели в комнату и уложили в постель. Она терпеливо вынесла все ухаживания, дала себя напоить ромашковым чаем и микстурой, которую Анелия принимала от бессонницы, и, извинившись, попросила, чтобы ее оставили одну. Дождавшись, когда дом затихнет, она бесшумно оделась и спустилась в гостиную, где и провела ночь, свернувшись калачиком в кресле и уставившись сухими глазами в угол, вздрагивая от боя напольных часов. Едва в окнах забрезжил рассвет, София выскользнула за порог. Ей хотелось лишь одного – уйти от невыносимого горя как можно дальше, так далеко, чтобы оно не дотянулось до нее своими щупальцами. Она шла по холодному, обдуваемому осенним ветром, не успевшему стать милым ее сердцу городу, пытаясь поймать себя хоть на какой-то мысли – и не могла. В душе стояла гулкая тишина, безымянная и безликая, не причиняющая страданий – София даже подивилась, что не чувствует боли: тело, вопреки ожиданиям, казалось легким и исполненным необъяснимой силы, ей даже почудилось, что она не ступает по мокрым, облепленным палой осенней листвой тротуарам, а парит над ними, словно во сне. В той легкости, в ощущении безмятежного полета и заключалась самая мучительная мука, но София была не в состоянии ее ощутить. Она существовала в наступающем сразу после болевого шока звонком измерении, куда не проникают чувства. Она шла по городу, не разбирая дороги, и в этом движении, в смене декораций, в мелькании дворов и построек, которых она не замечала, сосредоточился весь смысл ее существования. Уйти. Уйти как можно дальше.

Она очнулась, лишь когда резко запахло гарью, загаженными узкими улочками и беспросветной нищетой Черного города. Закружилась голова – со вчерашнего дня она не ела. Прислонившись к закопченной стене полуразрушенной хибары, она попыталась переждать дурноту. Сквозь пролом в стене можно было разглядеть жалкий, но чисто прибранный двор, пару медных казанов, выставленных на просушку под частоколом, чахлое деревце сливы, которое, невзирая на отравленную нефтью землю, продолжало упрямо расти вкривь, цепляясь своими куцыми ветвями за жизнь. Отдышавшись, София уже собиралась уходить, но, повернув голову, увидела другое, скрытое от людского глаза, действо. В углу дворика, за наспех смастеренной из старого покрывала ширмой три темнолицые, обмотанные в кялагаи женщины мыли лежащее на топчане тело старухи. Нужно было сразу же отойти, но София не смогла себя заставить – казалось, ноги приросли к земле, а глаза – к сцене ритуального омовения. Боясь шелохнуться, она наблюдала, как женщины, шепча молитвы, бережно выпрямляют конечности мертвой старухи, как, обернув руки лоскутами, избавляют ее иссохшее тело от нечистот и моют его в трех водах, накрыв от шеи до пят ветхой тканью и поливая воду от головы к ногам, очищая последовательно правую и левую стороны. Покончив с мытьем, они тщательно вытерли тело и замотали его в несколько кусков савана. В последний, самый большой, отрез ткани они завернули его полностью, завязав у головы, на поясе и у ног. София отмерла лишь тогда, когда услышала где-то совсем рядом шаркающие шаги. Оторвавшись от стены, она заторопилась прочь. Какая-то женщина окликнула ее, она разобрала лишь слово «ханум», но оборачиваться не стала, только махнула рукой – не нужно беспокоиться, я ухожу. Мимо, догоняя тяжелый тряпичный мяч, пролетела стайка измазанных сажей оборвышей, у самого младшего на щиколотке моталась засаленная веревочка с синим камушком от сглаза, ровно таким, какой на прощание повязала ей на запястье Севяр. Плотина, сдерживавшая боль, рухнула, окатив Софию водами вселенской муки. Она вскрикнула, и прикрыла лицо руками, и на обратной стороне своих ладоней, будто на черно-белом экране, с поразительной отчетливостью увидела легкие морщинистые руки Севяр, которыми та бережно затягивает в узелок нить с талисманом, предварительно попросив подсунуть под нее палец, чтобы не стягивать слишком туго. Она увидела строгое лицо Мариам, протягивающей тарелку с деревенским бутербродом. Она увидела, как через зал салона бежит к ней Анелия – такая похожая на маму, такая живая, такая любимая. Домой, ясно осознала София, нужно немедленно возвращаться домой. К отцу, к братьям, к нянечке и Гуле, к могилам Давида и Геворга – она жалобно заскулила, представляя, как неласково хоронили брата – за церковной оградой, как настоящего убийцу.

Денег с собой не было, но она помнила о железнодорожном приставе. Она найдет его на вокзале и попросит помочь с обратным билетом. Ему, как чиновнику, наверное, несложно будет это организовать. Папа потом найдет способ его отблагодарить. Правильнее было бы заехать к Мечитовым, чтобы предупредить о своем решении, но София побоялась, что они не позволят ей уехать. Она отправит им весточку с посыльным. Она бежала сквозь утреннюю толпу, бесцеремонно расталкивая ее локтями. Вдали маячил купол Южного вокзала, и она летела к нему, будто к спасительному рубежу.

Над восточным, пахнущим соленым морем, промозглым северным ветром и горящими нефтяными вышками городом, неспешно отряхивая подолы суконной чухи[49], поднимался рассвет. Облокотившись на шпиль мозаичного минарета, он окинул хозяйским взглядом свои владенья и, раздраженно махнув на стаю крикливых чаек, пошел каменной поступью к горизонту – выпускать солнце. София летела сквозь город, не ощущая его присутствия. Она уже была в тысячах от него верст, там, где шелковые леса подпирали макушками прохладное небо, а сдержанный перезвон колоколов растворялся на языке янтарной медовой каплей. Она следовала единственному голосу, который умела различать, – голосу своего сердца. София возвращалась домой.

Серая лента дороги, бегущая по обдуваемой зимним ветром горной степи, резко уходила в сторону и, проплутав по обросшим диким миндалем и терном склонам, ныряла в густой и темный хвойный лес. Там и сям среди стройных шеренг вековых елей, тянущихся свечками-верхушками ввысь, мелькали мощные, в пару человеческих обхватов, красноватые стволы зарафшанской арчи – хранительницы подводных родников. Подковы коня мерно стучали по заскорузлому дну довольно просторной – в ширину груженой арбы – горной тропы. Судя по тому, что она не полностью зарастала травой, пользовались ей довольно часто.

Справа нависали неприступные снежные пики Заилийского Алатау. Оттуда, сотрясая горы чудовищным гулом и наполняя воздух стылой ледяной крошкой, черными драконами сходили в долину смертоносные сели, уничтожая всякое живое на своем пути. Вдали, у подола синего ущелья, лениво плескался Иссык, отражая в озерном зеркале ход прозрачных марлевых облаков. Продрогшее солнце торопливо лило сквозь них яркий и немилосердно холодный свет, спеша как можно раньше уйти за горизонт.

Лес отзывался на дробный топот копыт глухим молчанием, изредка, будто нехотя, прерывая его трелью бледной завирушки. Спустя версту ее заменял заполошный переливчатый крик альпийской галки, свидетельствующий о том, что где-то рядом человеческое жилье: гнездившаяся небольшими колониями в расселинах и уступах отвесных скал пугливая птица зимой старалась держаться поближе к людям, чтобы разжиться пропитанием.

Внимательный путешественник умел по крику галки да по сварливому перханью вороны определить место поселения. Однако с Алимбай-аулом этот номер не проходил: взору всадника он открывался внезапно, будто играющий в прятки нетерпеливый ребенок, выскакивающий из своего укрытия с радостным воплем – а вот и не нашли меня, а вот и не нашли! Лес обрывался неожиданно, на полувздохе: ряды растущих плечом к плечу елей как по команде расступались, и дорога, ухнув вниз и свернув направо, на полном скаку въезжала на речную террасу, где удобно расположилась большая, в двести глинобитных домов, казахская деревня. С востока ее обступали увенчанные ледниками и хребтами тянь-шаньские предгорья, с запада – пастбища и сухая степь. Вдоль полноводной реки росли молодые, но вполне уже набравшиеся сил и дающие неплохой урожай яблоневые сады. Раньше здесь располагалось жайляу – летнее пастбище, куда кочевники пригоняли на откорм свой скот. Место для этого было безупречным: прохладный воздух, ласковая река, широкие, богатые сочными травами луга. Раскинув юрты и расставив загородки для скота, люди вели свою обычную, наполненную заботами и радостями жизнь: пасли табуны, взбивали айран, пекли лепешки, вялили мясо, играли свадьбы и проводили поэтические соревнования айтысы. Рассевшись в тени, вспоминали дела минувших дней старики, кто-нибудь из них, касаясь струн домбры искривленными пальцами, тянул ветхий, словно ниточка пыльной паутины, кюй[50]. Старухи не сводили глаз с проворных невесток, успевающих за день больше, чем можно себе вообразить: и навести порядок в юртах, и раздуть огонь в очагах, и подоить кобылиц, и замесить тесто для лепешек, и заквасить на верблюжьем молоке шубат[51], и взболтать в бурдюках кумыс, и натопить жира, и наготовить в казанах мяса с луком и солью, и проследить за детьми. Мужчины пасли скот, перегоняя его с одного пастбища на другое, старательно обходя заболоченные места. Заботились о животных: обрабатывали раны золой и медом, обрезали копыта у лошадей, обмазывая трещины дегтем. Чутко патрулировали территорию: заметив волчьи следы – договаривались проверить загородки и выставить дозоры. Охотились на горных коз и куропаток, обучали детей верховой езде, стрельбе, обращению с оружием. Мастерили кормушки, навесы, запасались зимним кормом, заботились о молодняке… Нанизывая на ленту времени одно лето за другим, один год за последующим, старое поколение за новым, кочевники творили историю своего удивительного, наполненного вольным ветром и ровной степью края.

Казалось, ничто в мире не в состоянии остановить это движение и летнее пристанище всегда будет наполнено детским смехом, звоном бубенчиков, шорохом войлочного полотна в дверном проеме юрты, треском костра и шуршанием бусин четок-тасбиха. Однако жайляу однажды осиротел. Причиной стали невообразимо суровые холода, пришедшие с той стороны Тянь-Шаньского хребта. Если в первые зимы кочевники как-то сумели выстоять, то последующие привели к массовому падежу скота, что и согнало людей в более милосердные края. И летнее пристанище окончательно опустело.

Спустя десятилетия в горах случилось сильное землетрясение, разбудившее ледники. Чудовищный сель, сошедший в ущелье, перерубил караванную дорогу, идущую в Кашгар. Караван-сарай, где останавливались на ночевку торговцы, превратился в могильный курган – никому не удалось выбраться из-под ледяного месива грязи и камней. На скорую расчистку пути надеяться было бессмысленно, потому идущие следом караваны, поднявшись по склону вверх, прошли через хвойный лес и вышли на речную террасу. Место для нового перевала оказалось превосходным – простор, вода, утесы, защищающие от ветров. Очень скоро там появились первые глинобитные сооружения и загоны для вьючных животных. С течением лет тонкая цепочка караванов, стекающихся к Великому шелковому пути через ущелье, почти иссякла, но место перевала не исчезло, и к тому времени, когда Российская империя принялась спешно осваивать восточные границы Туркестана, превратилось в шумный, населенный преимущественно казахами, киргизами и дунганами аул, обитатели которого занимались скотоводством и ввозом из Китая шелка, фарфора и чая. Основная торговля шла с городом Верным. Возведенный русскими в 1854 году как военное укрепление, к началу XX века он вырос до центра Семиреченской области Туркестанского генерал-губернаторства. Туда и возили алимбай-аульцы свой товар, тот, что доставляли из Китая, и тот, что производили сами: соленое мясо, кумыс, жир, шкуры, ячмень, картофель, яблоки и скот.

Среди плоскокровельных саманных жилищ дом Нуралибек-бая выделялся несвойственной для этих мест бревенчатой кладкой и двухскатной, в резных карнизах крышей. Строителям, русским плотникам, приглашенным баем из Верного, пришлось здорово поломать головы, чтобы справиться с поставленной перед ними задачей. Для фундамента они использовали утрамбованную с камнями глину, дом сложили из бруса тянь-шаньской ели, украсили окна нарядными наличниками, установили крыльцо с навесом, с деревянными, в искусной восточной резьбе перилами. В горнице сложили русскую печь, облицевав ее изразцами с геометрическим рисунком, сделанными на заказ в Ташкенте. Печью пользовались только для обогрева, для готовки в хозяйственной части установили тандырную нишу, там же сделали закут для прислуги. Обстановка в доме была не вычурной, но говорящей о немалом достатке бая: на гладко выструганных полах лежали валяные ковры – текеметы (всем известно, что они не только сохраняют тепло, но и отгоняют каракуртов, змей и скорпионов, не переносящих запаха верблюжьей шерсти); стояли кованые сундуки, набитые доверху серебряной утварью и разнообразной посудой: там были и бирюзовая риштанская керамика, и тончайший китайский фарфор, и отличающаяся теплой палитрой цветов гиджвунская поливная посуда. Топчаны украшали дорогие вышитые подушки и золототканые бухарские покрывала, на почетной же стене висел туркменский черно-красный ковер с традиционным узором племени Сарык. Ковры эти были знамениты тем, что использовались в похоронных ритуалах и поминальных обрядах. Особый тип их узора – симметричные ряды крупных медальонов в светлой окаемке – нес сакральный смысл и олицетворял врата между мирами. Выбор такого ковра был неслучаен – строительство дома началось после того, как Нуралибек-бай похоронил свою третью жену, Дарью, семиреченскую казачку, которую он привел в дом наложницей и на которой, влюбившись до умопомрачения, вопреки воле родных, женился, как только она понесла. До родов Дарья, получившая после принятия мусульманства имя Гаухар, не дожила – умерла от тяжелой кровопотери, случившейся на шестом месяце беременности. В память о ней Нуралибек и построил в своем родном ауле бревенчатый, стилизованный под русскую избу дом, на порог которого никого не пускал.

Ухаживала за домом пожилая бездетная дунганская пара: муж, Салим, отвечал за ремонт, уход за лошадьми и садом, жена, Айше, – за чистоту и готовку. Нуралибек приезжал туда при первой же возможности и проводил несколько дней в уединении, в воспоминаниях о своей Гаухар. Выбирался в деревню лишь затем, чтобы сходить на вечернюю молитву в мечеть. После молитвы, перекинувшись парой слов с мужиками, торопился к себе. От приглашения в гости вежливо отказывался, лишь пару раз делал исключение для старейшин – из уважения к их возрасту. В деревне не особо расстраивались, Нуралибек слыл человеком жестким и даже жестоким, и молва ходила о нем всякая, иногда совсем страшная, потому алимбайцы, сохраняя внешние приличия, старались держаться от него на осторожном расстоянии.

Спустя время в доме стали происходить странные события. Айше, пряча лицо в платок и не смея поднять на хозяина глаза, рассказала, запинаясь, что предметы, оставленные в одном месте, обнаруживаются в другом, свежее, только что надоенное кобылье молоко мгновенно прокисает, в очаге может погаснуть жаркий огонь, а ночами слышен шелест одежды и звук быстрых шагов. И легкий перезвон – будто где-то вдалеке звенят колокольчики.

Салим, мнущий в руках шапку, согнувшись в почтительном полупоклоне, подтвердил слова жены:

– Бай-ага, я тоже слышал шаги: пол по ночам скрипит, будто под чьими-то ногами. Забрали недавно из табуна лошадей, так они чуть с ума не сошли – фыркали, топали копытами, пытались убежать, рвя привязи. Ничего их не успокаивало – ни молитва, ни арша[52], которым жена окурила хлев… А недавно вообще дивное случилось: не смог я свои четки найти, хотя точно помнил, что, укладываясь спать, оставил их в изголовье. Проснулся – нет их, будто жин[53] прибрал. Искал по всему дому, но все без толку. А на следующее утро нашел их у себя в изголовье!

Салим вытащил из кармана халата четки, продемонстрировал хозяину, будто подкрепляя свой рассказ вещественным доказательством. Нуралибек собирался уже ответить, но перевел взгляд на четки и осекся. Салим же, не замечая этого, продолжил:

– Бай-ага, простите, если вмешиваюсь не в свое дело, но все говорит о том, что в доме завелся дух. Может, шамана-баксы пригласим, чтобы он его изгнал?..

– Из чего сделаны твои четки? Из финиковых косточек?

Старик, удивленный вопросом Нуралибека, на секунду замешкался, но быстро пришел в себя и протянул ему четки.

– Все верно, ага, из финиковых косточек. Это четки моего покойного отца. Когда он ушел по тропе предков на небеса…

Нуралибек, бесцеремонно оборвав слугу жестом, обратился к его жене:

– Айше!

Она подняла на хозяина глаза. Обычно робкое выражение ее лица сменилось на непроницаемое, взгляд был сосредоточен и тверд. Нуралибек запнулся об этот взгляд, помолчал.

– Айше, – повторил он, сбавив тон. – Ты говорила про звон колокольчиков. Это может быть перезвон браслетов?

Пожилая женщина прикрыла веки. Напряженное выражение ее лица сменилось спокойным, она улыбнулась и кивнула, соглашаясь с еще не высказанным предположением Нуралибека.

– Вы правы, бай-ага, это был перезвон браслетов.

Салим растерянно переводил взгляд со своей жены на хозяина, не понимая, что происходит.

Нуралибек прерывисто вздохнул.

– Не нужно вызывать шамана-баксы, Салим. Это моя Гаухар приходила. Она очень любила финики, в беременность только их и ела. Вот и забрала твои четки из финиковых косточек. Поигралась – и вернула. И браслеты она любила носить, даже на ночь не снимала. Не бойтесь ее – она плохого вам не сделает. Видно, по мне скучает, вот и приходит.

Отложив возвращение в Верный, Нуралибек решил дождаться Гаухар. Но она к нему не пришла, хотя он не смыкал глаз несколько ночей, боясь пропустить ее появление. Расстроенный Нуралибек постепенно наливался обидой, свирепел. Уехал, когда совсем поджимало время, с тяжелым сердцем, злой на весь свет. Накричал на Салима, подошедшего к нему с каким-то вопросом, пихнул в грудь кулаком. Тот отлетел, повалился спиной на сундук, ударился головой. Старая шапка из овечьего меха, которую он носил, не снимая даже в жару, слетела на пол. Нуралибек наступил на нее сапогом, потоптался, отшвырнул в угол.

Влез в седло, не удосужившись даже затянуть подпругу до конца.

– Козгал![54] – крикнул, ударив пятками по бокам гнедого. Восприимчивый к хозяйскому переменчивому взрывному характеру жеребец дернулся, всхлипнул, но повиновался. Нуралибек хлестнул его несколько раз по крупу кнутом, отлично зная, что умный конь этого не выносит – он удивительным образом умел чувствовать всадника и по легкому наклону корпуса знал, что от него требуется: набрать или убавить скорость, в какую сторону повернуть.

Алимбай-аул давно уже остался позади. Нуралибек летел через лес, навалившись на переднюю луку седла. Лицо его, искаженное обидой и злостью, было страшнее грозовой тучи. Полы чапана[55] развевались, задевая мерзлые лапы елей. Взгляд узких, цвета холодной стали глаз был направлен не вперед, а внутрь, туда, где тяжело ворочалась, обжигая душу, одинокая мысль: «Не захотела меня видеть. Не пришла».

Отец Нуралибека, Турар-бей, заработал немалое состояние, ведя дела с бухарскими и уйгурскими торговцами, с которыми в свое время наладил крепкие деловые отношения. Мать, Айгуль, ласковая и тихая, словно робкий лунный свет, любила сына всей душой. Умерла от тяжелой лихорадки, когда он был совсем маленьким. Он был ее единственным ребенком – других Всевышний не дал, да она и не просила, предчувствуя, что еще одну такую большую любовь, какую она испытывает к сыну, ее сердце не вместит. Воспитанием Нуралибека занялась Тохтажан, старшая жена отца, женщина властная и несгибаемая. Происходила она из старинного казахского семейства Конырат, одного из аристократических родов, принимающих деятельное участие в жизни Среднего жуза[56]. Калым за нее был уплачен большой – сто пятьдесят голов скота, – и бейбише[57] Тохтажан не забывала упоминать об этом в разговорах, подчеркивая разницу между ней и двумя другими женами Турар-бая – таджичкой Айгуль и киргизкой Салихой. Ее побаивались и уважали – она была самой красивой среди женщин гарема и единственной, кто был обучен письму и счету и мог влиять на решения Турар-бая. Бог наградил ее плодородием, но отказал в возможности иметь сыновей: родив своему мужу пять дочерей, она не смогла выносить ни одного мальчика, теряя их на поздних сроках беременности. Всю свою нерастраченную по сыновьям материнскую любовь она обрушила на пасынка, пытаясь воспитать из него достойного казаха и бая. Пока другие мальчики играли в асык ату[58] и гоняли со взрослыми табуны, Нуралибек обучался грамоте. После окончания начальной школы, где мулла выявил у него недюжинные математические способности, по настоянию Тохтажан его отправили в Ташкент – за религиозным образованием в медресе Кукельдаш. Выучив наизусть Коран и тафсир[59] и неплохо освоив арабский и персидский языки, Нуралибек потерял интерес к учебе и, не спросив у отца совета, бросил медресе. Взбешенный Турар-бай запретил ему появляться дома, однако Тохтажан, не сомневающаяся в том, что пасынок добьется многого, нашла способ передать ему денег. Чутье ее не обмануло – спустя годы Нуралибек вернулся в отчий дом богатым человеком. Для умения читать, вести учетные книги, понимать договоры и грамотно общаться на рынке полученного образования оказалось более чем достаточно. Удачно вложив сбережения бейбише в несколько торговых сделок, он обзавелся собственными верблюдами. Ездил по оживленному Кульджинскому тракту в Синьцзян, отвозя туда шкуры, мясо, войлок, жир, рога и кости. Обратно караван возвращался, груженный шелком, чаем, сахаром и посудой.

К тридцати годам Нуралибек превратился во влиятельного купца с обширными связями среди чиновников по обе стороны границы, владельца нескольких чайных и магазинов. Он построил дом в Верном, куда с почетом перевез дряхлого отца с его двумя женами. Отвел Тохтажан самую роскошную комнату и преподнес шкатулку с дорогими украшениями. Растроганная до слез бейбише впервые в жизни прикоснулась к нему – погладила по плечу и прижалась сухими губами к его лбу: «Я в тебе не ошиблась, бала»[60].

Ведущие с Нуралибеком дела купцы не заподозрили бы за ним способности любить или страдать: в торговле он был непомерно расчетливым и неуступчивым и всегда добивался своего. Не прощал долгов и сам взаймы не брал. С выплатами был аккуратен и обязателен – никто не смог бы обвинить его в нарушении договоренностей или обмане. Трудился на износ, не щадя ни себя, ни других. Будучи отличным переговорщиком, легко отыскивал деловых партнеров по обе стороны границы. Мог найти подход и подмаслить любого царского чиновника, подкупая золотом и другими услугами, обеспечивая тем самым себе покровительство в городской думе. В политику не лез, заняв нейтральную позицию в бесконечном противостоянии между местным населением и русскими, наступательно осваивавшими окраины империи и наводящими везде свои порядки. Там и сям возникающие восстания не поддерживал, но и не хулил, и в разговорах с местными чиновниками упрямо обходил эту тему стороной. Тем, может, и не нравилось его упорное нежелание взять чью-либо сторону, но рычагов давления на него не было – Нуралибек давно себя обезопасил, втянув самых влиятельных из них в свои темные дела. Ни для кого из верненцев не было секретом, что львиную долю своего состояния он заработал на торговле опиумом. У него были свои огромные плантации мака, где батрачили крестьяне-переселенцы. Они отвечали за весь процесс получения товара: высаживали семена и ухаживали за цветами, получали сырец, сушили его, прессовали в брикеты. Часть опиума в военные годы приобреталась царским правительством – на медицинские нужды, но львиная доля отправлялась контрабандой в Синьцзян. Китайские скупщики платили за запрещенный у себя товар значительно больше, чем государственные закупочные конторы: если российская казна раскошеливалась за фунт опиума на пятнадцать рублей, то китайцы предлагали сорок пять. После Среднеазиатского восстания 1916 года[61], приведшего к чудовищному кровопролитию, и последовавшей через год Февральской революции контроль метрополии над окраинами ослаб, граница империи превратилась в решето, и сотнями мелких троп потянулись в Китай караваны, перевозящие опиум. Его вшивали в седла и мешки с зерном, прятали на днищах телег и в тюках с шерстью, но чаще перевозили впрессованным в овечьи кишки, которые отлично защищали товар от влаги и, обладая естественным специфическим запахом, маскировали сильный запах опиума. Деньги к Нуралибеку потекли полноводной рекой.

К отречению Николая Второго он отнесся с осторожным расчетом: царские военные, полицейские, таможня теряли контроль, что позволяло местным торговцам вести свои дела, не оглядываясь на них. С другой стороны, нужно было усиливать охрану и налаживать связь с казачьими старшинами и временными комитетами, чтобы обеспечить лояльное к себе отношение. «Хоть белый царь, хоть другие – лишь бы мои товары и дальше шли в Китай и никто не лез в мои чайные дома», – думал Нуралибек.

Чайные дома являлись еще одним серьезным источником его дохода. Расположенные в ближайших к Верному аулах, они приносили хорошие деньги за счет оборудованных в их подполах опиумных курилен, завсегдатаями которых являлись погонщики, караванщики, беглые солдаты, наемники, разоренные крестьяне, батраки. Снаружи чайные дома выглядели как обычные деревенские постройки: глинобитные стены, низкие потолки, крохотные окна, прикрывающиеся деревянными ставнями. У дверей – тюки с кирпичным чаем[62] и босой мальчик с самоваром. Но за основной залой, где посетители пили чай, находился тайный, ведущий в курильню проход. Чтобы проникнуть туда, нужно было пройти за тяжелую, пахнущую жиром и углем, трепанную бесконечными касаниями штору. За ней узкий коридор, уйдя чуть в сторону, сворачивал вниз и, шаркая задниками тапок по выдолбленным ступеням, спускался под землю. Там, в небольшом, слабо освещенном масляной лампой подполе, пахло терпко-сладким смолистым дымом, гарью, потом и обреченностью. Земляной исхоженный пол покрывали драные войлочные покрывала. На узких топчанах лежали люди, очертания тел которых скрадывал опиумный дым. Тишину изредка прерывало чье-то невнятное бормотание или кашель. Мерцали крохотные светильники, на которых подогревались трубки. Стояли пара жестяных чайников с остывшим чаем. В крохотном угловом закуте лежали несколько молельных ковриков, но ими редко пользовались – посетители курилен приходили туда не за Богом и ничего от него не ждали.

Однако, невзирая на свои темные дела, установленный веками уклад предков Нуралибек уважал и старался его придерживаться: не пил и не курил, не воровал, по возможности помогал беднякам. Когда Кеминское землетрясение, затронувшее Верный, оставило без крова несколько тысяч человек, он был одним из тех щедрых дарителей, кто обеспечил пострадавших одеждой, обувью и припасами. Если кто-нибудь при нем об этом упоминал, он морщился и прерывал собеседника – с детства не выносил похвалы. Однако и критику не воспринимал, считая, что никто лучше него самого не знает, как устроить его жизнь. Так и заявлял: «Я сам себе бай, приказчик и слуга!»

Тохтажан подобрала ему первую жену из того же казахского рода, к которому принадлежала сама. Хотела похожую на нее саму, но попала впросак. Ажаргуль оказалась тихой и слабовольной девушкой, бесцветной и пресной, словно талый снег. Полностью подчинив свою жизнь законам шариата, она упрямо игнорировала чувственную составляющую брака, чем раздражала дерзкого и непокорного Нуралибека. Промаявшись с ней несколько месяцев, он привел в дом пару наложниц, а спустя год женился на Рано, дочери уйгурского скототорговца. Рано полностью соответствовала значению своего имени[63]. Красоты она была бесспорной: черноглазая, с изящными чертами лица, с легкими и длинными волосами, которые она не заплетала в косы, а укладывала кольцом на затылке, украсив усыпанными жемчугом гребнями слоновой кости. У Нуралибека перехватило дыхание, когда он впервые увидел ее голой – тело ее своими плавными изгибами смахивало на домбру, а талию можно было обхватить ладонями. Рано оказалась полной противоположностью Ажаргуль: горячая, земная, сделанная из свободного ветра и топота конских копыт, она сочетала в себе именно те качества, которые присущи людям степи, – неукротимый нрав, стойкость, стремление к переменам и талант наслаждаться каждой секундой жизни. Выросшая на воле, она не уступала своему мужу в мастерстве верховой езды, метко стреляла из лука и ружья и обыгрывала его в тенге илу – умении на полном скаку поднять с земли монету. Появившись в его доме, она полностью подчинила его уклад себе, игнорируя ограничения: могла появиться в мужской части, наведывалась в хозяйственные постройки – стойла, сушки для фруктов, амбар, – держала слуг в ежовых рукавицах, требуя безоговорочного подчинения и угодливости. Будучи непомерно ревнивой, перевела в ранг служанок наложниц, повеселив этим Нуралибека, который любил ее и одновременно побаивался – обладая звериным чутьем и природной смекалкой, она понимала и предчувствовала больше, чем он, и нередко по итогу споров оказывалась права. Он не признавал за собой поражения, но, не в состоянии смириться с ее правотой, наливался обидой.

Память у кочевников всегда была выдающейся – за невозможностью вести записи они вынуждены были запоминать огромный объем информации: родословную, законы, обычаи, маршруты, цены, песни, сказки. Рано и в этом оказалась исключительной: она могла заглянуть в любую страницу книги учета и с одного раза запомнить все цифры. Пыталась набиться мужу в советчицы, но Нуралибек ее решительно отодвигал – твое место в гареме.

– Это мы еще посмотрим, где мое место, – сверкала она глазами. Ночью исцарапывала его до крови и томила долгими жаркими ласками, не давая проникнуть в себя. Иногда он овладевал ей силой, и тогда она на него дулась, в другие разы игнорировал, и она виду не подавала, что задета этим. По первости его захватывала эта игра, но постепенно он стал уставать – хотелось покоя и тишины. Потому Нуралибек даже обрадовался, когда забеременевшую Рано стали мучить чудовищные приступы тошноты: по крайней мере, на время она прекратит его терзать. Томимый чувством вины, он навещал ее, преподносил дорогие подарки, она закрывала ладонями свое изможденное лицо – уходи, не хочу, чтобы ты видел меня такой. В положенный срок она родила ему мальчиков-близнецов, как две капли воды похожих на нее – черноглазых и светлобровых, – а потом, едва оправившись от родов, понесла снова. После вторых родов она стремительно обабилась, превратившись в недовольную, вечно зудящую, злую донельзя, расплывающуюся на глазах квашню. Эти перемены свидетельствовали о серьезном сбое в здоровье, и Нуралибек не жалел средств, чтобы ей помочь. Однако ни один из приглашенных знахарей и шаманов не смог облегчить ее состояния. Он даже готов был пойти против местных обычаев и привести домой русского врача, но наткнулся на глухое сопротивление Рано, наотрез отказывающейся лечиться у неверного. Со временем ей стало лучше – помогли кровопускания, травяные настои и втирания, но водянистая тяжесть тела так и не прошла. Не вернулась и былая красота – когда-то нежное, сияющее лицо превратилось в покрытый рубцами и темными пятнами пористый блин. Она тяжело переносила перемены в своей внешности, скрывала нижнюю часть лица под шелковой вуалью-полуникабом. Скандалила, закатывала истерики и строила козни, изводя прислугу и бессловесную Ажаргуль придирками. Нуралибека она опасалась, потому вела себя при нем пристойно и даже не стала возражать, когда он привел в дом новую наложницу, четырнадцатилетнюю Дарью, которую выкупил у обнищавшей матери. Она и стала самой большой его любовью и самой страшной утратой. Со дня ее смерти прошло почти семь лет, но Нуралибек, познавший истинную силу и предназначение любви в том возрасте, когда опыт и разум позволяют отличить настоящее от наносного, горевал о ней как в тот день, когда узнал о ее смерти. Гаухар была единственным счастьем его жизни, и другому, он не сомневался, случиться уже было не суждено.

Из долгой вереницы дней – рваных, с разрозненными, плохо смыкающимися краями, и таких шумных, что закладывало слух, – больше всего запомнился запах: сначала машинного масла, угля и тухлой рыбы в грузовом отсеке, куда их, двенадцать напуганных до смерти и заплаканных девушек, загнали сразу после погрузки на паром. Смешавшись с кислой вонью рвоты, вызванной ужасом, духотой и качкой, он витал в тесном закуте, где их заперли, и донимал всю ночь, пока паром, отчалив от бакинского порта, плыл к другому берегу Каспийского моря. Спутанное сознание мучили галлюцинации, тело терзала жажда – казалось, девушки не пили несколько дней. Скорее всего, в чай, который им подали после ужина, добавили снотворное или какой-то дурманящий настой. Именно потому никто не помнил, как их перевезли с вокзала, в одном из подвальных помещений которого их держали, в порт. Ощущение реальности стало возвращаться постепенно, когда, вклинившись в чаячью разноголосицу и отдавая колебанием в груди, над водой разнесся низкий гудок парома, оповещающий об отправлении судна. Оцепеневшие девушки наконец-то зашевелились и, оглянувшись по сторонам, с ужасом обнаружили, что сидят на выстеленном соломой грязном полу, привязанные друг к другу. Кто-то заплакал и принялся звать на помощь, кто-то попытался распустить зубами узел на запястьях, но сделал только хуже – девушек привязали друг к другу с таким расчетом, чтобы попытка расслабить один узел еще больше стягивала остальные. На шум явился охранник – вооруженный до зубов бородатый детина в бурке – и на плохом русском, сбиваясь на тюркский, пригрозил выколоть глаза и выбросить за борт тех, кто продолжит шуметь.

