Ночь. По мрачному, напитанному густой синевой небосводу с медлительной нерасторопностью движутся тёмные, похожие на грозовые тучи облака. Время от времени в просвет между разрывами кучевых облаков на короткое время мелькнёт холодный неживой свет спрятанного в вышине голубого лунного диска, и снова безмолвно плывут в неведомую даль клубы дымчатых облаков. Неожиданно в звенящей от сверчков и соловьиных трелей зыбкой тишине летних сумерек слышится далёкий, похожий на зуд комара протяжный звук. Загадочный звук с каждой секундой становится всё ближе, и скоро уже безошибочно можно разобрать: за низко плывущими облаками летит военный самолёт. Другие здесь не летают. Проходит ещё несколько томительных минут, и серый силуэт самолёта уже легко проглядывается. Попадая в светлые небесные окна, он, как дельфин, ныряет из одного облака в другое.

В очередной раз вынырнув из облаков, самолёт идёт на снижение. По характерному носу с пропеллером угадывается принадлежность самолёта к люфтваффе. Это военно-транспортный трёхмоторный самолёт Ю-52 по прозвищу «Тётушка Ю» или «Железная Анни».

От него отделяются четыре чёрные точки. Не проходит и несколько секунд, как над ними с шорохом раскрываются парашюты. Похожие в серых сумерках на расплывчатые мутные головки белых одуванчиков парашютисты бесшумно скользят к земле. Вскоре они пропадают за зубчатой стеной леса…

Сквозь плотно сомкнутые кроны деревьев лунный свет сюда почти не проникает. Изредка, правда, случается, что он скупо сочится, опадает вниз пыльным рассеивающим столбом, когда полная луна вдруг на минуту выходит из-за тёмных облаков.

Под сосной, прислонившись спиной и затылком к шероховатому стволу, на мокрой от росы траве сидит парень, одетый в военную форму. Красноармейская пилотка с красной звездой лихо сдвинута на бок, ухарски торчит светлый волнистый чуб. На гимнастёрке младшего сержанта нет-нет да и блеснёт тускло серебристая медаль «За отвагу». Сбоку от него лежит на спине девушка, согнув ноги в коленях. Широкий подол светлого цветастого платья сполз с её полных округлых колен, бесстыдно оголив молочную белизну стройных ног. Удобно расположив голову на его бёдрах, рассыпав пышные волосы на широких галифе, она задумчиво покусывает кипенными молодыми зубами стебель: всё, что осталось от ромашки после гадания. Какое-то время девушка смотрит в небо, стараясь разглядеть сквозь замысловатое переплетение ветвей какую-то свою звезду, потом со вздохом произносит:

— Завтра уже уезжаешь? — В её тихом голосе отчётливо слышны тоскливые нотки. — Может, ещё на денёк задержишься?

— Что ты, Маринка, — пугается военный. — Больше не могу. Послезавтра следует быть уже в части. Потерпи немного, фашистов вот разобьём, тогда и поженимся.

— Когда это ещё будет, — тянет Маринка и опять протяжно вздыхает. — К тому времени я уже состарюсь. А зачем тебе старуха нужна? Ты сразу от меня и откажешься.

— Не откажусь, — на полном серьёзе отвечает парень, наклоняется и целует её в горячие податливые губы. — Мне, кроме тебя, никто не нужен… моя горлинка.

— Так уж и горлинка, — говорит Маринка, расплываясь в довольной улыбке; быстро охватывает его крепкую шею руками, притягивает голову к своему лицу и надолго припадает губами к его жёстким, чуть солоноватым губам. Через несколько минут девушка чувствует, что задыхается, изловчившись, выворачивается и стремительно вскакивает на ноги. Пряча смеющееся лицо в ладонях, тихо говорит: — Чуток сознание не потеряла. Вон ты какой…

— Какой? — интересуется, улыбаясь, парень, следом за девушкой поднимается с травы, отряхивает сзади влажные от росы галифе с прилипшими к ним зелёными былинками.

— Скоро рассвет, — невпопад отвечает Маринка, накидывает цветастый платок на плечи. — Пошли домой, а то там теперь тётя Марфуня переживает, куда это её дорогой сыночек подевался. Будет потом мне выговаривать. А утром я тебя сама провожу до полустанка. Выпрошу в сельсовете лошадь и отвезу. — Она цепко хватает его за рукав защитной гимнастёрки и тянет за собой на узкую тропинку, ведущую в деревню.

— Не так быстро, — с умоляющими нотками в голосе просит парень, не в силах расстаться с возлюбленной. — До рассвета ещё о-го-го сколько.

Он приобнимает правой рукой девушку за талию, прижимает горячее тело к себе, чувствует, как по её телу пробегает мелкая дрожь от волнения. Они идут не спеша, с ленцой переставляют ноги. Время от времен парень целует Маринку то за ушком, похожим на круглый белый пельмешек, то в мягкую, пахнущую домашним теплом бархатистую кожу щёки, то поворачивает её голову и быстро чмокает в нос, в бровь, в глаз, до сладостной истомы в груди ощущая губами трепет её ресниц. Девушке нравится столь нежное обхождение со стороны кавалера, она не сопротивляется, даже сама проявляет инициативу, поднимается на носки стареньких облезлых туфелек и торопливо целует его в скуластое, смуглое от загара лицо.

Им остаётся пройти до околицы совсем немного, за деревьями уже виднеется белённая известью саманная хата. Сиротливо расположенная на отшибе, в сумерках она выглядит мутным светлым пятном.

— Стой, кто идёт? — внезапно раздаётся негромкий мужской голос, и дорогу им преграждают три серые тени, будто материализовавшиеся из тёплого, насыщенного лесными запахами ночного воздуха. Темноту упруго прорезает луч карманного фонарика, скользит по лицам, через секунду останавливается на парне. — Документы предъявите, — требует низкий с хрипотцой голос.

Прикрывая левой ладонью глаза от ослепляющего света, парень силится разглядеть лицо военного, но видит лишь вспухший бугром погон на его плече.

— Я, товарищ капитан, прибыл после ранения в краткосрочный отпуск. Завтра уже отбываю в часть.

— Что за часть? Где располагается? — тотчас интересуется капитан. — Какой фронт? Кто командующий?

— Вам зачем? — настораживается парень и вдруг всем телом вздрагивает, почувствовав глубокое проникновение чего-то острого в бок; глаза у него расширяются, из уголка сжатых плотно губ чёрной дорожкой вытекает густая кровь, медленно движется по чисто выбритому с утра подбородку. Правая рука безвольно скользит по талии девушки вниз, и младший сержант кулем валится на тропинку.

Маринка растерянно смотрит на лежащего на земле ухажёра, ещё не до конца понимая произошедшей трагедии, затем переводит взгляд за свою спину. Позади неё стоит четвёртый военный в звании лейтенанта, держит в опущенной левой руке нож. По широкому лезвию стекает кровь, капает на листья подорожника. Глаза у девушки неестественно округляются от охватившего ужаса, сознание молнией опалила мысль: «Убили Васю!» Маринка открывает рот, чтобы закричать, но стоящий впереди военный быстро зажимает её рот ладонью. Острый, тошнотворный запах мужского пота, табака и ещё чего-то мерзкого и отвратительного мутит её сознание, тошнота подкатывает к горлу, Маринка сопротивляется. Её охватывают поперёк талии, поднимают и несут в лес. Она брыкается, хочет укусить человека за руку. Но её бьют по голове рукояткой пистолета, девушка обмякает в руках насильника и уже не слышит приглушённо-торопливого разговора, который происходит между напавшими на них с Василием неизвестными злодеями в военном обмундировании.

— Бро, может, не стоило убивать? Ушли бы, и все дела. Теперь нас точно разыскивать станут.

— А ты можешь поручиться, что они нас не заметили, когда мы на парашютах спускались? Нет… Вот и закройся, Козюля. Главное — следов после себя никаких не оставить. Если трупы и найдут, пускай думают, что это дело рук каких-нибудь бандитов или дезертиров. В прифронтовой полосе их сейчас полно. Вепрь, столько там времени до радиосвязи осталось? Сорок минут? Добро.

— Бро, а с девкой что делать?

— А то не знаешь, — скабрезно ухмыляется капитан. — Одно слово, Путя…

— Тогда я первый, — заявляет тот, кого называли Вепрь.

— Закройся, — обрывает его капитан по кличке Бро и, кривя губы, насмешливо бурчит: — Званием не дорос… — И следом уже суровым, не терпящим возражения тоном приказывает: — Красноармейскую книжку не забудь взять у мальчишки.

В апреле — июне 1943 года на юго-западном участке фронта продолжалось относительное затишье. Обе стороны использовали его для выработки стратегических решений и подготовки к активным боевым действиям. В оперативном тылу Центрального и Воронежского фронтов действовали многочисленные агенты германской разведки. Осложнялась сложившаяся на тот момент обстановка дополнительно ещё и тем, что на обширном пространстве орудовали остаточные группы немцев, упорно пробиравшиеся к своим регулярным войскам после того, как их части были разбиты Красной Армией. Попадались и дезертиры, которые скрывались по лесам, не желая гибнуть на фронте.

Но особенно проявляли активную деятельность немецкие агенты-парашютисты, завербованные из бывших советских граждан, согласившиеся добровольно служить Третьему рейху. В большинстве случаев это были солдаты и офицеры, попавшие в самом начале войны в плен. Кто-то из них стал предателем Родины из-за банальной трусости, кто-то являлся отпрыском помещиков, раскулаченных кулаков-мироедов, владельцев небольших предприятий, недобитых белых офицеров, затаившихся до поры до времени, были и другие деклассированные элементы, недовольные Советской властью. Все они окончили разведывательно-диверсионную школу, где преподавали германские офицеры, крупные профессионалы в своём деле, поэтому представляли большую опасность.

Не далее как третьего дня в лесном массиве в районе деревни Можаровка наша станция запеленговала работу коротковолнового радиопередатчика. Ввиду того, что длина рабочей волны до этого дня не встречалась, и по другим характерным для этой радиостанции признакам сразу же была выдвинута версия: в оперативном тылу фронта начала действовать новая разведгруппа немецких агентов-парашютистов, заброшенная на советскую территорию буквально на днях. По причине отсутствия квалифицированных криптографов в Управлении контрразведки фронта текст радиоперехвата был отправлен в Москву, в Главное Управление контрразведки, для скорейшей дешифровки.

В перехваченных же ранее секретных сообщениях Верховного командования германской армии и секретных директивах Гитлера всё чаще упоминалась операция «Цитадель». 12 апреля на стол Сталина лёг переведённый с немецкого точный текст директивы № 6 «О плане операции “Цитадель”». В директиве говорилось о том, что его целью является окружение и уничтожение советских войск на Курском выступе путём одновременной атаки и прорыва основания выступа с севера на юг.

В тылу двух фронтов был развёрнут Резервный фронт под командованием генерал-полковника И. С. Конева, а также располагался крупный железнодорожный узел. Поэтому следовало немедленно принять меры к задержанию агентов и незамедлительному пресечению работы передатчика. Для этого первым делом требовалось установить точное место выхода рации в эфир.

Подпрыгивая на ухабах просёлочной дороги, волоча за собой змеящийся хвост лёгкой белёсой пыли, на околицу Можаровки из леса выскочил армейский тяжёлый внедорожник «Додж WC-52». Американский автомобиль повышенной проходимости имел открытую кабину и цельнометаллический кузов с деревянными откидывающимися скамейками. В войсках этот получаемый по ленд-лизу джип называли «Додж три четверти» из-за своей грузоподъёмности в 750 килограммов (³/₄ тонны). В машине находилась оперативно-розыскная группа Управления контрразведки Воронежского фронта, состоявшая из трёх офицеров и старшины-водителя.

Старшим группы был капитан Зимарин Иван Петрович. Человек крепкого телосложения, с могучей по-бычьи короткой шеей, к которой крепилась рано облысевшая голова. Выпиравшие вперёд смуглые скулы туго обтягивала изрытая мелкими неглубокими оспинами кожа, посаженные близко друг к другу глаза, с припухлыми и красными от постоянного недосыпа веками, смотрели сурово и неприступно. Улыбался он крайне редко. Зато когда по его лицу проскальзывала мимолётная улыбка, то на рябых щеках неожиданно для собеседника образовывались трогательные ямочки, что делало его лицо на какое-то время добродушным, даже, можно сказать, беззащитным. Если же Зимарин поворачивал свою породистую голову, то при этом он и сам поворачивался всем корпусом — настолько плотно было сбито его тело. От внешнего вида капитана, от всего его мощного облика исходили уверенность и решительность, которые на окружающих действовали с оглушающей силой, вселяя твёрдую убеждённость, что всё будет так, как сказал этот волевой человек.

Лейтенант Семакин Игорь Валентинович, до того как попасть в контрразведку, был лётчиком-истребителем. За ним числилось тридцать три боевых вылета и семь сбитых самолётов противника. Глядя же на его по-девичьи симпатичное, обветренное от долгого пребывания на воздухе лицо, которое всякий раз покрывалось стеснительным румянцем при разговоре с незнакомым человеком, никто и предположить не мог, что перед ним стоит героический парень. Особенно вводили в заблуждение его насыщенно-голубые, цвета воды глубокого лесного озера, глаза и русый чуб, спадавший из-под пилотки на широкий лоб. Люди чувствовали к Семакину расположение и в беседе рассказывали всё, о чем знали, даже не догадываясь, что этот миловидный офицер исподтишка пользуется их доверием, задаёт, казалось бы, самые обыкновенные, ничего не значащие вопросы не просто так, а с потаённым смыслом.

В последнем воздушном бою самолёт лейтенанта был сбит, сам он тяжело ранен, но сумел выпрыгнуть с парашютом, потом выздоровел, но уже летать не мог, комиссовали. Так он и попал в контрразведку. И вот уже больше двух месяцев не только топчет сапогами землю, но и в прямом смысле ползает по ней…

«Рождённый ползать летать не может», — время от времени беззлобно, с душевной простотой шутит над ним старший лейтенант Ерёменко Анатолий Михайлович. Невысокого роста, почти на голову ниже Семакина, хоть возрастом старше него, фигуру он имел на удивление ладную. Стремительный в движениях, он и ходил как-то легко, словно весил не больше двух пудов. От этого шаги его были настолько бесшумными, что при ходьбе, казалось, он земли подошвами сапог не касается. А сапоги были, хоть и офицерские, выделанные из другой кожи, чем солдатские сапоги массового пошива, всё равно довольно тяжёлые. А ещё Ерёменко имел сухощавое, на удивление интеллигентное лицо, узкий нос и пытливо-умные пронзительные глаза с лёгкой прозеленью. В уголках его небольшого рта всё время сохранялись ироничные складки. Наверное, это было профессиональное, оттого, что не совсем доверял незнакомым людям, сомневался в их искренности. И довольно часто так оно и было на самом деле. Из-под сдвинутой набок пилотки торчали короткие тёмные волосы с вьющимся чубом. Однако при всей его невзрачной подростковой фигуре старлей обладал незаурядной силой: рукопожатие было достаточно крепким, хотя ладонь выглядела сухой и узкой. Мало кто знал, что до войны он серьёзно занимался борьбой самбо.