Кивнув в угол, где стояло ведро с водой, прикрытое медным подносом с кое-какой едой, он велел им подкрепиться – «другой еда до завтра не будет!» – и, заперев на замок дверь, вышел. Однако девушки, боясь, что в еду могли что-то добавить, прикасаться к ней не стали и, несмотря на чудовищное чувство голода и жажды, решили продержаться до берега. Где тот берег и как долго до него плыть, они понятия не имели. Единственное, что им сообщили, – что теперь их судьбой распоряжаются перекупщики и скоро они будут доставлены туда, откуда их заберут в новые семьи.

– В какие семьи? – резко вскинув голову, спросила одна из них, синеглазая и темноволосая.

Мужчина в форме железнодорожного пристава, сообщивший им эту новость, поворачивать головы в ее сторону не стал, лишь ответил куда-то в воздух:

– В гарем.

Девушка бросилась к нему. Невзирая на наличие крепкой металлической решетки, установленной в проеме двери, мужчина, испуганный ее скоростью и напором, отшатнулся и попятился. Она же, вцепившись в решетку и принявшись в бешенстве ее трясти, раздирая нежные пальцы в кровь, стала кричать – вы подлец, слышите, вы обманщик и подлец!

Он поморщился, отступил еще на шаг.

– Угомонись, София, мы и не таких усмиряли. И молись, чтобы тебя взяли в наложницы, а не в служанки. Жены баев знаешь какие недобрые? Ненавидят друг друга, а злость срывают на прислуге. Будешь вести себя как сейчас – они шкуру с тебя заживо сдерут и собакам скормят!

Потом был запах обожженной пыли и колючего песка, которыми злой декабрьский ветер швырялся в лица прохожих. Город-порт Красноводск, куда прибыл паром, считался главными воротами Туркестана – отсюда брала начало железная дорога, уходящая в сторону Бухары и Ташкента. Как только замотанные в покрывала девушки, боязливо ступая по шаткому трапу, спустились на берег, их посадили в кибитку и отвезли в уединенный дом, где их должны были подготовить к встрече с покупателями. Жилище, куда их привезли, снаружи почти ничем не отличалось от остальных: плоская кровля, заколоченные ставни, глиняные стены, подпираемые разросшимися кустами тамариска. Пожалуй, единственным отличием был непривычно высокий забор и охрана, дежурящая у ворот.

Внутри дом был разделен на две части. В первой, достаточно тесной, собирались покупатели, приехавшие за «товаром». Вторая же часть состояла из крохотных комнат, где содержались заложницы, и небольшого внутреннего двора, куда им позволялось ненадолго выходить, чтобы подышать свежим воздухом. Комнаты для девушек были обставлены скромно и выглядели совсем одинаково: побеленные известью, там и сям облупленные стены, прокопченные потолки, земляной пол с потертым, но чисто выметенным войлочным ковром. Выглядывающее во двор единственное крохотное окно, расположенное высоко, на уровне глаз, было забрано решеткой и затянуто грязным муслином. Спальное место представляло собой деревянный топчан, застеленный набитым соломой и тряпьем матрасом и истрепанным шерстяным одеялом. За изъеденной жуком ширмой прятались ночной горшок, медный таз, кувшин с водой для умывания и кусочек мыла. В деревянном сундуке лежала сменная одежда: халат, нижнее платье, пара платков. Там же находились несколько мешочков с золой, предназначения которых девушки не знали. Потом им объяснили, что этими мешочками нужно пользоваться в женские дни, подкладывая под себя – зола безвредна для организма и отлично впитывает жидкость.

Прислуживали пленницам две немолодые, замотанные в темные платки женщины, одна из которых умела писать и читать, а также вполне сносно говорила на фарси и русском. Если вторая, Вусала, следила за чистотой, выдавала одежду и приносила еду – достаточно скудную и всегда однообразную: горсть плова, кусочек жареной рыбы или баранины, чай, сухофрукты, изредка – немного халвы, – то первая отвечала за поведение девушек. Собрав новоприбывшую группу в одной из комнат, она велела звать себя Турсун-биби. Сверилась со списком и, придирчиво рассмотрев девушек, отобрала пять из них, остальных же велела отослать в другую комнату – с ними решим позже. Оставшихся она «обрадовала» известием, что теперь они находятся в привилегированном положении, потому что попадут в богатые дома. Некоторых из них сразу же станут показывать покупателям, однако других придется попридержать, потому что везли их определенным заказчикам.

– Тебя, – пошушукавшись с перекупщиком, ткнула она корявым пальцем в тоненькую и пугливую черкешенку Мадину, – и тебя. – Она перевела взгляд на Софию и умолкла, изучая ее лицо.

София поежилась под ее острым, будто лезвие ножа, взглядом и, не выдержав его натиска, отвела глаза, но сразу же, рассердившись на себя, воззрилась на смотрительницу. Та криво усмехнулась и откинулась на спинку скамьи, на которой сидела. Девушки стояли перед ней полукругом, сложив по ее требованию за спиной руки. Состояние их было ужасным – заплаканные, отчаявшиеся, измученные, с бледно-восковыми лицами из-за качки в море и из-за долгого пребывания в замкнутом пространстве: некоторым из них пришлось провести в подвале вокзала несколько недель. Попали они туда разными путями: кого-то похитили, кого-то выкупили у нищих родственников, а кого-то завлекли обманом. Именно это и случилось с Софией, когда она, примчавшись на вокзал, принялась разыскивать знакомого железнодорожного пристава. Антон Петрович выслушал ее просьбу и сразу же вызвался помочь с билетом. Предложив до отправки поезда подождать в комнате персонала, он собственноручно принес ей из буфета бутерброд и стакан горячего шоколада. София, растроганная его заботой, поблагодарила и сразу же принялась за еду. Очнулась уже в каменной комнате с решетчатой дверью, в окружении перепуганных до смерти девушек. Самой младшей из них, Мадине, едва исполнилось двенадцать. Самой старшей была Елизавета, семнадцатилетняя дочь купца-старовера, которую похитили с базара, где она помогала отцу и брату продавать овощи. Она плакала, даже когда спала, тяжко вздыхая и шмыгая носом. Сейчас она стояла перед смотрительницей, боясь поднять на нее глаза, и стирала катящиеся по щекам слезы тыльной стороной ладони.

– Не люблю новеньких, они словно узел с непонятным содержимым. Пока не развяжется – не поймешь, что там внутри, – продолжила Турсун-биби, обводя взглядом группку. Низенькая и сгорбленная, с морщинистым, смахивающим на пересушенную гранатовую шкурку лицом, с мелкими колючими глазами, она напоминала опасного дикого зверька, настороженного и готового к атаке. Закончив изучать девушек, она достала из-за пояса крохотный кисет, выудила щепоть табака и убрала его под язык. Когда заговорила вновь, речь ее была расслабленной, а неприязненные нотки в голосе исчезли.

– Так вот, – вернулась она к тому, с чего начала, – тебе и тебе, – она указала на Мадину и Софию, – придется пробыть здесь подольше, за вами едут издалека. Остальным нужно готовиться: скоро вас покажут покупателям. Предупреждаю сразу: все, что от вас требуется, – покорность, это самое востребованное качество на рынке. Станете показывать характер – вашей судьбе не позавидуют даже уличные попрошайки.

И, довольная собой, она разразилась неприятным каркающим смехом. Махнула охранникам, дежурящим у входа, – отведите их.

Это был последний раз, когда девушки были вместе. Запертые в своих комнатках, они не имели права даже переговариваться через стену. Во внутренний дворик с крохотным, выложенным кирпичом хаузом[64] их выводили с таким расчетом, чтобы они не встречались. Комнаты понемногу пустели, на место одних девушек приводили других – таких же напуганных и заплаканных. София наблюдала за происходящим, приподняв нижний край муслиновой тряпицы, занавешивающей мутное окно. Если встать на цыпочки и вытянуть шею, можно было увидеть, как по двору, тихо переговариваясь, ходит охрана или как неприметная, словно тень, Вусала разносит по комнатам еду и забирает на стирку грязную одежду. Дважды в день – утром и вечером – она меняла воду в кувшине для питья. Прилежно прибиралась, не забыв проверить уровень керосина в лампах, и при надобности подрезала чадящие фитили. Если кто-то из девушек заболевал, опекала ее – заваривала чаи на травах, втирала в грудь мазь от кашля, распаривала ноги в горячей, пахнущей пахтой маслянистой жиже. Все это она проделывала молча, лишь показывала жестами, что требуется от приболевшей: опустить ноги в таз или распахнуть на груди платье, чтобы она могла втереть лечебную мазь. Видя ее доброе отношение, пленницы пытались завести с ней разговор, чтобы хоть что-то разузнать о своем будущем, но она упорно отмалчивалась, игнорируя даже приветствия. Решив, что бедняжка немая, девушки бросали попытки заговорить с ней и, оставшись наедине со свалившимся на них горем, окончательно замыкались в себе.

Из всех запахов, преследующих Софию, самым мерзким был запах ожидания. Если в безвестности теплилась хотя бы крохотная искорка надежды, а отчаяние можно было разбавить слезами, то ожидание тяготило пуще самого гнетущего испытания. София не сомневалась, что именно так пахнут приговоренные к казни люди, отсчитывающие свои последние часы. Накануне их приезда, законопатив все щели в свободных комнатах, Вусала основательно окурила их от клопов верблюжьим кизяком и полынью, а потом еще обработала поверхности смесью керосина и уксуса. Этим запахом и отдавало ожидание Софии, а еще – прогорклым маслом чадящей лампы, клокастым, впивающимся в тело и оставляющим на нем отметины ноющей боли матрасом и содержимым ночного горшка. Изредка эта вонь заслоняла собой то выматывающее чувство вины, с которым София жила последний год, и тогда она даже мысленно благодарила ее. Никого она не винила, видя в происходящем заслуженное наказание. Порой ее даже разбирало едкое любопытство – что еще уготовила для нее злопамятная судьба, каким еще уродливым боком она собирается к ней повернуться? «В жизни бывают вещи и пострашней», – думала она, ворочаясь с боку на бок и кутаясь в кусачее, отдающее дымом и полынной горечью одеяло. Первой ночью, вопреки строжайшему запрету, она осторожно обстучала стены в надежде, что кто-то из девушек откликнется. Однако ответного стука не раздалось – соседки или не захотели отвечать, или спали. Она повторила попытку на следующий день и на последующий, а потом перестала. Состояние ее было горячечным, будто кто-то развел внутри огонь и не дает ему затихнуть. София почти не спала и не находила себе места. Измеряла шагами комнату, ведя нескончаемый с собой разговор. Часто вспоминала незнакомку, предупредившую ее, что на вокзале опасно и что ей не следует появляться там одной. Скорее всего, женщина знала, что там орудует шайка похитителей, продающих девушек в рабство, и именно об этом ее предупреждала! Но София сразу же выкинула ее слова из головы, потому что спешила в салон – к Анелии.

К Анелии. Боль от мысли о тех, кто остался на том берегу Каспия, поднималась ледяной волной из-под ребер, застревала в горле и, сжав его в кольцо, не давала дышать. «Не смей, – одергивала себя София, – не вспоминай о них. Это делает тебя слабой. Думай только о себе. Иначе никогда больше их не увидишь».

Чтобы спастись, нужно было быть покладистой. София старалась. Ежедневные визиты Турсун-биби, обучающей девушек подобающим манерам, выносила с покорностью, не перечила. На известие, что ей нужно будет принять ислам, она не моргнув глазом заявила, что надобности в этом нет – она мусульманка. В доказательство вытащила из подаренного Вилаятом крохотного кожаного мешочка, который всегда носила на шее, тоненький сверток рисовой бумаги с молитвой пророка Мусы. Турсун-биби вздернула брови – разве армяне не христиане? София возразила: моя семья – нет. И в подтверждение произнесла молитву, старательно выговаривая каждое слово: «О мой Господь, спаси меня от несправедливых людей!»

– Почему же в бумагах перекупщика ты указана как София? – сузила глаза смотрительница.

– Потому что… – протянула София, лихорадочно соображая, как выкрутиться. Но ей помогла сама Турсун-биби. Крякнув, она хлопнула себя по коленям и разразилась вороньим смехом:

– Идиоты, даже имя не могут правильно написать. Так ты, оказывается, Сафия, а не София!

Потом уже, когда смотрительница ушла, София плакала, накрывшись с головой одеялом, и шептала слова благодарности Араму Константиновичу, который, узнав историю ее чудесного спасения и изучив сверточек рисовой бумаги, предположил, что молитва, даже если принадлежит другой вере, приходит в жизнь человека не просто так, а с какой-то определенной целью. Он обещал навести справки и уточнить ее значение и сдержал свое слово. От него София узнала, что это дуа пророка Мусы и что он отождествляется с ветхозаветным пророком Моисеем. Разобрала смысл фразы «О мой Господь, спаси меня от несправедливых людей!», которую произнес Муса, покидая город, где, защищая одного человека, нечаянно убил другого. Она попросила Арама Константиновича выяснить правильное произношение молитвы и выучила ее наизусть. Ей казалось – это та малость, которую она может сделать в знак благодарности огузской семье, подарившей ей вторую жизнь. Сейчас же получалось, что крохотный оберег, переданный ей старым Вилаятом, продолжал ее защищать – теперь уже от насильственной перемены веры. София плакала и благодарила всех, кто до сих пор, не ведая того, держал свою ладонь над ее головой, защищая от злых людей.

Она отлично понимала, в каком тяжелом положении оказалась: одна ложь тянет за собой другую и может затащить в капкан, из которого потом сложно будет выбраться. Потому вытаскивала из памяти разговоры с Севяр, пытаясь выудить оттуда какие-то характерные для мусульман речевые обороты, чтобы вставлять их в свою речь. С ужасом думала, как станет выкручиваться, если смотрительнице взбредет в голову попросить ее прочитать молитву. К ее счастью, до этого дело не дошло – Турсун-биби волновали совсем другие вещи. Она отвечала за подобающий вид и поведение «товара», который готовила к продаже, потому ее заботила не богобоязненность девушек, а то, как они выглядят, сидят, отвечают на вопросы, двигаются, едят. Она учила их покорности и повиновению, объясняла тонкости поведения в быту и телесные хитрости, без которых не обойтись, если хочешь утвердиться в гареме – ведь всем известно: чем сильнее привязать мужчину ласками, тем мягче матрас, на котором спишь.

Когда-то Турсун-биби была такой же напуганной несчастной девушкой, которую отец отдал за долги в наложницы. Провела молодость в гареме, прислуживая женам каршинского сардара – человека авторитетного и богатого, обладающего обширными связями во всем Бухарском эмирате. Он держал в своем гареме множество женщин: четыре жены, с десяток туркменских наложниц, несколько аварок, одну грузинку, украденную, по слухам, из Елизаветполя, и двух молоденьких таджичек, совсем девочек. Выжила Турсун благодаря наблюдательности, смекалке и умению прислуживать. За короткое время она втесалась в доверие к любимой жене сардара и помогала ей строить козни против остальных. Это укрепило ее положение среди наложниц и обеспечило достаточно спокойную жизнь. После смерти хозяина гарем распустили, и Турсун решила вернуться в родную Хиву. Однако дверь родительского дома оказалась запертой – никто ее не ждал обратно. Продав единственное украшение, что ей позволили забрать из гарема, – перстень с сапфиром, – она перебралась в Ашхабад, а оттуда – в Красноводск. Смотрительницей она была строгой и требовательной, относилась к девушкам с недоверием, но не обижала. Могла предупредить о клиенте – не улыбайся ему, он этого не любит, вдруг еще ударит. Держала в голове собственный страх, и унижение, и ржаво-металлический лязг кандалов, в которых ее везли в дом сардара. У нее были изящные гибкие ступни, и при желании она могла, извернувшись, выскользнуть из оков. Но она этого не сделала, потому что знала – ее продали и возвращаться ей некуда. Со временем ее сердце очерствело и растеряло способность к сочувствию. Она давно уже забыла, что такое угрызения совести, и не видела в том, чем занимается, ничего предосудительного, относясь к себе как к части системы, где каждая деталь знает свое место. В некотором роде она даже ощущала себя спасительницей, потому что защищала девушек и отдавала в проверенные руки. Ее совсем не заботило, как с ними будут обращаться впоследствии, главное, что при ней они были в относительной безопасности.

Перед тем как приступить к обучению, она обязательно самолично осматривала «товар». В доме была оборудована небольшая баня, где одна из служанок помогала девушкам помыться перед процедурой осмотра. Она заводила их по очереди в жарко натопленное помещение, укладывала на топчан, растирала грубой мочалкой, намывала настоем мыльнянки, наносила на волосы смесь глины и смывала, тщательно вычесывая остатки. Затем девушку сопровождали в ее комнату, где она дожидалась прихода Турсун-биби. Велев сбросить халат, та внимательно рассматривала пленницу, больно щупала грудь и живот, дергала за волосы, чтобы удостовериться, что они здоровы и не выпадают. Проверяла, все ли зубы на месте и нет ли на теле видимых шрамов. Заставляла лечь на спину и, разведя несчастной ноги, изучала лоно, спрашивая, девственница ли она.

– Если окажется, что ты соврала, в лучшем случае тебя убьют, а в худшем – вернут. Чтобы возместить затраты, нам придется отдать тебя в дом терпимости. Знаешь, что это такое? Нет? Хорошо, если никогда не узнаешь. Так что лучше не ври, говори сразу – спала с мужчиной?

Девушки плакали, прикрыв себя ладошками между ног, и клялись, что девственны.

Тошнота подступала к горлу Софии каждый раз, когда она вспоминала цепкие пальцы Турсун-биби, которыми она грубо провела по низу ее живота и удовлетворенно выдохнула, обдав ее нестерпимой вонью – от постоянного употребления жевательного табака зубы ее покрылись темными пятнами, а дыхание отдавало гнилью.

– Ты посмотри, как все у тебя ладно устроено! Будто не срамное место, а половинки абрикоса.

София дернулась, высвобождаясь, и с кошачьей проворностью спрыгнула с топчана. В душе закипала злоба: ей хотелось вцепиться в лицо смотрительницы ногтями, исцарапать до мяса, а потом вышвырнуть ее пинками из комнаты. Но этого делать было нельзя, потому она лишь огрызнулась:

– Можно подумать, у других устроено не так!

Турсун-биби осклабилась:

– Знаешь, сколько девичьих тайных мест я осмотрела? Может, пять сотен, а может, и тысячу. Ты удивишься, как они при одинаковом, казалось бы, строении по-разному выглядят.

Она постояла, сложив на груди руки, и понаблюдала, как София заматывается в халат. Перевела взгляд в угол комнаты, где та предусмотрительно оставила свернутый в рулон молельный коврик. Одобрительно кивнула. И, убрав под язык новую порцию жевательного табака, наконец вышла, оставив за собой чувство растерянности и беспокойства.

О том, что заказчик в городе, София узнала за завтраком. Ей велели поторопиться – времени на подготовку было в обрез. Сначала ее отвели в баню, где после тщательного мытья натерли тело смесью масел – миндального и розового. Волосы промыли отваром шиповника и заплели в густую блестящую косу. Подвели глаза сурьмой и нанесли на щеки немного гранатового сока, чтобы придать им живое сияние. Легкое шелковое платье, в которое ее одели, было явно с чужого плеча, но Вусала его быстро подогнала, ловко орудуя иголкой. Поверх платья полагался короткий, отделанный мехом парчовый жилет. На ноги – мягкие туфельки с загнутыми носками. Украшения были простыми – стеклянные бусы и серебряное колечко, которое следовало носить на указательном пальце.

Закончив помогать с приготовлениями, Вусала отошла на пару шагов и, наклонив голову к плечу, полюбовалась Софией. Быстро обернулась к двери и, удостоверившись, что она закрыта, вытащила из кармана несколько жареных миндалин и сунула ей в руку. Растроганная София обняла ее и прижалась губами к ее теплой, пахнущей пряным щеке.

– Ты всегда была так добра к нам! Спасибо тебе.

Служанка запереливалась слезами. Не справившись с чувствами, она издала булькающий гортанный звук и сразу же умолкла, прижав к губам ладонь. В черных, цвета густой смолы, глазах заплескался страх.

Чудовищная догадка прокралась в сердце Софии.

– Вусала, открой рот, – попросила она.

Та испуганно замотала головой. Во дворе раздался недовольный голос Турсун-биби: «Сказано же было поторопиться!» Охранник спрятал в ножны кинжал, кончиком которого выковыривал грязь из-под ногтей, лязгнул задвижкой. Воспользовавшись этим, Вусала попыталась вырваться, но София крепко держала ее за руку.

– Открой рот, милая!

Служанка разжала губы. По дряблому подбородку сразу же потекла струйка слюны. Она попыталась ее утереть, но София не дала. С расширенными от ужаса глазами она наблюдала, как в глубине рта несчастной ворочается обрубок розовой плоти.

– Боже мой, – только и смогла прошептать она, – боже мой…

Вусала успела отпрянуть за секунду до того, как дверь с шумом распахнулась. В проеме возникла нескладная фигура Турсун-биби. Одета она была во все черное, зато на голову повязала ярко-алый, украшенный золотым шитьем переливчатый платок. София подумала, что смотрительница в нем похожа на приманивающий несмышленую насекомую мелочь ядовитый цветок – смертоносный и опасный. Бросив на Вусалу полный сострадания взгляд, девушка последовала за смотрительницей. Охранники, лязгая оружием, пристроились сзади. Сопроводив их до той части дома, где происходила торговля, они остановились, но уходить не стали. Отошли на несколько шагов и, сложив на груди руки, прислонились к стене.

– Жди здесь, – велела Турсун-биби и, приподняв край тяжелой шторы, прошла в комнату. София оглядела темный, пахнущий сыростью коридор, поежилась – под тонкое платье пробрался холод. Попыталась запахнуть на груди жилет, но широкий вырез не дал этого сделать. Она постучала по полу сначала одной туфелькой, потом другой, пытаясь согреть зябнущие ступни. Стражники искоса наблюдали за ней, но хранили молчание. Один из них был совсем юным, с жидкой, едва пробивающейся бородкой, которую он ежеминутно приглаживал неестественно узкой и длинной ладонью. София попыталась вспомнить, где она видела такие руки, но не смогла. Другой стражник был старше и, в отличие от молодого, не суетился: стоял словно каменное изваяние, смотрел исподлобья. Из-под сдвинутой на затылок тюбетейки свисала жиденькая, будто трепанная молью, косичка. Конец ее стягивала когда-то красная, а теперь засаленная до черноты лента. Софии нестерпимо захотелось спросить у него о чем-то таком, что ее совершенно не касается. Есть ли у него жена и дети? Сколько ему лет? Мучает ли его бессонница? Умеет ли он говорить по-персидски? Она улыбнулась, представив выражение лица охранника, к которому обратится с неожиданным вопросом. Она уже готова была это сделать, но штора отодвинулась, и рука смотрительницы вцепилась в ее локоть.

– Пошли!

Невзирая на полдень, в комнате царил полумрак, разгоняемый керосиновыми лампами. Пахло мускусом и амбровым маслом. Ставни на окнах были плотно задвинуты, лишь одну оставили полуоткрытой. Софию подвели к невысокому и плотному, одетому в шерстяной чапан мужчине. Тот окинул ее быстрым оценивающим взглядом, обошел кругом. О чем-то спрашивал Турсун-биби, та отвечала непривычно мелодичным голосом, растягивая слова, но не фамильярничая. Смотрела ему прямо в глаза, пару раз приложила руку к груди, будто поклялась в чем-то. Распустила косу Софии, чтобы продемонстрировать богатство ее волос и убедить в том, что в косу не вплетали прядей. Велела пройтись по комнате, а потом сесть. София сделала, как ее учили, – взгляда на покупателя не поднимала, ступала, чуть наклонив голову, когда села, поправила подол платья таким образом, чтобы полностью заслонить ноги, и сложила на коленях руки, прикрыв одной ладонью другую. Мужчина, обратившись к ней на ломаном персидском, велел подойти к окну с открытой ставней. Она поднялась с лавки, но подходить не стала, украдкой глянула на Турсун-биби, ожидая инструкций от нее. Смотрительница, обменявшись довольным взглядом с покупателем, кивнула – делай, как он говорит. София подошла к окну. Мужчина еще раз придирчиво рассмотрел Софию.

– Глаза точно синие?

Турсун-биби коснулась плеча Софии:

– Посмотри на нашего уважаемого покупателя, девочка.

Она подняла на мужчину взгляд. Тот удовлетворенно забулькал – синие!

Выпроводив Софию из комнаты, смотрительница тоже собралась уходить, уступая место тому, кто будет торговаться о цене. Но покупатель остановил ее и, выудив из поясного кармана три серебряные монеты, сунул ей в руку:

– Это тебе за старания. И за то, что убедила придержать ее для моего бая.

Турсун-биби зажала деньги в кулаке.

– Было непросто, но я рада, что угодила вам.

– Заберу ее завтра. Чтоб на рассвете была готова.

– Хорошо.

Обрадованная щедрым подарком покупателя, Турсун-биби вызвалась самолично сопроводить Софию в ее комнату. Предупредила, что поднимут ее на рассвете и что дорога будет долгой – из одного края Туркестана в другой.

– Тебе повезло с внешностью, девочка. Бай, к которому тебя повезут, хотел именно темноволосую и синеглазую. Редкое сочетание, которое непросто найти в наших краях. За тебя я не переживаю, все у тебя сложилось хорошо. Попадешь в богатый дом, ни в чем не будешь знать нужды. А если поведешь себя так, как учила я, сможешь женить его на себе. Тут главное…

– Почему Вусале отрезали язык? – перебила ее София.

Сбитая с толку ее неожиданным вопросом, Турсун-биби чуть не поперхнулась.

– Откуда ты это узнала? Кто тебе сказал? – принялась она за расспросы, но сразу же махнула рукой – радость от щедрых чаевых, которые она предполагала потратить на украшение, на которое давно зарилась, настроила ее на благодушный лад.

Убедившись, что никто их не слышит, она затараторила:

– Так и быть, расскажу, все равно завтра тебя уже здесь не будет. Гордая была твоя Вусала, гордая – и глупая. Сбежала из гарема, где ее унижали. Можно подумать, других наложниц не унижают! Всякое приходится терпеть – и побои, и грубость, и оговоры. Но она решила сделать по-своему. Ее поймали, держали без еды несколько дней, а потом отрезали язык и вышвырнули на улицу. Так и живет теперь – ни поесть толком, ни даже воды вдоволь попить. А была бы умной, как я вас учила…

Дальше слушать София не стала – она уже успела запомнить все советы Турсун-биби наизусть: «Слезы не помогут, слезы – это соль. Ты нужна своему хозяину чистая и покорная», «Держи язык за зубами. Когда почувствуешь, что запала в сердце, тогда и говори. А пока ты товар, за который уплачены деньги и который должен оправдать расход», «Все остальные мужчины хуже людей, и лишь твой господин – лев», «Терпи и улыбайся. Ты не знаешь, что такое худой хозяин, а я – знаю».

Пропуская слова смотрительницы мимо ушей, София думала о преданной и ласковой Вусале. О том, с какой готовностью она помогала пленницам, заботясь о них и ухаживая за приболевшими. Как она их любила и опекала. Свою войну за свободу Вусала давно проиграла, и единственное, в чем видела смысл своего существования, – насколько это возможно, облегчать пребывание в проклятом доме тех, у кого, возможно, эта война была впереди.

Долгая, протяженностью в месяц, дорога из Красноводска в Верный пахла плотно и мучительно, вызывая дурноту. В нем было намешано всякое: аммиачный дух верблюдов, мерное движение которых приводило к головокружению и потере ориентации в пространстве; перестук колес поездов, в пропахших машинным маслом и дегтем грузовых вагонах которых везли Софию и еще двух испуганных девушек, с кем ей так и не удалось завести разговор – обе были тюркоязычными и совсем не знали русского или персидского; пестрая, пропитанная насквозь дурманящим дынным ароматом Бухара, где Софии выправили документы; и настойчивый запах сушеной мяты и табака в ташкентской лавке, куда привели девушек, чтобы подобрать им сменную одежду.

– Надо юбку, рубаху. Что еще тут носят? – спрашивал проводник, щупая усыпанными перстнями пальцами рулоны бухарского атласа и пестрого русского ситца.

– Есть хан-атлас, ага, есть адрас[65] ручной выделки, – перечислял, разворачивая ткань, лавочник, не забывая почтительно кланяться.

– На заказ времени нет, нам что-нибудь из готового.

Выбрали девушкам одинаковые наряды: тонкие, в скромной вышивке нижние рубахи, подбитые хлопком теплые халаты и кокандские, с золотым кантом платки. На ноги – мягкие, с загнутыми носами замшевые кавуши, а к ним – кожаные носки ичиги. В Ташкенте Софию разлучили с ее спутницами. Остальной отрезок пути она ехала в усиленно охраняемом, вооруженном до зубов караване, в целях безопасности переодетая в мужское. Измученная ездой на верблюде, на котором ее постоянно укачивало, она попросилась на лошадь. Проводник, обеспокоенный тем, что она плохо ест и худеет на глазах, уступил ее просьбе. Софии стоило неимоверных усилий держаться в седле, но это было лучше, чем качка на спине верблюда, и остальную часть пути она проехала верхом, наблюдая бескрайнюю степь в проем намотанной на лицо шерстяной ткани, защищающей от навязчивой, забивающейся в ноздри и не дающей дышать песчаной пыли.

Нуралибек был совсем маленьким, когда услышал легенду о батыре Дамире и жене его Айнур. Сейчас уже было не вспомнить, кто именно ее рассказал, скорее всего, это была Салиха, младшая жена отца. Будучи большой выдумщицей и обладая несомненным артистическим даром, она умела рассказывать с такой убедительностью, что у слушателя не закрадывалось сомнений в правдивости ее истории. В легенде говорилось о справедливом и щедром батыре Дамире, который неустанно заботился о своем народе. За это люди его любили и почитали как родного. Но однажды батыра сразила тяжелая болезнь, и после долгих мучений он умер. Айнур, не представляющая жизни без своего возлюбленного, решила уйти за ним. Однако шаман, к которому она пришла с просьбой о снадобье, чтобы умереть без мучений, подсказал другую возможность воссоединиться с любимым. «Найди того, кто как две капли воды похож на твоего Дамира. Я проведу нужный обряд, и душа твоего покойного мужа, свернув с пути на небеса, прилетит сюда и поселится в новом теле, вытеснив его прежнюю душу. Так ты заполучишь обратно того, кого любишь больше себя».

Удалось ли Айнур вернуть мужа, Нуралибек не помнил, а спросить было не у кого – отец и его жены к тому времени сами ушли по дороге духов в долину предков. Но древняя легенда запала ему в сердце. Он прожил достаточно долгую жизнь, чтобы разувериться в чудесах и научиться полагаться только на себя. Однако неутихающая тоска по Гаухар, навевающая чувство не только душевной, но и физической обездоленности, доводила его до отчаяния. Ему до боли не хватало ее присутствия, запаха, смеха. Звука браслетов, отзывающихся тонким перезвоном на каждое ее движение, – он привозил их отовсюду, чтобы порадовать ее, и она радовалась, словно ребенок. Он до сих пор не мог поверить в то, с каким почтением и благоговением она вошла в его жизнь, как полюбила его – единственной и неповторимой любовью, – как тосковала по нему, когда он уезжал, изводя себя голодом и слезами, и каким наполнялась сиянием, когда встречалась с ним глазами. Любовь ее была безусловна и чиста и не терпела никаких пятен, и это понимали все, даже строптивая и непокорная Рано. Она все еще не смирилась с тем, что сердце Нуралибека отвернулось от нее, однако не решалась, как других наложниц, изводить Гаухар придирками и капризами. Понимала, что сделает этим хуже в первую очередь себе. Правда, когда Нуралибек объявил о своем желании жениться, она, объединившись с его отцом, сделала все, чтобы этого брака не случилось, но, поняв, что решение мужа непоколебимо, благоразумно отступила. Смерть Гаухар ее не расстроила, о чем она прямо заявила убитому горем Нуралибеку. Он не избил ее лишь потому, что восхищался ее смелостью говорить правду в лицо. Свободная, не поддающаяся ничьему указу степь стучала в их сердцах, соединяя их самой крепкой из всех существующих связей – голосом родной земли.

– Я не буду по ней плакать и не стану притворяться, что расстроена, – заявила тогда Рано. – Но я сочувствую тебе, потому что вижу твои страдания. Дай тебе Всевышний сил испить эту чашу до дна.

Но чаша была бездонной. Нуралибеку казалось, что он остался без какого-нибудь важного органа – глаза или руки, а может, и сердца. Ничто его теперь не радовало – ни смышленые дети, ни богатство, которое росло как на дрожжах, ни сменяющие друг друга наложницы – одна краше и моложе другой. Сердце его будто заперли в каменный сундук и закопали в такой глубине, откуда его было не достать.

Не сказать, что Нуралибека устраивало такое положение вещей, он боролся с тоской как мог. Сначала строил в память о Гаухар дом. Выбирался туда при каждой возможности, проводил дни, исцеляясь тишиной и уединением. Расстраивался, что она так и не захотела повидаться с ним, хотя в его отсутствие появлялась часто, иногда даже днем: Айше несколько раз явственно слышала в соседней комнате перезвон браслетов, а однажды видела своими глазами, как чья-то невидимая рука подвинула край шторы, отгораживающей вход в кухню. Будто некто заглянул в помещение, чтобы убедиться, что оно не пустое, и ушел, расправив штору. Иногда Нуралибек сердился на Гаухар за то, что она так глубоко запала ему в душу, хотя отлично осознавал, что дело не в ней, а в нем самом. Раздражался и ругал себя за болезненную привязанность и пытался избавиться от нее, заводя новых наложниц. Однако спустя пару месяцев от них избавлялся, осознавая, что исцеления не произошло. В каждой новой девушке, которую доставлял ему доверенный посредник, знающий его предпочтения, он отмечал не знакомые черты, роднящие ее с Гаухар, а различия, будто бы намеренно отсекая любую возможность забыть о ней. Наигравшись с очередной своей жертвой, он вышвыривал ее из гарема без всякой жалости и сострадания, не ощущая никакой ответственности за ее искалеченную судьбу. Наложницы для Нуралибека были скоропортящимся и ни к чему не обязывающим продуктом – любится, значит, люби, нет – ищи получше.