Четвёртым в группе числился водитель — старшина Кулик Капитон Павлович. Ему около пятидесяти, и по возрасту Капитон Павлович был самым старшим. Боевые товарищи к нему так и обращались по-домашнему уважительно: Палыч. Роста старшина был не ахти какого, довольно полноватый, но приземистый. Про таких людей в народе говорят — кряжистый. Движения его были несуетливые, выверенные, какими и должен обладать рачительный хозяин. А ему приходилось не только водить машину, но и заведовать скромным хозяйством, которое находилось в кузове «доджа». Имевший крестьянскую смекалку, Палыч слыл человеком обстоятельным, даже прижимистым. Ко всему этому он и усы носил вызывающе роскошные, как бы невольно подражая самому Семёну Михайловичу Будённому, время от времени солидно разглаживал их зачерствелым указательным пальцем, с хитринкой поглядывал на военных или гражданских лиц, случавшихся находиться в эту минуту поблизости. Одним словом, тот ещё был матёрый человечище.

Въехав в улицу с широко разбросанными хатами, «додж», не сбавляя скорости, двигался по дороге, устланной мягкой невесомой пылью. По обе стороны дороги до самих палисадников тянулись зелёные луга, густо заросшие муравой, пастушьей сумкой, одуванчиками и другими травами. Когда же на глаза попадались чёрные остовы сгоревших домов с торчавшими полуразрушенными печными закопчёнными трубами, взгляд офицеров становился далёк и туманен, скорбная боль щемила сердце. Обугленные, покрытые вороньим блестящим глянцем брёвна домов выглядели настолько мрачно, словно старые кости, обглоданные неведомым чудовищем.

— Два года как идёт война, а всё никак не привыкну, — с горечью сказал старшина, глазами указывая Зимарину на пожарище. — Как Мамай прошёл, — качнул он сокрушённо головой, тяжело вздохнул и снова уставился на дорогу, хмуро буркнул: — Когда это только всё закончится.

Капитан и бровью не повёл в его сторону, привычно отсекая всё, что не относилось к делу. Всё так же внимательно он продолжал разглядывать уцелевшие дома, палисадники, примыкающие к самым огородам, смешанный лес, зрительно отметил потемневший от дождей и времени старый сруб колодца с возвышающимся рядом «журавлём», на котором болталось склёпанное из жести самодельное ведро.

В практике Зимарина был такой случай, когда они в одном из сёл Воронежской области обнаружили в тайнике, в глубине колодца, немецкий радиопередатчик, шифры и дешифровальные блокноты. Но сегодня надеяться на подобное везенье было бы глупо и самонадеянно, потому что агенты германской разведки как пить дать сразу же после радиосеанса покинули этот район и теперь находятся от Можаровки в десятках, а то и в сотнях километров. В его задачу на данном этапе входило определить точное место выхода рации в эфир. От этого они и будут танцевать.

Навстречу по лугу тащилась муругого вида костлявая лошадка, на ходу она щипала траву. Прихватывая сочную зелень бархатистыми, обросшими светлыми волосинками мягкими губами, неспешно пережёвывала, щеря зелёные зубы. Лошадь заметно прихрамывала на правую переднюю ногу, отчего телега двигалась неровными толчками.

В телеге сидел, свесив ногу через городушку, мужчина лет сорока пяти. Одет он был в затёртый серый пиджак, тень от козырька низко надвинутой на глаза кепки падала на обросшее щетиной сухощавое лицо. В уголке плотно сжатых губ висела цигарка. Сизый дымок клубился над ездоком.

Увидев приближающийся «додж», мужчина резко натянул вожжи, взволнованно крикнул:

— Тр-р-р, сатана!

Выплюнув цигарку, он проворно спрыгнул на землю и, опираясь на костыли, ловко чикиляя на одной ноге, обутой в хромовый сапог, заторопился наперерез. По всему видно, инвалид был фронтовиком, потерявшим на войне ногу. Остановившись посреди дороги, под мышкой опираясь на костыль, чтобы не упасть, другой рукой он принялся суматошно размахивать костылём, громко кричать:

— Стой! Стой!

— Остановись, — довольно неохотно приказал Зимарин и, досадливо поморщившись, как бы про себя, произнёс: — Чего ему надо?

Капитан не располагал лишним временем, чтобы вступать в пространные беседы с каждым встречным. От того, как сегодня сложатся дела, им предстоит исколесить ещё не один десяток вёрст, поэтому была дорога каждая минута.

Зимарин вышел из машины, разминая после дальней дороги затёкшие ноги, с нетерпением ждал, когда подойдёт одноногий инвалид. Спрыгнули с кузова и Семакин с Ерёменко, тоже начали разминаться, подначивать друг друга.

— Товарищ капитан! Товарищ капитан! — ещё издали взволнованно заговорил мужчина, тяжело вздымая впалой грудью, то и дело вытирая плечом обслюнявленные губы. — У меня секретарша пропала! Маринка! Ушла с Васькой на свидание и… пропала.

— Вы кто? — сухо спросил Зимарин, живчик под правым глазом у него задёргался от сдерживаемого возмущения.

— П-председатель сельского совета я… Б-Бокарёв Виктор Алексеевич, — зачастил, запинаясь, мужчина, заметно переживая, что его не выслушают. — Васька на побывку прибыл… после ранения. Он до войны шашни крутил с моей секретаршей… Ну, то есть с Маринкой. Вечером ушли миловаться и… пропали. Мы с бабами все сараи в деревне уже обыскали, чердаки и сеновалы облазили, другие потаённые места, где можно… Черти их драли! — выругался зло председатель, нервничая от случившегося. — Я, думаю, может, их убили?.. В лес ушли подальше от людских глаз, чтобы… Ну их и это… — Он выразительно взмахнул в воздухе кулаком, как бы вбивая невидимый гвоздь. — Жалко, — вдруг всхлипнул, расчувствовавшись, Бокарёв, и вытер подушечкой большого пальца повлажневшие глаза. — Молодые ишо совсем…

— Бандитами и дезертирами занимаются манёвренные группы НКВД, к ним и обращайтесь, — холодно посоветовал Зимарин. — Мы вам ничем помочь не можем.

— Как же так?.. — потерянно спросил председатель, часто мигая, с трудом пытаясь сглотнуть подступивший горький ком к горлу. — Они тоже говорят, пока не могут… У них там убийства какие-то произошли… вроде бы всю семью бандиты вырезали. Сколько ждать-то можно?

Зимарин уже занёс ногу на подножку, но вдруг с живостью обернулся.

— Когда, говорите, это произошло?

— Три дня назад, — поспешно ответил Бокарёв и, не заметив, что после его слов офицеры многозначительно переглянулись, порывисто подался вперёд, с надеждой заглядывая в глаза суровому капитану, почувствовав, что он отчего-то колеблется, доверительно сказал: — Ночью… Я склоняюсь к тому, что беда с ними случилась в лесу… Может статься, что ближе к рассвету. Потому что Василию к утру надо было обязательно быть на полустанке… А он… э-эх! — сокрушённо махнул рукой председатель. — Чего теперь об этом впустую речь вести. Пропали молодые.

Выяснив местоположение домов проживания секретарши и красноармейца, Зимарин сразу очертил предполагаемый район поиска, с твёрдой уверенностью заявил, что на другой конец деревни влюблённые точно не пойдут. А так как председатель с женщинами с дотошной тщательностью обыскали близлежащие сараи, сеновалы, овины и другие места, где могли находиться парень с девушкой, но в результате не нашли ничего такого, что могло бы хоть как-то указать на их присутствие, то следы пропавших молодых людей следует непременно искать в лесу. Свою версию, которая Ерёменко и Семакину вначале показалась довольно зыбкой, капитан неожиданно объяснил тем, что в лесу влюблённые могут чувствовать себя намного раскованнее и вольготнее, чем таиться на каком-нибудь сеновале, где в любой момент их может, как бы случайно, обнаружить кто-нибудь из любопытных односельчан. А грязные сплетни и домыслы никому не нужны, тем более тем, кто любит по-настоящему, а не встречается для того, чтобы просто перепихнуться…

«Ты гляди-ка, а капитан-то наш — тот ещё волчара, — поразился Семакин столь интимным познаниям Зимарина. — Что по розыску вражеских агентов, что по женской части. А по виду и не скажешь… сухарь сухарём. Неожиданно». — Чтобы скрыть невольную улыбку, лейтенант прикрыл лицо ладонью, негромко кашлянул, сказал: — Согласен. Скорее всего, так оно и было на самом деле.

Капитан быстро взглянул на него, очевидно, расслышав в его словах насмешливые нотки, заметно насупился и продолжил:

— Обычно парень заходит за девушкой. Поэтому нам необходимо около её дома, а точнее, у порога найти след его сапог, от чего мы и станем дальше танцевать. Семакин, тебе всё ясно?

— Так точно!

Отпечаток подошвы кирзового сапога долго искать не пришлось, его обнаружили в двух шагах от порога, как Зимарин и предполагал. Офицеры присели на корточки, с чрезмерным вниманием разглядывали углубление от подошвы, оставленное на влажной от росы земле. Отпечатался каблук, а вот передняя часть подошвы пришлась на траву и не была столь заметна.

— Сапог солдатский, массового пошива, размер сорок два — сорок три, — сказал Ерёменко, покусывая от волнения губы. — Только это мало чего нам даёт.

— Уже неплохо, — буркнул плотный Зимарин, неловко сидя на корточках, отчего его лицо и тугая шея набрякли бурым цветом. — По крайней мере, мы может предположить, в какую сторону они направились. А вот, кстати, и след девушки. Размер туфли где-то тридцать восьмой. Каблук сзади стёрт…

Офицеры поднялись и одновременно посмотрели в ту сторону, куда указывали следы носков, оставленные обувью парня и девушки. От дома до леса было не менее полкилометра и могло быть так, что молодые по дороге свернули влево или вправо и дальше шли уже вдоль лесной кромки. Но в любом случае далеко они уйти не могли и где-нибудь обязательно должны были войти в лес.

— Ерёменко, ты идёшь по левому флангу, Семакин, ты по правому, я посередине. Площадь осмотра каждого по сто пятидесяти метров с каждого бока, общая — триста. Палыч и…

— Бокарёв, — торопливо подсказал одноногий председатель, с почтением наблюдая за действиями военных, стараясь ничего не упустить, внимательно прислушиваясь к их разговору.

— … и Бокарёв, идут по краю с одной и другой стороны. И тоже смотрят себе под ноги. Чего обнаружите, немедленно докладывать Семакину и Ерёменко, которые будут рядом. Всё понятно?

— Так точно! — непроизвольно вырвалось у председателя, и он привычным жестом вскинул руку к кепке, едва не выронив из подмышки отполированный до блеска деревянный костыль. Настолько за два года войны въелась в него военная дисциплина, субординация, что один только суровый голос старшего по званию немедленно подстегнул его к действию.

Зимарин с уважением поглядел на него, хмыкнул, коротко дёрнув щекой, с которой медленно сходила бурая краска:

— Ну, добро.

Растянувшись цепочкой, мужчины неспешно, совершая зигзагообразные маршруты, двинулись по лугу, руками раздвигали островки особенно густой травы, внимательно вглядывались в землю.

Светлые, с нежной голубизной облака, словно лёгкими штрихами написанные акварелью, плыли высоко в небе. Жёлтое солнце расплавленным янтарём лило вниз сияющие лучи. Пропитанный душистыми травами и луговыми цветами горячий воздух курился лиловым маревом. Жара. Непрерывным звоном стрекотали многочисленные кузнечики, жужжали трудолюбивые пчёлы, невесомо порхали разноцветные бабочки. Вдруг откуда ни возьмись появились огромные злые оводы, очевидно, почувствовав исходящий от людей липкий пот, назойливо стали кружить над головами, норовя сесть на блестевшие от плавившегося жира мокрые шеи.

Прошло уже два часа безрезультатного поиска. Зимарин с хрустом выпрямил согбенную спину, огляделся: Семакин и Ерёменко с завидным упорством продвигались вперёд, не поднимая склонённых голов, не отрывая глаз от земли. Широко раскинув руки, с прежним рвением шуршал в траве Палыч, внимательно вглядываясь под ноги. Вид у него при этом был излишне серьёзен и чересчур ответственен, как и всё, что он делал. Бокарёв же ловко скакал на своих костылях, успевая костылём ворошить траву и отмахиваться кепкой от настырных оводов.

Зимарин вынул из кармана галифе скомканный платок, тщательно вытер распаренное лицо, выпуклый лоб, затем снял фуражку и протёр мокрую изнанку.

— Това-а-арищ капита-а-ан, това-а-арищ капита-а-ан, нашёл! Нашё-о-ол! — сквозь вязкую муть раскалённого воздуха донёсся до него радостный крик Семакина. — След туфли-и-и нашё-о-ол! Ерёменко-о, ты тоже иди сюда-а!

Зимарин наспех нахлобучил фуражку и заспешил к лесу, где стоял, широко улыбаясь, лейтенант и призывно махал рукой. Затем он присел, как видно, разглядывая отпечаток следа, и вдруг снова вскочил, словно его подкинуло тугой пружиной.

— И другой здесь след… красноармейца! Точно их следы! Я ещё там, у дома, зазубринку у него на каблуке разглядел! Кро-о-ошечная такая!

Зимарин на ходу торопливо вынул из кармана пачку «Беломорканала», приостановившись, прикурил папиросу. Пальцы у него мелко подрагивали от охватившего волнения: такое всегда с ним бывало, когда внезапно возникало предчувствие, что они находятся на верном пути и впереди их ждут совершенно убойные события, которые и определят дальнейший ход расследования.

Опережая его, рысцой пробежал Ерёменко, придерживая рукой офицерский планшет. Несколько раз, быстро затянувшись, капитан далеко отбросил окурок и тоже перешёл на бег, так не терпелось увидеть обнаруженные Семакиным следы. Отпечатки грубых красноармейских каблуков и более изящных каблуков и носков от туфель девушки в этом месте располагались напротив друг друга в такой близости, что не надо быть опытным розыскником, чтобы понять, чем здесь молодые занимались.

— Обнимались и целовались, — озвучил общую мысль Ерёменко, как только взглянул на следы, оставленные на влажной земле под низко свисавшей сиреневой веткой. — Девушка на голову меньше парня, — сказал он и указал пальцем на отпечаток носка, вдавившегося значительно глубже, чем остальная площадь подошвы. — Становилась на цыпочки, чтобы достать… его губы. — Он затаённо вздохнул и кончиком языка украдкой облизал свои, с выцветшей потрескавшейся кожей.

— Даже больше скажу, — кивнул, соглашаясь, Семакин. Он стоял, наклонившись над следами, опираясь ладонями на полусогнутые колени. — Всё это произошло, как только они сюда подошли от дома. — Он повернул голову к деревне и глазами определил предполагаемый путь. — А потом они вошли в лес.

Лейтенант выпрямился, быстро огляделся и, заметив вывернутые матовой изнанкой тяжёлые от ночной росы листья сирени, которые в таком положении и остались после того, как сквозь упругое их скопление прошли люди, торопливо шагнул туда и руками широко раздвинул ветки. Между старыми коряжистыми и шершавыми стволами сирени тянулась еле видимая в высоком разнотравье узкая тропинка. На примятой солдатскими кирзовыми сапогами траве валялись несколько упавших с кустарника свежих листиков с оторванными хрупкими корешками.

— Что и требовалось доказать, — не скрывая торжествующих ноток, сказал Семакин и через плечо оглянулся на Зимарина, перевёл взгляд на Ерёменко.

Окинув ещё раз взглядом следы, надолго запечатлевая картинку в уме, Зимарин подошёл к Семакину.

— Что тут у нас? Та-ак, та-ак. Понятно.

Аккуратно ступая на подошвы офицерских сапог большого размера, стараясь не затоптать обнаруженные улики, капитан гусиным шагом двинулся по тропинке в глубь леса, пристально вглядываясь под ноги. Семакин и Ерёменко с медлительной расчётливостью шли за его широкой спиной, так же сосредоточенно поглядывали по сторонам, отмечая самые незначительные детали, которые безмолвно говорили о недавнем присутствии здесь двух человек. Председатель сельского совета, любопытствуя, тоже увязался за ними, неловко прыгая на одной ноге, задевая своими костылями упругие кусты.

Палыч же, переживая за вверенную ему технику, не медля ни минуты, скорым шагом вернулся к машине, где сразу же принялся деловито пинать шины, осматривать «додж» на предмет выявления каких-нибудь технических неисправностей, помня суровый приказ Зимарина о том, чтобы «американец» всегда был на ходу.

Под густой и мрачной сенью деревьев следы влюблённой парочки были хорошо заметны на влажной земле, и вскоре розыскная группа вышла к сосне. Здесь трава была примята основательно, усыпанная возле комля коричневой корой, похожей на луковую шелуху.

— Вот и конечная точка их пути, — сказал Зимарин, внимательно разглядывая скрытое от любопытных глаз место лесного свидания. — Здесь они лежали… миловались. Отсюда, с большей вероятностью, и домой пошли. Но почему-то не по той дороге, по которой пришли. Там же короче.

— Думаю, не очень-то и расставаться им хотелось, — предположил Семакин. — Вот и решили чуточку удлинить путь… Время, наверное, позволяло. Значит, рассвет ещё не совсем наступил. Думаю, было что-то около двух часов.

Ерёменко после слов лейтенанта о том, что молодые специально тянули время, хотел что-то сказать. Он съёжил было губы в улыбке, но, бросив косой взгляд на капитана, мигом определил по его озабоченному лицу, что в данной ситуации тот шутки не потерпит, тотчас потушил в своих глазах весёлый огонёк. Посуровев лицом, сказал:

— Я согласен с Семакиным.

Болезненно морща губы, интуитивно предчувствуя обнаружить впереди нечто ужасное, Зимарин окинул офицеров хмурым взглядом, на минуту задержал его на председателе.

— А вам, товарищ Бокарёв, лучше под ногами у нас не путаться, — сказал он увесисто, как отрубил, чтобы отбить у председателя всякую охоту лезть к нему с глупыми вопросами. — Оставайтесь здесь, мы вас позовём, когда потребуетесь.

Фронтовик без лишних слов разместился у сосны, подложив под себя костыли. Согнув здоровую ногу в колене, удобно вытянув протез, он достал из кармана пиджака засаленный кисет, послюнявив, не спеша свернул из жёлтого клочка газеты цигарку, набил её самосадом и от души пыхнул сизым клубом дыма. Привалившись спиной к прохладному стволу с янтарными потёками пахучей смолы, Бокарёв с благодушным видом покуривал, с интересом наблюдал за действиями офицеров.

Расположившись друг от друга на расстоянии полутора-двух метров, они, как и давеча на лугу, принялись усердно искать следы, другие улики, чтобы точно определить, в какую сторону отсюда направились Василий и Марина.

— Есть! — воскликнул Ерёменко, наткнувшись за кустами орешника на тропинку, которая, судя по пожелтевшим травинкам, глубоко вмятым в землю, была протоптана в этом месте приблизительно неделю-полторы назад. Это как раз соответствовало количеству суток, проведённых красноармейцем на родине. Сквозь деревья виднелась белёная хата, стоявшая на отшибе. Внезапно старший лейтенант выпрямился и недоумённо закрутил головой по сторонам. — Следы обрываются, товарищ капитан. Дальше их нет. Вообще нет. Они хоть и едва заметны, но точно принадлежат разыскиваемым нами людям.

— Что значит нет? — тотчас спросил, слегка опешив, Зимарин и быстрым шагом направился в его сторону.

— А то и нет. Как будто они с этого места в воздух поднялись… И улетели в неизвестном направлении… аки ангелы.

— Твои шуточки сейчас неуместны, старлей, — оборвал его красноречие Зимарин.

Он подошёл и тоже с недоумением уставился на еле видимые в траве отпечатки, словно их специально затирали каким-то неизвестным предметом. С трудом покрутив напитывавшейся бурой кровью могучей шеей, как будто воротник вдруг стал ему тесен, капитан в секундном замешательстве отвесил нижнюю губу. Затем он вынул из кармана платок, расстелил его на траве, снял с себя планшет и положил рядом. Став на них коленями, оттопырив ядрёный, туго обтянутый галифе зад, принялся пристально рассматривать травинки, перебирать сквозь пальцы. Поелозив на коленях в радиусе двух метров, Зимарин наконец нашёл то, что искал. Он тяжело, словно старик, опираясь ладонью в землю, поднялся и показал замершим в тревожном ожидании Ерёменко и Семакину узкий, размером с две сложенные вместе спички, листик от какой-то травы. То, что капитан ползал на коленках, у молодых офицеров не вызвало ни капли удивления, потому что в поисках улик и вещдоков им самим не раз приходилось ползать едва ли не на животе и в такой грязи, которую не видели даже самые зачуханные поросята. Это были издержки их профессии контрразведчиков, столь необходимой сейчас для защиты Родины.

— Кровь, — вопросительно-утверждающе сказал Семаков, разглядев крошечное коричневое пятнышко на оторванной травинке, и сам себе ответил: — Значит, точно парня с девушкой убили. Но кто? — Он резко, до хруста в шейном позвонке, вскинул голову, уставил немигающий потемневший взгляд в бордовое от пота лицо капитана. — Неужели агенты, которых мы разыскиваем?

— Это мы узнаем точно, когда обнаружим трупы девушки и парня, — глухо ответил Зимарин, надевая на себя планшет. Затем поднял с травы платок, вывернул его озеленённой изнанкой внутрь и, беспечно скомкав, сунул в карман. Поправив ремни портупеи, туго перетягивающие широкий заслон его груди, взглянул прищуренными глазами на Семакина и Ерёменко, сказал твёрдо: — А обнаружить трупы мы должны обязательно. Кровь из носа… но мы должны быть уверены, что это сделали разыскиваемые нами агенты-парашютисты… или бандиты, дезертиры или ещё какие-то гады. Одним словом, парни, нам предстоит обыскать каждый кустик, каждую травинку, чтобы найти место, где их закопали. Даже по одному этому мы сможем понять, кто это сделал. Бандиты, как вы понимаете, особо не станут церемониться, прятать концы… да и дезертирам валандаться с похоронами не с руки. Приступайте!..

Каждый из контрразведчиков понимал, что надеяться можно только на себя, поэтому без лишних вопросов, не медля ни секунды, тотчас занялись своими непосредственными обязанностями.

Семакин как самый молодой и гибкий, отойдя от тропинки на несколько шагов, присел на корточки и так по-утиному передвигался, ворошил руками травы, ощупывал дёрн. Ерёменко же использовал свою методику: делал шаг, становился коленями на пружинящий пучок свежесорванной травы, а затем со скрупулёзной тщательностью исследовал данный участок в радиусе раскинутых рук. Зимарин вначале присел на корточки; отдуваясь и шумно дыша, враскоряку с трудом преодолел полтора-два метра, а потом, чертыхнувшись, опустился на четвереньки и в таком положении двинулся вперёд, с чрезмерным вниманием разглядывая всё, что встречалось на пути.

Он и обнаружил в стороне от тропинки практически невидимый на серой земле толчёный чёрный перец. Прихватив щепотью крупинки вместе с землёй, капитан высыпал всё это на свою широкую, с потрескавшейся грубой кожей ладонь.

— Парни, — негромко окликнул он товарищей, охотно присел на поджатые ноги; сипло дыша, сказал: — Нет сомнений, что мы взяли верный след. Это только агенты абвера используют перец, чтоб сбить собак с толка… А мы волкодавы. — Зимарин, довольный первой удачной находкой, хмыкнул. Правая щека, натянув смуглую изрытую мелкими оспинами кожу на скуле на мгновение вспухла и тотчас приняла прежний вид. — Не расслабляться, — повысил голос капитан. — Тут как в детской игре… теплее, теплее, тепло, горячее, горячо, совсем горячо…

— Горячо, товарищ капитан! — неожиданно воскликнул чрезвычайно взволнованный Ерёменко, который лежал плашмя на траве, высматривая что-то под кустами цветущей жимолости, разросшейся в сырой низинке. — Совсем горячо!

Подпрыгивающей рукой он вынул из ножен на ремне финский нож, подковырнул влажный дёрн с жёлтыми цветами едкого лютика, сгрёб траву в горсть, словно схватил противника за волосы… и легко поднял дёрн размером двадцать на двадцать сантиметров. Отбросив его в сторону, Ерёменко уже без помощи финки, без особого труда отковырнул следующий кусок дёрна. В ноздри ему тотчас ударил пряный запах сырой земли с перепревшими корнями и спёртый запах уже начавших разлагаться трупов. Контрразведчик увидел верх застёжки грязной туфли и часть ноги чуть выше колена, дальше скрывал дёрн, аккуратными плотными рядами со знанием дела положенный сверху на убитых молодых людей. Сбоку из грязи торчала кисть мужской руки со скрюченными смуглыми пальцами.

Ерёменко хоть и ожидал увидеть нечто подобное, но вид женской некогда изящной светлой ноги с ползающими по грязной коже сороконожками и присосавшимися мелкими пиявками подействовал на него настолько ошеломляюще, что он невольно отпрянул. Выбравшись из-под кустов, старший лейтенант поднялся на ноги, с состраданием на побледневшем, как-то сразу осунувшемся лице поглядел на подошедших товарищей.

— Там они, — кивнул он в сторону цветущей жимолости, словно в издёвку, густо усеянную вызывающе красивыми удлинёнными розовыми лепестками. — Дело рук агентов… Профессионалы работали. Нелегко будет их найти.

Приподняв ветки, Зимарин заглядывал в кусты, не оборачиваясь, с вызовом ответил:

— Ну, это мы ещё посмотрим…

Возиться с трупами — занятие не из самых приятных, по правде сказать, даже отвратительное. Контрразведчики хоть и прошли все ады жестокой войны, немало повидали за эти годы смертей, но так и не смогли окончательно избавиться от непреодолимого чувства невольной жалости к безвинно убитому человеку. Поэтому они трудились с молчаливой сосредоточенностью, стараясь не смотреть в обезображенное муками лицо девушки, у которой даже после смерти глаза оставались открытыми, засыпанные землёй. Раскидав дёрн, офицеры осторожно перенесли трупы Василия и Марины на крошечную полянку, положили рядом на траву.

Зимарин поправил у девушки задранное до подбородка платье. Судя по расцветке и продававшемуся до войны материалу, цветастое платье, очевидно, считалось у Марины выходным и надевалось только по большим праздникам, чем для неё и являлось свидание с кавалером.

— Изнасиловали, прежде чем убить, — глухим, утробным голосом проговорил Зимарин, пепельные, слинявшие губы у него подрагивали, в глазах застыла невысказанная печаль. — А потом просто свернули шею… Несомненно, тут отметились квалифицированные агенты абвера. И почерк бить ножом, как бы исподтишка, но в жизненно важные органы их… Сильная агентурная подготовка. Не исключено, что они уже бывали на нашей территории… и думаю, что не раз… Ладно, оставим пока свои преждевременные выводы… Давайте, парни, искать место, откуда они могли выходить на связь. Тогда прояснится многое. Ерёменко идёт вправо, а ты, Семакин, влево.

Капитан взмахом руки в воздухе очертил район поисков и первый шагнул в глубь леса, снова то пристально вглядываясь под ноги, то внимательно разглядывая деревья и кусты. Лейтенант со старлеем направились каждый в свою сторону. Прошло ещё часа два — два с половиной, когда офицеры вернулись опять на тропинку.

— Товарищ капитан, — бессильно развёл руками Ерёменко, виновато поглядывая на Зимарина, — даже и намёка нет на то, что агенты выходили отсюда.

— У меня тоже ничего нет, — сказал, пожав плечами, Семакин. — Что-то здесь не сходится. Какая-то непонятная загогулина вырисовывается.

— Загогулина, говоришь? — переспросил Зимарин, покусывая губы, о чём-то усиленно раздумывая, двигая разлатыми бровями. — Ну-ка, пошли… Сдаётся мне, что они… Сейчас выясним… — Широким шагом, торопясь, заплетаясь ногами о спутанные низкорослые травы, с силой обрывая сапогами зелёные плети, он направился назад по тропинке.

Вскоре офицеры вышли к сосне. Председатель сельсовета спал, свесив голову на плечо. Устав за несколько суток беспочвенных поисков пропавших сельчан, разморённый свежим, настоянным на лесных травах и смолистой хвое воздухе, он сладко посапывал. Выроненная из ослабевших пальцев цигарка валялась возле протеза, вверх, извиваясь, поднималась тоненькая струйка голубого дымка. Заслышав шуршащие по траве шаги, Бокарёв с усилием приподнял голову, посмотрел на подходивших военных затуманенным взглядом. Определив по их торопливой походке и по серьёзной мимике на лицах, что произошло нечто важное, он взволнованно приподнялся, опираясь на костыли.