Легенда о славном батыре Дамире и жене его Айнур всплыла в памяти совсем неожиданно, будто спрятанный от человеческих глаз и давно забытый предмет, случайно обнаруженный на дне захламленного сундука. Нуралибек, отчаянно цепляющийся за возможность хотя бы ненадолго вернуть то ощущение счастья, которое ему подарила юная Гаухар, решил поступить, как посоветовал шаман. Раньше, остерегаясь причинить себе дополнительную боль, он избегал выбирать в наложницы девушек, похожих на покойную жену. Теперь же попросил именно такую: темноволосую и синеглазую, с правильными чертами нежного лица, полногрудую, но с тонким длинным станом и мраморной, отливающей в ночи лунным светом кожей. Поиски продлились больше года – найти копию Гаухар оказалось непростой задачей.

Однако, когда долгожданная весть о том, что нужная девушка, кажется, нашлась, дошла до Нуралибека, она, к удивлению, не обрадовала его, а наоборот, рассердила. Даже не хотел ехать на встречу с ней, но в последний миг любопытство взяло верх, и, обещав себе, что откажется от нее сразу же, как только убедится, что она и в подметки Гаухар не годится, он засобирался в дом посредника.

Встретили его как дорогого и долгожданного гостя, усадили за красиво сервированный дастархан[66], подали чай с молоком, сладости, сухофрукты, халву, свежеиспеченные, пышущие жаром лепешки. От угощения Нуралибек отказался, но чай пригубил, чтобы не обижать хозяина дома, и, сославшись на нехватку времени, велел привести девушку. Когда ее завели в комнату, он бросил мельком на нее взгляд и с облегчением и даже злорадством отметил, что на Гаухар, несмотря на сходство черт, она совсем не похожа. Эта была выше ростом и смотрела жестче, будто знала себе цену и ни на йоту не хотела уступать. Лицо ее в обрамлении густых, отливающих глубокой рыжиной волос, напоминало лица христианских святых, изображения которых он видел во время крестных ходов в церковные праздники в Верном. Она была, возможно, даже красивее Гаухар, но несомненная ее красота была отмечена печатью муки, глубокой и тягостной, и весь ее облик отдавал таким явственным и неиссякаемым страданием, что Нуралибек, сам измучившийся в тисках собственной боли, ощутил его каждой клеткой своего тела. От других наложниц, которых он отбирал, – перепуганных, заплаканных, беспомощных и покорившихся судьбе, – эту отличала старательно упрятанная, но тщетно скрываемая сила, которую выдавали чуть вздернутая бровь, поджатые губы, сосредоточенный, не блуждающий от страха, а смотрящий прямо взгляд.

– На каких языках она говорит? – обратился Нуралибек к смотрительнице.

Та принялась перечислять, загибая пальцы:

– На армянском, русском, достаточно хорошем персидском. Также у нее отличный… – Здесь она споткнулась, забыв, как называется четвертый язык.

Она повернулась к девушке за подсказкой, но та не стала ей помогать.

– Так еще на каких языках ты говоришь? – спросил у нее Нуралибек на персидском.

Вопреки урокам Турсун-биби, обучавшей девушек без просьбы не смотреть в лицо мужчине, пока он этого не позволит, она подняла на него синие, уходящие в фиалковую глубину глаза:

– На французском.

– Господин, – подсказала смотрительница.

Девушка покосилась на нее и с неохотой повторила:

– Господин.

Голос у нее был мелодичный и для ее возраста неожиданно глубокий.

– Армянка, значит, – хмыкнул Нуралибек. Она не ответила и не отвернула от него своего лица, но едва заметно нахмурилась, задетая пренебрежительными нотками в его голосе.

Он велел подвести ее ближе. Однако, когда смотрительница взяла ее за локоть, та высвободилась – я сама. Подошла, встала перед ним, сложила руки – одна ладонь ковшиком в другой. Он глянул на эти баюкающие друг друга ладони и снова подумал о горе, которое живет в ней. Оно, несомненно, было больше, чем она могла вынести.

Он видел, что девушка не годится в его гарем – она явно была вылеплена из другого теста и обладала характером, который мог доставить ему ненужные хлопоты. Но холодное сердце Нуралибека, вопреки доводам рассудка, медленно наливалось жаром и, тяжело ворочаясь в груди, давило на ребра. Он с удивлением прислушивался к себе, вспоминая давно забытое ощущение свободы – ненамеренной и неудержимой, словно горный ветер.

«Наиграюсь и брошу», – нахмурился Нуралибек, сердясь на себя за скоропалительное, несвойственное для мужчины его возраста и положения решение, и показал жестом смотрительнице – уводите.

София знала, что невзлюбит его с первого взгляда. Она не сомневалась в этом и с брезгливым любопытством ждала встречи с тем, для которого ее, словно мешок овса, везли через полмира. И сердце ее не обмануло – мужчина, который стоял перед ней, ничего, кроме гадливого неприятия, у нее не вызывал. Он был немолод – возраста ее отца, может, чуть моложе, но для нее был безусловно стар. В нем не было ничего от ее возлюбленного Давида – ни его высокого красивого лба, ни глубоких глаз, ни благородного лица. Он был большеголов и коренаст, с цепким, приковывающим к земле пронзительным взглядом серо-стальных глаз и узким, согнутым подковой ртом. Богатый парчовый халат не скрывал нескладного строения его жилистого тела с коротковатыми крепкими руками и ногами, а нанизанные на пальцы перстни лишь подчеркивали их грубую лепку. Будучи выше ее всего на полголовы, он казался много больше за счет квадратных плеч и широкой бычьей шеи, на которой сидела короткостриженая круглая голова с плоским, прочерченным долгими морщинами лбом. София с трудом проглотила застрявший в горле ком отвращения, когда представила, что ее ждет впереди, но ни одна черточка лица не выдала ее истинных чувств.

Со дня похищения у нее было достаточно времени, чтобы обдумать положение, в котором она оказалась. Смиряться с ним она не собиралась и еще на пароме строила планы побега. Однако, отдавая себе отчет, что права на ошибку у нее нет, вела себя крайне осторожно.

Бежать из красноводского дома, где держали похищенных девушек, не представлялось возможным – дом охранялся не хуже тюрьмы, да и скрыться в незнакомом городе было негде. За время долгого пути через охваченный мятежами и волнениями Туркестан София даже не задумывалась о побеге, отлично понимая, что этим только подвергнет себя смертельной опасности. Единственной возможностью вырваться из плена представлялась конечная точка ее вынужденного путешествия – Верный. Там она может осмотреться, освоиться, обзавестись какими-нибудь знакомствами, раздобыть денег на обратный путь и бежать, как только появится шанс. О цене, которую заплатила за побег несчастная Вусала, она запретила себе думать.

Доставили Софию в дом Нуралибека тем же вечером. Первым, что она увидела, были высокая глиняная стена забора и деревянные расписные ворота, у которых стояли несколько охранников в чапанах и с кинжалами на поясах. Ее завели в вымощенный камнем большой двор с множеством пристроек, где передали старшей по гарему – невозможно худой, болезненного вида женщине в темном халате и темном головном уборе. Окинув Софию ледяным взглядом из-под тяжелых век, она повела ее в ичкари[67]. Там ее сопроводили в баню – небольшое сырое помещение, где она быстро помылась. Выдали домашнюю одежду – теплый халат, шаровары, длинное платье, платок. Отвели в комнату в глубине двора, где жили наложницы. Старшая, велев обращаться к ней «дадаша», показала на сложенные друг на друга тюфяки:

– Спать будешь на одном из них.

Комната была большая, с побеленными стенами и устланным паласами полом. Каждой наложнице полагался небольшой деревянный сундучок, где она могла хранить свое имущество. Софии тоже выделили такой сундук, но сразу предупредили, что ключа от него будет – она не имеет права ничего хранить под замком. Пока она убирала туда свой скудный скарб, служанка внесла в комнату поднос с едой. Оставив его на низком столике, она предупредила, что скоро вернется его забрать.

– Где другие девушки? – согнувшись в почтительном полупоклоне, спросила у старшей София.

Та, тронутая ее вежливостью, снизошла до объяснений:

– Ты пока одна. Двух наложниц, которые были до тебя, госпожа Рано, вторая жена Нуралибек-бая, перевела в служанки – ни одна из них не сумела понравиться господину. Третью выставили за порог – была совсем неумеха. Беда с вами: объясняешь по многу раз, как нужно себя вести, чтобы угодить хозяину, но слова уходят в пустоту. Ешь, чего ждешь. Скоро служанка, как раз одна из тех бестолковых бывших наложниц, придет за подносом.

София сделала приглашающий жест рукой:

– Присоединитесь ко мне?

Старшая по гарему вздернула бровь. По смуглому, обсыпанному белесыми пятнами ее лицу пробежала тень презрения. Она сложила на груди руки и криво усмехнулась:

– Я смотрю, ты умная девочка, сразу поняла, чье доверие нужно заслужить. Но со мной такое не пройдет – я столько всего повидала на своем веку, что тебе даже не снилось. Обвести меня вокруг пальца не удастся, подкупить – тем более. Подчиняйся и молчи – вот и все, что от тебя требуется. Надеюсь, ты меня поняла.

Утром Софию разбудила та же служанка, что приносила поднос с едой. Она помогла ей умыться, полив из кувшина на руки, и объяснила, что на полочке за шторкой можно найти расческу, зеркало, масла для втираний и благовония. Персидский у нее был хуже, чем у Софии, но достаточный для общения. На вопрос, как ее зовут, она ответила с поклоном – Мейиль.

– Красиво как, – отозвалась София.

– Спасибо.

– И ты очень красивая.

Застеснявшись, Мейиль спрятала лицо в ладони. София не кривила душой – девушка действительно была красавицей: тонкокожая и ясноглазая, с выступающими скулами, придающими ее личику контуры сердца, каким его рисуют дети. Двигалась она почти бесслышно и была до того грациозна в каждом своем жесте, что казалось – она исполняет бесконечный танец, чередуя разнообразные па.

– Что со мной будет дальше? – спросила София дрогнувшим голосом.

Служанка быстро оглянулась и зашептала:

– Ничего не бойся. Господин не страшный человек, он просто не умеет любить. Остерегайся дадаши, она нехорошая женщина и может оклеветать тебя. Некоторое время назад она заболела и стала совсем невыносимой. Госпожа Ажаргуль, старшая жена господина, очень добрая, можно попросить у нее помощи. Госпожа Рано будет изводить капризами, придется потерпеть…

– Ты сказала, что господин не умеет любить…

Мейиль приложила палец к губам:

– Ш-ш-ш-ш. Здесь все имеет уши.

Она выпрямилась и произнесла в полный голос:

– Завтракать будете с бейбише Ажаргуль и токал Рано. Такая в доме традиция: перед тем как познать наложницу, господин просит своих жен познакомиться с ней.

Софию передернуло. Мейиль коснулась ее руки:

– Не переживай, он и тебя не полюбит. Вместо сердца у него потухшее кострище. Потерпишь его немного, как мы терпели, а потом тебя отдадут куда-нибудь в служанки или же в батрачки. Лучше, конечно, в служанки. Работы у нас меньше, да и условия жизни получше.

И, сбиваясь на едва различимый шепот, она в двух словах пересказала историю Гаухар. Затем повела Софию в общую комнату – на завтрак с женами бая.

Женскую часть дома отделяла от мужской дополнительная стена. Пересекая двор наискосок, бежал к обсаженному гранатовыми деревьями декоративному прудику журчащий арык. Из кухонной пристройки несло дымом и поджаренным тестом. Оставив гостью в общей комнате, Мейиль убежала туда – помогать с готовкой.

Оказавшись в одиночестве, София обстоятельно рассмотрела помещение. Оно сильно отличалось от прежних: вымощенный мозаикой пол, устланный настоящими, ручной работы коврами, кушетки с шелковыми покрывалами и разноцветными подушками, узорчатая лепнина на потолке, на стенах – вышитые сюзане[68] и большое зеркало в резной раме.

– Поторопитесь! – раздался за спиной голос дадаши. София поздоровалась. Та скользнула по ней неприязненным взглядом и, не ответив на приветствие, сердито крикнула:

– Кому было велено поторопиться?!

В комнату влетела Мейиль, неся стопку пиал. Красиво сервированный дастархан начал заполняться едой: хрустящие свежевыпеченные лепешки, кишмиш, финики, урюк, халва, каймак, курт, мед, жареные лепешки с картофелем и луком, катлама[69]. Чай подали уже после того, как женщины расселись за столом. Вопреки заведенному порядку старшинства, первой грузно уселась Рано. Она была в нарядном, расшитом золотом халате и богатых украшениях. Лицо ее прикрывал полуникаб – натянутая на шелковую тесемку легкая ткань, которая не мешала дыханию. Края тесемки были завязаны на затылке. Насурьмленные брови Рано тянулись к вискам стрелами, полуопущенные веки скрывали тяжелый взгляд. Напротив расположилась Ажаргуль – круглолицая и улыбчивая, в светлом хлопковом халате и с заплетенными в косу поседевшими волосами. Она похлопала по подушке рядом – садись, милая. София поблагодарила и села.

Служанка внесла два чайника, поклонившись, поставила на деревянную подставку. Дадаша, разлив по пиалам крепкий зеленый настой, первой протянула пиалу Рано. Та, чуть приподняв вуаль, пригубила и, одобрительно кивнув, велела подавать остальным. Женщины принялись за завтрак. Кусок не лез Софии в горло, но она заставила себя выпить чаю и съесть горсть изюма. Блюдо с жареными лепешками Рано демонстративно передвинула, чтобы она, если бы даже захотела, не смогла до него дотянуться, и, обратившись к дадаше, велела не подавать ей ничего пахучего, чтобы она своим дыханием не оскорбила тонкий нюх бая. Это была единственная фраза, произнесенная ей на персидском. Впредь при Софии, и даже обращаясь к ней, она говорила исключительно на казахском. София знала, что этим она пытается вывести ее из себя, потому вела себя с крайней осторожностью – не возражала и не спорила. Если кто-то оказывался рядом, она просила перевести. Нет – отмалчивалась. К счастью, очень скоро она научилась неплохо понимать казахский, но говорить на нем так и не стала – из упрямого нежелания сделать приятное Рано. Отвечала ей на персидском, а иногда, когда хотела позлить, и на армянском. Неприязнь, возникшая между ними с первой же минуты, так и осталась до последнего дня.

В отличие от Рано, Ажаргуль была очень ласкова и добра ко всем без исключения. Усадив Софию рядом, она принялась расспрашивать о ней, предупредив, что говорить та может лишь о том, о чем желает.

София рассказала о себе самую малость – жила в Баку, работала в салоне дамской одежды…

– Так ты умеешь шить? Здесь у тебя будет прекрасная возможность заняться любым рукоделием: вышивкой, вязанием, плетением, шитьем. Правда, придется помогать на кухне и с уборкой – наложницы без дела не сидят, так что свободного времени у тебя будет не так много. Но если господин привяжется к тебе сердцем – твое положение улучшится.

Рано фыркнула, давая понять, что этому не бывать, и демонстративно зевнула. Даже полуникаб не скрывал высокомерного выражения ее одутловатого лица. Всем своим видом – вздернутыми бровями, полуопущенными веками, переливающимися украшениями, богатством наряда и показной отстраненностью – она подчеркивала пропасть, которая разделяла ее и остальных женщин в гареме. Если Ажаргуль ее просто раздражала, то наложницы приводили в ярость. На своем веку она их повидала много – непрерывная вереница одинаково напуганных юных девушек змеилась в длинной очереди к постели господина, не вызывая у нее никакого сочувствия или сострадания. Каждая из них напоминала ей о невозвратно потерянной собственной молодости и красоте, каждая отнимала толику от той части Нуралибековой души, которая всецело должна была принадлежать только ей.

Ажаргуль притихла, чтобы не дать Рано распалиться еще больше, и отложила пиалу с недопитым чаем. Решив, что завтрак подошел к концу, София поблагодарила и собралась подняться с кушетки, но она придержала ее за руку: «Сначала уходят жены». Рано выплыла из комнаты, так и не удостоив никого взглядом. Следом, поздравив Софию с предстоящей ночью и пожелав ей понравиться господину, ушла Ажаргуль. Дадаша велела ей убрать со стола и отправляться на кухню – надо было перебрать рис для плова и помочь с приготовлением лапши.

– На сегодня этого будет достаточно. Тебе нужно выглядеть отдохнувшей и красивой. После предвечерней молитвы тебя подготовят, и, когда господин позовет, я отведу тебя к нему.

София попыталась подняться, но не справилась – подгибались ноги. Отчаяние ее было столь велико, что она не смогла сдержать слез. Разрыдалась, накрепко стиснув зубы, чтобы не привлекать к себе внимание всхлипами. Переполненное горем сердце билось под горлом, словно в запертую дверь, пытаясь вырваться на волю. Со дня ее похищения прошло почти два месяца. Ноябрь сменился декабрем, а за декабрем, собирая ветер в холодные вихри и вплетаясь в протяжный зов муэдзина продрогшим утренним светом, катился к концу январь. На протяжении этого времени она, не позволяя себе питать бессмысленных иллюзий, настраивалась на неизбежное, осознавая, что это та цена, которую ей нужно заплатить, чтобы обрести шанс на свободу. Но сейчас, в тот самый день, когда это неизбежное наступило, София задыхалась от ужаса и ненавидела себя за необоримое желание жить. «Какая же я дура! Как я могла думать, что унижение лучше смерти! Надо было бежать раньше, и пусть бы меня поймали, отрезали язык и бросили в пустыне. Лучше бы я умерла от жажды или меня растерзали бы звери, чем проходить через такое», – шептала она, стирая ладонями сыплющиеся градом слезы.

Бесстрастно наблюдающая эту сцену дадаша сунула ей в руки чайник:

– Неси на кухню. И не плачь, веки вспухнут и превратятся в щелочки, а глаза покраснеют. На кого ты будешь похожа?

– Неужели вам меня совсем не жаль? – заикаясь от всхлипов, прошептала София.

Дадаша пожевала губами.

– Мне себя жаль. Остальное не имеет значения. А теперь встала и пошла помогать.

Шатаясь, будто в полубреду, София направилась к выходу из комнаты. Висящее на стене большое зеркало поймало ее профиль и запрятало в одном из своих тайников, чтобы потом, когда никто не видит, доставать и любоваться нежными чертами ее удивительно красивого даже в безмерном горе лица.

Готовили Софию к ее первой ночи с особой тщательностью: в воду для мытья добавили пижму и полынь, натерли тело розовым маслом. Волосы расчесали, заплели в две косы и украсили лентами. Влажные, они еще хранили запах дымка ароматного можжевельника, которым окурили баню. Скулы и лоб слегка припудрили просеянной мукой, чтобы придать коже матовости. Мейиль помогла справиться с одеждой: тонкое, украшенное золотой тесьмой платье, серебряный пояс с подвеской, в которой прятался крошечный амулет – перевязанный красной шерстяной нитью сухой лист мяты, поверх – камзол[70] из синего бархата. Дадаша, прочитав над Софией короткую молитву, сыпала советами: с какой стороны подносить господину воду или чай, если он попросит, как себя вести в постели, ложиться на самый краешек подушки, не заговаривать первой, быть покорной, благодарить.

– Поняла меня? – повторяла она после каждого своего напутствия.

– Да, – отвечала София.

Ничего из того, о чем говорила дадаша, она не слышала и не смогла бы услышать. Она находилась на дне колодца, куда не добирается дневной свет и не долетает щебет птиц. Тело казалось чужим и незнакомым – она даже согнула и разогнула руку, с удивлением обнаруживая за ней возможность двигаться. Голоса Мейиль и дадаши сливались в тягучий гул и вились над ней навязчивым роем, но слух не различал и не распознавал слов. Заходившееся в клокоте сердце теперь молчало, и София решила, что оно, не выдержав напряжения, впало в спячку. Или вовсе умерло. «Скоро и я умру, – думала она, – Господь не оставит меня одну, он обязательно заберет к себе. К маме. К Давиду. К Геворгу».

Когда настало время, дадаша отвела ее в спальную комнату и, убедившись, что на столике с угощением всего вдоволь, вышла, велев ждать на кушетке. София подчинилась. От затопленной изразцовой печи шло ровное тепло, но она его не ощущала. Пляшущий огонь отбрасывал тени на обитые дорогими тканями стены, рисуя на них причудливые узоры. Маленькая София любила распознавать в них знакомые картинки – река, облако, дерево. Сейчас же она ничего этого не замечала: приобняв себя за плечи, она тщетно пыталась унять сильную дрожь. Услышав скрип отворяемой двери, она не пошевелилась и не повернула головы, только еще сильнее сжалась в комочек.

– Так ты приветствуешь своего господина? – раздался насмешливый голос Нуралибека.

София попыталась подняться, но снова не смогла – подкосились ноги. Он махнул рукой – сиди-сиди. Направился к ней размеренным шагом человека, привыкшего получать все, чего хочет. Снял тюбетейку и положил на край кушетки. Но зимний чапан, невзирая на тепло в помещении, оставил, только расправил широкий край, открыв рыжий лисий мех, которым он был подбит. Похлопал рядом с собой:

– Садись ближе.

София замотала головой и отодвинулась. Он коротко хохотнул, но настаивать не стал. Помолчал, наблюдая за ней. Разлил чай, протянул ей пиалу.

– Пей.

Она приняла чашу и, отпив глоточек, поставила на поднос. Отодвинулась от него еще дальше. Он слегка нахмурился.

– Тебя не учили, как нужно вести себя с мужчиной? Отвечай.

– Учили. – София запнулась и добавила: – Господин.

– Вот и хорошо, – примирительно отозвался Нуралибек и потянулся за своей пиалой. Взял из миски золотистый кружочек урюка, макнул в мед, пожевал, причмокивая губами. – Ешь, – велел он не терпящим возражений тоном.

Рука Софии на секунду замерла над столиком и выбрала из вазочки с сухофруктами финик. Нуралибек молча наблюдал, как она, вытащив продолговатую косточку и отложив ее на край подноса, ест сладкую мякоть.

– Любишь финики? – спросил он ровным голосом.

Прежде чем ответить, она дожевала и проглотила финик.

– Я их раньше не ела. В Красноводске распробовала. Вкусные.

И, не поворачивая к нему головы, прошептала:

– Отпустите меня, пожалуйста, господин. Или убейте. Только не трогайте меня!

Он с сердитым стуком поставил пиалу на стол.

– Ты больше не принадлежишь себе, так что не тебе решать.

Встал, снял чапан, кинул на кушетку.

– Подойди ко мне.

София поднялась, но подходить не стала. Стояла боком, низко склонив голову.

– Распусти волосы.

Она привычным движением перекинула косу вперед, принялась распутывать вплетенную в нее ленту. Он наблюдал, сложив на груди руки. Лицо его было неподвижно – ни один мускул не выдавал его чувств, только глаза переливались живым ртутным блеском. Распустив непослушными пальцами одну косу, София взялась за другую. Густая волна высвобожденных волос струилась по ее плечам, отражая скудный блеск огня. Тень от пушистых ресниц лежала на бледных щеках, мелко дрожали губы.

– А теперь подойди ко мне, – велел Нуралибек.

Она повернулась и пошла, нашаривая непослушными ногами пол. Заметила за ширмой устланное покрывалом спальное место, снова заплакала – беззвучно, в себя.

Он сделал шаг навстречу, утер катящиеся по ее лицу слезы:

– Разве я разрешал тебе плакать?

Она сделала еще одну попытку достучаться до него:

– Не трогайте меня, пожалуйста…

– Господин, – с насмешкой подсказал он. – Такая умная, много языков знаешь, а простых вещей не можешь запомнить.

Взяв ее за руку, он направился за ширму.

– Раздевайся.

Сам же, стянув кожаные сапоги, уселся на краю кровати и, опершись локтями о широко расставленные ноги, принялся наблюдать, как София снимает камзол и расстегивает тяжелый серебряный пояс. Не удержав, она уронила его и нагнулась, чтобы поднять. Воспользовавшись этим, Нуралибек обхватил ее под мышками и кинул на постель. Это резкое движение вывело наконец ее из оцепенения – она оттолкнула его и попыталась соскользнуть на пол. Но он не дал ей этого сделать – заключил в объятия и притянул к себе. Она принялась вырываться и даже ругать его на своем беспомощном персидском шайтаном и поганым джинном, он, непривычный к подобному поведению женщины, сначала сердился, сбитый с толку, но потом неожиданно для себя развеселился. Она же, понимая, что ничего уже не изменить, но не в состоянии смириться с неизбежным, продолжала вырываться, однако он каждый раз возвращал ее, удивляясь, как много упрямства в этом хрупком женском теле. Но силы Софии постепенно иссякали, она задыхалась – сухой, перегретый жаром печи воздух был тяжел и неподвижен, руки Нуралибека, удерживающие ее в тисках, давили на ребра. В какой-то миг ей показалось, что воздуха не стало вовсе: перед глазами завертелся рой мушек, голова закружилась, тело покрылось отвратительной ледяной испариной и ухнуло, будто улетело в пропасть. «Нет», – успела пролепетать София непослушным, налившимся свинцом языком и потеряла сознание.

Нуралибек мгновенно выпустил ее, приложил ухо к груди. Убедившись, что это обморок, осторожно размотал сбившееся у шеи платье, чтобы оно не мешало дыханию. Неумело стянул его. Подложил под голову подушку, принес воды и смочил Софии лоб и щеки. Она вздохнула и неожиданно улыбнулась – ясно и доверчиво. Он не видел ее прежде улыбающейся и поразился тому, как эта улыбка ей идет. Прилег рядом, стал гладить, нежно касаясь тела кончиками пальцев, и ждать, когда она очнется. Однако она не спешила возвращаться – обморочный сон перенес ее туда, где она действительно была счастлива.

София сейчас находилась на том пригорке, откуда они с Давидом наблюдали сгущающийся над деревней вечер. Усадив ее на колени, он гладил ее по лицу, по шее и целовал нежно, едва касаясь губами ее губ и щекоча ее дыханием. Сердце Софии наполнилось ликованием. «Не было, не было никакого убийства! И похищения никакого не было!» – догадалась она. Скорее всего, она уснула на пару секунд, провалившись в небытие, и ей приснился кошмар! На самом же деле ничего в ее жизни не изменилось, на самом деле все хорошо…

Нуралибек наблюдал за тем, как разглаживается лицо Софии, как оно наливается покоем и умиротворением. Залюбовавшись красотой новой наложницы, он принялся целовать ее – в губы, в шею, в нежные соски, в тонкую – в обхват ладоней – талию. Поднял ее безвольные руки и провел ими по своей груди, осторожно прислушиваясь к тому, как в душе гранатовым цветом распускается желание. София слабо зашевелилась и зашептала что-то на своем языке, он напряг слух и, не разобрав ничего, с удивлением обнаружил, что ревнует ее к ее прошлому. Отодвинулся, но сразу же снова придвинулся – его тянуло к ней с необъяснимой силой.

Она же в это время обнимала Давида и, не стыдясь, распахивала ворот платья, чтобы дать ему прикоснуться к себе. И он касался и целовал ее так, как хотелось бы ей. «Скажи что-нибудь», – попросила она, но он молчал, все крепче прижимаясь к ней. Она обхватила ладонями его лицо, чтобы вглядеться в него, но он не дал этого сделать. «Давид», – позвала она, погрузив пальцы в его густые непослушные волосы. И сквозь дрему ощутила незнакомо горчащий, чужой, отталкивающий запах. Сердце заныло от страшной догадки.

Нуралибек целовал и гладил Софию и не мог от нее оторваться. Его волновали ее роскошные густые волосы – он не видел прежде таких, поэтому, собрав в охапку и подержав на весу, он зарылся в них лицом и до предела, до боли в диафрагме, вдыхал их дурманящий полынный аромат, наливаясь тяжелым, опаляющим вожделением. Рассмотрев ее пристрастно, он с удовлетворением отметил, что она соединяет в себе все, что он любил в прежних своих женщинах: изумительно тонкую талию Рано, молочный запах кожи Ажаргуль – невинный и дразнящий одновременно, – упругие, божественной лепки груди одной наложницы, изящные щиколотки другой, губы третьей… Он не видел в ней ничего от Гаухар и был безмерно благодарен этому несходству, потому что меньше всего хотел сейчас думать о той, без которой разучился радоваться жизни. Все обостренные, звенящие от напряжения его чувства были направлены сейчас на Софию. Не в силах совладать с желанием, он развел ее ноги и с превеликой осторожностью, чтобы не сделать больно, лег на нее. «Давид?» – медленно возвращаясь в реальность, снова позвала София. Звериным чутьем распознав в этом имени соперника и задохнувшись от ярости, Нуралибек заспешил-заторопился довести до конца свое дело, пока она окончательно не пришла в себя. Сознание вернулось к Софии в ту самую секунду, когда раздираемый желанием и злостью Нуралибек с утробным рычанием вторгся в нее. Она забилась и закричала от боли и ужаса и попыталась вырваться, но Нуралибек навалился на нее тяжестью своего тела и, зажав ей рот каменной ладонью, зарычал в ухо, заходясь в спазме слепящего наслаждения – моя, только моя!

День занимался долго, обстоятельно, расправляя каждую складочку на отстиранном с вечера наряде мира: растушевывал сероватой дымкой успевшие покрыться снежными прожилками горные пики, холодил речные берега ледяной волной, золотился склонами, растворялся в терпком аромате степной полыни, колыхался на ветру сухими перьями ковыля, прятал в тени ущелий не тронутую октябрем зелень можжевельника. Осень, добравшись до своей середины, с покорным вздохом катилась к зиме, постепенно убавляя неистовство красок и оставляя в память о себе шуршащую лиственную шелуху.

Нырнув в перелесок, Нуралибек выпрямился на секунду, чтобы вырвать с ветви боярышника горсть кроваво-красных ягод, и, отправив ее в рот, снова пригнулся к жеребцу, держа повод коротко, ближе к шее – так было легче управлять им на подъеме. Разжевав мучнисто-терпкую мякоть, он выплюнул трехгранные твердые косточки и повертел головой, ища новый куст – нестерпимо хотелось кислого. Но опушка уже оборвалась, оголив каменный хребет горы, и конь, совсем убавив скорость, пошел, высоко задирая передние ноги и мощно отталкиваясь задними, вгрызаясь копытами в сыпучий склон. Спину его сводила судорога, ноздри шумно раздувались. Запыхтев и несколько раз сердито фыркнув, он дал понять хозяину, что пора передохнуть. Нуралибек подавил смешок, похлопал его по шее: «Но-но, Коктай, не вредничай. Потерпи чуток, будет тебе привал».

Для опытного всадника дорога до Алымбай-аула занимала половину суток, Нуралибек же брал ее за десять часов. Выезжал всегда на рассвете, чтобы использовать прохладу утра, и, сделав обязательный перерыв на отдых, продолжал путь ближе к вечеру. Использовал облегченное седло, стараясь не перегружать коня. Часто менял его ход, чередуя шаг, рысь и галоп, управляя им бережно. На привале преданно заботился о нем: поил, кормил и обязательно тщательно чистил от пота, чтобы не дать простыть и обезопасить кожу – смешавшись с пылью, влага образовывала солевой налет под подпругой и седлом, вызывая ссадины и раздражение.

Однако сегодня в безрассудном желании добраться до деревни как можно раньше Нуралибек злоупотреблял доверием коня: пару раз загонял его почти до пены, а потом и вовсе пустил наискосок, вверх по необъезженному склону, чтобы сократить дорогу. Коктай, послушно выполняющий все прихоти хозяина, на подъеме закапризничал, а потом и вовсе стал сбиваться с хода. Устыдившись, Нуралибек спешился и повел его к следующему пролеску под уздцы. Там, тщательно почистив его и растерев грудь и бока пучками травы, он наконец-то позволил Коктаю отдохнуть. Перекусил лепешками с жиром и вяленым мясом, запил кумысом. Походив вокруг, набрел на куст барбариса, набрал ягод, съел с нескрываемым удовольствием. Нарвал про запас – кислое бодрило и помогало легче переносить долгую дорогу.

Обычно Нуралибек собирался в путь обстоятельно – приказывал положить только самое необходимое, брал запасного скакуна и охрану. Но сегодня он сорвался без предупреждения, сломя голову. Оделся попроще, коня взял крепкого, но самого неприметного, понадеявшись, что одинокий всадник не привлечет внимания, – и не прогадал. Проскакал самый опасный, караванный участок дороги без происшествий, дальше же путь пролегал по малонаселенным склонам, куда не наведывались грабители – охота за наживой заставляла их держаться поближе к торговым путям.

Расстелив на земле потник, Нуралибек лег, подложив под голову седло. Коктаю нужно было хотя бы три часа, чтобы восстановить силы. Нуралибек же, за последние полтора года почти разучившийся спать и потому не надеявшийся на сон, намеревался провести это время в раздумьях. Он лежал, рассматривая сквозь золотящуюся листву упругое небо, и прислушивался к тому, как медленно и неохотно, скидывая напряжение, успокаивается тело.

Мира давно не было и, видимо, уже не предвиделось. После жестокого подавления Кокандской автономии – зимой 1918 года красные войска сожгли город и вырезали тысячи людей – регион затянуло в кровавый хаос. Местное мусульманское население, недовольное новой советской властью, насильственной мобилизацией и насаждением атеизма, подняло вооруженное восстание басмачей. На дорогах, воспользовавшись неразберихой, орудовали налетчики и мародеры, грабящие караваны и с особой жестокостью убивающие торговцев. Города полыхали огнем. Туркестан превратился в разнополосицу: в Ашхабаде и Красноводске власть удерживалась антибольшевистским Закаспийским правительством, за стратегически важные пути железных дорог шли кровопролитные бои между красными и белыми, Ташкент оставался за большевиками. Верный же превратился в арену бесконечной борьбы красных с Алдаш-Ордой[71]. Жители города уже сбились со счету, сколько раз он переходил из рук в руки, оказываясь под управлением то одних, то других. Поддавшись смуте, затрещали по швам даже вековые устои: проникнувшись новыми идеями всеобщего равенства и справедливости, бунтовала прислуга, заволновалась молодежь. На ладони молчаливой степи распускали вертуны новые времена, вовлекая в свои опасные круги все, что наполняло и грело душу легендарных кочевых племен: войлочный порог юрты, топот счастливых табунов на шелковых лугах, терпкий запах костров, аромат топленого масла, текучий звук домбры, щелканье четок в руках стариков…

Жен и детей Нуралибек еще осенью, сразу после большевистской революции, вывез в дальний уйгурский аул – к родственникам Рано, там безопасно и можно переждать тревожное время. Оставил им достаточно средств, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств они могли продержаться без него. Свернул торговлю и закрыл курильни. Порадовавшись, что никогда не имел дел с банками и все заработанное хранил только в золоте, перевез в Алимбай-аул сундук с царскими червонцами и захоронил под домом. Он отлично знал, что это всего лишь сопутствующие, продиктованные сиюминутным положением вещей действия, и не понимал, как быть дальше. В январе, после кровавого противостояния, у власти в Верном снова утвердились красные, и в этот раз, кажется, надолго, если не навсегда. Нуралибеку они не нравились по многим причинам, но в первую очередь потому, что нахраписто шли против местных обычаев: объявили о намерении закрыть медресе, оставив только русские школы, и грозились снести мечети. Под запретом оказались гаремы – советская власть, провозгласив равноправие между полами, по слухам, собиралась заставить местных мужчин сбрить бороды, а женщинам навязать европейскую моду ходить с непокрытой головой. Нуралибек успел насмотреться на таких женщин – среди его клиенток были верненские дворянки и жены военных. Обладая хорошим вкусом, он раздобывал для них самый изысканный товар – тончайший фарфор, дорогие зеркала, ткани с золотым плетением, духи и редкие благовония. Они носили платья с открытыми плечами и голыми руками, не прятали волос и говорили с мужчиной на равных. Невозможно было представить, чтобы кто-то из киргизок, таджичек или туркменок на такое добровольно бы пошел: это бы навлекло позор не только на их мужей, но и на весь их род. Однако при надлежащем давлении со стороны власти подобные перемены грозили рано или поздно случиться. Нуралибека это пугало – весь смысл его жизни был теперь сосредоточен в Софии, и он боялся, что при новых порядках не сможет ее удержать.

Он думал о ней постоянно, даже в часы, когда, измученный усталостью, наконец погружался в тягостный недолгий сон. Мысли о ней делали его одновременно счастливым и несчастным, наполняли душу радостью и ненавистью, заставляли скрежетать зубами и прятать слезы умиления: она была тем даром, о котором он не смел даже мечтать, и тем проклятием, от которого невозможно было избавиться. Баловал он ее безмерно – задаривал дорогими подарками и исполнял любые капризы. Едва она изъявила желание заняться вышивкой, как в комнате для рукоделия появился сундук, набитый доверху разнообразными дорогими нитями. Заикнулась о шитье – у нее уже было не только все необходимое, но и пара служанок, готовых по первому ее приказу кроить, сметывать и подшивать. Правда, служанок она сразу же отослала, оставив рядом лишь Мейиль, единственную, которой доверяла и с которой могла проводить время, болтая о чем-то немаловажном. У Нуралибека было сложное отношение к бывшим наложницам – он их терпеть не мог за то, что они знали о нем больше, чем положено служанкам, и тех из них, кто не успевал от него родить, он предпочитал отсылать батрачить на маковые поля. Родившие же от него наложницы оставались в доме на правах служанок – привязанные к собственным детям, они превращались в преданную и бессловесную челядь, готовую за сухую лепешку и пару горстей плова безропотно сносить любую прихоть хозяев. Мейиль тоже собирались отослать на поля, но придержали из-за болезни дадаши – она должна была помогать в гареме, пока та выправится. Однако София попросила оставить ее при ней, и влюбленный по уши Нуралибек не смог отказать.

Ради нее он готов был на любые безумства. Когда она захотела заглянуть в один из его магазинов, чтобы лично ознакомиться с ассортиментом шелка, Нуралибек не только отвез ее туда, но и позволил выйти к прилавку и обсудить торговлю с приказчиком, молодым киргизом. Ослепленный ее красотой, тот, казалось, растерял возможность говорить, только кивал в ответ и кланялся, испуганно косясь на хозяина желтыми миндалевидными глазами. Однако, очарованный тем, как хорошо София разбирается в тканях и какие задает толковые вопросы, он постепенно осмелел и принялся обстоятельно отвечать, разворачивая перед ней тюки и разминая в пальцах ткань. Нуралибек наблюдал за ними – молодыми, красивыми, из того мира, куда ему навсегда перекрыт вход, – и наливался горячей, пульсирующей ревностью. Лицо его тяжелело и темнело, отражая его душевные муки. Запнувшись об остекленелый взгляд хозяина, приказчик замолчал, почтительно поклонился и попятился, давая понять, что хотел бы завершить разговор. София ласково поблагодарила его на прощание и похвалила за неплохой русский, который тот самостоятельно выучил. Нуралибек выгнал приказчика тем же днем, велев охране не заплатить ему ни гроша и высечь так, чтобы со спины сошла кожа. И сам же, дурак, ей об этом рассказал. Думал – понравится, как он ее ревнует. Любая женщина бы обрадовалась. Эта же, мгновенно заискрив, устроила ему настоящую выволочку. Оскорбленный до глубины души, он ушел, хлопнув дверью, но через пару дней, истосковавшись до боли по ней и ее телу, вернулся, чтобы вымолить прощение. Она же не шла на попятную, пока он не велел найти того киргиза и передать ему годовое жалованье и полный комплект верхней одежды, которую самолично выбрала София, разорив Нуралибека еще на дополнительных шестьдесят серебряных целковых. Но даже после этого она его долго не подпускала к себе и истомила до кровавых кругов в глазах, а когда подпустила, то извела такими жаркими ласками, что он чуть богу душу не отдал. Ругал себя потом последними словами, прислушиваясь, как заполошно мечется в груди перетруженное сердце и сводит мелкой судорогой ноющее от напряжения тело. Она же спала рядом, бесконечно любимая и до боли далекая, неровный свет масляной лампы ложился золотом на изогнутые в легкой полуулыбке губы… Она улыбалась всем, но не ему. Не любила его, а лишь терпела, и он это знал и мирился, не в силах справиться с собственными чувствами. Копался в себе, пытаясь разобраться, каким образом она сумела, полностью овладев его душой, вытеснить оттуда даже Гаухар, – и не находил объяснения. Думал, что это сделала сама Гаухар – сжалившись над его страданиями, она растворила оковы, в которые его заперла, и разрешила любить. И он полюбил – всем своим истосковавшимся, зрелым и горячим, но недостаточно уже сильным, чтобы уметь за себя постоять, мужским сердцем. Это дрогнувшее сердце и не позволило ему выгнать ее, когда открылась правда о том, почему она не беременеет. Он хотел от нее ребенка, много детей, это стало бы залогом того, что она навсегда останется с ним. Других способов удержать ее рядом не было – бездетная, она нашла бы возможность сбежать от него, он в этом не сомневался. Тесто, из которого ее вымесили, не способно было уместиться ни в одном чане, забродив, оно вылилось бы через край. Единственное, что пока удерживало ее возле него, – юный возраст, до той степени решительности, которая дает человеку взять полную ответственность за свою судьбу, ей нужно было еще дорасти. И судя по тому, как легко она всему училась и как быстро приспосабливалась к обстоятельствам, не изменяя себе, тот день был не за горами. Тем более что новая власть, утвердившаяся в Верном, была ей в этом деле подспорьем. Как бы Нуралибек ни пытался изолировать гарем от происходящего вокруг, новости пробивались через его стены, сея смуту среди прислуги и пугая Рано с Ажаргуль. София же хранила осмотрительное молчание, но подпитывалась этими переменами, словно правильно разведенный костер на саксауле – без дыма и искр, с ровным, набирающимся плотного жара огнем. Когда-нибудь он грозился разрастись до настоящего пожара, и тогда с ней было бы не совладать. В минуты особой нежности Нуралибек называл ее волчонком – бебек-каскыр, – удивляясь и пугаясь, как это прозвище ей подходит. Невзирая на свою женственность и грациозность, она была из той волчьей породы горцев, для которых законы писаны не людьми, а собственной совестью и сердцем.

Он знал о ней все. Не таясь, София рассказала ему о своем бегстве из дома, об убийстве Давида и о гибели брата, подкупив его тем, что не оправдывала себя и не просила сочувствия. Когда же он попытался утешить ее, она немедленно остановила его: «Я взвалила на свои плечи этот груз и сама его донесу». Он привлек ее к себе – ах ты мой неугомонный волчонок, – она свернулась калачиком и лежала не шевелясь. Он хотел сказать, как любит ее, но не стал – она бы снова ранила его молчанием.

– Хотя бы соври, что любишь, – как-то не вытерпел он. – Я никому раньше не говорил, что люблю. И не представлял, что могу сказать.

Она взяла его руку в свои.

– Не хочу вам лгать, господин.

Называла его господином, когда хотела достучаться до сердца. Или когда сердилась.

Умоляла отправить весточку в Баку – Анелии и Араму Константиновичу. «Вы знаете, что такое быть отцом, господин, представьте состояние моего отца и родственников!»

Он обещал отправить телеграмму, но тянул – боялся, что семья найдет способ добраться до нее. Намеревался сделать это сразу же, как она забеременеет. Велел дадаше вести календарь лунных дней Софии и исправно наведывался к ней. Спустя несколько месяцев пустых стараний, заподозрив неладное, велел дадаше выяснить причину. Старая карга, обрадованная возможностью приструнить Софию и услужить своему хозяину, развела кипучую деятельность: не сводила глаз с Мейиль, совала свой крючковатый нос во все углы, перерыла содержимое сундучков и полочек, перетрясла всю одежду и прощупала все матрасы. В конце концов в одном из сундуков Софии она обнаружила то, что искала: наборы сушеных трав, которые применялись, чтобы отворотить зачатие, – пижму, полынь и даже корень ядовитой чемерицы. Там же находился закупоренный вощеной тканью глиняный горшочек с терпким настоем. В отдельном мешочке лежали семена дикорастущей моркови, которые следовало жевать сразу после соития и на следующий день. Взбешенный Нуралибек исхлестал кнутом и выгнал на улицу Мейиль, покрывавшую свою хозяйку и тайком заваривавшую ей опасные настои, а Софию приказал вернуть в комнату наложниц и запереть там, предварительно вынеся оттуда всю мебель и оставив лишь один тюфяк.

– Кормить только лепешками. Из питья – одна вода. И не зовите меня, даже если будет умолять ее выпустить!

Она не умоляла и не звала. Он же, уязвленный ее предательством, запретил себе даже вспоминать о ней. Мучимый тоской, наливался злостью и мрачнел, становясь невыносимее день ото дня. В какой-то миг от него стала шарахаться не только напуганная прислуга, но даже животные – когда-то послушные лошади, почувствовав волну ненависти, исходящую от него, вставали на дыбы и отказывались ему подчиняться. Охотничий беркут, принимавший пищу только из его рук, воротил теперь клюв и косился круглым ореховым глазом, сердито вздымаясь загривком и взмахивая темно-бурыми крыльями. Нуралибек видел во всем этом ядовитую издевку и зверел еще больше: ходил мрачнее тучи, мог огреть охрану плетью или кинуть поленом – прицельно, так, чтобы угодить в спину или даже в голову, вызывал к дастархану и, придумав нелепую придирку, опрокидывал на кухарку блюдо с приготовленной по всем правилам обжигающей кониной, вытрясал душу из ключника, держащего под запором амбары, пересчитывая мешки с зерном и сухофруктами и горшки с медом и топленым маслом. Отсылал прочь дадашу, которая приходила к нему со сплетнями, обзывая ее тунеядкой и бездельницей. Та уходила с постной миной, но возвращалась на следующий день со свежим ворохом новостей.

Однако, когда его позвала к себе Ажаргуль, Нуралибек пошел, зная, что по пустякам первая жена его беспокоить не будет. Она приняла его в своей комнате, усадила пить чай с его любимым каймаком с лепешками и медом. Призналась, что ослушалась его приказа и заходила в комнату Софии, вчера и сегодня.

– Меня эта особа не волнует! – огрызнулся он.

– Раз не волнует, почему держишь ее взаперти? – мягко спросила Ажаргуль.

Нуралибек поднялся, давая понять, что не намерен обсуждать с ней темы, которые ее не касаются. Ажаргуль тоже встала. Дневной свет падал на ее бледное благородное лицо, и он ужаснулся тому, как она состарилась. «Наверное, и я выгляжу стариком в глазах Софии», – подумал, расстраиваясь еще больше.

Ажаргуль меж тем говорила с ним так, как и следовало восточной жене говорить со своим господином – почтительно опустив взгляд и чуть склонив голову.

– Она не ест уже третий день, Нуралибек. Я думала, хочет таким образом смягчить твое сердце. Спросила ее, позвать ли тебя. Но она рассердилась и заявила, что не желает тебя видеть.

– Чего же она добивается?

Ажаргуль покачала головой.

– Она сказала, что единственное, чего хочет, – умереть. Грех это, господин, тяжкий грех. Нельзя такое допускать.

Нуралибек ушел, ничего не говоря. Но вечером вернулся, велел дадаше отпереть дверь в комнату наложниц. Та засуетилась, возясь ключом в замке, попыталась проскользнуть следом, но он, обозвав ее бледномордой каргой и отобрав ключ, захлопнул дверь перед ее носом.

София спала на тюфяке, подложив под щеку ладонь. Проснувшись от шума, приподнялась, но сесть не смогла – закружилась голова. Он подошел, встал над ней – страшный, немилосердный. Нагнулся, схватил за плечи, поднял рывком, зашептал в ее родное до саднящей сердечной боли лицо:

– Скажи, что любишь!

Она ответила без капли сомнения в голосе:

– Если бы у ненависти было имя, это было бы твое имя, Нуралибек.

Он ей и это простил.

Над пирогом Айше колдовала долго – очень хотела угодить Софии. Просеяв муку, добавила катык, яйцо, щепотку соли и немного топленого масла. Замесила мягкое тесто, оставила его «отдохнуть» и принялась за начинку: смешала творог с толченой курагой, изюмом, тертым жареным зерном и медом. Разделила тесто на две части, раскатала лепешки, на одну выложила начинку, прикрыла второй лепешкой и аккуратно закрутила края. Пекла на обмазанной жиром плоской сковороде, зорко следя за жаром и отгребая угли – если очень горячо, пирог подгорит, а середина останется сырой. Переворачивала бережно, подставляя ладонь обжигающему тесту – не стала доверять деревянной лопаточке. Выложила на красивое блюдо, смазала медом и украсила сухими соцветиями эдельвейса.

Декор должен был понравиться Софии – она рассказывала Айше о красиво оформленных пирожных и тортах, которые можно было попробовать в европейских кафе Баку. Скучала по хрупкому, начиненному взбитыми сливками тесту, по ломкому, мгновенно тающему во рту ягодному безе. Сегодня Софии исполнялось восемнадцать лет, и Айше старалась порадовать именинницу. Печь европейские торты она не умела, но украсить пирог постаралась. С этой целью снарядила Салима за редким для их краев эдельвейсом, пушистым серебристым цветком, так полюбившемся Софии. К октябрю эдельвейс увядал, но при невлажном горном воздухе мог долго сохраняться в виде сухих цветков. Салиму пришлось облазить все ущелье, чтобы раздобыть несколько сухоцветий. Вернулся разбитый и злой, лежал теперь с прострелом, упоминая недобрым словом жену – шутка ли, заставлять его ползать полдня по скалистым склонам в поисках сухой травы, которой потом даже коней не накормишь! Совсем сбрендила, старая! Айше натерла ему поясницу верблюжьим жиром и накрепко обмотала шерстяной шалью. И, зная трусоватый характер мужа, обещала, если станет совсем невмоготу, вызвать знахаря, чтобы тот пустил ему кровь. Салим мгновенно прекратил жалобы, лежал смирно, сложив на груди руки, и принюхивался к умопомрачительному аромату, идущему от кухонной ниши.

– Отрежь мне кусок, – велел он жене, когда та зашла в комнату, чтобы осведомиться, не нужно ли чего.

– Я его не для тебя пекла! – отрезала Айше. Салим насупился, но смолчал. С того дня, как в доме появилась София, его жизнь превратилась в нескончаемую череду испытаний. Приказы теперь сыпались как град на неприкрытую голову. То, значит, высади во дворе кусты альпийских цветов. Зачем, спрашивается, их высаживать, когда выйдешь на околицу – там этих цветов целые луга. Иди, любуйся! Но хозяйке надо было, чтобы вид сразу из окна. Ладно, сделал. Мало было забот, теперь еще за цветами ухаживать, поливать-пропалывать. Потом ей взбрело в голову провести между клумбами дорожки и облагородить двор, и она снарядила Салима на реку – за галькой. Притом не всякой галькой, а такой, чтобы величиной с куриное яйцо! Пришлось мужиков просить подсобить, иначе Салим так бы до сегодняшнего дня и горбатился на той реке, перебирая постылые камни. Прикатил целую арбу, двор потом под ее руководством этой галькой вымащивал.

Надеялся, что на этом она уймется, но куда там! Не успел спину разогнуть, как она заявила, что хочет научиться управлять лошадью. Пришлось Салиму самому учить ее верховой езде – никого другого к ней близко не подпустишь, хозяин убьет. Думал, поездит день-другой и выкинет из головы эту затею, ан нет – упрямая оказалась барышня, если что вобьет в голову, не успокоится, пока не достигнет своего. Всю весну и часть лета по нескольку часов в день она проводила в седле, изучая тонкую технику управления скакуном. Салим сначала относился к ней скептически – она даже устроена была по-другому, не для езды, слишком высокая и легкая, будто пробившееся сквозь скалу деревце, которое любой ветер перебьет. Да и поздновато было для нее учиться: правильно держаться на скакуне нужно привыкать с раннего детства, вот как пошел ребенок на нетвердых ногах, так и время сажать его с собой на коня, чтобы он почувствовал движение, ритм и принял запах животного. Потом уже, с четырех-пяти лет, его обучают на специально подобранной терпеливой лошади, которая не пугается и не рвется в галоп. На ней ребенок осваивает искусство управлять ногами, голосом, становится одним с лошадью целым. Очень важно, кстати, втолковать ему об уважительном отношении к животному – за грубость могут даже выпороть, чтоб неповадно было почем зря плеткой размахивать. Чему из этого могла научиться ниспосланная ему небесной карой госпожа – Салим не представлял.

Однако София удивила его. Она действительно не сдавалась и понемногу овладела верховой ездой. Вопреки слухам о заносчивости и капризах байских жен, она была уважительна к Салиму и прилежно исполняла все его наказы. Завела тетрадь, куда царапающими каракулями своего родного языка заносила советы, которые он ей давал, и изучала их, попутно задавая толковые вопросы. Попросила достать ей тематическую литературу, и в следующий свой приезд Нуралибек привез целый сундук книг, отдельные из которых были так чудно иллюстрированы, что могло показаться, будто со страницы на тебя смотрит живая лошадь. София читала эти книги и пересказывала их содержимое Салиму. Некоторые сведения были такими неправдоподобными, что он сразу признавал в них происки шайтана. Пытался объяснить это хозяйке, но она заливалась звонким смехом и отмахивалась от него – ну что вы такое говорите, Салим! «Что знаю, то и говорю», – упрямо бубнил Салим. А что еще скажешь, когда тебе демонстрируют рисунок какого-то червяка с лошадиной головой и загнутым, как у ящерицы, хвостом, и на полном серьезе убеждают, что это морской конек. Салим даже спорить не стал. Смысл спорить с человеком, который даже не знает, что кони не умеют дышать под водой!

И все же благодаря его урокам хозяйка научилась вполне сносно управлять лошадью. Поездки стали для нее привычным утренним занятием. Вот и сегодня она ускакала ни свет ни заря. Салим не беспокоился за нее – она не только достаточно уверенно держалась в седле, но сама теперь снаряжала коня – и уздечку накинет, умело подтянув ремни, и не забудет подложить под седло попону, и подпругу затянет в крепкий, но не чрезмерно тугой узел. Скакуна Салим ей подобрал доброго и выносливого, с легким, уступчивым нравом. Хозяин хотел купить ей дорогую лошадь, но он его отговорил – время тревожное, лучше подождать, да и хозяйке неплохо бы опыта поднабраться. Нуралибек-бай насупился – не любил, когда ему указывали, – но к совету Салима прислушался. Да и как не прислушаться – не знаешь, кто завтра к власти придет и сколько еще шкур с тебя спустит. Живым останешься – уже спасибо.

Хозяин приезжал в аул теперь чаще и оставался надолго. Куда девал гарем – непонятно, ни жен, ни детей. Привез в этот дом Софию и живет тут с ней. Любит он ее шибко – это и невооруженным глазом видно, надышаться на нее не может. Она же тяготится им, аж вся цепенеет, когда он к ней подходит. Расцветает сразу же, как он уезжает, – смеется, шутит. Рукодельница она потрясающая – смастерила на окна шторы, а Айше вышила в подарок ажурную салфетку, легкую, словно паутина, с непривычным для здешних мест узором. Жена аж разрыдалась от нежности и благодарности. Это, говорит, первый подарок в моей жизни. Салим рассердился – получается, она на него таким образом нажаловалась. Но хозяйка выкрутила все так, что обид не осталось.

– Как это не было подарков? А Салим? Он – твой самый чудесный подарок. А ты – его подарок.

Так и не дала поссориться. Ничего не скажешь, умная.

Айше в ней души не чает, видно, проснулась вся ее нерастраченная материнская любовь. Мгновенно исполняет любое желание хозяйки, спешит при первой же возможности порадовать ее. И приготовит ее любимое, и выстирает одежду до снежного скрипа, и, провозившись в золе полдня, украшения до блеска натрет. Украшений у Софии много – целая шкатулка. Балует ее хозяин нещадно – в каждый приезд гостинцев привезет: и парчовые чапаны, и шубы, и мягкие кожаные сапожки, и украшения с кораллом и бирюзой, и благовония. Всякого европейского тряпья тоже навезет – бесстыдного, с открытыми руками. Та наденет и ходит по дому, распустив по плечам длинные волосы. Покрывать голову наотрез отказывается – никакого уважения к присутствию чужого мужчины, Салим-то не родня ей, посторонний все-таки человек! Но она ласкова к ним с Айше и щедра: и одежды надарит, и денег даст, и, когда хозяин в отъезде, настоит, чтобы они ели ту же еду, что ей готовят. При хозяине же она аж с лица спадает и сразу стихает, будто закованная в лед речка. Нуралибек-бай же наоборот – наполняется жизненными силами, словно соки из нее пьет и никак не напьется. Айше это чувствует, наливается слезами – сильно она привязалась к Софии, переживает за нее, как за родную. Та как-то обмолвилась, что день рождения у нее в октябре, вот Айше запомнила дату и, дождавшись, когда хозяйка ускачет, испекла к ее празднику пирог. Теперь, заслышав топот проезжающего коня, бежит сломя голову к окну, все не дождется ее возвращения. Встретит пирогом, обрадует.

Что интересно – с появлением Софии утих перезвон браслетов Гаухар. То ли обиделась она на хозяина за то, что тот привел в построенный в память о ней дом другую женщину, а может, и обрадовалась и вздохнула с облегчением… Кто же этих женщин, хоть живых, хоть мертвых, разберет! Волос длинный, ум короткий – вот и все, что нужно о них знать!

Езда верхом превращала сердце Софии в туго надутый парус. Черноглазый Каракез мчал ее по кромке рассеченной пополам шумной рекой горной террасы. Низкорослые саманные жилища мелькали справа, сливаясь в желтовато-серую ленту. Облетали последними листьями яблоневые сады – солнце еще не до конца убавило жар, а осень уже вытрясла отовсюду паутину и смыла дождями пыль со склонов. София вдыхала полной грудью медово-густой, с нотками прело-земляного – где-то уже подтапливали дома кизяком, – осенний аромат и не могла надышаться. Осень она любила пуще других времен года, каждой частичкой души ощущая сладковатую горечь ее такой роскошной и такой скоротечной красоты. Было в той горечи, помимо невозможности что-то изменить, и великое утешение – осень уходила, будто бы не прощаясь, будто бы оставляя в оранжевых горстях рябины и бархатных плодах мушмулы собственные следы, по которым, когда придет время, она найдет дорогу обратно. Смирялась, но не сдавалась. И это подкупало в ней больше остального.

Доскакав до края деревни, София всегда сбрасывала скорость, почтительно объезжая юрты, в которых проводили теплое время года старики. В отличие от молодых, они не желали расставаться с привычным образом жизни и лишь к ноябрю, когда вершины гор заковывал прочный панцирь снега, позволяли своим сыновьям разобрать юрты и перевезти их под крыши домов. На приветствие Софии старики не отвечали, встречая и провожая ее недоверчивыми взглядами из-под бровей, но и не сплетничали о ней, считая это ниже своего достоинства. Ее не задевало их молчание, она его понимала. Она не была здесь своей и не собиралась таковой становиться – все ее мысли были за тридевять земель, там, где остались единственно любимые ею люди. Все, о чем она мечтала, – вернуться к ним.

Объехав уважительным шагом юрты, она слегка отпускала поводья и сжимала бока Каракеза бедрами и голенями, давая ему перейти на рысь, а потом, мягко сместившись чуть вперед и подбадривая возгласами, позволяла ему уйти в скорость. Салим не разрешал ей скакать галопом – опыт у нее был недостаточный для быстрой езды, – но София его ослушивалась. Она мчалась сквозь ветер, ощущая под собой чуткое и живое тело коня, наполняясь каждой клеточкой души тем бесценным ощущением силы, в которой она так нуждалась. В этом полете, в единении с хриплым осенним солнцем, с высоким, пронзительно-синим небом, с хмурыми и замкнутыми ущельями было столько ликующей, безусловной свободы, что она едва сдерживала рвущийся из груди крик. Она сейчас не была той, у кого на глазах убили возлюбленного, той, кого похитили, той, кого обнимал мужчина, от одного запаха которого горло сковывал спазм отвращения. Она не была даже той, кто сейчас, слившись в одно целое со скакуном и ощущая его тело словно свое, мчалась по краю каменистого обрыва, взбивая в пыль ломкие перья сухого ковыля. Она осознавала себя частью чего-то большого, что вряд ли мог вместить или вообразить человеческий разум, частью того бескрайнего, которое не объять. «Спасибо, – шептала она, не осознавая, к кому именно обращается – к Богу, к Вселенной или же к собственной своей жизни, такой бесценной и такой нелегкой, – спасибо!»

Возвращалась шагом, обессилевшая и выгоревшая почти дотла. Перебирала в голове события последнего года, пытаясь сообразить, как быть дальше. В Верном она уже предпринимала несколько попыток связаться с местными властями, считая, что единственная возможность вырваться отсюда – заявить о своем похищении. Мейиль, рискуя жизнью, пробиралась в городскую управу и передавала записки от Софии караульным, прося отдать кому-нибудь из ответственных чиновников. Те вертели сложенный вчетверо листок бумаги и растерянно чесали в затылках, не очень понимая, как быть – мало ли, вдруг в этой записке оскорбительное для чиновника, передашь, а он три шкуры велит с тебя спустить. Потому записки Софии ожидала совсем другая, чем она предполагала, участь: их разрывали на несколько частей и, завернув в них махорку, выкуривали, держа самокрутку ближе к ладони, чтобы прикрыть от ветра. Попытка передать записку через прихожанок в православный храм тоже потерпела неудачу – закутанная в платок и не говорящая на русском Мейиль не вызывала у них доверия, и они отмахивались от нее, как от назойливой попрошайки. Но София не сдавалась. Расспросив кухарку о местных порядках, она выяснила, что недалеко от Верного есть деревни переселенцев из Сибири. Она задумала бежать туда и просить о помощи – не сомневалась, что ей не откажут. Она им расскажет о себе, покажет крестик, который хранит в подаренном Вилайятом кожаном мешочке. Золотую цепочку от крестика она отдала железнодорожному приставу в качестве залога за щедрое вознаграждение, которое он бы получил, если бы помог Софии. Залог он взял, а ее судьбой распорядился по-своему…

Идею о побеге в деревню переселенцев Мейиль одобрила, но посоветовала повременить до Курбан-байрама – задуманное было бы легче организовать, воспользовавшись праздничной суматохой. Однако условленного дня дождаться не удалось – сующая во все углы свой длинный нос дадаша обнаружила полынную настойку и травы в сундуке Софии и рассказала об этом Нуралибеку. Где теперь Мейиль – София не имела ни малейшего представления. Любые попытки разузнать о ее судьбе терпели крах – перепуганная прислуга наотрез отказывалась говорить с ней, дадаша же восторжествовала – ей удалось то, о чем она мечтала со дня появления этой выскочки в гареме, – утереть ей нос. Не могла скрыть своей радости и Рано. Обычно игнорирующая факт самого существования Софии, она после случившегося несколько раз заглядывала к ней и, навесив на лицо фальшиво сочувствующую мину, расспрашивала о ее самочувствии, не забывая каждый раз подчеркнуть милосердие Нуралибека:

– Обычно при попытке обмануть бая женщину сильно наказывают, а господин тебя даже пальцем не тронул. Более того – вернул в прежнюю комнату и продолжает баловать подарками. – Рано обводила интерьер завистливым взглядом, отмечая дорогой, красного дерева, секретер, появившийся в углу, и новые, расшитые полудрагоценными камнями изящные туфельки.

София не проявляла никаких эмоций, чтобы не радовать горящую желанием уязвить ее Рано. Была спокойна и вежлива – собственноручно заваривала чай, выставляла блюдо со сладостями и фруктами, красиво раскладывала на подносе сухофрукты. Только отвечала на персидском, часто вставляя в речь армянские слова, – знала, чем зацепить. Рано демонстративно не притрагивалась к угощению и продолжала плести ядовитую нить паутины в надежде на то, что София туда угодит. Не добившись ничего, уходила, раздосадованная, подозвав дежурящую у дверей дадашу.

Лишь однажды, когда Рано, разочарованная тем, что не может уколоть Софию, позволила себе напрямую обвинить ее в предательстве, та не стерпела:

– Вас ведь не заставляли жить в гареме?

Рано, сбитая с толку напором в ее голосе, на секунду смешалась, но мгновенно нашлась:

– Конечно нет! Быть женой бая – великая честь.

София кивнула, соглашаясь.

– Для меня тоже, наверное, это было бы великой честью, если бы мне ее не навязали.

И, позволив себе легкую нотку снисходительности, добавила:

– Но вам, наверное, этого не понять, верно? Вы не допускаете мысли, что у женщины тоже может быть право на выбор. Да и как вы можете такое допускать, когда у вас самой этого выбора не было?!

Рано сердито подобрала губы. София ударила по самому больному – по ее самолюбию. Эта наглая девчонка даже не представляла, как сильно Рано превосходит ее – в уме, в чувстве собственного достоинства, в ощущении свободы и воли, унаследованной от уйгурских предков. Она не подозревала, какой Рано была наездницей, как метко стреляла из лука и ружья, как обыгрывала Нуралибека в тенге илу – он еще не успел на полном скаку нагнуться за монеткой, а она уже подобрала ее с земли. Как, оказавшись в байском доме, она перекроила под себя его порядки и научила прислугу ходить по струнке. Какой она была красавицей – черноволосой и светлобровой, с телом, будто медный, запотевший от звонкой речной воды кувшин. И как обезобразила свое изумительное тело, рожая Нуралибеку потомков: мальчиков-близнецов, потом дочь – копию отца, – и рожала бы дальше, страдая от дурноты, но он прекратил к ней приходить и привел в гарем Гаухар – ту, которую полюбил сильнее Рано. И она, единственная, которая была предназначена ему судьбой, терпела ее, а потом терпела бесконечную вереницу наложниц, которых Нуралибек приводил, чтобы утолить съедающую его душу тоску. Рано без зазрения совести выживала каждую из гарема, однако растила их детей как своих. Что на самом деле знает о самопожертвовании эта самовлюбленная девчонка, обвиняющая ее в том, что у нее не было выбора? Он у нее был – именно тот, что она сделала, посвятив жизнь мужчине, которого полюбила всем сердцем!

Не совладав с гневом, Рано сорвала с лица полуникаб, открывая взору Софии свое изрытое шрамами обезображенное лицо:

– Ты думаешь, что всегда будешь такой молодой и красивой? И что он бесконечно будет баловать тебя подарками? Завтра ты надоешь ему, и он приведет на твое место другую – моложе и красивее. А тебя вышвырнет за ненадобностью на улицу. Куда ты пойдешь? Что с тобой станет? Ни детей, ни мужчины, который тебя защитит. Умела бы соображать – не травила бы себя настойками, а родила бы ему детей. Глядишь, тебе повезло бы больше, чем другим наложницам, и ты бы закрепилась в гареме, обеспечив себе безбедную старость, как я ее обеспечила.

Нижняя часть лица Рано смахивала на кору битого холодом и болезнями дерева – шероховатая и сухая, густо испещренная извилинами выступающих темных рубцов. София наблюдала за ней и не могла понять, почему не испытывает даже толики жалости. Но когда Рано, закончив свою гневную отповедь, снова спрятала лицо за полуникабом, оставив открытыми только лоб и глаза, она сообразила, что дело в ее взгляде – вязком и душном, будто гнилая болотная тина, готовая втянуть в себя все живое. У человека с таким взглядом и душа под стать – мертвая и беспросветная, холоднее самой холодной бездны.

София усмехнулась:

– Я знала женщину, которая бежала из гарема, и за проступок ей отрезали язык. Она понимала, что ничем хорошим ее побег не обернется, и все-таки сделала свой выбор. Вы и ее станете судить, верно? Она тоже, видимо, была недостаточно сообразительной, чтобы обеспечить себе безбедную старость.