— Неужели нашли? — спросил, проглотив вздох, председатель, переводя свой уже осмысленный взгляд с одного на другого. — Где они?

— Там, — кивнул Зимарин себе за спину. — На полянке.

Налегая на костыли, Бокарёв спешно запрыгал по тропинке в указанном направлении. Через минуту выскочив из-за кустов жасмина на поляну, он увидел лежавшие на траве трупы Василия и Марины. Одежда на них была густо вымазана в грязи. Сбавив ход, мужчина дальше двигался с трудом, как будто шёл против ветра. Остановившись возле мёртвых тел молодых односельчан, председатель порывистым жестом сорвал с головы кепку, комкая её в кулаке, замер, со щемящей болью в груди глядел на парня и его зазнобу, не зная, как донести печальную весть до их родителей. По его щетинистым, испещрённым глубокими морщинами впалым щекам текли скупые, злые слёзы. Смотреть на то, как плакал бывалый фронтовик, было страшно.

Проводив его вызывавшую страдания и жалость одноногую фигуру тяжким сочувственным взглядом, Зимарин запрокинул голову, разглядывая толстые сучки и разлапистые ветки на сосне.

— Семакин, — сказал капитан, — залезь наверх и как следует огляди каждый сантиметр ствола. Не упусти ничего… сам понимаешь.

Уже догадываясь, что следует искать, Семакин аккуратно наступил подошвой сапога на скрещённые товарищами руки и, упруго подкинутый ими, ловко ухватился за толстый сук. Подтянувшись, забрался на него и, держась за ветки, принялся тщательно изучать кору, осторожно передвигаясь на высоте метров трёх-четырёх. Обнаружив в одном месте оголённую часть ветки, с которой какая-то неведомая сила сорвала липкие от смолы острые иголки, опасно балансируя, лейтенант присел и сейчас же заметил небольшую царапину. Это был зацеп от проволочной антенны радиопередатчика, забрасываемой засланными агентами абвера с помощью грузила на дерево.

— Есть, товарищ капитан! — обрадованно выкрикнул Семакин, чуть не свалившись вниз. — Здесь они выходили… точно! А место выбрали из-за того, что тут уже была трава сильно примята… Думали перехитрить нас.

— Слезай, Семакин, — усталым голосом попросил Зимарин, с облегчением вытирая скомканным платком раскрасневшееся лицо. — Начало есть. Молодчина.

Польщённый словами опытного «волкодава» лейтенант, демонстрируя мальчишечью удаль, повис на руках и ловко спрыгнул на землю. Он хоть и отбил слегка ноги, прыгая с такой высоты, но виду не подал, с улыбкой выпрямился, деловито отряхнул ладони.

— Сейчас в отдел? — понимающе осведомился он.

— Ну да, ну да, — ответил рассеянно Зимарин, находясь мыслями уже в другом месте.

Отдел Управления контрразведки фронта размещался в бывшем сельсовете леспромхоза. До войны в крупном посёлке велись заготовительные работы леса для нужд советского народного хозяйства. Во время военных действий производственные цеха сгорели. После того как Красная Армия перешла в наступление и освободила большую часть Курской области, леспромхоз начал восстанавливаться невиданными доселе темпами: для фронта срочно требовались в огромном количестве строительные материалы для возведения мостов, блиндажей, землянок и других жизненно необходимых на войне вещей.

Рубленое здание сельсовета, построенное из крепких сосновых брёвен с жёлтыми потёками смолы на стенах, чудом не затронутое пожаром, охраняли автоматчики. У высокого крыльца с резными балясинами стояли «додж», «виллис» и грузовая полуторка.

В просторном зале, где раньше проводились производственные совещания, а теперь располагался отдел контрразведки фронта, находились сам начальник отдела подполковник Черкасов Николай Васильевич, капитан Зимарин, лейтенант Семакин и старший лейтенант Ерёменко.

Створки окон были плотно закрыты на шпингалеты, предусмотрительно задёрнуты занавески. Но даже сквозь линялые цветные занавески в комнату проникал солнечный свет, отражался замысловатыми серыми тенями на полу, на стенах, на потолке. Ни ветерка, ни свежего воздуха сюда не проникало, отчего в помещении стояла невыносимая духота. Офицеры уже третий час вдумчиво и планомерно намечали план предстоящей операции по розыску новой разведывательно-диверсионной группы квалифицированных агентов германской разведки.

Подполковник Черкасов, опираясь на кисти рук, монолитной глыбой возвышался над столом. Разглядывая топографическую крупномасштабную карту, не замечая за собой, он меланхолично постукивал по ней пальцами. Щуря глаза, отягчённые набухшими кожаными мешками, подполковник ткнул указательным пальцем в то место, откуда радиостанции выходила в эфир. Потом медленно, не сводя взгляда с пальца, провёл по карте в сторону рокады, где проходила, извиваясь змейкой, просёлочная дорога.

— До неё отсюда восемьдесят километров, — сказал он гулким, рокочущим басом. — Это наикратчайший путь до означенной дороги. Но не факт, что они выбрали этот маршрут. Даже, скорее всего, не пошли в этом направлении, а избрали более длинный путь, чтобы схитрить. А там сели на попутную машину… В общем, сами понимаете. У нас в оперативном тылу находится крупный железнодорожный узел и город Обоянь. Думаю, туда они и направляются. Пока им передавать нечего. На то, чтобы собрать некоторые сведения о движении эшелонов и переброске наших войск… Это займёт минимум дня три-четыре. Поэтому как можно скорее необходимо пресечь разведывательную деятельность новой группы. Сколько людей может погибнуть в результате их шпионской деятельности.

— Ну, то, что они уже покинули лесной массив, это понятно, — согласился Зимарин, привычно хмурясь и покусывая обветренные губы. — Разыскивать неизвестно кого в городе и на станции — дело практически бесперспективное… Но необходимое, — опережая возражения подполковника, быстро поправился он. — Я вот о чём подумал. Передатчик они вряд ли забрали с собой, уж больно накладно с ним добираться до станции или до города. Тем более если они впервые у нас. Всюду патрули, проверка документов… Скорее всего, они спрятали его в лесу. Поэтому, как вы, товарищ подполковник, правильно заметили, агенты непременно снова посетят лесной массив… Это уж как пить дать. Одно плохо, тайник мы не знаем, где находится, а то бы устроили засаду. Судя по тому, что мы обнаружили на месте убийства парня с девушкой… Если взять во внимание, как с ними расправились, как закапывали под кустами, как маскировали дёрном, как следы за собой уничтожали, то незначительное время, за которое они успели управиться с уликами да ещё выйти в эфир, было диверсантов трое-четверо. Ну и самый безопасный вид их одежды, чтобы никто не заподозрил, естественно, это форма военнослужащих. Сами понимаете, так затеряться среди военных намного проще. Гражданских лиц сейчас на освобождённой территории не так уж и много, деревни почти впритык друг от друга находятся, можно сказать, что все сельские жители между собой давно знакомы… Сразу бы чужаков вычислили…

— Так-то оно так, — покивал головой Черкасов. — Но не надо забывать, что и беженцев сейчас много.

— Давно живущих здесь беженцев соседи уже в лицо знают, — не согласился Зимарин. — Вряд ли опытные агенты стали бы рисковать. А там… всё может быть.

Подполковник откачнулся от стола, прошёлся по залу, заложив руки за спину. Остановившись у окна, двумя пальцами приподнял уголок занавески, насупив брови, поглядел на улицу. Гружённый свежими сосновыми досками трёхосный «студебеккер», тяжело рыча, окутанный чёрными клубами дыма, грузно переваливаясь с боку на бок, медленно двигался по разбитой дороге.

Зимарин, сняв фуражку, платком вытирал свою блестевшую от пота лысину, бросал выжидательные взгляды на Черкасова. Ерёменко и Семакин, всё это время внимательно слушавшие разговор, но сами не проронившие ни слова, тоже поглядывали на подполковника с волнением. Распаренные от духоты лица у них цвели нездоровым румянцем.

Проводив глазами студер, Черкасов опустил занавеску, повернулся. Задумчиво пройдясь по залу, остановился у стола, вновь уперся исподлобья угрюмым взглядом в карту. Дробно побарабанив по ней пальцами, поднял голову, прищуренными глазами оглядел офицеров, остановив свой взгляд на старшем группы, спросил:

— Иван Петрович, какие будут конкретные предложения по реализации плана?

Зимарин заметно подобрался, кожей чувствуя всю серьёзность поставленного вопроса. Глубоко вздохнул, раздувая заросшие волосами тёмные ноздри, словно набирал в лёгкие побольше воздуха, ответил:

— Думаю, надо ещё раз осмотреть местность вокруг выхода радиостанции в эфир. Должны же они оставить хоть какие-то следы. Надежды, конечно, на это мало, но чем чёрт не шутит… Потом надобно расспросить оставшихся в деревнях жителей, может, кто случайно видел подозрительных военных?.. Или просто людей… Далее надо побывать на узловой станции, ознакомиться с охранительным режимом. Узнать, не видели ли они кого-то подозрительного, кто недавно появился на станции или в районе станции. Не мешало бы и в Обоянь съездить, прокатиться по городу, посмотреть ситуацию на месте. Думаю, что диверсанты разделились на две группы. Одна направилась в город, другая на железнодорожный узел. Скорее всего, они и на дорогу выходили из лесного массива порознь, чтобы не так заметно было. Эти вопросы надо прояснить без промедления. За сутки, думаю, успеем. А потом устроим засаду в лесу… визуальное наблюдение. На связь им выходить надо? Надо. Кое-какие сведения они обязательно соберут… Тут мы их и встретим.

Черкасов задумчиво пожевал губами, как будто пробовал его слова на вкус. И, видно, они пришлись не совсем ему по сердцу, болезненно поморщился, но тем не менее ответил положительно:

— Добро. Подкину тебе ещё пяток человек для наблюдения. И вот что ещё… предлагаю мероприятие по разоблачению и задержанию особо опасных агентов германской разведки условно назвать «Призраки»…

— Подходящее название, — охотно согласился Зимарин, оживившись. — Они и есть призраки на самом деле. Неожиданно появились и неожиданно исчезли. — И он от удовольствия несдержанно поцокал языком. Но под строгим взглядом подполковника быстро придал своему лицу озабоченный вид, вскинул руку к фуражке: — Разрешите идти?

— Идите, — кивнул Черкасов и устало махнул широкопалой кистью, словно перекрестил их на доброе дело.

Ерёменко и Семакин козырнули, следом за Зимариным торопливо направились к выходу. Незаметно покосившись на подполковника, молодые офицеры со щемящей болью отметили, что его рослая, слегка согбенная фигура как будто ссутулилась ещё больше, словно на начальника контрразведки сегодня свалилась непосильная ноша. Хотя за войну таких нош было достаточно много, пожалуй, набралось бы не на один десяток тонн. Выдержал бы.

В лесной массив под Можаровку контрразведчики прибыли в сумерках. Ночевать решили на опушке, чтобы с раннего утра заняться делами. Костёр разжигать не стали, тепля надежду, что могут вдруг объявиться агенты-парашютисты, довольствовались сухим пайком. Расположившись на плащ-палатках, офицеры, наскучавшись по мирной жизни, до полуночи слушали, как разорялись в кустах соловьи, пели в траве лесные сверчки, и время от времени где-то в дремучей чаще хрипло кричал старый сыч. Полная луна лила сверху голубую стылую синь, от которой на душе почему-то было неспокойно.

Когда пахнувший из лесной глубины свежий ветер донёс до опушки запах сырости и цветущей тины, Ерёменко встрепенулся: опираясь на локоть, приподнялся, сипло втянул воздух и задумчиво проговорил:

— Болотом пахнет…

— Тишкино болото… называется, — сказал Зимарин, зевая так, что было слышно, как у него хрустнула квадратная челюсть, и, укрываясь с головой в плащ-палатку, перевернулся на бок. — Километра два отсюда… Спите, — буркнул он, засыпая. — Завтра будет не до отдыха.

— Ну, это само собой, — всё так же раздумчиво произнёс Ерёменко. — Бу-дет не до от-ды-ха…

Внезапно капитан откинул край брезентового плаща, порывисто сел, опираясь позади себя на руки. Повернувшись всем корпусом, неловко избоченив голову, спросил:

— Думаешь, парашюты они в болоте утопили?

— Такой вывод сам напрашивается.

— Ёлки-метёлки, — воскликнул озабоченно Зимарин. — Точно! К бабке не ходи!

Взволнованный вновь открывшимися обстоятельствами, он, шурша брезентом, вынул папиросы, прикурил, скрывая слабый огонёк спички в пригоршне. Несколько раз глубоко, от души затянулся, предусмотрительно выпустив тугую струю дыма в край плаща, чтобы табачный запах далеко не разносился, рассеялся на месте.

Семакин лежал, закинув руки за голову. Быстро приподняв голову, сверкая белками глаз с одного на другого, с присущим ему юношеским задором, с надеждой произнёс:

— Если повезёт, может, и следы найдём.

— Держи карман шире, — сейчас же ответил Ерёменко, не упустив возможности в очередной раз подтрунить над товарищем, к которому относился с отеческой заботой и любовью, хоть и был старше него всего лишь на девять лет. Ерёменко был в семье единственным ребёнком и всегда мечтал о брате. В лице Семакина он наконец-то нашёл себе близкого родственника, считал себя в ответе за него. — Тоже мне следопыт…

Хоть и приходилось контрразведчикам последние годы спать урывками, стало не до сна. Не успел на востоке забрезжить ранний рассвет, как они уже были на ногах.

Плеснув из фляжки прохладной воды в пригоршню, Зимарин сполоснул лицо, тугую шею, вытираясь платком, сказал:

— Парни, повнимательнее. Обращайте внимание на каждую мелочь. Даже, казалось бы, на первый взгляд самую незначительную. Кровь из носа, но парашюты надо найти.

Он закинул на плечо ППШ. На ходу поправляя ремешок фуражки под подбородком, широким шагом направился в глубь леса. Придерживая автоматы на груди, следом заторопились Семакин и Ерёменко, упруго ступая по утренней сочной траве.

Обильная роса мочила голенища, капала с листьев за шиворот, пятнала тёмной влагой гимнастёрки. Через полчаса Семакин почувствовал под ногами зыбкую почву, из-под сапог выступила вода, в лицо ударил острый запах перепревших водорослей, тины.

— Товарищ капитан, — глухим голосом сказал он, боясь тревожить устоявшуюся раннюю тишину, — болото начинается.