– Конечно стану! – снова стала распаляться Рано, но София ее остановила:

– Вы только что продемонстрировали горькую цену, которую заплатили за свой якобы выбор. Так зачем же прячете ее за вуалью, Рано? Кого вы обманываете, окружающих или все-таки себя?

Рано, конечно, нашла бы способ справиться с ней – это было совсем не сложно, имея под рукой услужливую дадашу и перепуганных служанок. Но, к ее несчастью, Нуралибек спешно снарядил гарем в ее родовую деревню. Лишь в дороге Рано узнала, что Софии с ними нет – Нуралибек отправил ее в Алымбай-аул, в дом, куда никого не пускал. Взбешенная, она приказала вышвырнуть из повозки дадашу и осталась глуха к ее мольбам позволить ей доехать с ними хотя бы до ближайшего аула. Приставленная следить за Софией, она должна была вовремя оповещать обо всем свою хозяйку, но с заданием не справилась. Отправив Софию в свою родовую деревню, Нуралибек, сам того не желая, унизил Рано самым жестоким образом. И единственное, что она могла предпринять, чтобы хоть немного унять душащую злобу, – отыграться на верной прислужнице. Что она и не преминула сделать, оставив ее мерзнуть без денег и припасов на безлюдном пути. Какое-то время силуэт бредущей по колее повозочного каравана плачущей дадаши можно было разглядеть вдали, но потом он растворился и бесследно исчез в мерзлой степной ночи.

Пирог растрогал Софию до слез. Оценив жертвы Салима, раздобывшего пучок сухого эдельвейса, которым Айше неумело украсила выпечку («Испортила», – каркнул согнутый от боли Салим, упрямо выползший из постели, чтобы загнать в стойло коня и удостовериться, что все с ним в порядке), она решила, что непременно должна отметить свой день рождения. Наспех помывшись и переодевшись в чистое, она сразу же присоединилась к Айше, чтобы помочь ей с бешбармаком: нужно было тщательно раскатать тугое тесто и нарезать его на лапшу. Для Софии, наотрез отказывающейся есть конину, Айше варила бешбармак на баранине. Долго тушила мясо в большом казане с целыми головками лука и солью, доводя бульон до нужной наваристости. Отдельно притомила в курдючном жире нарезанный кольцами лук. Выложила на большой нарядный поднос дымящуюся лапшу, затем – отварное, тающее во рту мясо, сверху – томленый лук. Разлила по пиалам ароматный бульон, принесла стопку свежевыпеченных, пышущих жаром тандыра лепешек. София следила, чтобы они с Салимом не обделяли себя едой и брали вдоволь мяса – оказавшись с ней за одним столом, старики стеснялись и старались есть совсем немного. Но она настаивала и просила, чтобы они не чувствовали себя скованными, уверяя, что ненавидит есть в одиночестве и благодарна им за то, что они разделяют с ней пищу. И радовалась, когда они уступали.

За дастарханом их и застал взмокший до последней нитки Нуралибек. Шум проливного дождя не позволил ужинающим расслышать ни топота Коктая, въехавшего в ворота, ни тяжелых шагов по деревянным скрипучим ступеням веранды. Смех Софии – она как раз рассказывала старикам о чем-то забавном – мгновенно оборвался, едва Нуралибек вошел в дом. При виде хозяина Айше сразу же поднялась, а вот Салим не смог этого сделать – не позволила боль в спине. Опершись руками о край дастархана, он приподнялся, да так и замер в полусогнутом положении, не в силах выпрямиться. София подставила ему плечо и попросила Нуралибека помочь ей. Но усталый с дороги и недовольный их весельем Нуралибек прошел мимо, сбросив на пол мокрый чапан и намеренно шаркая подошвами испачканных глиной сапог по войлочным коврам. Кое-как выпрямившись, Салим вышел из-за стола и, извинившись перед хозяином, поковылял во двор – загонять под навес Коктая. Айше заспешила на кухню – заново разогревать еду и сервировать ужин для хозяина. София же подняла с пола тяжелый чапан Нуралибека и расстелила его рядом с растопленной печью, чтобы он быстрее высох. Густой дух конского и человеческого пота ударил ей в лицо, и она отшатнулась, сдерживая рвотный позыв, вызванный не запахом животного, а ненавистным запахом Нуралибека. Тот же, расположившись на топчане под почетной стеной, лежал, прикрыв глаза, и тяжело дышал, переводя сбившееся дыхание. Когда София подошла к нему, чтобы осведомиться о его самочувствии, он ответил, не взглянув на нее:

– Все у меня хорошо. – И продолжил, закипая от ревности: – Я смотрю, у тебя тоже тут все отлично, столы накрываешь, моей едой прислугу безродную кормишь!

София обернулась на плотно задвинутую дверь, ведущую в комнату с кухонной нишей, удостоверилась, что Айше не слышала слов Нуралибека. Ответила ему с мягким укором в голосе:

– Вы же знаете, что в ваше отсутствие я иногда ем с ними, мне невкусно есть одной.

Он открыл глаза:

– Теперь тебе будет вкусно со мной. Я надолго приехал.

Она спросила упавшим голосом:

– Насколько надолго?

И, видя, как мрачнеет его лицо, заспешила оправдаться:

– Чтобы знать, какие распоряжения сделать по хозяйству.

Нуралибек потянулся, давая затекшим от долгой езды мышцам сбросить напряжение, сел. Просунул руки под подол платья Софии, скользнул пальцами по стройным икрам, пощекотал в нежных подколенных ямках. Она попыталась отодвинуться, но он не дал.

– Раз такая хозяюшка, распорядись, чтобы Айше затопила баню. Поможешь мне помыться.

И, зарывшись лицом в складки ее платья, прерывисто выдохнул, истомленный ожиданием:

– Тело мое тоскует по тебе даже тогда, когда ты рядом.

Айше внесла дымящееся блюдо с бешбармаком. Накрыв дастархан и получив распоряжение затопить баню, вышла, поклонившись. Следом в дверь поскребся Салим. Доложился, что позаботился о Коктае, и спросил, будут ли еще какие приказы.

– Сгинь с глаз, – огрызнулся Нуралибек, поглощая жирное, распадающееся на волокна мясо и громко, с прихлебом, запивая его бульоном. Зубы его безостановочно жевали, перемалывая хрустящую сердцевину обсыпанной кунжутным семенем лепешки, студенистую плоть разваренных жил, нежную мякоть лапши и ароматные луковые кольца. София сидела напротив, грея о стенки пиалы зябнущие пальцы. Собрав в щепоть мясо и завернув в треугольник лапши, Нуралибек протягивал его Софии – ешь. Есть не хотелось совсем, но она послушно распахивала рот. Он проталкивал туда мясо и, похохатывая, водил лоснящимися пальцами по ее губам. Настроение у него стремительно улучшалось. Заметив выставленный на отдельном блюде пирог, он развеселился:

– Я смотрю, ты не только с прислугой, но и с конями не чураешься есть: чай, эту траву для них припасла?

И, довольный собственной шуткой, затрясся от хохота. Отсмеявшись, облизнул пальцы, потянулся к румяному солнечному кругу, выдернул звездочки эдельвейса, отшвырнул в сторону и, отломив огромный кусок, отправил в рот.

Глиняная пристройка бани находилась в задней части двора, в стороне от главного входа. Из приземистого дымохода валил пар и, стелясь по плоской крыше, струился к ее краю, где и рассеивался, растворяясь в стремительно чернеющей ночи. От бокового входа дома к бане вела утоптанная дорожка с навесом, чтобы зимой не идти по снегу. Масляная лампа освещала убранство предбанника: ковер, столик с угощением, чайник, в который Айше уже засыпала горсть горных трав, но заваривать не стала – зальет кипятком позже, когда хозяин будет мыться. На отдельной скамье лежали чистые халаты и полотенца. В парной было жарко и влажно и пахло горячим камнем и полынью – на полу, чтобы усилить аромат, лежали пучки травы. От медных тазов, наполненных горячей водой, поднимался дух зверобоя и можжевельника, стоящий рядом низкий деревянный столик обставили глиняные плошки с матовым – на козьем молоке, золе и меду – домашним мылом, сосуды с маслом и благовониями, тут же лежали мочалки из льна и конского волоса. Душный, обжигающий кожу пар поднимался к потемневшим от жара деревянным балкам. Нуралибек сидел на топчане, сцепив в замок руки и облокотившись на колени. София – в шелковом, налипшем на тело нижнем платье – натирала его спину мочалкой и поливала теплой водой. Встав перед ним на колени, принялась намыливать грудь и живот, стараясь не смотреть ниже, туда, где, наливаясь желанием, набухала мужская плоть. Нуралибек уже овладел ей, едва дождавшись, когда Айше выйдет, повалил на топчан и вторгся в нее бесцеремонно, раздирая нежное, не готовое к соитию нутро. Хрипел и стонал, закатывая в вожделении налившиеся кровью глаза, мял больно ягодицы и жевал соски, рычал, зверея от неудержимого влечения и желания мгновенно скинуть напряжение, сковывающее до нестерпимой тяжести нижнюю часть тела. Достигнув пика блаженства, лежал какое-то время, ошеломленный, шепча бессвязную молитву бледными губами. София выползла из-под него и, отвернувшись, чтобы не выдать отвращения, помылась, стирая с себя кисловато-прогорклый запах его тела. Надела нижнее платье в надежде на то, что второй раз он ее не тронет. Натирала янтарно-шероховатым куском мыла его спину и грудь, скребла мочалкой, поливала попеременно горячей и теплой водой, мяла уставшие плечи. Молчала, но не потому, что хотела выказать уважение, а выгадывала время, когда можно будет завести задуманный разговор. В последний свой приезд он ей накрепко обещал отправить телеграмму в Баку, и теперь она хотела удостовериться, что он наконец это сделал. Вот и старалась, чтобы угодить. Он тоже молчал, погруженный в собственные мысли.

Попросив привстать, София вскарабкалась на топчан, намереваясь смыть с Нуралибека мыло. Он любовался, как она, изящно нагибаясь, набирает в черпак воду и льет на него, подставив ладонь, чтобы смягчить напор струи. Высоко заколотые мокрые волосы оттеняли линию тонкой шеи, шелковое платье облепило ее дивное гибкое тело второй кожей и подчеркивало его совершенные изгибы. Когда София в очередной раз нагнулась за водой, он отобрал у нее черпак и велел снять платье. Целовал ее – нежно, с придыханием, расстраиваясь от того, что ведет себя не как достойный бай, а как обезумевший от любви юнец. Пугался своих чувств и одновременно наслаждался ими. Удовлетворив первую слепую жажду, теперь он был медлителен и чуток и тянул время, смакуя каждую минуту близости. София же была удивительно тиха и покладиста, и он, успевший достаточно хорошо ее изучить, догадывался о причине этой покладистости, но оттягивал время разговора – знал, что расстроит ее новостями. Из-за тех новостей и сорвался сломя голову в Алымбай-аул, хотя планировал приехать через пару дней. Вести, которые привезли ему купцы, возвращающиеся с товаром из Ташкента, были нехорошими: в Баку и его окрестностях случились чудовищные армянские погромы, учиненные турецкой и местной армиями, вытеснившими английские войска. Население целых деревень было вырезано под корень, полыхали разграбленные дома, разорены были усадьбы. Судя по трупам, усеявшим армянские кварталы Баку, мало кому удалось спастись. Купцов расстроили не сами погромы – не хватало только переживать за гибель неверных, – а сорванные деловые договоренности, заключенные с бывшей администрацией города. Придется теперь заново наводить знакомства и восстанавливать оборванную цепочку торговых отношений, причитали они, возводя руки к небу и хлопая себя по коленям.

Нуралибек воспринял новость о погромах с облегчением – теперь Софии некуда стремиться и незачем упрашивать отправить весточку ее родным в Баку. Теперь она всецело принадлежит ему и никуда от него не денется. Он будет внимателен и терпелив и окружит ее такой заботой, которая растопит лед в ее сердце. Отправляя гарем в дальнюю деревню, он уже провел черту, отгородившись от привычного прошлого той реальностью, где он хотел жить – ради Софии и для Софии. Он даже готов был принять новые правила, навязываемые ему ненавистной и пугающей советской властью: если ей так угодно, у него будет только одна женщина, и этой женщиной будет София. Он целовал ее, будто пил мелкими глотками живительный солоноватый кумыс. Гладил ее, ощущая под нежной ее кожей живое тело степи – молодое и сильное, едва проснувшееся после зимней спячки. Распустив ее влажные тяжелые волосы, он обвивал ими свои пальцы, словно поводьями, и летел к горизонту, чувствуя в каждом своем поступательном движении столько безусловной уверенности и заслуженного счастья, что его не в состоянии было уместить огромное Нуралибеково сердце, и счастье это лилось через край, и струилось пенной волной, и билось об утесы его ребер, ища путь к тому вожделенному порогу, за пределами которого – ослепительная в своей непогрешимости вечность… Если бы у любви было имя, это было бы имя Софии.

Спросить о телеграмме София решилась, лишь когда они легли спать. Нуралибек завозился плечами, устраиваясь поудобнее на подушке, сгреб ее и прижал к себе, и, когда она расположилась, как он любил – щекой на его груди, – ровным засыпающим тоном сказал, что телеграмму не отправил.

– Почему? – спросила упавшим голосом София.

Он зевнул. Его накрывало каменной усталостью – давали о себе знать многочасовая поездка и долгое пребывание в парной. Нужно будет рассказать ей правду, но не сейчас, сейчас на это нет сил. И он, отложив разговор на утро, буркнул, что на это были причины.

София отодвинулась.

– Какие причины? – спросила обрывающимся от разочарования голосом. – Вы же обещали! Вы дали слово!

Нуралибек усмехнулся. Ответил, сонно передразнивая ее акцент:

– Захотел – дал слово, захотел – не сдержал.

Он все тянул время, надеясь, что она обидится и прекратит расспросы, и тогда можно будет отложить неприятный разговор. И примирительно добавил:

– Ты лучше обними своего господина, покажи, как ты ему рада. Поскандалить всегда успеешь.

София задохнулась от гнева:

– Вы издеваетесь надо мной?! Что я сделала вам плохого? Я не заслужила такого отношения!

Нуралибек приподнял голову над подушкой. Он все еще игрался с ней, не ощущая, что она этого не понимает и принимает за чистую монету его снисходительный тон.

– А какое еще ты заслужила отношение, учитывая, как ты себя травила ядами, чтобы не забеременеть от меня?

И, неожиданно для себя рассердившись, продолжил, чеканя слова:

– Вот как родишь мне сына, так и пошлю весточку твоим родным!

Желтый край лунного диска, показавшись из-за облаков, залил комнату мерцающим светом, выхватив из вязкой темноты бледное, искаженное гримасой страдания лицо Софии.

– А если я не смогу родить? – прошептала она, обращаясь даже не к Нуралибеку, а к себе. Ледяное месиво колючих мыслей ворошилось в голове, туманя сознание, дыхание – тяжелое, хриплое – вырывалось из горла толчками, будто она выташнивала его из себя. Раздраженное бесцеремонным вторжением нутро саднило, словно обожженное, неприятно тянул низ живота. Сейчас она ненавидела не только его, но и каждую клеточку своего тела, каждую ее часть, к которой он прикасался, гладил, целовал. Когда Нуралибек потянулся к ней, чтобы снова обнять, она оттолкнула его и отползла к краю кровати, собираясь подняться. Все еще играясь, он принялся удерживать ее, но она стала вырываться, отпихиваясь от него. Разозлившись, он заломил ей руку за спину и притянул к себе, но она не унималась и, изогнувшись, лягнула его больно в голень.

– Успокойся уже! – прикрикнул он и, развернув Софию на спину, вдавил ее плечи в матрас. – Некуда посылать телеграмму! – принялся выплевывать он в нее слова, осознавая, что поступает неправильно, но не в состоянии совладать со злостью. – Некуда и некому! Вырезали их всех, слышишь меня? Всех твоих сородичей вырезали! Вымыли их кровью улицы Баку! Всех армян вырезали!

– Неправда! – завопила София, но Нуралибек зажал ей рот ладонью, не давая вылететь рвущемуся из груди крику ужаса.

Она сразу поняла, что он не лжет. Теперь она знала, почему он тянул с разговором – не хотел ее расстраивать, он, наверное, действительно ее любил и берег, но какое это сейчас имело значение, когда она задыхалась от непомерного ужаса и единственное, чего хотела, – высвободиться из его ненавистных объятий и бежать как можно дальше. Сейчас, именно сейчас, не откладывая более ни секунды! Она задвигалась под Нуралибеком, пытаясь вырваться, но он держал ее крепко и шептал какие-то слова, которых она не понимала и не желала понимать, и она, задыхаясь от боли и отчаяния, каким-то образом вывернулась и со всей силы оттолкнула его руками, ногами, всем своим телом, нечаянно угодив коленом ему в пах. Он вскрикнул, и опрокинулся на бок, и скорчился, не в состоянии совладать со слепящей болью, и, не удержавшись на краю постели, рухнул вниз, задев стоящую на столике керосиновую лампу, которую сам же, ложась, туда поставил, бережно закрутив фитиль. Раздался глухой стук падающего тела, звон разбитого стекла и следом – протяжный стон Нуралибека. София метнулась к нему, ничего не разглядев в темноте, дрожащими руками зажгла другую лампу, рассмотрела торчащий из шеи длинный осколок стекла и лужу крови, расплывающуюся вокруг его головы. Нуралибек, уже осознавший, что именно с ним произошло, пытался зажать рану рукой, но только резал пальцы о стекло. Увидев над собой перепуганное лицо Софии, он прохрипел ей что-то, но она не разобрала.

– Сейчас, сейчас позову на помощь, – бросилась к двери она, но он вцепился в край ее ночного платья. Она споткнулась и упала, и попыталась высвободиться, но не смогла – пальцы его будто приросли к ткани. Он наматывал подол платья на кулак и тянул Софию, заставляя приблизиться к себе. И когда она, скуля от ужаса, склонилась над ним, он прошептал:

– Ты все-таки убила меня. – И улыбнулся – нехорошей, тягостной, смахивающей на звериный оскал улыбкой. Слабеющие его пальцы продолжали сжиматься, сгребая платье Софии, а потом успокоились. Она побоялась прикасаться к нему, разорвала горловину и выскользнула из платья, словно змея из старой кожи. Заметалась по комнате, спешно собираясь.

Душа Нуралибека покидала тело нехотя, цепляясь за него из последних сил. Она уже витала над ним, но не могла воспарить – настолько могучей была его жажда жизни. Он наблюдал, как София одевается, как выхватывает из шкатулки горсть драгоценностей, забирает с собой его кинжал. Он знал наперед, что она собирается делать, и одобрял ее затею – оставаться опасно, никто ведь не поверит, что она случайно его убила, слово наложницы против мертвого бая не стоит и ломаного гроша. «Возьми Коктая, он покладистее и выносливей», – шепнул он, когда она, бесшумно покинув дом, направилась в конюшню. И она, неведомо каким образом услышав его, отвязала не Каракеза, к которому успела привыкнуть, а Нуралибекова коня. Справившись с дрожью в руках, накинула уздечку, затянула ремни. Коктай дернул крупной головой и попятился, но Нуралибек погладил его по шее – потерпи, жан атым, и слушайся ее, не подведи меня. София подняла тяжелое седло и вскинула на спину животного, закрепила стремена, поправила потник. Вывела коня за ворота и пошла с ним, обходя главную дорогу. «Умница, – похвалил ее Нуралибек, – не стала топотом привлекать внимание – время тревожное, люди просыпаются от любого шороха». Вскочила на Коктая, оказавшись уже на околице, – не как учил Салим, а как пришлось: в рывке, хватаясь за гриву и луку седла. Ухнула в непроглядный лес, не прощаясь и не оглядываясь. Строй вековых тянь-шаньских елей расступился на миг, чтобы впустить ее в свою чащу, и сомкнулся снова.

Основанный бенедиктинской Конгрегацией святой Оттилии, монастырь Святого духа вот уже тридцать с лишним лет осуществлял миссионерскую деятельность в Маньчжурии. Находился он на северо-востоке от Синьцзина[72], в уединенной, окруженной высокими, обросшими таежным лесом холмами местности. Климат здесь был непростой – с весенними, размытыми паводками дорогами, душным и влажным летом, скоротечной холодной осенью и суровой, невыносимо морозной зимой. Если теплое время года донимало жителей края назойливой мошкарой, лютыми оводами и ненасытными комарами, то сезон холодов становился причиной обморожений и смертей. Несмотря на небольшое – четыре часа на поезде – расстояние до столицы, люди здесь вели достаточно замкнутую, слабо вовлеченную в политические реалии жизнь: сеяли просо, ячмень и обязательную сою, выращивали неприхотливые овощи, занимались животноводством, охотились, собирали грибы и ягоды, заготавливали на зиму дрова – благо недостатка лесов кругом не наблюдалось. Приход миссии обеспечил их сезонной подработкой, а построенный ею госпиталь – бесплатным лечением.

На возведение монастыря ушло несколько лет каторжного труда немецких мастеров и нанятых на строительные работы крестьян. Комплекс состоял из сконструированной в сдержанном готическом стиле кирпичной часовни и просторного клуатра[73], по периметру которого расположились кельи, трапезная, мастерские и крохотный, совмещенный с библиотекой скрипторий. Львиная доля площади, занятой монастырем, была отведена под ферму и сады, работа в которых полностью лежала на плечах послушников и батраков. Иногда к ним присоединялись монахини из женской миссии Сестер милосердия, размещенной неподалеку от монастыря. Сестры отвечали за работу школы и госпиталя, к тому времени уже построенных в Линье – крохотной, в пару десятков деревянных хижин, деревне, которая за время существования миссии выросла до размеров большого обжитого поселка.

Настоятель монастыря, отец Кристофер, прибыл в Маньчжурию еще до японской оккупации и покидать ее, несмотря на военное положение в стране, не собирался. Будучи человеком твердых убеждений, но достаточно дипломатичным и выдержанным, он сумел выстроить ровные отношения с властью Маньчжоу-Го[74] и даже пару раз побывал на приеме у Пу И – последнего императора династии Цин и формального правителя завоеванной провинции. Это позволило ему выбить небольшие преференции для монастыря, но не освободило от пристального надзора и назойливых поборов, которыми облагались иностранные организации, воспринимаемые японцами как потенциально опасные агенты западного влияния. Кроме регулярно выплачиваемых налогов, монастырь вынужден был делать достаточно внушительные пожертвования властям – на вооружение Квантунской армии. Также отнимала немалые суммы бюрократическая волокита, требовавшая оформления разнообразных, иногда совершенно нелепых разрешений. Серьезными пошлинами облагались медицинские средства, привозимые для госпиталя, а также книги, по которым крестьянские дети изучали в церковной школе латынь.

С японской оккупацией деятельность религиозных миссий резко ограничилась: отныне все иностранцы находились под наблюдением корпуса безопасности императорской полиции – Кэмпэйтай. Агенты военной полиции теперь были всюду – они проверяли почту и прослушивали телефонные разговоры, запрещали миссионерам без сопровождения покидать пределы приходской территории, ограничивали доступ к иностранной прессе и религиозной литературе, а также, внедренные в местное население, вели наблюдение за священниками и прихожанами. Отца Кристофера регулярно вызывали в главное управление военной полиции Синьцзина – для профилактических бесед, которые на поверку оказывались допросом с запугиванием. Слухи о преступлениях военной полиции были настолько ужасными, что настоятель всякий раз оставлял распоряжения на случай, если он не вернется с очередной такой «беседы».

К поездке отец Кристофер готовился тщательно, составляя подробный отчет о проделанной работе. Вот и в этот раз выехал затемно, в двухколесной, крытой брезентом телеге, управляемой местным слугой-катехуменом[75]. Шесть часов по тряскому пути дались с трудом – к железнодорожной станции он подъехал с ноющей поясницей и тяжелой головой. Поезд часто запаздывал, и ждать приходилось на продуваемом ветром перроне, коротая время в молитвах и чтении. На платформе было людно, но не шумно – кругом сновали патрули, и никто из пассажиров не горел желанием привлекать их внимание. Отец Кристофер любил наблюдать за людьми, отмечая и запоминая малейшие, казалось бы, непримечательные детали: вот группка крестьян, сложив у ног мешки с гаоляном и плетеные корзины с куриными яйцами, обсуждает рано грянувшие осенние холода, пряча в подмышках ладони и притопывая, чтобы согреться; вот женщина, отложив узелок с лапшой, поправляет шапку крохотной дочери, упорно отказывающейся идти к матери на руки; а вот изнывающие от скуки двое пассажиров пытаются развлечь себя игрой в палочки, но, быстро потеряв к ней интерес, принимаются глазеть по сторонам, шепотом комментируя происходящее.

Оказавшиеся на железнодорожной станции редкие иностранцы привлекали особое внимание патрулей. У отца Кристофера по нескольку раз проверяли документы, чтобы убедиться, что выезд в город согласован с центральным штабом, и приставляли к нему одного из полицейских. Станционный начальник – коренастый, загоревший до черноты японский чиновник с рыщущим взглядом беспокойных глаз – раз за разом приглашал его в свой кабинет – скоротать время за пиалой чая и беседой по душам. Отец Кристофер, поблагодарив за приглашение, неизменно отказывался, объясняя, что негоже христианскому миссионеру рассиживаться в удобном кресле, когда другие пассажиры, за отсутствием на перроне сидячих мест, проводят время, расположившись на стылой земле. «С вашей стороны было бы хорошим делом распорядиться об установке деревянных лавок», – заканчивал он просьбой разговор. Станционный начальник приглаживал жидкие усики кривоватым указательным пальцем: остальные пассажиры – не ваша забота.

– Если бы моя – лавочки здесь давно бы стояли, – возражал с мягкой улыбкой отец Кристофер.

О приближении угольного локомотива оповестил протяжный, режущий слух гудок. Скоро, оглушительно грохоча, к перрону подкатил железный монстр, волочивший за собой тяжелый ряд вагонов, пассажирских и грузовых. Вагоны с мягкими сиденьями заполнялись японскими чиновниками и офицерами, остальные же пассажиры ехали третьим классом – устроившись, если повезет, на жестких сиденьях, если же нет – на холодном полу. С погрузкой можно было не спешить – поезд никогда не трогался вовремя. Задержка была связана с обыском: патрули на каждой станции тщательно проверяли состав, с особым тщанием – багажный вагон, набитый доверху клетками, мешками, коробами и ящиками с печатью почтовой имперской службы. Делалось это из соображений безопасности, чтобы исключить провокации партизан, ведущих неутихающую борьбу с оккупационной властью. Были случаи, когда им удавалось взорвать один из вагонов, надолго заблокировав железнодорожные пути. Расправа за этим следовала чудовищная – императорские войска вторгались в близлежащие деревни и вырезали практически все население. Но партизан это не останавливало.

Отец Кристофер убивал время в поездке, соскребая со стекла ледяную корочку инея и наблюдая в тоненькую полоску просвета меняющийся за окном пейзаж. Рядом сидел приставленный к нему в сопровождение полицейский – войдя первым, он сгонял с лавки испуганных пассажиров и, пропустив его к окну, усаживался рядом, загородив ногами проход. В вагоне пахло сыростью, углем, засаленной одеждой. Кто-то ел холодную лапшу, кто-то спал, укрывшись заштопанной ватной курткой; женщина, замотав в теплую шаль дочку, убаюкивала ее, напевая колыбельную. Грохот колес и скрип стяжек заглушали ее голос, но девочка слышала его – не слухом, а сердцем – и тоненько подпевала, привалившись бледной щечкой к плечу матери.

Внушительное здание железнодорожного вокзала Синьцзина встречало подъезжающие поезда развевающимися японскими флагами и гербом Маньчжоу-Го. Всюду можно было увидеть указатели на японском и китайском языках. Осенний свет, блеклый и озябший, лился в высоченные окна фойе, рассеивая полумрак; огромные часы на каменном, симметричного оформления фасаде рывком передвигали стрелку, отсчитывая время. Гудел вокзал запертым в улье пчелиным роем. По перронам, гремя тележками, сновали грузчики, предлагая помощь. Всюду носились мальчики, размахивая газетами, открытками и пачками дешевых сигарет. Торговцы, разложив под стенами корзины с едой, продавали в дорогу сладкие булочки, засахаренный имбирь, ягоды боярышника в карамельной глазури, цзунцзы – завернутые в бамбуковые листья рисовые пирамидки с фасолевой начинкой. Изрядно проголодавшийся настоятель купил у них ломтик жареного рисового пирога и обязательную кружку чая. Расплатившись и наспех подкрепившись, он сразу же засобирался в управление тайной полиции. В портфеле, плотно прижатом к боку, лежали потрепанный Бревиарий[76], тетрадь с заметками о недавней проповеди и тщательно составленный отчет о деятельности миссии за последние две недели.

Главное управление Кэмпэйтай возвышалось над улицей уродливым каменным изваянием – устрашающе безликим, отталкивающим, с мелкими зарешеченными окнами и натянутым над входом флагом Маньчжоу-Го, обтрепанным и основательно полинялым. Дежурящие у входа военные с одинаково непроницаемыми лицами и надвинутыми на глаза фуражками, проигнорировав объяснения сопровождающего полицейского, бесцеремонно вытряхнули содержимое портфеля настоятеля на исхоженный пол. Убедившись, что ничего опасного там нет, они приказали собрать вещи. Один из них подвинул носком ботинка молитвенник и, когда отец Кристофер нагнулся, чтобы поднять его, поинтересовался, как часто ему является его Бог.

– Поверьте, у Него есть дела поважней, – ответил священник, притирая носовым платком испачканную обложку. Шел потом по длинному гулкому коридору, прислушиваясь к гаснущему звуку шагов – своих и чужих. Свисающие с шерстяного пояса деревянные четки издавали едва различимый шорох, он водил по ним пальцами, привычно отсчитывая истертые, облупленные бусины, и медленно выдыхал, унимая сердцебиение.

Капитан Такацу смахивал на богомола – большеголовый, болезненно худой, с торчащими локтями и вечно согнутой поясницей. Забрав у настоятеля составленный по всем требованиям тайной полиции отчет, он, не удостоив его внимания, сразу же убирал в ящичек стола, всем своим видом давая понять, что ничего нового для себя там не увидит. Говорил капитан почти полушепотом, заставляя настоятеля податься вперед, чтобы разобрать его слова. Изредка предлагал чай и, получив вежливый отказ, обязательно наливал себе в кружку кипяток, но так к нему и не притрагивался. Отец Кристофер отвечал на вопросы, не сводя глаз со струйки пара, поднимающейся от кружки. Она очень быстро иссякала – в комнате, невзирая на затопленную буржуйку, было ощутимо холодно. Разговор всегда шел по кругу: недостаточная политическая лояльность миссии, запрет на преподавание в школе божьего права – с недавних пор правительство Маньчжоу-Го отменило любую религиозную агитацию – добрые отношения монахов ордена с местным маньчжурским и китайским населением, контакты с французскими католическими миссиями…

– Вы же немец и, значит, наш союзник. Так в чем заключается мотив вашей дружбы с неблагонадежными людьми? – Капитан Такацу вытянул из пачки с изображением двух летучих мышей сигарету без фильтра, закурил, выдыхая горький, терпко пахнущий дым. Отец Кристофер задержал дыхание, чтобы не закашляться. Для него оставалось загадкой, почему офицер, явно располагающий достаточными средствами, чтобы позволить себе качественные сигареты, предпочитает их самый дешевый вариант.

– Если Бог не делает различий между людьми, почему это должен делать я? – вопросом на вопрос ответил он.

– Вы подданный Германии и должны руководствоваться ее интересами!

В голосе капитана Такацу появились глумливые нотки. Он был отлично осведомлен о непростых отношениях между Третьим рейхом и отдельными религиозными миссиями, находящимися за пределами Европы. Некоторые из настоятелей приходов, несогласные с политикой руководства страны, оборвали связь с чиновниками дипломатических представительств, тем самым выражая свой протест против происходящего. К их числу принадлежал и отец Кристофер.

Вопрос капитана Такацу не застал настоятеля врасплох – у него всегда был готов на него ответ.

– Политикой пусть занимаются политики. Мое предназначение в служении людям, чем я по мере сил и возможностей и занимаюсь. Кстати, капитан, раз уж разговор зашел о людях: я хотел бы обратить ваше внимание на то, что в этом году урожая у крестьян было реквизировано в два раза больше, чем предписано. Вы ведь понимаете, что это приведет к голоду! Я уже отправлял письма и земельному инспектору, и в волостную администрацию, и даже в жандармерию, но ответа не дождался. Попасть на прием к ним невозможно – никто из них не согласился меня принять. Вдруг вы не откажете нам в помощи?

Отец Кристофер отлично знал, что оккупационная власть рассматривает людей лишь как источник для поддержания военной мощи Квантунской армии, и, если завтра для этого понадобится истребить всех жителей Маньчжурии, она сделает это без малейшего промедления. Но он сознательно шел на таран, проводя тем самым черту, за которую никому не следовало переходить: сотрудник военной полиции не вовлекает его в политику, а он не досаждает ему вопросами, которые тот не в состоянии решить.

По тонким губам капитана Такацу пробежала усмешка:

– У вас значительно улучшился японский, герр Хартманн.

Отец Кристофер пропустил мимо ушей его подчеркнуто светское обращение.

– Я учу языки, чтобы доносить Божье слово до людей. И чтобы не доставлять вам лишних неудобств – теперь, чтобы допрашивать меня, вы не нуждаетесь в переводчике.

– Можете не сомневаться – я оценил ваш тонкий юмор.

Капитан Такацу раскрыл картонную папку, которая все это время лежала перед ним, мозоля священнику глаза. Тот отлично знал о ее содержимом: донесения, отчеты, свидетельства, наблюдения – все, чем занимались осведомители, сбор сведений о деятельности миссии составлял львиную долю их работы. Капитан перебирал бумаги, намеренно медля. Закурил снова, обдав настоятеля гниловатой вонью сигарет.

– Давайте поговорим о госпитале, – наконец подал он голос, – у меня есть сведения, что медицинских средств туда поступает больше, чем вы указываете в официальных отчетах.

По лицу настоятеля пробежала тень замешательства. Чтобы скрыть ее, он, вздернув брови, часто заморгал и протер глаза пальцами, притворяясь, что отгоняет усталость.

– Конечно, капитан, давайте поговорим.

Ночевал отец Кристофер в католической миссии лазаристов, где его всегда принимали как своего – благожелательно и без лишних расспросов. Смутные времена диктовали соответствующие правила, заставляя людей держать рот на замке: меньше знаешь – меньше навредишь.

Брат Тома, косолапящий круглолицый детина с большим выпирающим животом, который он старательно втягивал каждый раз, когда встречался взглядом с отцом Кристофером, вручил ему ключ от комнаты и предупредил, что на столе его ожидает ужин. Гостевые комнаты находились в старом доме-пристройке со скрипучими полами и окнами, выходящими в крохотный двор с засохшими хризантемами. Обстановка была более чем скромной: кровать с тумбочкой для личных вещей, подсвечник в потеках восковых капель, жестяной умывальник, стол с деревянным табуретом, буржуйка. Под полотняной салфеткой отец Кристофер обнаружил луковую головку, ломоть хлеба и кусочек отварной говядины – жестковатой, но вполне съедобной. В прежние времена у французских братьев можно было полакомиться мягкими сырами и настоящим маслом – с насыщенным сливочно-солоноватым вкусом. Но японская власть реквизировала под свои нужды земли, где находились принадлежащие лазаристам фермы, и с сыроварней и маслобойней пришлось расстаться.

С каждым годом миссиям становилось все сложнее выживать. Отец Кристофер знал об этом не понаслышке – монастырь Святого Духа сам еле сводил концы с концами. До оккупации существенная часть помощи приходилась на Архиаббатство святой Оттилии, давшее название целой конгрегации монастырей. Немало помогал Ватикан, предоставлявший гранты и субсидии на строительство, образование, перевод религиозной литературы и покупку земли. Не оставляли монастырь без внимания и богатые немецкие католики – аристократы, промышленники, купцы. Чаще всего, перечисляя средства, они указывали конкретную цель, на которую делают пожертвование: школа, орган, колокол. Отец Кристофер устанавливал переписку с дарителями, где с немецкой скрупулезностью отчитывался о проделанной работе и, если появлялась возможность найти фотографа, прикладывал обязательные карточки. Однако после начала японо-китайской войны финансирование из-за границы осложнилось по причине множественных ограничений, а потом и вовсе сошло на нет. Теперь приходилось рассчитывать исключительно на доход с хозяйства. Монастырь производил мед, вино, собирал неплохой урожай овощей и зерна, имел собственный птичник и бесперебойно работающую гончарню, а также просторную кузницу, где изготавливался инвентарь, пользующийся стабильным спросом у крестьян. Но вырученных средств хватало лишь на то, чтобы, потуже завязав пояса, дожить до новой весны. В условиях усиливающегося давления и постоянной слежки жизнь монахов давно уже превратилась в бесконечное испытание. Некоторые из них, уступив настойчивым просьбам отца Кристофера, перебрались в аббатство Святого Креста в Цзилинь, где, казалось, было безопасней. Однако, судя по скудным весточкам, приходящим оттуда, обстановка в провинции стала куда хуже: монахи-бенедиктинцы подвергались преследованиям и жестокому контролю со стороны японских властей, а один из них даже был застрелен пьяным офицером Кэмпэйтай.

Обо всем этом и размышлял отец Кристофер, согревая дыханием озябшие пальцы. Огонь в печке давно погас, тонкое одеяло совсем не грело. Попытавшись устроиться на боку и потерпев неудачу, он помянул недобрым словом свою разбитую поясницу и, стянув со спинки стула аккуратно сложенную сутану, накинул ее поверх одеяла. Зарылся головой под подушку, приготовившись к мучительно долгому ожиданию сна, но, уловив знакомый с детства запах гусиного пера, расплылся в довольной улыбке. И увидел, как живая летняя река, подхватив его на свои теплые волны, уносит в те времена, где любовь была бесспорной, а радость – безусловной.

Маленький Вильгельм вырос в деревушке близ Пассау, в семье краснодеревщика Йозефа Хартманна. Мария, жена Йозефа, была женщиной строгого, но сдержанного нрава, детей, коих они с мужем нажили восемь, не баловала, но и не держала в ежовых рукавицах, позволяя им оставаться собой. Единственное требование, которое она им предъявляла, – неукоснительная преданность труду. Хозяйство Мария вела виртуозно и успевала за день сделать все, что запланировала еще с вечера. Перечень дел она аккуратно заносила в отдельную тетрадь, записывая туда предстоящие планы, расходы, натуральный обмен: часто за работу мужа люди расплачивались продуктами – зерном, колбасой, яйцами, медом, а то и просили сделать мебель в счет будущего урожая. Мария следила за соблюдением этих сделок. Обученная грамоте, она умела читать катехизис и псалмы и приучала детей к ежедневной молитве и воскресным посещениям церкви. Работа в ее руках спорилась с одинаковым безупречным результатом: сушилось на ветру чисто выстиранное белье, сияли натертые песком деревянные полы, пенилось в подойнике жирное молоко, скрипело колесо прялки, наматывая на веретено прочную шерстяную нить, мелькали в натруженных руках спицы, в печи румянились хлебные караваи, а в глиняном горшке пыхтела рассыпчатая каша, которую следовало подавать к столу с хрустящими шкварками и квашеной, отдающей тминным ароматом капустой. Маленький Вилли на всю жизнь запомнил аромат той каши, а еще – уютный запах гусиного пера, которым мать туго набивала подушки и перины. Грели они на славу – спать, укрывшись такой периной, когда за окном метет вьюга, было истинным счастьем.

Йозеф Хартманн был немногословным и скупым на эмоции человеком: по выражению его лица невозможно было догадаться, что у него происходит в голове. Тем не менее маленький Вилли понимал и чувствовал его лучше иных взрослых – с отцом у него была особая, подобная мистической, связь. Они даже заболевали и выздоравливали в унисон, одинаково не любили яблоки и парное молоко и обладали удивительнейшим свойством – их облетали стороной комары и назойливая мошкара. Это свойство потом выручало отца Кристофера в Маньчжурии, где разносящие заразу малярийные комары были сущим бедствием.

Жители окрестных деревень знали отца как «рукастого мастера Йозефа» и уважали его за добропорядочность и исполнительность. При доме у семейства Хартманн была просторная мастерская, где изготавливалось практически все, начиная с мебели и оконных ставней и заканчивая декоративными резными деталями для церковной исповедальни. Работал Йозеф неспешно, но надежно и плату за труд брал божескую. Успел зарекомендовать себя как отличного краснодеревщика еще молодым начинающим мастером, когда изготовил для местной церкви прочные скамьи с откидными коленопреклонными планками и основной алтарный стол – массивный, с выточенными ножками. Однако когда стали поступать заказы из церквей в Пассау, Йозеф отказался, посчитав, что его мастерства и опыта недостаточно, чтобы взять на себя столь большую ответственность. Мария пыталась переубедить мужа, но, поняв, что он принял твердое решение, не стала спорить: на протяжении всей семейной жизни она, невзирая на вполне естественные разногласия и недопонимание, возникающие между супругами, оставалась на стороне мужа.

Маленький Вилли любил проводить у отца долгие часы, наблюдая, как тот работает, снимая резцом с дубовой панели деревянные завитки. В мастерской пахло клеем, стружкой, олифой, пчелиным воском, льняным маслом. Нос щекотал аромат разнообразной древесной породы – буковый, ореховый, вишневый, кленовый. Стена за верстаком была увешана всяким инструментом: рубанки, стамески, долота, ножовки, киянки, молотки, линейки, циркули… Работал отец сосредоточенно и старательно, так, будто кто-то невидимый, стоя за его плечом, неустанно контролирует процесс. Щепка за щепкой, виток за витком он снимал с бездушного бруса лишнее, возвращая дереву жизнь в виде оплетающей колосья виноградной лозы или крохотной рыбки, каждая чешуйка которой была меньше, чем ноготок на мизинце младенца.

– Почему виноград и пшеница, папа? – спрашивал Вилли, складывая падающую на каменный пол стружку в мешок.

Йозеф Хартманн отрывался от работы.

– Потому что это хлеб и вино. Тело и кровь. Бог в простых вещах, сынок. В хлебе, в вине, в воде. В дереве, в работе, в тишине.

Маленький Вилли не совсем понимал, что, собственно, говоря о простых вещах, подразумевает отец, но уже научился слушать тишину. И почти физически ощущал невидимую связь, объединяющую Бога с оживающим в отцовских руках брусом молчаливого дерева, с аккуратной заплаткой, которую мать вчера поставила на его разорванную на коленке штанину, с мерным звуком лопат, отбрасывающих снег с крыльца – вьюга мела не переставая, и старшие братья как раз сейчас расчищали дворовую территорию.

Именно любовь к тишине, порядку и труду привела Вильгельма в духовную семинарию, где, изучив устав святого Бенедикта, он проникся его важнейшей сутью – Ora et Labora[77], полагающей молитву и труд равноценными способами служения Богу. Пройдя новициат и получив монашеское имя Кристофер, он стал полноправным монахом и в возрасте сорока лет был направлен в миссию Святого Духа. Там он служил среди местного населения, изучал язык, помогал возводить школу и госпиталь. Накануне захвата Маньчжурии декретом главы монастырской конгрегации отец Кристофер был назначен приором, и вот уже десять лет в условиях гонений и слежки, находясь в ужасе от приходящих с родины скудных известий, с которыми он не в состоянии был смириться, он продолжал делать то единственное, во что верил, – нес Божье слово людям, бережно передавая им не только духовное, но и мирское знание, полученное когда-то от самых важных в его жизни людей – Йозефа и Марии Хартманн.

За плотно придвинутыми створками ворот было до того тихо, что могло показаться, будто жизнь в монастыре вымерла. Однако это было не так: скоро коротко звякнул колокол, призывая монахов к молитве, затем тот же колокол пригласил их в трапезную. Судя по запаху риса и тушеных овощей, разносившемуся вокруг, кухня располагалась совсем недалеко. Ждущая у ворот женщина вдохнула насыщенный соево-грибной аромат, сглотнула. Жалобно заныл желудок, напоминая о том, что последний раз она ела еще накануне. Отругав себя за непредусмотрительность – ведь можно было не ехать сломя голову в монастырь, а первым делом купить что-нибудь из съестного, продающегося в крохотной пристанционной лавке, – женщина сходила на родник, который обнаружила совсем недалеко от ворот, напилась воды, понадеявшись хотя бы на время приглушить чувство голода. Однако сделала только хуже – от холодной воды сильно закололо в боку, и ей пришлось согнуться и крепко обхватить себя руками, чтобы унять боль. Едва она вернулась, створка ворот распахнулась, выпуская брата-привратника. Тот направился к ней, заглядывая себе под ноги и осторожно неся поднос с плошкой риса в овощной подливке и кружкой зеленого чая. Пола чересчур длинной сутаны волочилась за ним, сгребая сухие листья, обсыпавшие ведущую к монастырским воротам каменную тропу.

По тому, как женщина улыбнулась привратнику, а тот коротко кивнул ей в ответ, было ясно, что они уже общались.

– Я вам поесть принес.

Она не стала отнекиваться:

– Не представляете, как вы кстати!

У нее была правильная китайская речь, уверенная и обстоятельная, но внимательный слушатель мгновенно улавливал непривычный для местного уха акцент и легкую вопросительную интонацию, присутствующую даже в утвердительных предложениях. Она была скромно и невыразительно одета, но в неприметности ее наряда проглядывала тщательная продуманность – каждая деталь была подобрана с таким расчетом, чтобы не привлекать к женщине внимания. Куталась она в простую ватную куртку – без вышивки и броских застежек. Обута была в поношенные, но еще крепкие кожаные ботинки на плоской подошве. Платок, повязанный по-крестьянски, почти полностью прикрывал ей лоб, нижнюю же часть лица она прятала под шерстяной шалью, которую накидывала на плечи куртки. Сейчас эта шаль, сложенная вчетверо, лежала на плоском валуне, на котором женщина уже провела пару часов ожидания.

Доехала она до монастыря на попутной телеге, доставляющей в Линье медицинские препараты для госпиталя. Оттуда уже шла пешком – благо идти было совсем недалеко. Подвозчик – молодой желтолицый крестьянин, низкорослый и чахлый, словно сожженный солнцем куст верблюжьей колючки, – довел ее до широкой тропы, взбирающейся зигзагом на склон обросшего кедровником холма, и махнул рукой – идите не сворачивая. Она сунула ему три юаня, и он, обрадованный неожиданно щедрой платой, согнулся в почтительном поклоне и не разогнул спины, пока женщина не скрылась из виду.

Добравшись до монастырских ворот, женщина, не посмевши стучать, стала терпеливо ждать, когда кто-нибудь из монахов выглянет наружу. Ждать пришлось совсем недолго – лязгнув затвором, распахнулась тяжелая створка, выпустив наружу привратника-маньчжура. Выслушав ее просьбу, он объяснил, что отец Кристофер в отъезде, и лучше бы она пришла завтра, потому что неизвестно, когда он вернется из города – сами знаете, какие сейчас задержки на железных дорогах. Узнав, что женщине негде ночевать, он предложил сопроводить ее в миссию Сестер милосердия, находящуюся по соседству с монастырем.

– Вы можете найти там ночлег.

– Если вы не возражаете, я подожду – вдруг мне повезет и отец Кристофер не сильно задержится, – выпросила разрешение женщина.

Оставив поднос с едой, привратник удалился, обещав скоро вернуться. Едва он скрылся за воротами, она принялась есть, ловко орудуя палочками. Выглянувшее из-за ноябрьских туч солнце озарило склон холма, исхоженную тысячами башмаков каменную тропу, черепичные ворота с поднятыми углами – единственный декоративный элемент в китайском стиле, присутствующий в архитектуре монастыря, – и женщину, сидящую на плоском, пятнистом от лишайника камне. Платок, которым она всю дорогу обматывалась, лежал на плечах, открыв ее тронутые первой сединой густые, затянутые в узел каштановые волосы. Лицо ее, все еще молодое и нежное, приковывало внимание не столько красотой, сколько поразительным различием между мягкими женственными чертами и стальной решимостью, светящейся в фиалковых глазах – во взгляде ее горел огонь, жар которого невозможно было не ощутить.

Покончив с едой, женщина сходила на родник и тщательно сполоснула посуду. Оставив поднос у ворот, она снова уселась на валуне, подстелив под себя теплую шаль, и приготовилась к долгому ожиданию.

Ветер сгонял к западному краю горизонта пугливую отару облаков. Солнце катилось следом, пронизывая хриплую синь небосвода блеклым сиянием. Где-то за спиной, тяжело хлопая крыльями, пролетел глухарь и сварливо уркнул, неловко приземлившись. Застучал дятел, следом – ближе и громче – второй. Парный стук крепких птичьих клювов разлетался по округе эхом и заглушал редкие звуки. Именно потому женщина не услышала приближающихся шагов настоятеля и заметила его, лишь когда тот оказался совсем рядом. Он приветливо кивнул, здороваясь, она же поспешно поднялась и склонилась в учтивом поклоне.

– Вы меня ждете, – не спросил, а утвердил отец Кристофер. – Давно?

Она неопределенно покачала головой.

– Я бы сутки вас прождала и не заметила времени. Оно сейчас не имеет для меня никакого значения.

– Как вас зовут, дочь моя?

– София, отец Кристофер. Меня зовут София Маркарян. Я армянка, мне тридцать восемь лет, живу в Харбине. Я ищу своего сына, который пропал несколько недель назад. Его зовут Аветис Маркарян, ему в июне исполнилось восемнадцать лет. На левом плече у него довольно приметная, с рисовое зернышко, родинка. – София коснулась своего плеча и отдернула руку, словно обожглась. Голос ее дрогнул, но она не позволила себе расплакаться и, прочистив горло, продолжила: – А еще у него серые глаза. Такие, знаете, ослепительно-ртутные, будто начищенное до блеска зеркало. Я всю жизнь удивлялась, что не вижу в них своего отражения.

Отец Кристофер дал ей договорить и лишь потом спросил:

– Почему вы решили, что он может быть у нас?

Она скомкала шерстяной платок, который все это время держала в руках. Ответила, не сводя горящего взгляда с лица настоятеля:

– Мне сообщили, что он умер. Погиб при столкновении с японскими военными. Он партизанил здесь, в лесах, недалеко от монастыря. Мне говорили, что его, раненого, сожгли в общей яме с другими ребятами из его отряда. Это может показаться безумием, но я чувствую, что он жив. Я даже оплакать его толком не могу, будто кто-то мне запрещает это делать. Я до сих пор его не отпела, отец Кристофер, и не собираюсь, потому что знаю, что мой мальчик дышит и что ему тяжело и больно. И в том, что он жив, я не сомневаюсь.

Приободренная молчанием отца Кристофера, она продолжила:

– Я слышала, что при монастыре действует госпиталь и что монахи помогают местному населению. И я подумала… вдруг мой мальчик у вас, в монастыре или госпитале. Вдруг вы что-то знаете о нем?

И она умолкла, опустив голову.

Отец Кристофер подавил вздох раздражения.

– Мы не имеем права лечить партизан. Если мы сделаем что-то подобное – власти закроют миссию, а нас в лучшем случае вышлют. Это противозаконно, вы не хуже моего это знаете. И все же вы решили приехать сюда, отлично понимая, что навлечете на нас излишние подозрения.

София сделала крохотный шаг к настоятелю, но сразу же отступила, испугавшись, что может его рассердить. Молитвенно сложила на груди руки.

– Я была очень осторожна, отец Кристофер. О том, что я еду в монастырь, знает всего пара доверенных людей. Вы, наверное, думаете, что я сумасшедшая…

Лязгнул затвор ворот. Привратник поднял поднос с земли и, ничего не спрашивая, принялся терпеливо ждать указаний.

– Брат Эсен, отведите нашу гостью к сестрам милосердия, ей нужно передохнуть, – обратился к нему отец Кристофер.

София достала из кармана сложенный вчетверо конверт.

– Это письмо от архимандрита Асохика, настоятеля армянской церкви в Харбине. Он ручается за меня.

Отец Кристофер забрал конверт и подал знак привратнику. Тот скрылся на секунду за воротами, чтобы оставить посуду, и вернулся.

Понимая, что время аудиенции истекло, София в отчаянии заскороговорила:

– Я не шпионка и не агент тайной полиции, отец Кристофер. Я несчастная мать, ищущая своего сына. Заклинаю всем святым, что есть на земле, – подайте знак, если мой мальчик здесь. Я заберу его, и уеду, и никогда больше не появлюсь у вас! Обещаю! Я…

Привратник мягко коснулся ее локтя, давая знать, что пора уходить.

– Его зовут Аветис, коротко – Авет, у него серые глаза и родинка на левом плече, – запрыгала губами София и, не дождавшись ответа, побрела за привратником, спотыкаясь и оборачиваясь на каждом шагу.

Отец Кристофер повертел в руках потрепанный конверт, сунул его в карман и, не удостоив непрошеную гостью взглядом, прошел в ворота.

Боль была нестерпимой. София попыталась вырваться, но руки повитухи вцепились в нее намертво, так, будто превратились в часть ее тела. Выкрикивая что-то на своем птичьем языке, женщина сжимала ей плечи, не позволяя откинуться на спину и заставляя оставаться в полусидячем положении. София не понимала ее, но она не поняла бы ее даже в том случае, если бы женщина заговорила на армянском. Боль, чудовищная и невыносимая, разрывала ей внутренности, превращая реальность в беспощадную пытку. Она не помнила ни имени своего, ни того, что с ней произошло, ни даже того, каким образом она оказалась в этой темной комнате с законопаченными смолой и тряпьем крохотными окнами. Она жевала свой язык и исцарапывала ногтями кожу на ладонях, чтобы хотя бы немного приглушить боль; она выла и задыхалась, и, выхватывая из пространства разрозненные картинки – выцветшие бумажные талисманы, щербатую глиняную миску, потрепанный угол соломенной циновки с бурым пятном крови, приклеенный возле печи пожелтевший образ бога домашнего очага со строгим, но спокойным лицом, – не пыталась вникнуть в их содержание. Терзаемая болью, она пребывала в том состоянии, где единственно возможная форма существования – нескончаемая мука.

Девять месяцев назад она бежала – пересекая оставшиеся без контроля границы, через Семипалатинск и Омск, через объятые гражданской войной сибирские города – на восток, туда, где, по ее представлению, ее не могла настигнуть погоня. В поезде на Иркутск кто-то рассказал о Харбине и небольшой армянской общине, проживающей там. В надежде на помощь своих София решила пробираться туда. О том, что беременна, она догадалась, лишь когда стал расти живот – травяные настои, которыми она в свое время предохранялась, основательно сбили женский график, и отсутствие месячных ее не насторожило. Новость не просто напугала, а оглушила ее. Доведя себя плачем до нервической рвоты, София наконец очнулась и запретила себе истерику – в конце концов, это бы ничего не изменило.

«Ты хотел от меня мальчика, Нуралибек? Ты его получишь», – шептала она, гладя себя по округлившемуся животу и прислушиваясь к тому, как внутри, разворачивая нежные лепестки, распускается новая жизнь. Она не сомневалась, что носит под сердцем мальчика, – откуда-то предчувствовала и знала, что это именно так. Не радовалась ребенку, но и не отрекалась от него, относясь к беременности как к очередному испытанию, выпавшему на ее долю. Софию беспокоила долгая дорога до Харбина: необходимо было доехать туда до наступления родов и успеть подготовиться к ним. Однако поезда из Читы, куда она спустя восемь месяцев скитаний наконец добралась, в направлении Китая стояли, и ей пришлось продолжить путь на попутных телегах. Дойдя наконец до безопасной переправы, София пересекла границу. Деревянный мост, построенный как временное торговое сооружение через Амур, превратился в порог между двумя мирами – уходящим русским и неизвестным китайским. Она перешла его вместе с другими беженцами, в бесконечном потоке офицеров в потертых мундирах, перепуганных студентов, казаков, вынужденных бросить на том берегу верных коней, профессоров, тащивших стопки бесполезных книг, аристократок с растерянными глазами и простых женщин, обвешанных детьми и узлами. За спиной оставалась рухнувшая почти в одночасье, ввергнутая в кровавый террор империя, впереди же была наводящая ужас безвестность.

Схватки начались в дороге, и скрюченную от боли Софию вереница груженых телег, следующих в Харбин, оставила в первой попавшейся маньчжурской деревне. Ее сразу же доставили в дом повитухи, где, корчась в адовых муках, она провела почти двое суток. Повитуха была не рада приютить ее у себя, но деваться некуда – времени на то, чтобы найти Софии угол, где она могла бы родить и оправиться после, не было.

Заправив волосы под платок, женщина первым делом занялась печью: лето запаздывало, ночами стоял необычный холод – липко-влажный, пробирающий до костей, – а роженице нужно было тепло. Вычистив пепел из зольника, она затопила очаг и поставила греться воду. Отапливающий дом кан[78] нагревался несколько часов, но держал тепло надежно. Накрыв глиняную лежанку циновкой, повитуха накинула на нее пару одеял. Показав жестами, чтобы София сняла с себя одежду, старательно обтерла ее намоченной в подсоленной воде тряпкой и, напоив горьковатым травяным настоем, от которого перехватило дыхание, уложила в постель. Окурив комнату можжевельником – для очистки воздуха и изгнания злых духов, – она занялась своими делами, лишь изредка подходила к Софии, чтобы убедиться, что все в порядке, и, поднеся к ее губам чашку с темным горчащим настоем, заставляла сделать глоток. София лежала на боку, обхватив руками разрывающийся от боли горячий живот, и плакала от бессилия и отчаяния. Впадала в неровный сон, едва отступали схватки. Проснувшись от новой волны мучений, терпела сколько могла, скользя невидящими глазами по завязанной в узел красной шерстяной нити, которую, шепча заклятья, повесили в ее изголовье. Когда становилось совсем нестерпимо, срывалась в утробный, рвущий глотку вой. Повитуха смачивала ей лоб водой, втирала в поясницу теплую, остро пахнущую мазь, сгоняя боль куда-то вглубь, но та настойчиво возвращалась, глумясь над Софией и не давая ей дышать. Запахи пряных трав, влажного пота, липкой пыли, густых выделений, кислого дыма, шерстяных одеял сливались в невыносимо тягучий, почти сладкий аромат. София цеплялась за него, словно за травинку, не сомневаясь, что не выживет, если прекратит его различать. Женщина гладила ее по животу, убирала с лица взмокшие волосы, ласково приговаривала: «Хао, хао». София ворочалась, пытаясь найти положение тела, в котором ей было бы не так больно, – и не находила.

Убедившись, что время подошло, повитуха помогла ей приподняться и откинуться на спину уже не позволила. Бережно надавливая на живот, она коротко распоряжалась Софией, а та, балансируя на краю сознания, поразительным образом угадывала смысл ее распоряжений и следовала им. Когда чудовищная боль, вытеснив последние силы, свела воедино шепот женщины и ее крепкие руки, плетущие из нитей невыносимой муки ткань новой жизни, она наконец исторглась из Софии, забрав часть ее души, и затопила комнату оглушительной тишиной. Следом раздался крик – звонкий и требовательный, отметающий все, что было прежде. София осторожно, кончиками дрожащих пальцев, коснулась крохотного комочка и, побоявшись взять его на руки, разрыдалась, объятая чувством жалости к себе и всепоглощающей любви – к нему.

Повитуха позволила ей откинуться на спину, и София наконец-то разглядела удивительно красивое ее лицо – медно-золотое, широкоскулое, в россыпи рыжих веснушек на впалых щеках и полных губах. Боясь шевельнуться, она наблюдала, как женщина перевязывает в двух местах пуповину младенца и, обрезав ее между завязками, обрабатывает золой. Как она бережно обтирает его крохотное тельце и, заприметив на плече родинку, привлекает жестами ее внимание – смотри! Как завертывает ее мальчика в чистый лоскут ткани и кутает в край одеяла, чтобы он не простыл. Судорога с новой силой сводит тело, но София откуда-то знает, что приступ будет недолгим – это отходит послед. Не обращая внимания на боль, она подползает к младенцу, прижимает его к себе и заливается слезами счастья: ей, изгнаннице и проклятой небесами убийце, которой некуда больше возвращаться, теперь хотя бы есть ради кого жить.

Харбин, основанный в конце XIX века как станция Китайско-Восточной железной дороги, был инфраструктурным и стратегическим проектом царской России и какое-то время даже управлялся двумя администрациями – русской и китайской. После падения монархии и поражения в гражданской войне город превратился в пристанище огромного количества белоэмигрантов, бежавших от советской власти. К 1930-м годам он напоминал осколок канувшей в лету страны, где вполне мирно сосуществовали разнообразные национальные общины, состоящие из бывших граждан той империи.

Армянская община насчитывала четыре сотни человек. Основной ее деятельностью стали торговля, предпринимательство, ремесло. Первая винодельня города, основанная Татосом Тер-Акоповым, производила вполне добротное вино, а открытый им ресторан пользовался большой популярностью среди дипломатов и знаменитостей, посещающих Харбин. София, проживавшая недалеко от Тер-Акоповых, на Раздельной улице в Модягоу, однажды даже видела Федора Шаляпина, прохаживающегося в сопровождении Татоса Григорьевича по роскошному саду его особняка.

Жила она в европейской части города, в одноэтажном деревянном доме с нарядным палисадником, окруженным невысоким забором. Добиралась до работы на трамвае или же, если позволяла погода, пешком. Она все так же любила идти сквозь незнакомую, объятую спешкой толпу, раздумывая о чем-то своем и наблюдая городскую жизнь. Теперь, правда, она редко могла себе позволить пешие прогулки – работа забирала много времени и сил. На Китайской улице, на первом этаже каменного здания, принадлежавшего семье французских промышленников, располагался один из городских пассажей. Там у Софии был собственный салон, торгующий дорогой тканью. С первых же дней после открытия он стал приносить хороший доход – его владелица успела заработать уважение клиентов задолго до дня, когда сквозь сердцебиение наблюдала, как над стеклянным фасадом ее салона прикрепляют вывеску «La Maison des Tissus raffinés de Sofia et Avetis». Рядом стоял одиннадцатилетний Авет и наблюдал за рабочими, храня наготове ящичек со всякой ремонтной мелочью, которую сам же вызвался подержать. София переводила взгляд с вывески на сына и думала о том, что за все, чего она добилась за свою тридцатилетнюю жизнь, она должна быть благодарна ему.

Оказавшись в Харбине спустя месяц после родов, она первым делом вышла на своих. Армянский национальный союз, помогающий нуждающимся сородичам, выделил небольшую сумму для молодой мамы с младенцем и помог снять комнату в китайской части города. Хозяйка, рано овдовевшая черноволосая женщина, вынужденная сдавать часть дома, чтобы содержать двоих детей и вечно недовольную свекровь, выделила Софии крохотную комнату с мелким, шириной в две ладони, окном, затянутым мутным стеклом. Из мебели там наличествовали табуретка и небольшой сундук для вещей. Спать нужно было на соломенном тюфяке, есть – устроившись на нем же. София выпросила таз и ковш, чтобы мыться самой и купать младенца – ходить в общественную баню, как это делали жители китайского квартала, она не могла. В день заселения, нагрев на угольной печке воды, она бережно помыла Авета и под его недовольное голодное кряхтение быстро вымылась сама, чтобы потом, завернувшись в халат и прижав сына к себе, наблюдать за тем, как, сведя от старания бровки к переносице, он сосет грудь, проваливаясь в дрему. Заслышав сонное сопение, София мягко касалась его щечки указательным пальцем, младенец мгновенно распахивал крохотные глазки и принимался сосать с удвоенным рвением, веселя ее своим сердитым видом. Оставив его спать, она засобиралась на выход – нужно было купить кое-что из припасов. Однако за порогом комнаты она обнаружила миску с едой – холодная лапша, кусочек свинины, тофу, который София сначала приняла за сыр и жадно набросилась на него, но сразу же выплюнула, удивившись его пресному вкусу. Поблагодарив хозяйку за угощение, она вернулась в комнату и, ткнувшись носом в пахнущую сладким головку сына, наконец-то уснула. За окном шумел пестрый город: по утоптанной глине улочек, пиная мусор, носилась детвора, торговцы с тележками предлагали свой нехитрый товар, на острых крюках мясной лавки покачивались копченые утки и свиные головы, у входа в лапшичную, под потемневшей от копоти вывеской, в больших паровых корзинах варились пельмени. Но измученная София ничего этого не слышала и спала, прижав к себе сына. Впереди была жизнь, и ее нужно было прожить.

День начинался затемно и заканчивался далеко за полночь. Выстирав пеленки и покормив Авета, София оставляла его на попечение Ду тайтай[79], которая за дополнительные три серебряных доллара к выплачиваемым за комнату шести согласилась нянчиться с младенцем. Устроилась София на чайную фабрику. Ей, как иностранке, не владеющей языком, досталась самая утомительная и пыльная работа: нужно было внимательно перебирать чай, удаляя веточки, мусор, некачественные листья. Платили мало, но серебром – большая удача в условиях стремящегося к нулю курса бумажного юаня. Цех, загроможденный и ледяной, насквозь продувало сквозняками, потому приходилось кутаться в теплое и натягивать две пары вязаных носков. Работали женщины за низкими столами, под шум машины, спрессовывающей байховые листья в брикеты. Изредка, когда этого не видела старшая по цеху, то одна, то другая, оторвавшись от работы, украдкой наблюдали за станком, потирая немеющие от холода руки и изумляясь слаженности движений мужчин, управляющих металлическим монстром. Наполнив формы заготовкой, двое работников фабрики приводили в движение верхнюю плиту пресса, которая, медленно опускаясь, с глухим скрипом придавливала чай. Из глубины машины поднимался влажный пар, брикеты сочились темным экстрактом, который стекал в отдельную емкость. Выдержав пару минут, работники поднимали пресс и, обжигаясь горячим воздухом, извлекали чайные брикеты из форм и выкладывали на решетчатые поддоны – остывать. Треснувшие по краям брикеты они отставляли в сторону, чтобы пустить потом на переработку.

Работа была изматывающей. Запах чая – терпкий, густой, горчащий – въедался в кожу, волосы, одежду. Кружащаяся в воздухе мелкая пыль раздражала глаза и вызывала мучительный кашель. София трудилась, обмотав лицо платком. Вернувшись домой, тщательно промывала веки травяным настоем, но это мало помогало – глаза воспалялись и слезились. Купленные в аптеке за немалые деньги лекарственные капли облегчения не принесли, не помогли и примочки. Поразмыслив, София сходила на рынок. У барахольщика, торгующего всяким непригодным для службы армейским снаряжением, она приобрела защитные очки, которыми пользовались летчики. Очки были в безутешном состоянии – трещина на левом стекле, правое и вовсе мутное, стертый кожаный ремешок, облупленные накладки, с помощью которых стекла должны были плотно прилегать к лицу. «Это еще с войны, – объяснил лавочник, – пуля в летчика не попала, но стекло треснуло».

– Мне не летать, – протянула ему стребованные деньги София, – мне чай перебирать.

Тонкие брови барахольщика полезли вверх, но мнение свое он оставил при себе, зато вытащил из коробки, на которой сидел, замасленную ободранную фуражку.

– Бери, отдам за полцены.

– В другой раз, – улыбнулась София.

Прикупив кусочек фетра, она аккуратно обшила изнутри очки, чтобы они не натирали лицо и переносицу, и починила затягивающийся на затылке кожаный ремешок. Товарки отнеслись к ее новому образу с юмором – кто-то, отчетливо жестикулируя, чтобы она поняла смысл шутки, высказался про припаркованный у фабрики самолет, кто-то советовал продолбить в глиняном горшке две дырочки и, выходя из дому, надевать его на голову. София пожала плечами: «Вам бы, вместо того чтобы иронизировать, последовать моему примеру!» Товарки посмеялись, но спустя время тоже обзавелись защитными очками.