У тяжеловесного Зимарина под сапогами тоже захлюпало, он остановился. Вглядываясь вокруг себя в белёсую туманную сырость, низко пластавшуюся над низиной, поросшей редкими кривыми берёзками и молодой ольхой, негромко распорядился:

— Идём краем болота… Вы налево, я направо в сторону рокады… Если что-то обнаружите, подайте знак…

Капитан ещё долго слышал за спиной чавкающие звуки отдалявшихся шагов Семакина и Ерёменко. Потом они стихли, и остался только хлюпающий шум собственных шагов. Он прошёл уже километр, а ничего похожего на то, что здесь были люди, не обнаружил. Девственно нетронутой сохранялась вокруг природа: слабо колыхались на ветру листья молодых берёзок, свистела какая-то мелкая птичка с бордовой грудкой, порхая с ветки на ветку засохшей, с коричневыми трупными листьями корявой ольхи, да время от времени сбоку неожиданно среди сырых травянистых кочек лопались в воде мутные пузыри.

С опаской поглядывая на трясину, под которой находилась бездонная жуткая глубина, Зимарин уже подумал о том, что они с Ерёменко просчитались, как внезапно до него донёсся отчаянный свист вальдшнепа. И сразу же за ним раздался шум крыльев. Это был условный знак. Капитан приложил к губам сложенные рупором ладони и ответил:

— Ти-и-ису-а-а!

Повернулся и расторопно зашагал на призывный свист контрразведчиков. Пока дошёл, Семакин с Ерёменко успели извлечь из трясины грязные, упакованные в чёрные чехлы парашюты. Их было четыре штуки, собственно, как они изначально и предполагали. Тщательно осмотрев на месте парашюты, контрразведчики сделали определённые выводы: ничего лишнего у агентов абвера с собой не было, только оружие, портативный радиопередатчик, запасные батарейки и, конечно, поддельные чистые бланки всевозможных документов с печатями.

Зная о том, что немецкие парашюты имели чрезмерную вертикальную скорость, так же сумели разыскать и место их приземления. Но ни отпечатков обуви, ни ещё каких-либо улик и вещественных доказательств там обнаружено не было. Но, даже имея столь скудные, по меркам обывателя, сведения, взяв во внимание место приземления, место, где было спрятано снаряжение, место убийства красноармейца и секретарши, контрразведчики смогли очертить с точностью до километра район выхода агентов-парашютистов на просёлочную дорогу, где они и сели на попутную машину. До рокады они добирались, явно разделившись по два человека, чтобы не привлекать к себе пристального внимания со стороны, очевидно, так и разъехались: двое в городок Обоянь, двое на железнодорожный узел.

Опросы жителей в самой Можаровке и двух близлежащих деревенек Булгаковские Выселки и Заболотские Выселки, как и следовало ожидать, ничего нового по делу не дали. Никто из сельчан, которых и осталось-то всего на три деревни два десятка человек пожилого возраста вместе с калеками, не видел здесь ни военных в советском обмундировании, ни чужих людей в гражданской одежде. Была, правда, слабая надежда на то, что кто-нибудь из них мог в лесу случайно встретить какие-нибудь подозрительные личности, но тоже не оправдалась, так как ходить в лес местные жители опасались. Собственно, и предполагаемый контрразведчиками маршрут агентов-парашютистов проходил далеко от деревень. Но в розыскном деле, как известно, мелочей не бывает, всё необходимо проверять и перепроверять не один раз, чтобы выйти на след шпионов.

Побывала в этот день оперативно-розыскная группа Зимарина и в Обояни. Часа два они бестолково колесили на «додже» по пыльным, забитыми частями и военной техникой улицам и переулкам, старательно приглядываясь к солдатам, сержантам и офицерам, тщетно надеясь распознать в них по некоторым косвенным признакам людей, вызывающих подозрение. Только легче иголку найти в стоге сена, чем здесь обнаружить призрачных агентов, не имея ни одного, даже словесного, на них портрета.

Уже под убыль долгого летнего дня контрразведчики отправились на железнодорожный узел выяснить режим. Строгий охранительный режим станции соблюдался беспрекословно: в воздухе постоянно барражировали истребители, в разных местах располагались полтора десятка зенитных орудий, прибывающие и убывающие военные и гражданские лица находились под круглосуточным наблюдением патрулей военной комендатуры, отделений госбезопасности и транспортной милиции. Пребывание на станции длительное время постороннего лица органы, осуществляющие охранительные меры, заметили бы сразу. Следовательно, если агенты и вели систематическое наблюдение за движениями эшелонов, то делали это из укрытия, расположенного от станции на расстоянии не больше километра или полтора. Это если взять во внимание, что у них имелся мощный бинокль. В противном случае агенты находились и вовсе рядом.

Незамедлительно требовалось в эту же ночь устроить в лесном массиве в районе Можаровки засаду, наблюдение за проезжей дорогой и принять все меры к задержанию агентов во время их явки для выхода в эфир. А в том, что они должны в самые ближайшие сутки выйти на связь, сомнений не было.

Двое суток контрразведчики и прикомандированные к ним пятеро красноармейцев бесцельно просидели в засаде. По дороге бесконечным потоком двигались полуторки с бойцами, крытые брезентом «катюши», шли маршевые роты молодых, ещё не обстрелянных юнцов, одетых в новое обмундирование. Проходили, гремя траками и ревя мощными моторами, танки КВ-1 под весом которых заметно дрожала земля. Чуть запоздало достигая места засады, тряская дрожь чувствительно отдавалась в плотно прижатой к земле груди. Обгоняя, по обочине стремительно двигались Т-34, густо облепленные автоматчиками на брони, словно виноградными гроздьями. Заволакивая колонны, клубилась, перетекала серая пыль. Сквозь несмолкаемый шум, нестройный топот нескольких десятков тысяч сапог, лязг железа и звуки множества моторов оттуда доносились громкий смех, шутливые возгласы и крики команды.

Глядя в бинокль на весёлые, улыбающиеся смуглые лица красноармейцев, опалённые жарким солнцем, покрытые белёсой невесомой пылью, не отмеченные пока тяготами и ужасами войны, Семакин с непереносимой болью в душе думал о том, что сегодня эти парни живые, полные надежд и отчаянной решимости героически вступить в схватку с врагом, завтра могут легко стать мишенью, пасть под непредвиденными бомбёжками дальнобойной артиллерии и авиации, потому что они с Зимариным и Ерёменко не сумели вовремя обезвредить немецких агентов-парашютистов, которые дали координаты на цель.

Уже под вечер третьих суток от двигавшихся по просёлочной дороге поредевших колонн отделились две фигуры в военной форме и резво побежали к лесу, суматошно размахивая руками. Семакин настороженно покосился в бок, где за дальними кустами бузины лежал старший группы, и увидел, как капитан подал рукой знак, означавший «всем приготовиться». Но это были бойцы из сапёрной роты. Они наспех, то и дело оборачивались назад, словно переживали, что товарищи их бросят здесь на произвол судьбы, на удивление, быстро срубили две молодые берёзки с робко трепетавшими на ветру листьями, для каких-то своих нужд перекинули через плечо белые с чёрными пятнами кривые стволы и вновь вернулись к дороге.

Когда обволакивающая темнота одним небрежным мазком сравняла краски в небе и на земле, разом сделав всё кругом непроглядно мутным, движение на дороге прекратилось. Лишь иногда сгустившиеся сумерки пронзали дрожащие пыльные лучи автомобильных фар. Неуверенно освещая чёрную полоску утрамбованной, покрытой мягким войлоком пыли земли, не спеша проезжала какая-нибудь запоздалая машина, и снова наступала тишина. И тогда становилось слышно, как в лесу, засыпая, всё слабее и слабее ворковала горлинка.

И вдруг в какой-то момент Семакин услышал, как в её затухающее воркованье вклинился посторонний звук. Приподняв голову, лейтенант, находившийся на левом крае, повернул ухо в ту сторону, напряг слух. К нему кто-то шёл, но не от дороги, откуда они ждали, а вдоль лесной кромки. Невидимый человек осторожно делал шаг, потом на какое-то время замирал на месте и вновь с чрезмерной аккуратностью двигался вперёд. Следовало предупредить Зимарина и других, но Семакин поостерегся подавать условный знак птичьим свистом, чтобы в сторожкой ночной тишине не спугнуть незнакомца. А тут ещё неожиданно из-за лохматых тёмных туч выглянула луна, и он тотчас стремительно уткнулся лицом в траву, успев за короткий миг разглядеть островерхие пилотки и торчавшие из-за плеч винтовки. Затаился, не дыша.

Мимо, шёпотом переговариваясь, прошли двое. Как Семакин ни старался, но так и не смог разобрать, о чём они шептались. Агенты, по всему видно, были опытными диверсантами, потому что ступали нога в ногу, что его, собственно, и сбило с толку. От досады за свою оплошность, что ошибочно принял двух человек за одного, он так стиснул зубы, что прикусил нижнюю губу. Облизав кончиком языка выступившую капельку крови, он неслышно поднялся и осторожно двинулся следом за шпионами, стараясь не упустить их серые, смазанные сумерками фигуры из виду.

Семакин шёл крадущимся тихим шагом, замирая всякий раз, как только эти двое останавливались. В скупом неживом свете спрятанной за облаками луны он видел, как они озирались, тревожно прислушивались к естественным лесным звукам. То и дело облизывая пересохшие от волнения губы, в очередной раз прижавшись к шершавому стволу сосны, мигом растворившись в ночи, лейтенант вдруг подумал: «Чего это они так остерегаются, находясь в глуши? От дороги далеко, от деревень тоже. Неужели что-то заподозрили? Да ну, дикость какая-то! Зимарин отсюда находится на расстоянии шагов ста, другие ещё дальше. А шли они с левого края, где вообще наших нет. Что-то здесь не так. — Он сдержанно перевёл прерывистое дыхание. — Ладно, после разберёмся. Как только дойдём до тайника, где у них спрятан передатчик, так сразу я их и возьму. А потом уж знак своим подам».

Несмотря на юный возраст, — а у него только недавно пробился лёгкий белёсый пушок над верхней губой, — Семакин уже не раз делом доказал свои профессиональные качества, имел на личном счету восемь самостоятельных задержаний иностранных агентов разных мастей. Поэтому никаких сомнений у него не было, что он в одиночку справится и с этими диверсантами: на его стороне внезапность, натиск, безрассудная отвага и отчаянная наглость, и, что немаловажно, как дополнительный аргумент — автомат ППШ.

Размышления лейтенанта неожиданно прервал слабый треск сухой ветки под ногой у одного из шпионов. Он порывисто подался назад, плотно прижался спиной к берёзе, сразу же присели на корточки и те двое, испуганно озираясь по сторонам. Сглотнув слюну, Семакин убрал руку с ложа автомата, медленным движением вытер влажную ладонь о галифе. Вот чего он никак не ожидал от опытных диверсантов, так это того, что у них от величайшего напряжения не выдержат нервы: когда по их же вине, по неосторожному движению снова хрустнула ветка, они внезапно вскочили и ломанулись бежать с невероятным шумом по лесу, ломая сучья.

Контрразведчик хоть и был в силу специфики своей профессии подготовлен принять любое развитие событий, тем не менее к такому непредвиденному повороту оказался не готов, потому что не мог поверить в произошедшее. Растерявшись в первые секунды, уже не таясь, он пустился в погоню. Настигнув бегущего перед ним человека, Семакин ловко подсёк ему ноги носком своего сапога. Всплеснув руками, агент с маху грохнулся обезображенным от страха лицом в мокрую от росы траву.

— Лежать! — сурово приказал лейтенант, придавив тяжёлым сапогом распластанное тело к земле; коротко размахнулся и ударил прикладом незнакомца по затылку. — Так-то будет надёжнее, — мимоходом пробормотал он.

Преследовать в темноте, ориентируясь по шуму, было несложно, если убегавший человек от страха потерял рассудок. Но тут всё же был не обычный человек, а подготовленный диверсант, который в любую минуту мог умышленно затаиться в каком-нибудь тёмном удобном месте, а потом по-тихому скрыться. Упускать его ни в коем случае было нельзя. Поэтому когда его серый силуэт вновь появился в холодном голубеющем свете луны среди деревьев, Семакин грозно крикнул:

— Стой, стрелять буду! Стой, кому говорю!

— Шиш тебе… — неожиданно донёсся приглушённый, какой-то сдавленный голос, как будто человек говорил через силу или ему зажимали рот. И тотчас треснул выстрел, короткий, как удар пастушьего кнута. Сухой звук, отразившись в замкнутом пространстве от стволов, быстро заглох. Срезанная пулей ветка сверху упала Семакину на голову, оцарапала щеку.

— Сопротивление бесполезно! — прерывающимся от негодования суровым голосом громко крикнул лейтенант. — Ты окружён! А дружок твой червей уже кормит! Лучше сдавайся!

Семакин никак не ожидал, что его слова произведут на агента столь действенное впечатление. Козлом сиганув в сторону от сосны, за которой прятался, тот с безрассудным отчаянием вприпрыжку побежал к орешниковым зарослям, чтобы затеряться в их чаще. Какие-то мгновения — и он точно бы скрылся, бесследно исчезнув с глаз. И тогда лейтенант принял единственно верное решение: быстро стал на одно колено и, целясь низко над колышущими метёлками травы, очередью выстрелил по ногам. О том, что попал, его оповестил рвущий душу дикий, прямо нечеловеческий, полный мучительной скорби крик, тянувшийся на одной пронзительной ноте:

— А-а-а-а…

Семакин торопливо вынул из кармана фонарик. Не включая, на всякий случай, пригибаясь, петляя на полусогнутых ногах, побежал в ту сторону, крепко сжимая в правой руке автомат. Когда до шевелившегося в траве чёрного сгустка, в котором и человека-то определить было невозможно, осталось шагов пять, лейтенант зажёг фонарь. Вспыхнувший жёлтый свет упруго рассёк темноту, осветил ярким пятном лежавшего на спине диверсанта. Поджимая простреленные ниже колен ноги, он с воем катался по земле.

Семакин стремительно подошёл и в упор посветил человеку в лицо. Мерцая запавшими вглубь глазных впадин красными больными зрачками, на него испуганно смотрел парень лет восемнадцати-девятнадцати, одетый в грязную гимнастёрку и замызганные, рваные галифе. Рядом с ним валялась пилотка, свалявшиеся и сальные русые волосы охвостьями спадали на бледный лоб. Стиснув широкие, покрытые коричневым налётом зубы, он по-волчьи, загнанно скалился от невыносимой боли. Из его страдальчески перекошенного рта шёл зловонный запах падали.