Через год София ушла в прачечную, где платили чуть больше и куда ее, подергав за кое-какие старые связи, устроила госпожа Ду. Софии очень повезло с хозяйкой – Ду тайтай оказалась не только прекрасной сиделкой для маленького Авета, но и крайне сердобольной женщиной, относящейся к молодой матери-одиночке с невероятной теплотой. Обе ее дочери проводили много времени с младенцем, нянчась с ним, и он теперь бодро лопотал, повторяя за ними отдельные звуки и слоги. Даже высокомерная свекровь госпожи Ду, женщина с крохотными, с ладонь, лотосовыми ножками, обутыми в шелковые туфельки, и в богато расшитом пионами темном халате – единственном воспоминании о достатке, в котором она когда-то жила, – иногда брала Авета на руки и, проникнувшись к Софии симпатией, угощала ее сладкими бобами, которые очень любила и всегда держала под рукой.

Прачечная находилась на стыке китайского и европейского кварталов, в полуподвальном помещении доходного дома и обслуживала состоятельную клиентуру. В обязанности Софии входили полоскание белья и глажка – выматывающий труд, от которого немилосердно ломило спину и сводило руки. Полоскали в бочках, наполненных холодной водой, которую приходилось самим таскать из колодца. Отжимали в четыре руки, бережно скручивая неподатливую, пахнущую щелоком и нашатырным спиртом ткань. Сушили выстиранное белье на веревках, а в морозную погоду обязательно досушивали у печи. Гладили же на специальных досках, подстелив холстину, используя для скатертей и простыней катки и валики. София отличилась и здесь – изучив клиентуру, она предложила хозяину прачечной, сморщенному, словно забытый в углу витрины стручок острого перца, корейцу, обзавестись душистой водой, чтобы перед глажкой сбрызгивать ткань, перебивая навязчивый дух нашатыря. Скупой до судорог, тот сразу же отмел ее предложение, но София не сдавалась: купила на свои деньги бутылочку розового одеколона и, разбавив его водой, принялась обрызгивать простыни и наволочки. Клиенты сразу же оценили нововведение и стали передавать со служанками, приносящими на стирку корзины с бельем, слова благодарности. И начальство, раскинув мозгами, со скрипом уступило. Придя через несколько дней на работу, София обнаружила на полке с угольными утюгами две бутыли душистой воды – лавандовой и мятной, – а также коробочку с кусочками рисового пирога с фасолью, переданную ей женой хозяина.

Вторым нововведением стала услуга реставрации. Прохудившееся вываренное белье иногда рвалось, и София чинила его с таким мастерством, что товарки диву давались. Она предложила ввести в прейскурант услугу штопки и вызвалась сама этим заниматься. Очень скоро ей выделили отдельный угол у окна, где она, ловко орудуя иглой, приводила в порядок скатерти, шторы, простыни. Однажды ей доверили реставрацию богатого кружевного покрывала, принадлежавшего супруге французского консула. Восхищенная виртуозной работой хозяйка покрывала (при всем старании она не смогла обнаружить шва) порекомендовала чудо-мастерицу в салон-ателье модного платья, где сама одевалась.

София проработала в том салоне почти девять лет, обрастая преданной и благодарной клиентурой. Хватаясь за любой заказ, она старательно доводила его до совершенства: шила свадебные платья и вечерние наряды, вышивала воздушные салфетки и скатерти и даже научилась мастерить меховые накидки – неизменную часть гардероба русских аристократок. Бережно храня в памяти уроки, полученные от Анелии, она придумывала интересные комбинации, сочетая разные ткани, и, отлично разбираясь в особенностях женского строения, помогала дельными советами клиенткам, подсказывая, как им подчеркнуть достоинства фигуры и, наоборот, скрыть недостатки. Со временем она стала незаменимой в салоне и нередко брала на себя управление, когда владелица отлучалась по каким-то своим делам.

Авет меж тем рос, окруженный любовью матери, госпожи Ду и ее дочерей. К тому времени, когда София, экономящая на всем, кроме нужд сына, поднакопила достаточно денег, чтобы перебраться в отдельное жилье, ему исполнилось шесть лет. Он был живым и общительным ребенком, до смешного упрямым, но ласковым. Пошел в годик, заговорил очень рано – в полтора, сразу на двух языках: китайском и армянском. Пытливый и невероятно открытый, умел мгновенно влюблять в себя людей, и госпожа Ду этим пользовалась: собираясь на рынок, она обязательно брала с собой Авета, и его щекастое улыбчивое личико, неожиданные вопросы, которыми он сыпал безостановочно, умиляя даже самых неприступных продавцов, обеспечивали ей неплохие скидки. Однажды Авет умудрился огорошить вопросом даже продавца посуды, заносчивого всезнайку, о котором молва утверждала, что единственное, чего он не знает, – день собственной смерти.

– Как называется обратная сторона колена? – спросил Авет, наблюдая за тем, как сноровисто чинит скол на блюде лавочник, вставляя в глину медные скобы. Столик, за которым он сидел, был завален всяким хламом, и непонятно было, как он в этом беспорядке находит тот или иной инструмент. Посреди хлама, в самом центре, рядом с пригоршней медных монет, лежала крохотная «чжима» – бумажная икона с выцветшей надписью: «Долгая торговля – долгая жизнь».

Лавочник, выбитый из колеи неожиданным вопросом Авета, так и не смог найти ответа, и разочарованный мальчик, обведя глазами пахнущую керосином и пылью комнату, озадаченно покачал головой: как же ты чинишь горшки, если таких простых вещей не знаешь!

– И как же называется обратная сторона колена? – полюбопытствовала по пути домой госпожа Ду, заполучившая глиняный чайник практически за полцены.

Авет поднял на нее свои круглые глаза:

– Онелок[80], вот как она называется!

Госпоже Ду пришлось зажать рот ладонью, чтобы не расхохотаться на всю улицу.

София души не чаяла в сыне. Могла без устали любоваться им, вбирая в сердце каждую черточку, каждый жест, каждую умильную его гримасу. Строением он пошел в Нуралибека – крепкий, круглоголовый, с основательными ступнями, уверенно шагающими по земле, и сильными ловкими пальцами. А вот лицом был в мать – те же тонкие черты, тот же чуть длинноватый прямой нос и точеные скулы. Только цвет глаз отцовский – ледяной, отстраненный. И такая же цепкая, почти сверхъестественная память. Логические задачи, которые задавала госпожа Ду, Авет щелкал с такой скоростью, что оставалось разводить руками, а вот письмо, к которому она пыталась его приучить, рисуя иероглифы и цифры, его совсем не привлекало – он отказывался брать в руки даже цветные карандаши и мгновенно отодвигал купленные во французской книжной лавке раскраски. Софию это расстраивало, но Ду тайтай ее успокаивала – всему свое время, у каждого ребенка собственный внутренний мир, и взрослому никогда не узнать, в каком порядке все там расположено. Нужно время и терпение, терпение и время.

София была бесконечно благодарна госпоже Ду за то, как она воспитывала Авета, приучая его к вежливости, аккуратности и соблюдению простых ритуалов еды, сна, одевания. При всей своей егозливости сын безошибочно чувствовал грань, которую ни в коем разе нельзя переступать, потому редко капризничал и отстаивал право на свое мнение не криками, а словами, поражая взрослых несвойственной для ребенка его возраста рассудительностью. Был необычайно предупредителен к старикам: при встрече обязательно здоровался, шаркнув ножкой и склонив в уважительном поклоне вихрастую голову.

Расставание с Ду тайтай и ее девочками, к тому времени превратившимися в красивых девушек на выданье, далось с невероятным трудом: за шесть лет София привязалась и полюбила их всем сердцем. Для Авета это и вовсе грозило обернуться трагедией, ведь он считал их своей семьей. Но мудрая Ду тайтай обещала приходить как можно чаще и слово свое держала – она заглядывала в гости пару раз в месяц, принося с собой какое-нибудь сладкое угощение и целый ворох новостей о соседях. Уходила с милыми сердцу гостинцами и обязательной акварельной картинкой, старательным творением Авета, в конце концов полюбившего письмо и рисование. Госпожа Ду, безусловно, оказалась права – у каждого ребенка свой внутренний мир, и взрослому никогда не угадать, в каком именно порядке там все расположено. Терпение и время, время и терпение – это все, что нужно. Ну и любовь – безграничная и преданная. Всего этого у Авета было вдосталь.

София открыла собственное дело на двенадцатый год жизни в Харбине. Авет к тому времени учился в пушкинской гимназии и посещал воскресную школу при армянской церкви в Новом Городе. Через год София планировала перевести его во французскую международную школу, чтобы вдобавок к армянскому, китайскому и русскому, которыми сын уже владел, тот изучил французский и немецкий. У Авета обнаружились отличные способности к точным наукам, и она намеревалась отправить его в Цюрих, где он мог продолжить образование в Швейцарской высшей технической школе. София готова была работать сутками, чтобы к тому времени накопить необходимые для этого средства.

Учился сын с удовольствием и старанием, наполняя сердце матери гордостью и радостью. Помогал в салоне – вел учетную книгу и ездил с Софией в Шанхай и Гонконг – за нужными тканями. Несколько раз в году сопровождал ее в Нанкин, откуда она привозила французский шелковый жаккард и узорный бархат. На благотворительных мероприятиях, организованных армянской общиной, занимался продажей билетов, следил за порядком и обязательно выручал с уборкой банкетного зала. Принимал участие в рождественских и пасхальных постановках и пел в церковном хоре, по праздникам обходил дома, исполняя псалмы-шараканы и раздавая подарки детям. В общине шутили, что Авет как никто другой соответствует своему имени[81].

Сыну о своем прошлом София почти ничего не рассказывала, не потому, что стыдилась, а потому, что не хотела его ранить. Он знал о ней лишь ту малость, которую она решилась доверить: что в свое время пошла против воли отца и бежала с любимым человеком, который был убит. Что, не желая возвращаться домой, несколько лет скиталась по разным странам, а потом осела в Харбине, где и родила его – от мимолетной связи с беглым офицером. Когда-нибудь она откроет сыну правду о своей жизни, но до этого еще нужно дожить.

Холодный ужас прошлого – ненавистный, морозящий сердце – за годы успел потускнеть, но оставил в душе незаживающую рану. Молчащий на протяжении дня, он раз за разом возвращался в сковывающих волю снах. В тех снах София слышала глухой стук падающего тела и отчетливо видела маслянистую лужу крови, разливающуюся вокруг головы ее мучителя. Рот мгновенно наполнялся солоноватой, отдающей металлическим привкусом слюной, она ощущала запах крови, толчками вытекающей из раны. С безразличием наблюдала, как мечется по комнате, лихорадочно готовясь к бегству, отлично зная, что не сможет спастись – всякий раз, когда она направлялась к выходу, пол под ногами начинал проваливаться, а стены с грохотом обрушивались, погребая ее с Нуралибеком в одной могиле. Ощущение вины – беспощадное и непреодолимое – теснило грудь, не давая дышать в полную силу. Она жила, терзаемая чувством вины, вздрагивая от любого шороха, не сомневаясь, что однажды, прознав о совершенном преступлении, ее арестуют.

Не давали покоя мысли о родных. София предпринимала множество попыток разузнать об их судьбе – через настоятеля армянской церкви в Харбине и людей, у которых еще сохранились тоненькие ниточки связей с теми, кто остался по ту сторону границы. Сама посылать весточку не решалась – из страха навлечь на близких беду. По слухам, любой контакт с людьми, проживающими за границей, мог обернуться для граждан Советского Союза трагедией – власть могла обвинить их в шпионаже, отобрать имущество или вовсе посадить на долгие годы в тюрьму. Чтобы хотя бы немного унять тоску, София рисовала по памяти лица родных – отца, матери, младших братьев, Анелии и ее семьи. На тех рисунках они навсегда остались в том времени, в котором она застала их в последний раз: седеющий пятидесятилетний отец, мама – с сияющей улыбкой на бледном лице, молодая красивая Анелия, младшие братья, такие же егозливые и с отличными способностями к точным наукам, как ее Авет. Она рисовала старую свою нянечку и Гуле, тера Ованеса и его строгую жену Мариам, сгорбленного под тяжестью прожитых лет Вилаята, заботливые руки Севяр – в сеточке тонких вен, Вусалу, протягивающую ей горсть миндаля, укутанную в шаль Ажаргуль, миндалевидные глаза Мейиль, Айше, нарезающую лапшу, Салима, собирающего на горном склоне сухие цветки эдельвейса… И непременно – госпожу Ду, ведущую ее сына за ручку по извилистой улочке китайского квартала… Лишь Геворга с Давидом она никогда не решалась рисовать. Их лица почти стерлись из ее памяти, оставив нечеткий контур не черт, а скорее ощущений: она помнила насмешливый взгляд брата и нежные прикосновения Давида. И больше ничего.

Попыток устроить личную жизнь София не предпринимала, с раздражением отметая любые знаки внимания. Единственный роман, который она себе позволила, случился с владельцем нотариальной конторы, где она оформила договор на покупку дома на Раздельной улице. Самсон Карапетян, обосновавшийся в Харбине еще до революции, был видным и пользующимся успехом у дам сорокалетним вдовцом. Похоронив жену, он растил двоих мальчиков и вступать в новый брак не спешил. Софию он заприметил на мероприятиях, организованных общиной, но попыток познакомиться ближе не делал, хотя очень этого хотел – ее неприступная красота не оставляла равнодушным ни одного мужчину. Роману, наполнившему их сердца ощущением долгожданного и наконец-то обретенного счастья, не суждено было продлиться долго. Он случился накануне Мукденского инцидента, использованного японскими военными как повод для вторжения в Маньчжурию. Поражение китайской армии и создание подконтрольного Японии марионеточного государства изменило обстановку в Харбине до неузнаваемости – город превратился в место тотальной слежки и страха: военная полиция проводила облавы на всех, кто вызывал малейшее подозрение, арестовывала без суда и следствия, вербовала шпионов среди местного населения, сделав атмосферу доносительства повседневной реальностью. Иностранцы теперь находились под особым контролем, принадлежащие им предприятия подвергались налоговому террору, конфисковывались лавки, цензурировалась пресса, преследовался преподавательский состав гимназий и училищ. Под большим давлением оказались бывшие подданные Российской империи: Япония подозревала их в шпионаже «на Москву», а Советский Союз относился к ним как к потенциальным врагам и уничтожал тех, кто решался вернуться на историческую родину. Многие общины стали распадаться, люди уезжали в Шанхай, где все еще сохранялось международное управление, кто-то, понимая, что падение Шанхая тоже неизбежно, оформлял документы на выезд в Австралию, Аргентину, Канаду, США. Распродав имущество, перебрался с сыновьями в Австралию и Самсон. София же осталась, уступив просьбам Авета, не пожелавшего бросать политехническое училище, куда к тому времени поступил. Обещав Самсону последовать за ним сразу же, как только сын получит диплом и переберется в Цюрих, она полностью сконцентрировалась на работе.

Салон, невзирая на ухудшающееся экономическое положение в стране, продолжал приносить стабильный доход – жены новых хозяев города не отказывали себе в удовольствии носить наряды из дорогих тканей и тратили на них большие деньги. Эта клиентура отличалась от прежней – теперь в основном приходилось иметь дело с женами и любовницами чиновников и военных, а также с офицерами Кэмпэйтай, заглядывающими с проверками почти каждый день и пугающими своим появлением двух портних-полек и старшую дочь госпожи Ду, Мэй, которую София к тому времени взяла в помощницы. К счастью, вели они себя корректно и работницам расспросами не досаждали, ведя все переговоры с Софией, которая ухитрилась построить с ними ровные отношения. При разговорах она всегда подчеркивала свою аполитичность и статус богобоязненной матери-одиночки и благодарила новые власти Харбина за то, что ей позволили сохранить салон. О том, что через налаженные контрабандные пути доставки тканей в страну поступает важная документация и помощь, необходимая усиливающейся протестной борьбе, София умалчивала. Как и о том, что несколько раз сама помогала перевезти в рулонах тканей шифровки, которые потом, спрятав под подкладку сумочки, доставляла в условленный пункт и передавала нужным людям.

В салон она всегда приходила первой. Под ногами едва слышно хрустела тоненькая наледь инея, у лавок возились китайские мальчики, выставляя ящики с овощами и протирая газетными обрывками мутные окна. Харбин просыпался медленно, постепенно наполняясь знакомыми звуками: с дребезжанием проезжали трамваи, гудели в клаксоны автомобили, сновали рикши. В воздухе вился угольный дым, ветер приносил с реки Сунгари холодный тинный дух, настойчиво пах рыбой и ржавым лодочным боком. Из булочной братьев Гулько сладко несло сдобой, пряниками и ароматными пирожками – с повидлом, картошкой, мясом, жаренной с луком капустой и яйцом. София иногда покупала у них фирменную благовещенскую кулебяку – на постном дрожжевом тесте, с начинкой из риса, грибов и подкопченной красной рыбы – и подавала ее с зеленым чаем посетительницам салона. Часто брала в армянской кондитерской рассыпчатую гату – медовую, на жареных орехах, с тонким ароматом кардамона – и варила к ней кофе – в тонкошеей джезве. Обзавелась патефоном и следила за тем, чтобы в салоне звучала музыка: Бетховен, Шопен, Рахманинов, Чайковский.

Одевалась она с неизменным вкусом, но сдержанно – темные, строгого кроя платья, неброские украшения, изящная обувь. Волосы закалывала в тяжелый узел на затылке, затянув на местный манер под шелковую сеточку, косметикой пользовалась совсем чуть: прозрачная пудра, нежно-персиковый тон помады. Красота ее с возрастом не померкла, а будто бы, напитавшись жизненными соками, распустилась, высветив свою истинную, наполненную глубоким внутренним содержанием суть. София часто ловила на себе восхищенные взгляды прохожих, но, сосредоточенная на ежедневных заботах, не придавала им особого значения.

Придя в салон, она первым делом заваривала себе неизменную чашечку утреннего кофе и, усевшись у окна, под звучание патефона наблюдала за тем, как у входа в пассаж молодая китаянка торгует жареными каштанами и рисовыми лепешками. Приходившая к девяти Мэй заставала ее за работой – София сверяла выручку, выделяла суммы на оплату счетов, разбирала товар, перепроверяла бирки. В десять, звякнув колокольчиком, отворялась дверь, впуская в помещение первую клиентку – супругу крупного маньчжурского чиновника. Та просила «что-то европейское, чтобы можно было подчеркнуть статус, но обязательно с золотистым отливом». Мэй разворачивала перед ней рулоны, бережно, будто с живой, обращаясь с тканью. Женщина выбирала японский атлас и вносила задаток, но от услуг портних отказывалась – вернется со своей. К полудню салон оживал: две французские дамы спорили о цвете шелкового крепа, юная студентка выбирала ткань для юбки, одна из портних отмеряла атлас, другая бегала с ножницами. У прилавка, позабыв об остывающем чае, листала модный журнал дама почтенного возраста, обсуждая с Софией модные тенденции. К вечеру, когда в окнах салона появлялись отблески уличных фонарей, заглядывала работавшая неподалеку госпожа Свиридова, вдова железнодорожного инженера, статная дама в легкой, не по погоде, накидке.

– Ах, дорогая София Анастасовна, вы слышали, японцы снова ужесточают правила торговли…

София кивала, не отрываясь от работы. К таким разговорам давно уже привыкли – новая администрация города делала все, чтобы вытеснить иностранцев. София думала об Авете: как раз вчера он рассказывал, что в училище добавили часы японского языка – «чтобы не было недоразумений» – и повесили на входе плакат с портретом императора Пу И. Среди преподавательского состава проводились постоянные чистки, увольняли нелояльных к режиму, и это не могло не нервировать студентов, большинство из которых придерживалось леволиберальных антифашистских идей. Поглощенная работой, София не замечала, как менялся ее стремительно взрослеющий сын, какое чувство ярости у него вызывало увольнение профессоров и превращение города в военный гарнизон. Ее не настораживало восхищение, с которым он говорил о партизанах на Сунгари, воюющих с японцами.

«Еще полтора года, и мы отсюда уедем», – повторяла про себя София, умоляя сына быть крайне осторожным.

Авет хмуро слушал ее, потирая переносицу.

– Мам, ты же понимаешь, что это моя родина. Меня не может не волновать то, что здесь происходит!

София поспешно соглашалась – ей не хотелось ссор.

– Конечно, я все понимаю, сынок. И я рада, что у тебя есть родина. Моя осталась за тридевять земель, и я даже не знаю, сумею ли когда-нибудь ее увидеть…

Авет улыбался – он всегда улыбался, когда терялся, – и гладил ее по руке.

– Однажды ты ее обязательно увидишь.

Она всматривалась в его родное и любимое лицо, поражаясь тому, каким оно стало взрослым. Сквозь знакомые черты все отчетливей проглядывали отцовские – отстраненный, пронизанный металлическим холодом взгляд, сведенные брови, линия упрямо сжатых губ. София наблюдала за сыном и думала об удивительном свойстве человеческого сердца: теперь она обожала в нем даже то, что ненавидела в Нуралибеке. Все, что было недопустимо для отца, становилось вполне понятным и объяснимым в сыне, все, что нельзя было простить тому, мгновенно извинялось этому. Для себя она объясняла это попыткой примириться с собственным прошлым, которое так и не смогла принять.

«Запомни, ты рождена для любви», – говорила ей когда-то давно, будто в прошлой жизни, мама.

«Именно для подобной любви, вероятнее всего, я и была создана», – отвечала ей сквозь годы София, приглаживая пальцами непокорные кудри сына. Поглощенная работой, она не догадывалась, что Авет уже несколько месяцев состоит в подпольной студенческой организации, помогающей партизанам, и скоро планирует уйти в леса. Выросший без отца, в окружении женщин, ее сын имел собственное представление о том, каким должен быть настоящий мужчина – сильным, честным и неподкупным, – и всем жаром своей юношеской души стремился ему соответствовать. Его оскорбляло удушливое внешнее спокойствие Харбина, в оживленной суете торговых улочек и частоколе дымящих фабричных труб он видел предательство и брезгливую отстраненность. Он любил Софию глубокой сыновней любовью, но не прощал ей привязанности к канувшему в лету бесполезному старому миру. Пробыв в Маньчжурии почти двадцать лет, она так и осталась иностранкой, живущей в замкнутом мире крохотной общины. Даже те мизерные сведения, которые мать собирала и бережно хранила в шкатулке – газетные вырезки, где упоминалась Армения, фотокарточки, приобретаемые ею на благотворительных мероприятиях, чудом уцелевшие серебряные украшения, – ничего, кроме недоумения, у него не вызывали. Он не понимал, как можно думать о чем-то еще, когда японская военная машина перемалывает целые деревни и города Китая. О ниточках секретных сведений, передающихся в оккупированную страну из-за рубежа с помощью тех самых замкнутых в собственном мире национальных общин, и о непосильном участии матери в этом процессе Авет ничего не знал – София держала все в строгом секрете не потому, что не доверяла сыну, а из страха, что, воспользовавшись ее примером, он даст втянуть себя в какую-нибудь опасную авантюру. Все ее силы были сосредоточены сейчас лишь на одном – заработать достаточно денег, чтобы сразу же, как только сын окончит училище, отправить его в Цюрих. Будущее занимало Софию больше, чем настоящее. Настоящее не имело для нее ровно никакого значения.

Глиняная и толстобокая, в дымных подпалинах печь расположилась в углу кухни, занимая почти треть небольшого помещения. В топке трещал умело разведенный огонь, равномерно и бережно прогревая пол, к окну тянулась труба, выпуская белесую, мгновенно развеивающуюся по ветру пряжу дыма. В чугунном котле мерно побулькивала густая похлебка из пшена и овощей, в другом томилась фасоль. Еды в женской миссии готовили много – львиная ее доля потом перевозилась в госпиталь и в сиротский приют.

Софии доверили третью «конфорку». Расположив на ней тяжеленную сковороду, она поджаривала муку, помешивая ее деревянной лопаточкой. Рядом сновала послушница – приземистая, быстрая в движениях китаянка, немногословная и суровая. Проигнорировав уверения в том, что София умеет обращаться с местной печью, она объяснила ей хитрости готовки и зорко следила, чтобы та все сделала правильно. Софию веселила ее строгость, но она не подавала виду: осторожно орудуя лопаточкой, она перемешивала муку, давая ей равномерно прожариться. Важно было не упустить время и убрать сковороду с огня, чтобы не передержать муку – это испортило бы вкус домашней халвы, которую она готовила к дневной трапезе.

За неполные сутки в женской миссии София мало что узнала о ее устройстве, но успела оценить царящую там атмосферу сплоченности и кропотливого труда: сестра-настоятельница, четыре младшие сестры-монахини и две послушницы выполняли, казалось, работу целой роты, взвалив на себя ответственность за госпиталь, школу и сиротский приют.

Прибытие Софии никого не удивило – миссия нередко предоставляла ночлег женщинам, приходящим в монастырь с разнообразными просьбами. Накормив, ее отвели в крохотную гостевую комнату на втором этаже, где располагались спальни монахинь. Перед сном к ней зашла настоятельница, сестра Аньезе, сухонькая остроносая женщина в сером монашеском платье с потемневшим деревянным крестом на груди. Она расспросила Софию о цели ее приезда, слушала ее, не перебивая и не сводя с ее лица пристального взгляда карих глаз. Рассказала немного о работе миссии, о школе, где как раз сегодня произвели обыск и изъяли почти всю религиозную литературу. На вопрос о возможном нахождении Авета в госпитале покачала головой – мы не имеем права лечить партизан.

– Что же мне делать? – дрогнула голосом София.

Сестра Аньезе коснулась кончиками пальцев ее руки:

– Я скажу, что вам делать. Задержитесь на пару дней, чтобы нам помочь. Завтра нужно будет поработать в школьной библиотеке – нам велели убрать оттуда всю «неугодную» литературу. Под запрет попали даже конфуцианские трактаты и Quadragesimo anno папы Пия XI, работы Томаса Мора, Виктора Гюго, Джона Стюарта Милля, Макса Вебера… Большой список, мы вам его предоставим. Нужно составить каталог изъятых книг и связать их в стопки. Вечером в школу заедут братья из миссии – отец Кристофер уже распорядился, чтобы книги перевезли в монастырь. Не успеем спасти – их сожгут. Поможете нам справиться? Забот много, рук не хватает.

София поспешно согласилась:

– Конечно помогу!

– Вот и славно. И… если позволите, личная просьба от меня: приготовьте завтра нам на обед что-то свое, национальное. Я никогда не пробовала ничего армянского. Вы ведь умеете готовить?

– Умею.

– Обсудите утром с послушницей Хулан, что можно придумать из тех продуктов, что имеются в миссии. К сожалению, набор весьма ограниченный, питаемся мы скромно и однообразно. Но иногда так хочется попробовать что-то новое!

И, пожелав спокойной ночи, настоятельница удалилась.

София промаялась без сна до полуночи. Узкое окно комнаты, в которую ее поселили, выходило во двор. Она провела там долгое время, вглядываясь в темноту. Ночь сгустилась над миром, высыпав на небосвод жалкую горсточку озябших звезд. За глинобитным забором шуршала сухими стеблями осока. Откуда-то издалека, принесенный ветром, зазвучал эхом голос ночной птицы, до боли напоминающий зов совы-сплюшки. София ахнула и напрягла слух, вбирая каждой клеточкой души тот жалобный, рвущий сердце крик. Вспомнила себя в день побега, юную, замершую у полуночного окна…

– Боже мой, девочка, боже мой, – обратилась к себе той, пятнадцатилетней, – если бы ты знала, что тебя ждет впереди. Если бы ты только знала…

Под утро ее разбудил скрип колес и приглушенные голоса. София приоткрыла дверь комнаты, но выходить не решилась. Снизу доносился шепот, потом заскрипели деревянные ступени, ведущие в подвал. Она прокралась на цыпочках к окну и увидела, как двое мужчин загружают телегу явно тяжелыми баулами. Сестра Аньезе светила им масляным фонарем и, выпроводив телегу, тщательно заперла на засов ворота.

Вернувшись в постель, София накрылась с головой одеялом, подтянула к подбородку колени, сворачиваясь калачиком. Отругала себя за то, что ходила по холодному полу босиком – ступни превратились в ледышки. Она принялась их тереть, чтобы разогнать кровь, да так и уснула, завернувшись ракушкой, будто младенец в материнской утробе. Проснулась от деликатного стука в дверь и, быстро приведя себя в порядок, спустилась вниз.

К предложению приготовить домашнюю халву послушница Хулан отнеслась благосклонно – сладкому сестры особенно будут рады, мы нечасто себя им балуем. Выдав нужные продукты, она зорко следила, как София обжаривает муку до отчетливого орехового аромата, как распускает в ней добрую столовую ложку топленого масла и, непрестанно помешивая, добавляет сахарный песок – на глаз, ровно столько, чтобы придать сладости, но не пересластить. Заглянувшая на кухню настоятельница, оценив запах и внешний вид халвы – София выложила ее остывать на большое блюдо и, надрезав ромбиками, украсила каждый долькой подрумяненного грецкого ореха, – шуточно возвела глаза к небу, прося прощения за чревоугодничество, которому сегодня предадутся сестры.

После обеда Софию отвезли в Линье, где она провела несколько часов, помогая с разбором книг. Крохотное на первый взгляд помещение библиотеки оказалось бездонным волшебным местом, заставленным по самый потолок шкафами с настоящим богатством. Некоторые из полок отодвигались, обнаруживая за собой другие. София извлекала из плотных рядов книг нужные, осторожно распахивала, вдыхая запах времени и пыли, бережно обтирала каждый томик тряпицей, сверялась со списком и, подавив вздох, несла заносить в реестр. Задача оказалась трудоемкой – многие из книг стояли на верхних полках, приходилось пользоваться приставной лестницей, чтобы добраться до них. Очень скоро заныла спина и заломило плечи, но София только радовалась своей усталости – она хотя бы немного отвлекала ее от мыслей о сыне и наполняла прожитый без его поисков день смыслом. Однако умиротворение на душе оказалось хрупким: обнаруженный за потрепанным латинским словарем томик в синем тканевом переплете с потускневшим золотым тиснением на корешке «O. Wilde – The Canterville Ghost» довел ее до слез. Прижав издание к груди, она скрылась за дальней полкой и вдоволь наплакалась, вспоминая собственную книгу, которую поспешно затолкала в узелок, когда уходила с Давидом. Что с ней потом стало? Ах да, она осталась в повозке, и ее, наверное, вернули с ее вещами домой. София раскрыла книжку, обнаружила в уголке одной из страниц след от руки, будто кто-то ел мандарин и переворачивал страницы липкими пальцами. Вспомнила о платьях, которые они с мамой собирались сшить к домашней постановке, она, кажется, выбрала себе голубое, а вот мама, какое выбрала она? «Алое? – спросила София у себя и покачала головой: – Скорее, что-то темнее, мама не любила слишком яркие цвета». Она вспомнила о крике ночной птицы, принесенном эхом, и поразилась тому, как настойчиво то место, где она оказалась, возвращает ее в прошлое. Даже халва, единственное, что она могла сегодня приготовить из доступных продуктов, была любимым домашним лакомством семейства Маркарян, София часто потом ее готовила, чтобы перебить тоску по дому. И Авета к ней приучила – это была первая сладость, которую он попробовал. Мысли о сыне вернули ее в горькое настоящее – София обхватила себя крест-накрест руками и сжалась в комочек, чтобы перевести дыхание. Покачалась из стороны в сторону, убаюкивая боль. Если бы не уверенность в том, что сын жив, она бы умерла в тот день, когда получила известие о его гибели. На протяжении месяца изо дня в день, каждый день она искала его, убеждая всех, кто готов был ее выслушать и как-то помочь, что ее мальчик жив. Она вышла на людей, у которых были связи с партизанами, и раздобыла сведения о бенедиктинской миссии, которая, по слухам, помогала всем страждущим. Выпросив у архимандрита армянской церкви письмо, где он ручался за нее, она засобиралась к отцу Кристоферу. Она чувствовала, она не сомневалась, что здесь ее поиски увенчаются успехом – именно это ей подсказывало ее материнское сердце. «Сынок, я рядом, я иду к тебе», – обращалась мысленно к Авету София и умолкала, вслушиваясь в тишину.

Из горьких раздумий ее вырвал голос сестры-настоятельницы – нужно было поторапливаться, скоро из монастыря прибудет отправленная за книгами телега. София утерла насухо глаза и, убрав на место томик Уайльда, вернулась к работе.

Однако обещанная телега не появилась. Вместо нее прибежал мальчик-посыльный с сообщением, что в монастыре проводится обыск и что отца Кристофера, заковав в наручники, заперли в трапезной, чтобы позже увезти в город. Сестра-настоятельница спешно вернулась в миссию, попросив Софию по возможности завершить работу.

– Мы потом пришлем за вами человека.

София провела в школе долгие часы мучительного ожидания. Чтобы не сходить с ума от неведения, она до последнего, пока позволял скудный дневной свет, связывала в стопки изъятые книги и выносила их в крохотную проходную, складывая в углу. Спохватившись, что наступила темнота, она какое-то время шарила по столам и ящичкам в поисках масляной лампы или свечей, ругая себя за непредусмотрительность. Ничего не найдя, вынесла в ту же проходную стул и, скрючившись на нем, принялась ждать. Холод пробирал до костей, и, когда становилось совсем невыносимо, она принималась ходить из угла в угол, грея дыханием ледяные пальцы. Деревня спала тягучим тревожным сном, вздрагивая от шорохов и звуков, которые в тишине ночи казались громче, чем должны быть. Где-то вдалеке тянул ветер, цепляясь за деревянные ставни и закованные в тонкий иней голые ветви деревьев. Иногда он приносил с собой слабый металлический звон – то ли не закрепленный на столбе фонарь ударился о крюк, то ли вспугнутое животное задело висящую на стене сарая упряжь. Запах тлеющих очагов развеялся, оставив колкий дух холодного камня и сырого дерева. На задворках крикнул спутанный временем петух и умолк, испуганный недовольным скулежом собак. София вслушивалась в звуки ночи, изнывая от тревоги и не понимая, как ей теперь быть. Когда за ней наконец пришли, она была совершенно вымотана холодом, хождением из угла в угол и отчаянием. Голос мужчины, заглянувшего за ней, показался смутно знакомым, но в темноте она не смогла рассмотреть его лица. Он сообщил, что ему велено отправить ее на железнодорожную станцию, откуда она может вернуться в Харбин, а на попытки Софии возразить покачал головой – вам нужно уезжать, здесь опасно.