Остановившись взглядом на его окровавленных ногах в зачуханных обмотках стрелкового подразделения и стоптанных ботинках с оторванными подмётками, перевязанными лохматыми верёвками, Семакин, ошалев от его отталкивающего вида, быстро спросил:

— Ты кто?

— Ваня я… Иван Вдовин, рядовой стрелковой… ди-ви-зи-и… — Красноармеец заплакал навзрыд, поминутно вытирая слёзы и сопли, торопливо залепетал, оправдываясь, боялся, что его расстреляют на месте без суда и следствия: — Мы с Митрием пробирались к себе в деревню… в Саратовскую область… У меня там тятя — инвалид… безногий… Трудно матушке управляться-то одной… Там ещё сёстры одна одной меньше… Братик больной с измальства… А ежели я погибну…

Лейтенант и сам уже понял, что этот насмерть перепуганный, поизносившийся одеждой слюнявый парень не имеет никакого отношения к разыскиваемой ими группе.

— Дезертиры, что ль? — спросил с видимым отвращением Семакин.

Рядовой Вдовин быстро-быстро закивал, на его чумазом бледном лице появилось жалкое подобие улыбки. Вдруг из глаз его хлынули слёзы, потекли, оставляя на впалых щеках грязные дорожки, и он снова на одной ноте затянул, подтянув простреленные ноги почти к подбородку:

— Больно-о-о…

— Да уймись ты, — с сердцем прикрикнул лейтенант, чувствуя, как в душе зарождается невольная жалость к этому трусоватому парню. — Значит, другие пускай за вас погибают, а ты со своим дружком в тыл… Жить вам захотелось. Ну вы и фрукты, оказывается… с Митрием. Да только вот с гнильцой, — вынес он суровый вердикт, стараясь силой духа унять саднящую боль в сердце. — Но ничего… военно-полевой суд определит вам меру наказания по закону… Будь уверен.

В лесной глуши сквозь ажурное густое переплетенье ветвей тускло замаячили сразу несколько фонариков, шаря по листве, деревьям, траве. Когда щупающий местность длинный луч случайно попал в лицо, у Семакина перед глазами ярко вспыхнули радужные круги.

— Я здесь! — крикнул он громким, осекавшимся от волнения голосом и, подавая знак, круговыми движениями посветил в ту сторону, навстречу подходившим к нему контрразведчикам. — Тут ещё один дезертир, — уже более спокойно сказал Семакин, когда разглядел в скользящих по сторонам пятнах янтарно-жёлтого света второго красноармейца, этого самого Митрия. Он двигался без особой охоты, как-то боком, со связанными за спиной руками, неловко поводя узкими плечами, всё время грубо подталкиваемый прикомандированными автоматчиками из комендатуры. Как по его ушной раковине и длинной мочки уха текла кровь из разбитого затылка, так она и запеклась тёмной густой коркой.

— Здорово ты его приложил, — подходя, покачал головой Ерёменко. — Насилу очухался.

— Не много бы армия потеряла от таких вояк, — вскользь, с презрительными нотками заметил один из автоматчиков. — Но ничего, если не расстреляют, то штрафбат им обеспечен. А там, глядишь, — неожиданно повеселевшим голосом продолжил словоохотливый боец, — и к правительственной награде будут представлены, как искупившие кровью свою вину перед Родиной.

— Разговорчики! — сухо оборвал его разглагольствования Зимарин, взял Семакина за локоть и отвёл в сторону: — Говори.

Лейтенант, приглушая голос, вкратце рассказал капитану о том, как обнаружил дезертиров, ошибочно приняв их за немецких агентов, о задержании, и поделился возникшими у него сомнениями по поводу того, что уж больно они вели себя осторожно, что сразу ему бросилось в глаза.

— Буквально носом землю рыли. Не могли же они знать, что здесь засада? Может, встретили кого-нибудь или видели?..

Зимарин раздумывал не больше секунды, стремительно шагнул к связанному дезертиру. Тот стоял, понуро свесив голову, всем своим унылым видом напоминал клячу, вконец уставшую от подъёма в гору с непосильным грузом. Наспех надетая на него грубой мужской рукой испачканная в кровь выцветшая солдатская пилотка съехала набок и удерживалась чудом, готовая в любой момент свалиться с головы со слипшимися волосами.

Резко подавшись к нему, со злым прищуром в упор глядя в его потухшие, полуприкрытые глаза, капитан спросил:

— А чего это вы со своим дружком так осторожничали? Как будто боялись нарваться на засаду? Видели кого? — отрывисто, с нажимом спросил он и железной хваткой крепких пальцев за подбородок приподнял его голову. — Отвечай, ну!

Дезертир с трудом сглотнул слюну, словно контуженный, дёрнул два-три раза подбородком. Отводя глаза в сторону, запинаясь, негромко ответил:

— Т-там ваши в кустах прятались… М-мы, как только их заметили, так сразу же с Митрием и решили двигаться ощупочкой, чтобы не нарваться… М-мы и на тех-то чудом не нарвались только из-за того, что у одного в темноте стёкла от очков б-блеснули… Тут мы сразу и сообразили, что там п-прячутся особисты… А кто ещё в оч-чках ходит? — Он впервые взглянул в глаза капитану, губы его мелко-мелко дрожали, зрачки напитались влагой. — Особисты и х-ходят. Мы подумали, что нам к-конец… з-застрелят… В-вот и осторожничали… т-таились…

— Правильно думали, — сказал Зимарин. — За трусость вас следует расстрелять. — И, увидев, как тот испуганно вздрогнул, спросил: — Показать можешь, где они прятались?

Дезертир с готовностью закивал.

— Б-было ещё не так т-темно… П-помню, там рос дуб в ок-кружении двух сосен и б-берёзы…

— Я знаю, где это, — оживился Ерёменко. — Мы мимо днём проходили. Я ещё удивился, увидев такое тесное соседство. Деревья как будто руками переплелись.

— Ведите, — сухо распорядился Зимарин и грубо толкнул дезертировавшего красноармейца перед собой. — А этого, — указал он кивком подбородка на лежавшего на земле его раненого приятеля, который от боли и потери крови, словно припадочный, закатывал глаза под лоб, покрытый испариной, — доставьте в госпиталь.

Недолго пропетляв в тёмном и оттого сейчас незнакомом лесу, контрразведчики наконец вышли к означенному месту. Здесь они обнаружили отпечатки подошв двух пар сапог, примятую траву, сломанные при поспешном бегстве ветки и едва приметную в высокой росистой траве цепочку следов, ведущих в сторону проезжей дороги.

— Спугнули мы их, — с досадой проговорил Зимарин. — Теперь на время затаятся, устроят радиомолчание. Э-эх! — Он сокрушённо взмахнул сжатой в кулак рукой настолько энергично, что стоявший рядом дезертир испуганно шарахнулся в сторону, неловко опрокинулся на бок. — А всё из-за вас, чертей, — сказал капитан, окинув недобрым взглядом Митрия, тщетно пытавшегося подняться без помощи связанных рук.

Время было далеко за полночь. Подполковник Черкасов сидел в своём кабинете и один за другим смолил любимый «Казбек». Консервная банка, использовавшаяся им вместо пепельницы, была полностью набита окурками. Когда он в очередной раз с силой вминал пожелтевшей подушечкой большого пальца выкуренную папиросу, через край банки на стол сыпались пепел и смятые в гармошку бумажные, влажные от слюны мундштуки.

Смог стоял в комнате такой, что было заметно, как клубился дым, словно синие грозовые облака перед ливнем. Набухшие мешки под глазами у Черкасова отвисли ещё больше, а красные от недосыпа и от едкого дыма чуть прикрытые веки не мигали, как будто начальник контрразведки спал с открытыми глазами. С минуты на минуту он ждал вестей, связанных с операцией «Призраки». Прошло уже несколько долгих томительных часов, а он продолжал всё так же упорно сидеть за столом, уставившись тяжёлым взглядом перед собой.

В целях маскировки света не зажигал, чтобы не угодить под бомбёжку. На столе стояла обычная керосиновая лампа с подвёрнутым фитилём. Тусклый жёлтый свет падал на неподвижного человека за столом, и его согбенная тень крупно отражалась на бревенчатой стене. Неожиданно тень зашевелилась, заслышав торопливые шаги в коридоре. Черкасов вскинул голову, широкой шершавой ладонью с силой провёл по лицу, как будто умывался, чтобы снять усталость. Торопливо зачесал растопыренной пятернёй тёмные волосы назад, пошевелил могучими плечами, настороженно прислушался.

Знакомые шаги приближались, становились громче, вскоре в дверь деликатно постучали.

— Входите! — нетерпеливо отозвался подполковник, ощутив, как волнительно забилось сердце в ожидании неизвестных вестей, и тотчас непроизвольно задёргался живчик возле правого глаза. Досадливо поморщившись, Черкасов собрался потереть это место указательным пальцем, чтобы унять неприятное ощущение, но в этот момент дверь резко распахнулась, в комнату один за другим вошли Зимарин, Ерёменко и Семакин. Забыв про раздражающий его живчик, Черкасов порывисто поднялся им навстречу.

— Товарищ подполковник… — начал было докладывать Зимарин, хмуро поглядывая из-под разлатых бровей на Черкасова, но тот его быстро перебил: — Проходите… садитесь. — Он радушно, с видимым облегчением повёл рукой, приглашая прибывших офицеров размещаться, подвинул на край стола новую, но уже изрядно опустошенную пачку «Казбека». — Курите. — Сам же, грузно пройдя к двери, приоткрыв, хрипло крикнул в коридор: — Подшивалин, кипяточку нам!

До войны в крошечном помещении располагался секретарь сельского совета, теперь её занимал начальник отдела контрразведки. Кроме грубо сколоченного наспех стола, табурета и самодельного топчана, в комнате ничего не было, отчего она выглядела довольно неуютной. Парни из сторожевого охранения предлагали подполковнику раздобыть в деревне железную кровать, но он отказался. Тогда один умелец из взвода сапёров и смастерил этот топчан, больше похожий на деревянный диван. Даже здесь искусный плотник не отказал себе в удовольствии потрудиться от души. Черкасов любил отдыхать по-походному, это держало в тонусе и не расхолаживало.

Зимарин тяжело уселся на табурет, угрюмо наблюдая за подполковником. Ерёменко и Семакин разместились на топчане, подвернув расстеленную на ней затёртую до блеска солдатскую шинель.

Черкасов вернулся к столу: к папиросам так никто и не притронулся. Он немного отвернул фитиль, и жёлтые коптящие языки пламени заплясали веселее. Положив свои узловатые руки на столешницу, подполковник обвёл осоловелыми от недосыпа глазами контрразведчиков, спросил, дёрнув щекой:

— Сорвалось дело?..

— Сорвалось, — уронил сквозь зубы Зимарин, протяжно вздохнул и, подавшись вперёд, упираясь ладонями в колени, принялся с жаром рассказывать, время от времени злобно щеря от досады жёлтые прокуренные зубы.

Выслушав его взволнованную, но короткую — только по делу — речь, Черкасов негромко сказал:

— Это плохо…

Он взял со стола выпавшую из пачки папиросу, приподнявшись, прикурил над выпуклым стеклом лампы. Погрузившись в мысли, с раздумчивой мимикой на усталом лице стал не спеша курить, пуская дым перед собой. Пепел неряшливо падал на стол, но подполковник этого не замечал. Он даже не отреагировал на стук, когда в дверь негромко постучали.

Вошёл сержант из сторожевого охранения, держа в одной руке закопчённый до жгучей черноты алюминиевый чайник с мятыми боками, другой бережно прижимал к груди четыре серого цвета кружки. Он с молчаливой сосредоточенностью поставил на стол чайник, кружки, потом вынул из кармана широких галифе узелок с сахаром, аккуратно положил рядом и поспешно вышел, стараясь ступать тихо, чтобы не греметь каблуками сапог.

Черкасов, казалось, и его не заметил, всё так же продолжал сидеть неподвижно, только шевелились, пуская дым, его жёсткие губы да приметно дрожали пальцы, державшие дымившуюся папиросу. Но, как только за сержантом закрылась дверь, подполковник, словно очнувшись, стремительно загасил прямо о крышку стола недокуренную папиросу и, положив её сверху на горку окурков в банке, обратил свой взор на безмолвно сидевших офицеров.

— И что же мы имеем в сухом остатке? — спросил он и с деловым выражением на хмуром лице сам себе ответил: — А имеем мы на данный момент по разработке операции «Призраки» следующие сведения достоверного характера. Во-первых, точно знаем, что агенты, в лице двух человек, приходили в лесной массив. И приходили для того, чтобы выйти на связь с центром. Даже если бы они явились туда забрать с собой передатчик, то вряд ли бы упустили возможность связаться. Значит, им удалось за короткое время добыть в наших оперативных тылах нужные им сведения. Но в результате того, что вы ненароком спугнули их, они не смогли отправить шифровку… Это одновременно хорошо и плохо. Хорошо, что не успели, а плохо, потому что они наверняка догадались, что засада была устроена именно на них. За передатчиком они должны вернуться, но открытым остаётся вопрос — когда?.. Думаю, следует через комендатуру пустить ложный слух, что облава была устроена не на агентов абвера, а на дезертиров… и другую шушеру. Требуется, чтобы они в это поверили неопровержимо… Тем более двух дезертиров вы задержали.

— Товарищ подполковник, — наклонился вперёд Зимарин, — стараясь заглянуть в хмурые глаза Черкасову, — а что, если за передатчиком придёт кто-нибудь из местных? Нельзя всё же до конца исключить, что у них имеется связной из числа местных жителей. Я не имею в виду из близлежащих сёл, а из города… или даже со станции.

— Если на станции есть у них свой человек, то вряд ли они будут им рисковать. Резона нет… А вот из города… Тут надобно покумекать, чтобы не прозевать его визита… Судя по тому, что они явились в среду, можно предположить, что очередной сеанс связи назначен так же на среду. Но это не факт… Посыльный же за рацией может явиться каждую минуту… Да, — спохватился Черкасов, — наливайте чаю… Да не стесняйтесь, побольше кладите сахару, чтобы котелок варил лучше. — Он значительно постучал согнутым пальцем по своей голове. — Этого добра пока хватает. Да и парни из роты охраны меня не забывают.

Черкасов плеснул из чайника себе кипятку, взял кружку, поднялся и принялся ходить по тесной комнате два шага вперёд, два назад, на ходу делая небольшие глотки.

— Зимарин, — внезапно остановился он за спиной капитана, — а конкретнее можно сказать, что там у вас нарисовалось с агентами, которые находились в лесу?

Держа на весу кружку, Зимарин кивнул Семакину, чтобы тот ответил по существу заданного вопроса. Судорожно дёрнув кадыком, лейтенант торопливо проглотил чай и вскочил, чуть не расплескав кипяток. Глазами указав, чтобы он сел, Черкасов остановился против него.

— Товарищ подполковник, — снизу вверх поглядывая на Черкасова, взволнованно заговорил Семакин, грея узкие ладони о горячий бок алюминиевой кружки, — судя по отпечаткам сапог, мы пришли к выводу, что один из агентов ростом не выше ста шестидесяти пяти — ста семидесяти сантиметров, сухощавый, быстрый в движениях. Скорее всего, имеет нервный характер, что определяет его резкие поступки, должно быть, он и носит очки, отблеск которых заметили дезертиры. Второй человек более грузный, килограммов под девяносто — девяносто пять, высокого роста, где-то сто семьдесят пять — сто восемьдесят сантиметров, характером уверенный, весь из себя такой основательный, как стал за кустами, так и стоял на месте. След от его сапог вышел чётким и глубоким. Предполагаем, что диверсанты только что явились в лесной массив, как вдруг объявились эти двое… дезертиров. Агенты, конечно, легко бы могли их убрать, но решили лишний раз не рисковать, а дождаться, когда они уйдут. Вот и затаились. А тут стрельба, крики, они и скрылись в сторону дороги…

— Разрешите, товарищ подполковник? — поднялся Ерёменко, отслонив пустую кружку.

— Говори.

— Время было позднее, машины практически уже перестали ходить. Думаем, что за пару часов, пока мы задерживали дезертиров и разыскивали место, где затаились агенты, по дороге проехали не больше двух машин. В журнале на КПП проездные документы должны быть зарегистрированы, поэтому найти машины нам труда особого не составит. Может статься, что кто-то из водителей попутно подвозил двух офицеров из этого района. Тогда у нас будет хоть какой-то визуальный портрет…

— Толковые соображения, — раздумчиво сказал Черкасов. — Только вряд ли они будут рисковать, на пустынной дороге ловить попутку. Могли и лесом вернуться в город. Это будет намного дольше, но зато безопаснее. Но проверить вашу версию, думаю, всё же стоит. Чем чёрт не шутит.

— Этим мы сейчас и займёмся, — тяжело поднялся Зимарин со скрипнувшего под его весом табурета, бесцельно крутя порожнюю кружку в руках. — Да и место, где находились агенты, не мешало бы ещё раз осмотреть. Ночью хоть и тщательно всё осмотрели, ведь и упустить что-то важное могли. При фонарях особо не разглядишь. Днём — другое дело.

— Добро.

Черкасов ссутуленно повернулся. Оставив на столе свою кружку с остывшим кипятком, он не спеша подошёл к стене, резким движением сдвинул в сторону тяжело обвисавший зелёный брезент, которым плотно занавешивалось единственное окно. Сквозь пыльные стёкла с наклеенными крест-накрест узкими полосками газеты, для того чтобы сохранить хрупкое стекло в целости под бомбёжками, в комнату тотчас ударили первые розовые лучи ещё холодного солнца. В тесной прокуренной комнате стало светло, но на душе у присутствующих офицеров-контрразведчиков по-прежнему было муторно и неспокойно.

Черкасов вернулся к столу, с шумом задул лампу. От керосинового фитиля вверх протянулась тонкая, извилистая струйка серой копоти.

Высадив Ерёменко и Семакина возле приметного места, где ночью были замечены немецкие шпионы, Зимарин с водителем Палычем уехали на «додже» в сторону железнодорожной станции, в трёх километрах от которой располагался КПП. Встретиться они условились через два часа на просёлочной дороге неподалёку от Булгаковских Выселок.

Проводив глазами «американца», Ерёменко до хруста в позвоночнике потянулся, оправил гимнастёрку, офицерский ремень с кобурой и, прищурив левый глаз, взглянул в небо, где на недосягаемой высоте пел жаворонок. Вокруг же стояла необыкновенная тишина, такая, которая бесконечно очаровывает, и человек начинает терять чувство реальности. В какую-то минуту Семакину тоже показалось, что на самом деле нет никакой войны, просто они с товарищем приехали в лес по грибы. Но полностью погрузиться в мирную жизнь не дал старший лейтенант Ерёменко. Он по-дружески хлопнул Семакина по плечу, сказал с воодушевлением:

— Ну что, Игорёша, по холодку тронулись в путь?

И первый размашисто зашагал к лесу, загребая голенищами сапог высокие метёлки. По росистой траве за ним ложился матовый след. Семакин проследил, как за товарищем неохотно прямится влажное разнотравье, пахнущее луговыми цветами, смолой близкого леса, и побежал догонять.

Вскоре они уже находились рядом с дубом, окружённым, словно в хороводе, двумя молодыми разлапистыми соснами с мягкой сочной хвоей и юной кудрявой берёзой. Время от времени от дороги набегал свежий ветерок, и резные листья трепетали, как будто кто-то невидимый, но большой ласково обдувал их воздухом. Неожиданно в ветвях зашуршало, и сейчас же над их головами раздался чуть глуховатый монотонный голос кукушки: «Ку-ку, ку-ку, ку-ку!»

— Ишь ты, раскуковалась, — ласково проговорил Семакин, запрокинув голову, выискивая глазами в густой кроне затаившуюся птицу.

— Не расхолаживаться! — начальственно прикрикнул Ерёменко. — Время поджимает. Обсмотри тут всё в радиусе трёх-четырёх метров, а я ещё раз пройдусь по следу. Действуй! — бросил он уже на ходу, нетерпеливо направившись по едва приметным в густой траве отпечаткам подошв от сапог. Он двигался аккуратно, не делая лишних движений, словно опытный охотник, скрадывающий добычу.

Продолжая тихо улыбаться, лейтенант послушно занялся поисками улик и других вещественных доказательств, которые могли пролить новый свет на пребывание здесь агентов абвера, всё же не лишив себя удовольствия загадать, как в детстве: сколько раз кукушка прокукует, столько ему и будет отмеряно прожить. Но уже через минуту, увлёкшись работой, Семакин забыл о своём желании. Он с великой дотошностью несколько раз обследовал окружающую местность вдоль и поперёк, но, к своему сожалению, ничего утешительного найти так и не смог. Он слышал, как от дороги возвращался Ерёменко, что-то негромко насвистывал. По его унылому свисту Семакин догадался, что тот тоже ничего нового не обнаружил.

«Пустые хлопоты», — с досадой подумал лейтенант и полез в карман за папиросами, чтобы хоть как-то скрасить неудачу. Но вдруг с суетливой поспешностью затолкал пачку обратно и быстро подошёл к дубу, выискивая у его подножья глазами следы от сапог тяжеловесного агента. Расположив подошвы своих сапог точно в углубления, он замер, напряжённо поглядывая в ту сторону, где ночью украдкой проходили дезертиры.

— Говоришь… в сложной ситуации надо создать обстановку… схожую с той, в которой находились во время преступления… преступники, — неразборчиво бормотал Семакин, вспоминая наставления капитана Зимарина, который до войны недолго успел поработать сотрудником уголовного розыска. — И тогда мысли сами тебе подскажут… что было на уме у них… и поведение тоже подскажут…

У его лица трепетали листья берёзы, касаясь впалой щеки и щекоча её резными краями. Вначале контрразведчик отслонял гибкую ветку, но она всё время возвращалась, как только он её отпускал. Семакин досадливо покосился на ветку и внезапно заметил один обвислый, слегка завялый лист с цепочкой неровных дырочек полукругом. Он приподнялся на носки, с любопытством рассматривая его необычную поверхность, как будто изгрызенную гусеницами или лесными муравьями. Но это не было похоже на укусы насекомых. При более же пристальном внимании, когда Семакин сломил ветку и поднёс её близко к глазам, его вдруг осенило: стоявший на этом месте рослый диверсант, видно, настолько был поражён неожиданным появлением дезертиров, что от волнения машинально прихватил лист зубами, наблюдая за перемещением сбежавших с фронта красноармейцев. Точно! Вот рваные отметки от нескольких передних зубов, а вот чёткий ровный след, оставшийся от… металлической коронки. Она лишь сильно сдавила поверхность листа, но не прокусила его насквозь.

Взволнованный очень важной находкой, Семакин дрожащими пальцами аккуратно оторвал лист и, бережно держа его перед собой на ладони, круто развернулся, собираясь идти навстречу Ерёменко. Но тут из кустов вышел он сам, разочарованно постёгивая сломанной по дороге хворостиной от орешника по голенищу.

— Что у тебя? — спросил он, окинув хмурым взглядом застывшего возле дуба лейтенанта.

Семакин с готовностью протянул к нему руку.

— Видел?

— Что это? — без особого интереса опять спросил Ерёменко.

Не в силах больше сдерживать распирающей его радости, с сияющими глазами от своей находки Семакин торжествующе выпалил:

— Вещественное доказательство! Которое более подробно визуально обрисует личность второго агента.

Ерёменко недоверчиво хмыкнул, сокрушённо мотнул головой, но лист взял.

— Это не просто отверстия, — горячась, заговорил Семакин, — а следы от зубов диверсанта.

Ерёменко с любопытством повертел в руках берёзовый лист, поглядел на свет.

— Коронка, — со знанием дела определил он и сразу же неимоверно оживился. — Да тебе, лейтенант, за такую находку непременно надо выдать орден. Это всё равно что найти в стогу сена иголку. Всё-таки не зря мы сюда наведались. Молодчина!

Лицо Семакина расплылось в довольной улыбке. Действительно, обнаружить столь мелкий берёзовый листочек среди огромного количества листвы на дереве — это ли не огромная удача? Он с видимым удовольствием спрятал целлофановый пакетик с уликой в офицерский планшет. Ерёменко с затаённой улыбкой наблюдал, как после этого Семакин стал относиться к своему потёртому, видавшему виды рыжему планшету прямо-таки с невиданным до сего дня почтением. Всю дорогу, пока они добирались заброшенной лесной тропинкой до поворота на Булгаковские Выселки, он бережно придерживал его рукой, как будто боялся потерять. Даже когда он закурил папиросу, но и тогда свою растопыренную узкую кисть с планшета не убрал: умело проделал всё одной рукой. Только с виноватой улыбкой попросил у Ерёменко огоньку, чтобы тот зажёг спичку.

Зимарин запаздывал, и контрразведчики, выйдя на просёлочную дорогу, поджидая, расположились неподалёку на лугу. Безжалостно изрытая гусеницами, утрамбованная множеством солдатских сапог, пыльная, без единой травинки на обочине дорога представляла собой угнетающее зрелище. А здесь цвели розовые и белые колокольчики, ромашки, васильки, цикорий, набегавшими волнами плавно качали метёлками овсяница, костёр, мятлик, и над всем этим раздольем по солнечному жёлтому ковру одуванчиков тёк липкий медвяный запах медуницы, в воздухе порхали разноцветные бабочки, мерно жужжали трудолюбивые пчёлы.

Ерёменко вольно развалился на подсыхающей от росы траве, раскинув широко руки, покусывал крепкими зубами сорванный стебель упругой тимофеевки.

— Э-эх! Сейчас бы косу-литовку да от души помахаться бы, — мечтательно произнёс он. — Прямо руки занудились, до того захотелось косить. — Он живо перевернулся на живот, опираясь на локти, спросил, блестя глазами: — Знаешь, как одуряюще пахнет свежескошенное разнотравье? Дух над лугом такой стоит… вкусный и плотный. Кажется, что можно его откусывать кусками и жевать… жевать.

— Я и не знал, что ты умеешь косить, — не сразу отозвался несколько удивлённый его словами Семакин. Он сидел, облокотившись на согнутые колени, положив подбородок на скрещённые руки. — Вроде бы ты городской житель. Или нет?

— Дед научил, — коротко ответил Ерёменко и снова перевернулся на спину, разбросав крестом руки. — Знаешь, что я первым делом сделаю, когда война закончится? — спросил он, чуть помолчав.

— Косить выйдешь.

— Не угадал, — засмеялся Ерёменко. — Отсыпаться буду неделю. А уж потом косить пойду… Я ведь человек…

Но развить далее свою мысль он так и не успел: Семакин заметил вдалеке клубившееся облако серой пыли, которое стремительно приближалось.

— Наши едут, — сказал он и поднялся.

— Наконец-то! — обрадованно воскликнул Ерёменко и с завидной даже для Семакина легкостью вскочил на ноги, словно и не он только что беспечно валялся на траве, разморённый луговыми запахами. Было заметно, что ему также не терпелось сообщить Зимарину о находке товарища и поделиться своими соображениями на этот счёт.

Они скорым шагом направились к проезжей части, выжидательно поглядывая в сторону приближавшего в пыльном облаке «доджа». Не доезжая до них с полсотни шагов, Палыч свернул на луг и остановился напротив, а серое облако, клубясь, покатилось далее по дороге, медленно оседая и рассеиваясь в раннем, ещё не успевшем нагреться воздухе.

— Ну чего там у вас? — спросил Зимарин, грузно выбираясь из машины. И только когда отряхивал гимнастёрку от осевших на ней частиц пыли, он обратил внимание на их взволнованные и радостные лица. — Вижу, вижу. Ну, докладывайте, чем собираетесь порадовать старика.

Семакин молча достал из планшета прозрачный целлофановый пакетик и, значительно поглядывая на капитана, протянул:

— Что это?

— Вещественное доказательство того, что второй агент имеет во рту металлическую коронку, — звенящим голосом доложил Ерёменко, и смуглое от загара его осунувшееся лицо распахала довольная улыбка. — Семакин постарался.

Зимарин с профессиональным интересом рассмотрел берёзовый лист со всех сторон, снова вложил его в пакетик и вернул лейтенанту.

— Это второй случай за всю мою розыскную деятельность, когда сотрудник смог разглядеть в какой-то обычной вещи… столь важную улику. Обнаружить там, где никому бы и в голову не могло прийти, — с приятным удивлением признался он. — Первый такой случай у меня был до войны, когда я служил в уголовном розыске. Тогда на глаза нашему сотруднику в парке неподалёку от места преступления попался скомканный лист лопуха. Казалось бы, лист и лист, а на поверку оказалось, что этим листом преступник до момента как совершить преступление вытирал свои грязные ботинки. И этот сотрудник по лопуху умудрился определить, что у того на правой руке отсутствует безымянный палец. Это и выдало с головой серийного убийцу… собственно, и стало главной уликой. Вначале мы, конечно, в столь абсурдную версию не поверили, но на всякий случай как рабочую приняли. И каково же было наше удивление, когда так оно на самом деле и вышло.