– Меня не пугает опасность, мне надо сына найти, – воспротивилась София.

Он заговорил снова, и она наконец узнала его – это был привратник монастыря, брат Эсен, одетый почему-то в мирское.

– Госпожа, у нас и так много проблем, а вы своим появлением их только множите. Я вас очень прошу сесть в повозку. Вас отвезут куда надо. – Он сделал особое ударение на последнем слове. Уловив особые интонации в его голосе, София заскороговорила, стараясь не выдавать своего волнения:

– Да, я понимаю, брат Эсен. Простите, что приехала к вам, это была глупая затея. Как я могла допустить мысль, что монастырь помогает партизанам!

Привратник проводил ее во двор, где поджидала повозка.

– Под сиденьем вы найдете свои вещи и теплый платок. Замотайтесь в него и ни в коем разе не снимайте. Вы меня поняли? А теперь езжайте.

Отъехав от Линье на пару километров, повозка стала медленно убавлять ход. Кучер, низкорослый мужичок в потрепанном ватном халате и шапке с опущенными ушами, обернулся к Софии и махнул рукой вправо: «Как только остановлюсь, спрыгивай и иди в лес, тебя найдут. Не забудь свои вещи. Делай все быстро, времени мало». Она кивнула. Проехав еще какое-то расстояние, повозка резко затормозила. София выпрыгнула из нее и побежала в чащу, краем глаза подметив, что ее место занимает другая, замотанная в такой же темный платок, женщина. Не обращая внимания на колючие ветки кустарника, цепляющиеся за одежду и царапающие ей руки, София пробиралась вперед, оглушенная бешеным стуком собственного сердца. Однако голос, коротко ее окликнувший, она мгновенно расслышала и завертела головой, высматривая его источник. Ее повели через лес, предупредив, чтобы она смотрела под ноги и старалась производить как можно меньше шума. Мужчин было двое, один забрал у нее сумку, другой подхватил под руку. Она хотела поблагодарить, но он одернул ее – ш-ш-ш! Скоро они добрались до кособокой деревянной избы – почерневшей от времени, с проваленной крышей и дверью, подпертой жердью. Один из мужчин приоткрыл дверь.

– Заходите.

София шагнула и, споткнувшись о порог, чудом не свалилась. В избе пахло гнилым и кислым и темнота стояла почти кромешная, даже косые лучи света, падающие сквозь прореху в крыше, не рассеивали ее, а наоборот, будто бы сгущали. Заморгав, она наконец разглядела в углу комнаты, на настиле из еловых лап, накрытое одеялом тело. В изголовье, неловко изогнувшись, сидела женщина и поила лежащего из бутыли мутным отваром. Скудный свет, льющийся из провала, вился вокруг них серебряным мотыльковым роем, недолгим и зыбким.

При виде стремительно приближающейся Софии женщина сделала предупреждающий жест:

– Подождите.

София убавила шаг, но не остановилась. Женщина поднялась и перегородила ей путь:

– Если это ваш сын, имейте в виду – он почти не может говорить. И ему очень больно.

Не говоря ни слова, София опустилась на колени рядом с завернутым в одеяло телом. Она сразу же узнала Авета – по пронзительно-ртутным, зеркального сияния глазам. Они были единственным, что осталось от ее прежнего мальчика. Обгоревшее лицо грубо зарубцовывалось, стянув набок рот, из горла с присвистом вырывался протяжный хрип. Испещренная шрамами кожа гноилась и кровила, добавляя ему страданий. София приподняла край одеяла и не смогла сдержать вскрика: вместо ног выше колен были перевязанные культяпки – скрытые под смененными совсем недавно бинтами.

– Авет?! – позвала она. Ответа не последовало – скользнув по матери невидящим взглядом, сын прикрыл веки.

Медсестра коснулась плеча Софии:

– Он не слышит вас, я пою его снотворным, чтобы…

– Почему его нужно было перевозить в таком состоянии? Зачем добавлять ему страданий? – оборвала ее София.

– Чтобы вы потом под пытками не сдали местоположение лазарета, – отрезала женщина. И продолжила, чуть смягчив тон: – Вставайте, здесь небезопасно. Вам нужно принять решение.

София бережно накрыла Авета одеялом и поднялась.

– Какое решение?

– Мы устроим вас в деревенский дом – не беспокойтесь, это проверенные люди, они вас не выдадут. Они обучат вас уходу за сыном. Потом вы сможете забрать его в свой город – сопроводительные документы вам организуют. Справитесь? Если сомневаетесь – не мучайте его зря. Состояние у него тяжелое, мы смогли вернуть его к жизни благодаря медикаментам, которыми нас снабжают бенедиктинские монахи. Без них мы бы не сдюжили. Если ваш сын выживет, они позаботятся о нем – переправят в безопасное место. Они уже многих так спасли.

– Я все сделаю. У меня есть средства, я найду хороших врачей в Харбине, – заторопилась София, опасаясь, что женщина не поверит ей и передумает. Но та и не собиралась возражать. – Я нашла его, и значит, все будет хорошо. – София старалась не сталкиваться с медсестрой взглядом, чтобы не расплакаться. Однако, не справившись с чувствами, все-таки разрыдалась: – Почему, почему это должно было случиться именно с моим мальчиком?

Медсестра потерла ладонями глаза. Заправила за уши волосы, открыв миловидное, почти детское лицо. София подумала, что она совсем молодая, всего на несколько лет старше Авета.

Когда она заговорила вновь, голос ее звучал так, будто ей сдавили горло:

– В моей семье в живых осталась только я. Отец с братьями скончались в нечеловеческих муках – их облили керосином и сожгли заживо. Мать изнасиловали и скинули в колодец, где она истекла кровью, не докричавшись до помощи.

И она улыбнулась – наводящей ужас мертвой улыбкой.

– У вашего сына хотя бы есть вы. У меня же теперь – никого.

– Простите, – зашептала София, – простите.

Она попыталась обнять женщину, но та отстранилась – не нужно.

– Ждите, скоро за вами придут.

И она вышла, с усилием задвинув за собой покосившуюся дверь. София слышала, как ее подперли с другой стороны жердью и как постепенно стихали уходящие в лес шаги. Следом наступила тишина – оглушительная и непроницаемая.

При попытке молиться слова путались и вязли на зубах. Голова раскалывалась от усиливающейся боли, будто кто-то медленно, щелк за щелком, закручивал обруч. Шаги отдавались в ушах оглушительным звоном, мучила такая невыносимая жажда, что казалось – язык прирос к нёбу. Отец Кристофер попытался просунуть палец в рот, чтобы убедиться, что язык шевелится, но, остановленный окриком конвойного, опустил руки. Наручники звякнули и снова успокоились на его запястьях ледяными кольцами.

Его завели в просторный, обставленный добротной мебелью зал с выходящими во двор высокими окнами. За массивным столом сидел седой мужчина в форме подполковника сухопутных войск Маньчжоу-Го, без знаков Кэмпэнтай, но с офицерской катаной, аккуратно уложенной на столе слева. Рядом стоял переводчик, молчаливый и неприметный, словно шкаф. Подполковник, окинув настоятеля вполне доброжелательным взглядом, показал рукой на стул. Отец Кристофер сел и протянул руки, чтобы с него сняли наручники, однако конвоиры проигнорировали его жест. Это был плохой знак.

– Отец Кристофер, – после довольно долгого молчания произнес военный на японском, – вы удивлены?

Настоятель дал переводчику перевести фразу, затем ответил на японском:

– Не думаю, что мы совершили что-то такое, что дало бы вам повод перевернуть вверх дном монастырь и привезти меня в наручниках в Синьцзин. Так что да, я удивлен, господин подполковник.

Военный позволил себе легкую усмешку.

– Вот и мы удивлены.

Отпустив переводчика и велев конвоирам ждать за дверью, он сложил перед собой руки и какое-то время не сводил взгляда с настоятеля. Отметив его болезненную бледность, осведомился о самочувствии.

– Превосходное, – отрезал отец Кристофер.

Военный снова усмехнулся.

– Обычно с вами беседует капитан Такацу. Он человек усердный, иногда излишне. Сегодня я решил сам поговорить с вами. Это означает, что вопрос… – он постучал ногтем по столу, – вышел за рамки усердия. Ваша миссия помогает бедным, лечит их и кормит. И это похвально. Но бедные, которых вы кормите, стреляют в наших солдат.

Отец Кристофер прилагал огромные усилия, чтобы не выдать своего состояния. Сглотнув подкативший к горлу вязкий ком, он тихо произнес:

– Я кормлю голодных. Я не спрашиваю, чью форму они наденут завтра.

– Но вы же умный человек, – мягко возразил подполковник, – вы же понимаете, что помощь – это тоже оружие.

Он встал и подошел к окну. Настоятель проследил за ним взглядом, но сразу же отвернулся – свет полоснул по глазам острием бритвы.

– Мы строим порядок, отец Кристофер. Империя не терпит хаоса. Партизаны – это хаос. Даже хуже – это болезнь. Вы ведь врачеватель душ, вот и занимайтесь ими. А людей оставьте государству.

Отец Кристофер потер лоб, пытаясь отогнать боль.

– Но государство не умирает от голода и болезней. А люди умирают.

В комнате повисла тишина. Военный хмыкнул. Подошел ближе, встал в шаге от настоятеля.

– Вы думаете, что не имеете никакого отношения к войне, верно? Вы считаете, что находитесь над схваткой. Это иллюзия, которой себя обманывают миссионеры. «Над схваткой» в Маньчжурии может означать только одно: вы идете против власти. Потому я не спрашиваю, помогали ли вы партизанам. Я спрашиваю: готовы ли вы это прекратить?!

Отцу Кристоферу показалось, что пол накренился. Он зажмурился и откинулся на спинку стула, чтобы справиться с головокружением. Сердце сдавливала невыносимая тяжесть, вдох больно царапал горло.

– Вы уверены, что с вами все в порядке? Может, воды?

– Да, спасибо.

Но вода ожидаемого облегчения не принесла, и, с трудом отпив пару глотков, настоятель вернул стакан. Поморгал, чтобы унять резь в глазах – мир внезапно стал слишком ярким, полдень лился из высоких окон беспощадным слепящим потоком, предметы теряли контуры и растворялись в этом кажущемся бесконечным свете.

Собравшись с силами, он постарался придать твердости голосу:

– Вы говорите, что наводите порядок, господин подполковник. Однако я видел этот порядок: сожженные деревни, замученные люди, четвертованные тела, оставленные у дорог в назидание остальным… Такое невозможно назвать порядком. Это бесчинство.

Военный вскинул брови. Кхекнул.

– Бесчинство, – медленно проговорил он, будто пробуя слово на вкус, – любопытно, что вы выбрали именно это определение.

Он вернулся к столу, сел и снова сложил перед собой руки.

– Скажите, отец Кристофер, вы читаете европейские газеты?

Священник пожал плечами:

– Раньше читал, но потом вы их запретили.

– Не волнуйтесь, я сейчас вам перескажу последние новости. Два, нет, – военный слегка склонил голову, – три дня назад в Германии, в городах, которые вы бы назвали христианскими, были разбиты и разграблены витрины, сожжены синагоги, искалечены и убиты люди, которых лишили гражданства в соответствии с расовым законом, принятым много лет назад. Не сомневаюсь, вы знаете о существовании этого закона. Вы образованный человек, отец Кристофер, я уверен, что вы понимаете, к чему это ведет.

Он развел руками, жест был почти дружелюбный.

– Германия – наш союзник. Она имеет полное право наводить у себя порядок наивозможнейшим для себя способом. Безопасность государства – превыше всего, и достигается она разными путями…

– А что Европа? – наконец-то вернул себе дар речи оглушенный чудовищной новостью священник. – Как она отреагировала на погромы?

Подполковник коротко хохотнул.

– Европа? Кто именно? Папа Римский? Парламенты? Пресса? Никто не выразил протеста, не разорвал межгосударственных договоров. И, я вас уверяю, не станет. Значит, – он полоснул по лицу оппонента неприязненным взглядом, – подобная политика вполне допустима. А теперь скажите, отец Кристофер, имеете ли вы право обвинять империю в бесчинствах? Мы действуем открыто, с оружием в руках, против истинных врагов государства. А ваши собратья бьют стекла и жгут ночью храмы. Люди, отец Кристофер, любят рассуждать о морали. Но возмущаются почему-то выборочно.

И он хлопнул по столу ладонью, давая понять, что разговор окончен.

– Считайте это последним предупреждением. Если империя решит, что миссия представляет для нее угрозу, вы потеряете право на защиту. И тогда с вами будут говорить не высшие военные чины, а лейтенанты. А они, знаете ли, не склонны обсуждать философию!

Левая рука постепенно немела – сначала кисть, потом выше, будто ее плотно обматывали холодной тканью. Боль в голове взорвалась яркой вспышкой, следом пришла тошнота – непреодолимая, рвущая нутро. Отца Кристофера вывернуло на мраморный пол. Тело содрогалось в конвульсиях, но облегчение не приходило. Не удержавшись на стуле, он свалился на бок. Сердцебиение стало беспорядочным, сменяя медленный ритм на быстрый. Он ничего не видел – ни вскочившего и опрокинувшего стул военного, ни ворвавшихся в комнату конвоиров, один из которых, дергаясь обкусанными пальцами, пытался отомкнуть замок наручников. Холодный пот насквозь пропитал рясу, тело сводила судорога, тяжесть в груди стала плотной и непробиваемой. «Господи…» – мысль возникла и рассыпалась, не успев стать молитвой. Отец Кристофер в последнем усилии открыл глаза и увидел, как медленно, кружась в ласковом хороводе, на каменный пол падает кудрявая деревянная стружка. Во дворе, дружно шкрябая лопатами, убирали снег старшие братья. Зима была звонкая и ясная, словно картинка на расписной рождественской открытке.

Отпевали Авета в армянской церкви Харбина. София стояла над сыном – умиротворенная и согретая чувством благодарности за возможность провести эти годы рядом с ним. На соболезнования она отвечала молчаливым кивком: всё, что ей говорили, все эти старательно подобранные, верные и человеческие слова, не имело сейчас ровно никакого значения. Находясь в том редком, почти запретном состоянии, где одиночество превращается в отдельность, София ясно понимала, что слово потеряло форму и смысл. Оно звучало белым шумом – неназойливым, но бесполезным.

Она не ощущала присутствия Бога, не потому, что не верила, а потому, что вера предполагала диалог, который сейчас был невозможен. «Ты и ты, и между вами – никого», – думала она, примеряясь к своему новому состоянию.

Она смотрела на гроб и не думала о том, что Авет умер. Эта мысль казалась слишком бесцеремонной и неточной. Она думала: «Вот здесь закончился мой путь рядом с ним».

Кто-то брал ее за руку, она позволяла это сделать – из вежливости или растерянности. Прикосновения были теплыми и живыми и от этого особенно чужими. Она думала, что теперь находится по другую сторону человеческого бытия: там, где открывается знание, о котором не хочется говорить, чтобы никого не ранить.

Она боялась, что, после того как ее мальчик покинет ее, она будет думать только о том, что не все успела и не все смогла. Однако теперь она не сомневалась, что успела и смогла. Пять лет – невыносимо тяжелых, но, безусловно, прекрасных – она провела в борьбе за сына. Каждый день, каждый миг ее жизни был наполнен единственным смыслом: что еще сделать, чтобы облегчить его состояние. Она находила лучших специалистов – среди бывших военных врачей белой армии и китайских лекарей, практикующих местную медицину. Она возила сына на перевязки и всевозможные лечебные процедуры, а когда традиционная медицина оказывалась бессильной – к травникам и знахарям. Каждый новый врач оборачивался источником робкой надежды, каждое заключение о том, что улучшения не предвидится, звучало приговором, но она не позволяла себе сдаваться.

Она не сомневалась, что не справилась бы, если бы не то сдержанное достоинство, с которым сын принимал выпавшее на его долю испытание. Авет держался до самого последнего почти без жалоб и стенаний, не позволяя матери отчаиваться. Он не думал о смерти, смерть случилась тогда, в тридцать восьмом, когда тело стало чужим и неподчиняющимся, а боль превратилась в повседневность. С тех пор он жил не вопреки, а благодаря – тому, как мать тихо ступала по комнате, будто шум шагов мог причинить ему дополнительную боль, или тому, как она говорила с ним, когда он готов был слушать, и молчала, когда ему хотелось тишины, или же тому, как она возила его на ежедневные прогулки: в парк, на берег Сунгари, в крохотную французскую кондитерскую на Центральной улице, где хозяева по ее просьбе переставили угловой столик таким образом, чтобы можно было воткнуть туда коляску.

В мире шла война, разрушительная и чудовищная, но мать ее не замечала – она вела свою собственную войну и не собиралась ее проигрывать. Авет понимал, что превратился в единственный смысл ее жизни, и тяготился этим: ведь в тот день, когда его не станет, рухнет все, за что она боролась. Он видел, как она стремительно стареет, теряя свою светящуюся, все еще удивительную красоту, и не мог избавиться от чувства вины. Потому старался быть удобным живым – не жаловаться, шутить, когда позволяет боль, осведомляться о бытовых мелочах – о погоде, о знакомых, о новостях и работе, чтобы она не сомневалась, что он заинтересован в жизни. Время бежало своим чередом, сменяя годы и события, и лишь для них оно превратилось в речную заводь, загороженную от посторонних глаз изгибом берега.

София жила с ощущением прерванного вдоха. Ее время остановилось в тот миг, когда она оказалась с Аветом наедине и осознала, что война не всегда убивает сразу. С тех пор она жила внутри отсроченной утраты, превратив любовь и преданность в ежедневный кромешный труд: кормить, переворачивать, мыть, обтирать, массировать, утешать, улыбаться, помнить за двоих. Надежда теперь была не ожиданием чуда, а лишь упрямым, почти ремесленным усилием – сделать сегодняшний день чуть более терпимым, чем вчерашний.

Она говорила с Аветом, много и подробно. О своей жизни, о настоящем его отце, о том, как он погиб. На вопрос, осуждает ли он ее, сын искренне удивился – кто я такой, чтобы осуждать своих родителей! Он расспрашивал о Нуралибеке – каким он был, как именно поступал в тех или иных обстоятельствах. София впервые пожалела, что не смогла переступить через свою ненависть и разглядеть в Нуралибеке человека. Ведь ей было бы что теперь отвечать сыну.

Взамен она рассказывала о своем детстве. О родных и городке, где выросла и которого больше не видела. О нянечке, о Гуле. О розовом варенье, которое по семейному рецепту варила мама. Авет удивился – надо же, варенье из лепестков розы, вкусное, наверное. София приложила уйму усилий, чтобы раздобыть сорт тех самых роз. Варенье сыну не особо понравилось, а вот кекс, испеченный на засахаренных розовых лепестках, он, будучи не большим любителем сладкого, оценил. София посадила в палисаднике несколько кустов той розы, чтобы всегда иметь под рукой лепестки. В сезон цветения их сладко-пряный аромат витал над двором, привлекая внимание прохожих. Подойдя к низкому заборчику, кто-то из них обязательно притягивал к себе роскошный бутон и, зарывшись в него носом, вдыхал аромат, будто пил его. Авет этому радовался как ребенок, просил мать позволить прохожему сорвать цветок. Она не возражала.

София видела, как он постепенно устает жить той жизнью, которую ему по крупицам выкраивала она, но была не в силах это принять. Покупала ему горячие каштаны на бульваре, много читала – книги, газеты, научные журналы. Сидела с ним подолгу у Сунгари, наблюдая за тем, как отражается в речной волне пасмурное небо. Авет как-то обронил, что именно здесь, на берегу желтой реки, он ощущает себя «не лишним». София, накрывавшая его пледом, на секунду замерла. Вздохнула:

– А я везде ощущаю себя лишней.

В глазах сына мелькнуло непонимание.

– Неужели везде?

Она прислушалась к себе.

– В отцовском доме я была не лишней. С тобой. И может быть, в объятиях Давида, – она смущенно рассмеялась, – прости за откровенность.

– Прекращай, тебе не за что извиняться. А как же Самсон? Ты ведь любила его.

София прикрыла глаза. От Самсона давно не было известий, да она их и не ждала – дай Бог, чтобы был здоров и счастлив.

– Сердце по дому ноет. По родным, по могилам, на которых я так и не побывала. А вот по Самсону, сынок, молчит. Был – и спасибо.

Авет завозился, поправляя на плечах плед. Затих. София подумала, что сын хочет поспать, и приготовилась терпеливо ждать его пробуждения. Но он подал голос:

– Когда возникнет такая возможность, мы с тобой обязательно съездим в Армению. Если, конечно, тебе не страшно туда возвращаться. Все-таки столько лет. Страна другая, люди…

– Страшно? Нет. Мне теперь ничего не страшно.

София не кривила душой – она давно уже не чувствовала страха. Страх для тех, кто еще надеется на чудо. На чудо она больше не рассчитывала. Она уже поняла, что сына не спасти, – по взглядам и недоговоренным фразам врачей, по тому, как они осторожно подбирали слова, готовя ее к худшему, по тому, как слабел Авет, по хриплому его дыханию и меркнущему свету в глазах.

Она приняла правила игры, которую ей предложила судьба, но продолжала торговаться, чтобы выгадать время. Не из себялюбивого желания как можно дольше оставаться с сыном, а чтобы не дать смерти забрать его раньше, чем умрет тело. «Я не могу изменить исход, – думала она, – но я могу сделать так, чтобы каждый его день был человеческим». Она не сомневалась – важнее чувства собственного достоинства не может быть ничего – и делала все, чтобы избавить Авета от унижения и стыда. Потому продолжала возить его на набережную с ее каменными зданиями, где, гуляя вдоль переливающихся витрин, защищенных тугими полотняными маркизами, они слушали и наблюдали Харбин – многоголосый и многоликий. Всегда одевала Авета опрятно и со вкусом – тщательно выглаженные рубашки, мягкие свитера, обязательный плед, прикрывающий нижнюю часть тела. Ему было хорошо на людях – он улыбался и не обижался, когда пристально разглядывали его обезображенное лицо, неловкие движения рук, так и не восстановивших полностью свои способности. Подбодренная его выдержкой, успокаивалась и София. Однажды, катя кресло сына по тротуару, она поймала косое отражение города в стеклянной витрине и чуть не вскрикнула, распознав в нем удивительное сходство с Губернской улицей Баку. На нее разом нахлынули воспоминания, задвинутые в дальний угол сознания – обдуваемый соленым ветром город, крик муэдзинов и звон колоколов, изуродованные нищие на улицах. София чуть не захлебнулась собственным вздохом, явственно ощутив прикосновение своих пальцев к узкой ладони несчастного побирушки на Парапете. О чем он молчал, когда она, пожелав ему Божьего благословения, спешила прочь? О том, что однажды судьба, замкнув круг, обезобразит ее собственного мальчика? Или о том, что люди не в состоянии распознавать знаки, отправленные им из будущего в прошлое? Да и существует ли оно, будущее? София не желала ничего о нем знать. Она жила сегодняшним днем, не позволяя себе заглядывать в завтра. Будущее для нее теперь не имело ровно никакого значения.

В один из последних дней они выбрались на реку, на облюбованный обоими берег, заросший прошлогодним камышом. Весна сильно запоздала и теперь наверстывала время, хлопотливо наводя порядок. Из-под лежалого снега проступала земля – влажная и сырая, пахнущая водой и подгнившей листвой. Деревья стояли все еще обнаженные, но уже живые, в робкой россыпи почек. Солнце боязливо пробовало лучом тяжелую речную воду – не холодная, нет? Птичий звон, радостный и неугомонный, висел густым облаком в воздухе, заглушая звуки города и низкий гул речных пароходов.

Они сидели на берегу, Авет – в своей коляске, заботливо укутанный в теплый плед, София – на скамейке, и любовались рекой. Заметив, что сын щурится из-за ярких солнечных бликов, София раскрыла зонт, но он покачал головой – не нужно. Судорожно вздохнул и закашлялся – долгим изматывающим кашлем. Она налила из термоса травяного чая, но он не стал пить. Прикрыл глаза, молчал о своем. Мысли были удивительно ясными, и тело почти не болело, будто отболело свое.

Он знал, что времени осталось совсем мало, но это знание не пугало. Подумал со смешанным чувством сожаления и облегчения, что уйдет и оставит мать одну.

Он хотел сказать ей, что она сделала все, что могла и не могла, но не стал, потому что не сомневался – она не поверит. В его памяти не было ни одного ее движения, которое не предназначалось бы для него. И от этого было особенно тяжело. Хотелось сказать что-то окончательное, благодарное, такое, что осталось бы с ней после него. Но он боялся ее обидеть, потому что не сомневался – слова благодарности ее заденут.

– Ты прости, что так вышло, – выговорил он, мысленно ставя точку в несостоявшемся разговоре и опасаясь, что она неверно истолкует его слова.

София ответила, не отрывая взгляда от реки:

– Спасибо тебе, мой мальчик, за все.

Встревоженные ветром, зашуршали сухие стебли камышей, сбрасывая комья прошлогоднего пуха. Совсем близко, касаясь острым крылом водной глади, пролетела стая ласточек и, выписав в воздухе замысловатый иероглиф, взмыла ввысь, растворившись в небесной глади.

Это была случайная встреча. Сначала – сдержанного достоинства могильный камень на бердском кладбище, надпись на котором пронзила меня в сердце: «София Алексани Марандян. 1890–1964. С 1905 по 1946 год жила в Китае, лишилась мужа и родных, оставила роскошную жизнь, вернулась на родину и похоронена под этим могильным камнем, который оплатила сама».

Меня так поразила судьба этой женщины, о которой я не знала ровным счетом ничего, что я сфотографировала надпись на ее могильном камне и сохранила в своем телефоне, чтобы расспросить потом родных и знакомых. К сожалению, никто о ней ничего не слышал.

Вторая «встреча» с Софией случилась спустя пару лет. Мне позвонила бывший прокурор нашего района Нуне Погосян и пригласила в гости – она прочитала мою книгу и хотела обсудить ее со мной. Обычно я не соглашаюсь на такие встречи, но тикин Нуне была старше моей мамы, и отказать ей я не могла. Она была очень рада мне и в разговоре, к моему удивлению и радости, сама упомянула о Софии. К сожалению, она мало о ней знала, несколько разрозненных фактов: родители хотели выдать ее замуж за другого, но она бежала со своим возлюбленным. Брат догнал беглецов и убил ее молодого человека, а София скрылась. Добралась до Баку, откуда попала в Туркестан и оказалась в гареме. Убила бая, бежала в Китай. Там открыла свое дело – магазин тканей – и сколотила внушительное состояние. Потеряла во время японской оккупации сына, но потом нашла его тяжелораненым и искалеченным. Боролась за него до последнего. Продлила ему жизнь на несколько лет, а после его кончины вернулась в Армению, которая тогда находилась в составе Советского Союза.

– Почему ее не посадили или не депортировали в Сибирь, как поступали почти со всеми нашими репатриантами? – спросила я.

Тикин Нуне развела руками:

– Скорее всего, ее спасло то, что сын партизанил. И, по слухам, она сама помогала китайскому сопротивлению – в тюках тканей ввозила в страну шифровки.

Предпоследняя встреча случилась, когда я заглянула в гости к своей тете. Она полюбопытствовала, что я пишу сейчас, и, услышав сюжет, вспомнила, что лежала, будучи пятилетней девочкой, в одной палате с Софией. «Ее все звали бабушкой Софией – она была удивительно доброй, отзывчивой и улыбчивой женщиной, никто не слышал от нее жалобы или упрека. И даже в возрасте она была невероятной красавицей – с благородными чертами лица и серебристыми, заколотыми на затылке в пучок волосами».

– Были ли у нее родственники?

– Нет, она была совсем одинока. Семья ее не пережила Второй мировой войны.

Последняя встреча с Софией произошла в немецком Генгенбахе. Мы с мужем гуляли по живописным холмам, окружающим город, и набрели на поминальную часовню. Под ее стенами лежали небольшие, величиной с ладонь, камни с именами людей, которые покинули этот мир. Мое внимание привлек ярко-желтый, изрисованный сердечками камень. Нагнувшись, я прочитала имя, выведенное на нем любящей рукой, – Sofia. Мне показалось, что это знак от моей Софии, что именно она привела нас к этой часовне, чтобы мы вспомнили о ней.

«Sofia was here with me. She was a wonderful and kind person»[82], – написала я в книге памяти и прошений, которую обнаружила в часовне.

Я ничего не знала о Софии, но не сомневалась, что должна написать о ней. О девочке, имевшей смелость пойти против патриархальных устоев и пожелавшей жить не по указке, а по зову собственного сердца. О тяжелых испытаниях, выпавших на ее долю. О постигшей ее чудовищной потере и о возвращении – туда, откуда она бежала, чтобы остаться собой.

Эта история – плод моего воображения, и, скорее всего, я не угадала ничего из того, что было на самом деле. Но я рассказала ее – так, как сумела и прочувствовала, с нежностью, любовью и благодарностью к женщине, которая никогда не сдавалась и не сдалась даже после своей смерти, уйдя с высоко поднятой головой, не позволив никому оплатить свой могильный камень.

Езиды – курдская этноконфессиональная группа, исповедующая езидизм (синкретичная религия с элементами зороастризма, ислама и христианства).

Кавурма – томленное в собственном жире мясо.

Гюмри – второй по величине город Армении, с 1837 по 1924 гг. назывался Александрополь, затем Ленинакан.

Обращение к незамужней девушке.

Разновидность верхней одежды.

Микаэл Лазаревич Налбандян (1829–1866) – армянский писатель, поэт, критик, философ.

Карпет – палас.

Армянская пасхальная выпечка.

Господин.

Деревенская слоеная выпечка.

Абрек (азерб.).

Отец (тюрк.).

Елизаветпольская (Елисаветпольская) губерния – административно-территориальная единица в Закавказье, часть Российской империи. Центр – Елизаветполь (сейчас Гянджа, Азербайджан).

По местному поверью, прикосновение к умершему означало скорую смерть, если же покойник не позволял к себе подойти, это было к долголетию.

Мама (азерб.).

Особая исламская молитва, произносимая для возвеличивания и благословения пророка Мухаммеда.

Ореховые пирожки.

Армянка (азерб.).

Четки у мусульман.

По традиции, заведенной в части мусульманских семей Кавказа, родственники невесты сообщали сватам о своем решении во время чайной церемонии: если подаваемый после обильного угощения напиток был сладким, значит, решение положительное.

Ешь, дорогая (перс.).

У армян – «душа моя».

Меня зовут Севяр (перс.).

Ты понимаешь меня? (Перс.)

Да (перс.).

Красивая девочка (азерб.).

Ковер (азерб.).

Ангел смерти в исламе.

Азербайджанский сыр, напоминающий консистенцией творог.

Азербайджанские пельмени.

Оборотень (азерб.).

Пятно, образующееся на лбу мусульманина во время молитвы, от трения лба о коврик.

Игральные кости.

Традиционное жаркое в азербайджанской кухне.

Мочалка.

Моя красивая девочка (азерб.).

Подобие сельских банков.

Кавказскими турками, татарами или мусульманами в царское время называли азербайджанцев.

Бакинские бандиты, совмещающие в себе роли убийц и решал.

Я тебя не понимаю, господин (азерб.).

Уважительное обращение к старому человеку (араб.).

Мастер (арм.).

Пожалуйста, что скажете, качество лучше самого лучшего (арм.).

Документальный киножурнал, кинохроники, выпускался французской кинокомпанией «Пате» в 1908–1926 гг., компания имела филиалы в разных странах, где готовились локализованные выпуски.

«Н. Л. Шустов и сыновья» – один из крупнейших в Российской империи производителей алкогольных напитков. Здесь: шутовский – коньяк, произведенный фирмой Шустова.

Дашнакцутюн – одна из старейших политических партий Армении, дашнак – член партии дашнакцутюн.

Вы меня понимаете (фр.).

Огнотская операция – сражение на Кавказском фронте Первой мировой войны между турецкой и русской армиями, произошедшее в августе 1916 г. Названо в честь населенного пункта Огнот в Турции. Целью операции с турецкой стороны было возвращение утерянных территорий на востоке.

Она же черкеска, верхняя одежда народов Кавказа.

Традиционная казахская инструментальная пьеса.

Шубат – традиционный густой кисломолочный напиток из верблюжьего молока.

Можжевельник.

Джинн.

Двигайся! (Каз.)

Верхний халат.

Средняя Орда, группа казахских племенных объединений.

Первая жена.

Игра в кости.

Толкование Корана.

Сын (каз.).

Среднеазиатское восстание (1916) – восстание мусульманского населения среднеазиатских владений Российской империи против властей и русских поселенцев, связанное с межэтническим напряжением и недовольством трудовой мобилизацией во время Первой мировой войны.

Имеется в виду прессованный чай.

Рано – красавица.

Искусственный водоем.

Адрас – натуральная ткань ручной выделки, которая состоит наполовину из волокон шелка и наполовину из хлопка.

Здесь: стол.

Женская часть дома, гарем.

Вышитый декоративный текстиль.

Слоеная лепешка с маслом.

Здесь: часть казахского национального женского костюма.

Национал-демократическое движение казахской интеллигенции, стремившееся к автономии.

Чанчунь, переименованный японцами после оккупации Маньчжурии.

Внутренний двор.

Созданное Японией после завоевания Маньчжурии марионеточное государство.

Человек, готовящийся принять крещение.

В католичестве: богослужебная книга, содержащая тексты молитв.

Молись и трудись (лат.).

Система обогрева в крестьянских домах Северного Китая и Кореи, глинобитная лежанка, отапливаемая дымоходом от печи.

Госпожа Ду.

«Колено» наоборот.

Аветис – благая весть (арм.).

София была здесь со мной. Она была чудесным и добрым человеком (англ.).