Поэтому в наших розыскных делах очень важен даже самый мелкий предмет, на первый взгляд, казалось бы, никаким боком не относящийся к делу. Не бывает незначительных вещей. Преступник всегда оставляет следы. Только их надо суметь обнаружить. Семакин с этим справился. Теперь мы многое узнали о тех двоих агентах абвера. Осталось найти их…

— Найдём, — самоуверенно заявил Ерёменко, посуровев лицом. — Ответят эти предатели перед советскими людьми. По-другому быть не может. А у вас, товарищ капитан, как обстоят дела? Что выяснили по машинам?

— Через КПП проехала всего лишь одна машина… крытый брезентом трёхтонный ЗиС. Водитель и с ним представитель армейских хозяйственных служб везли со станции продукты в город на армейский продовольственный склад. Номер У7-82-24.

Зимарин с чувством мотнул головой, как видно, всё ещё находясь под впечатлением от чудом обнаруженной Семакиным находки. Правый уголок его жёстко сжатых губ чуточку приподнялся в довольной ухмылке, возле рта полукругом собрались две глубокие складки.

— Товарищ капитан, может, перекусим? — подал из кабины «доджа» озабоченный голос Палыч, улучив, как ему показалось, подходящий момент. — Который день впроголодь живём. Так недолго и ноги на сторону откинуть.

— Рано расхолаживаться, — довольно категорично, но с доброжелательными нотками ответил Зимарин. — Срочно требуется разыскать тот самый ЗиС, вдруг что-то прояснится… А поесть мы можем и в городе на продпункте… Имеется у них там комната-столовая…

Недовольно сопя, Палыч завёл мотор.

— Ну, тогда поехали, — буркнул он. — Время поджимает.

Ерёменко и Семакин без промедления забрались в кузов, устроившись на откидных сиденьях. Старшина выехал на просёлочную дорогу и дал газу. Праховатая, невесомая пыль, поднятая ребристыми колёсами внедорожника, снова закружилась в воздухе, взвихриваясь, потянулась за автомобилем длинным змеиным хвостом.

Ехали долго, подпрыгивая на неровной грунтовке, аккуратно объезжая особенно глубокие промоины, оставшиеся после ливневых дождей, и крупные оковалки жирного чернозёма, вывороченного гусеницами танков.

— Кажется, впереди машина стоит, — громко сказал Ерёменко. Глаза у него слезились от встречного ветра, поэтому приходилось сильно щуриться, глядеть на дорогу сквозь частую завесу опалённых солнцем ресниц. Он подушечками пальцев вытер воспалённые с красными прожилками глаза, поднялся и, держась одной рукой за борт, другую приложил козырьком к глазам; сосредоточенно всмотрелся в видневшуюся далеко впереди, должно быть, на расстоянии трёх-четырёх километров, нечёткую чёрную точку. — Ну, точно машина! Брезентом крытая… Да это та, которую мы разыскиваем… — по мере приближения всё более упавшим голосом уточнял остроглазый контрразведчик. — И номера наши: У7-82-24.

— Палыч, прибавь, — заволновался Зимарин.

Обеспокоенный надвигавшимися событиями, Семакин резко поднялся, напряжённо всматриваясь в грузовик. Брошенный в безлюдном месте ЗиС представлял крайнюю опасность. Те, кто расправился с водителем и интендантом, могли сидеть в засаде, поджидая «додж», чтобы расправиться и с офицерами контрразведки.

— Неужели мы опоздали? — озвучил общую мысль Зимарин и на всякий случай вынул пистолет из кобуры.

Не доезжая до сиротливо стоявшего посреди дороги ЗиСа, старшина предупредительно остановился. Ерёменко спрыгнул с кузова и тоже вынул пистолет; двумя руками держа его наготове, осторожно двинулся к машине следом за капитаном. Семакин проворно достал из-под скамейки автомат ППШ, который хранился в деревянном ящике из-под снарядов под ветошью. Передёрнув уже на земле затвор, мелким шагом, стараясь держать под контролем трёхтонку и прилегающую местность, направился за своими товарищами.

Напряжение у контрразведчиков с каждым шагом возрастало. В висках пульсировала прилившая к голове кровь, сердце билось глухими неровными толчками. Но вокруг по-прежнему сохранялась тишина, которая в любую секунду могла нарушиться выстрелами или взрывами гранат.

Прошла не одна минута, прежде чем контрразведчики с опаской приблизились к машине с разных сторон. Двери у кабины были распахнуты настежь, но внутри трупы отсутствовали, не было их и в кузове. Оглядев нетронутую пыль на дорожном полотне, офицеры не обнаружили ни пятен крови, ни следов того, что трупы уволокли в лес и там их спрятали. Да и вообще не было похоже на то, что кто-то напал на машину.

— Есть кто живой? — тем не менее громко крикнул Зимарин, внимательно оглядывая кромку смешанного леса. Не дождавшись ответа, выругался: — Что за чертовщина?!

Тут из леса появился невысокого роста молодой солдат в звании ефрейтора. На ходу застёгивая ремень на блестевшей от технического масла гимнастёрке, он не спеша направился к машине, загребая дуговатыми, словно у кавалериста, ногами высокую траву. Заметив стоявших возле грузовика офицеров, солдат торопливо одёрнул полы замызганной гимнастёрки, поправил пилотку и прибавил шаг. Подошёл. Оглядывая тревожными глазами контрразведчиков, отдал честь.

— Ефрейтор Коновалов, — представился он.

— Водитель? — указал взглядом на машину Зимарин.

— Так точно!

— Попрошу предъявить документы.

Проверив удостоверение личности, маршрутный лист, а также вещевые и расчётные книжки, продовольственный аттестат, найдя особые и удостоверительные знаки на месте, фактуру, реквизиты, что подтверждало их безукоризненную оригинальность, капитан спросил:

— Где второй?

Казалось бы, самый обычный вопрос, но Коновалов отчего-то смутился и ответил не сразу.

— Товарищ капитан… — запнувшись, с неохотой проговорил ефрейтор, — отошёл в лес… по нужде.

— Давно?

— Не так чтобы… — неуверенно ответил Коновалов.

— Ну что ж, подождём. А пока скажи мне, ефрейтор, по дороге кого-нибудь подвозили? Может, офицеров или солдат? Никто не останавливал?

— Никак нет. Да и не положено нам брать попутчиков. Не, не подвозили, — мотнул он головой. — Точно не подвозили.

Зимарин рукой подал знак Ерёменко и Семакину, чтобы они проверили кузов, а сам опять обратился к водителю:

— С машиной-то что случилось? Сломалась?

— Сломалась, — со злостью буркнул Коновалов, и его усеянное веснушками лицо с грязными маслянистыми полосами на пухлых щеках стало до того несчастным, что Зимарин с сочувствием предложил: — Может, мы чем поможем?

— Да куда там, — безнадёжно махнул рукой расстроенный донельзя молодой водитель и принялся, горячась, жаловаться: — Коренные подшипники, язви их, полетели. Нижнюю крышку снял у картера, а там… — Он снова взмахнул рукой. — Три часа загораем… Груз не бросишь на авось… Ждём, может, кто проедет? Товарищ капитан, вы бы заехали на автобазу, передали бы командиру роты или помпотеху, что нам помощь требуется? — жалостливо, чуть не плача, попросил он. — На вас теперь вся надежда. — Парень заметил прилипший к галифе у колена комочек грязи с сизыми разводами от масла, сорвал пучок травы и тщательно вытер штанину. — Ну куда это годится, — произнёс он, болезненно морщась, разводя руками. — Чистый вахлак.

Из-за кузова выглянул Семакин.

— Товарищ капитан, — окликнул он Зимарина и, когда тот оглянулся, с таинственным видом поманил ладонью.

— Обязательно заедем, — пообещал Зимарин водителю уже на ходу, торопливо направляясь к заднему борту машины. — Слушаю? — Он вопросительно взглянул на Семакина, лицо которого выражало крайнюю озабоченность.

— Видите? — Лейтенант указал пальцем на фаркоп, незначительно испачканный сверху подсохшей глиной, случайно оставленной подошвой чьих-то сапог. — Похоже на то, что здесь побывали наши диверсанты. У дуба, где они прятались, земля глинистая… Я ещё поскользнулся, когда обильная роса была. Думаю, что шпионы незаметно залезли в кузов, чтобы добраться до города… А когда мотор забарахлил, они спрыгнули и в лес подались. Только это… что-то следов я их не нашёл возле машины.

— Ерёменко не мог оставить?

Семакин отрицательно мотнул головой, с нотками восхищения сказал:

— Он через борт прямо с земли перемахнул. А эта глина, по всему видно, застряла в углублении каблука и подошвы…

— Ерёменко, у тебя что там? — спросил, нахмурившись, Зимарин у сидевшего на борту в кузове старшего лейтенанта.

— Следов, сразу говорю, никаких нет, — тотчас отозвался Ерёменко. — А вот коробки с американской тушёнкой помяты… Как будто на них сидели… Но опять-таки могли помять и при погрузке… С них станется.

Зимарин круто развернулся и быстро подошёл к водителю, стоявшему с растерянным видом, невольно прислушиваясь к разговору офицеров.

— Ефрейтор, у тебя машина сразу стала или как?.. — деловито осведомился у него капитан.

— Поначалу я услышал подозрительный звук в моторе, — снова завёл было свою песнь расстроенный Коновалов, но, заметив, как у Зимарина начали на скулах вспухивать тугие желваки, а дрожащие от нервного тика щёки стали наливаться бурым цветом, что говорило о сдерживаемом им гневе, он тотчас в замешательстве смолк, а потом испуганно замотал головой: — Нет… не сразу. Метров сто я ещё проехать успел… пока мой Захар Иванович окончательно не стал. Где-то примерно вон у той кривой сосны мотор и начал барахлить.

Он рукой указал на старую невысокую сосну с оголённым коричневым стволом, редкие искривлённые ветки которой из последних сил тянулись к дороге, где было больше света. Потемневшая от ветхости хвоя уже не источала пряные запахи смолы, а просто потихоньку умирала, местами тронутая белёсой плесенью.

Зимарин стремительно направился в ту сторону, но в эту секунду из леса вышел отсутствующий капитан. Невысокого роста, с довольно упитанным лицом, по которому блуждала довольная улыбка, он неспешно спускался по отлогому склону к дороге. В пригоршне правой руки хозяйственный интендант держал спелую землянику, а левой с ленцой закидывал алые ягоды по одной в рот. Блаженно щурясь от душистых ягод под толстыми линзами очков, смачно жевал, смешно топорща измазанные соком губы.

Беспечный его вид со сдвинутой на затылок полевой фуражкой и то, с каким выражением лица жевал офицер блестевшие на солнце тёмно-рубиновыми боками крупные, как лесные орехи, ягоды земляники, вызвали у Зимарина необъяснимое раздражение. «Вместо того чтобы у машины находиться, он по лесу бродит. Тоже мне нашёлся… любитель земляники», — со злостью подумал он и стал на обочине, поджидая капитана.

Занятый ягодами, тот не сразу обратил внимание на контрразведчиков, лишь когда услышал негромкие их голоса. С удивлением отметив, что два молодых офицера что-то внимательно разглядывают на дороге, а старший выжидательно поглядывает в его сторону, интендант немедленно высыпал в траву из горсти несколько недоеденных им земляничек, торопливо отряхнул ладони и, на ходу вытирая их о носовой платок, заспешил к машине, подслеповато щурясь.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — кинул он руку к виску, где на пуговке крепился к зелёному выцветшему околышу потрескавшийся ремешок. — Чем обязан?

— Попрошу предъявить документы? — потребовал довольно сурово Зимарин, с некоторым любопытством разглядывая его добродушное лицо, по которому живыми тенями пробегали одновременно тревога и озадаченность. Через минуту вернув офицерское удостоверение, Зимарин распорядился: — Капитан, посмотрите, груз весь на месте?

— А куда ему деться? — не понял сопровождавший машину интендант и с неохотой, по-стариковски кряхтя, полез в кузов. Там он завернул край зелёного брезента, под которым находились картонные коробки, и тотчас его добродушное розовощёкое лицо стало на глазах покрываться смертельной бледностью. Вначале побелели щёки, словно их охватила морозная изморозь, потом стали белыми пухлые скулы, выпуклый лоб, и вскоре всё его лицо стало похоже на неживой гипсовый слепок. Вытерев тылом ладони испарину на лбу, упавшим голосом он сказал: — Две коробки свиной тушёнки пропали…

Пухлые губы у него прыгали, не находя себе места. Интендант, как никто другой понимал, что за халатное отношение к своим обязанностям придётся держать ответ в полной мере по законам военного времени. Может даже случиться так, что в краже обвинят его и водителя. Далась ему эта чёртова земляника! Будь она проклята! И сотрудники СМЕРШ не ко времени появились. Надо же ему было в это время так некстати отлучиться.

— Украли… украли… — несвязно бормотал он, слезая с кузова. Движения его были неловкие и заторможенные, словно у ленивца. Он обессиленно опустился на землю, сел, привалившись спиной к колесу, разбросал ноги. Сняв старенькие очки, принялся их бесцельно вытирать широким подолом гимнастёрки, близоруко глядя перед собой.

Но Зимарину не было никакого дела до его мыслей и страданий, на это имелись другие надзорные органы, а его непосредственная деятельность — это розыск и задержание агентов абвера.

— Капитан, не распускайте нюни, — повысил голос Зимарин, как будто даже довольный, что так произошло. Чем вызвал необоснованные подозрения у слабохарактерного интенданта: не они ли случаем украли тушёнку, чтобы хорошенько проучить его?

Вялыми движениями рук интендантский капитан надел очки, проводил его долгим взглядом. Он видел, как тот подошёл к своим товарищам, но из-за расстояния не слышал, о чём между собой вполголоса разговаривали офицеры СМЕРШ.

— Товарищ капитан, — тем временем говорил возбуждённо Ерёменко, — обнаружились следы. В этом месте они спрыгнули с кузова, как только мотор забарахлил. Точнее, спрыгнул один, а потом несколько метров бежал за машиной, как видно, принимая коробки с тушёнкой от своего подельника. Здорово следы здесь отпечатались. А тут они по росе, оскальзываясь на влажной траве, спустились вниз и скрылись в лесу. Вон в том месте. — Он указал рукой на ольховые кусты. Они длинной чередой тянулись вдоль лесной кромки, разделённые в одном месте развесистой вербой.

Углубившись возле вербы в чащу шагов на пятьдесят, контрразведчики неожиданно увидели в самой гуще разросшегося шиповника что-то светлое, похожее на бумагу. Это оказались порожние, скомканные впопыхах картонные коробки из-под американской свиной тушёнки.

— Вот что, значит, жадность с людьми делает! — воскликнул Семакин, имея в виду немецких диверсантов, потерявших из-за своей алчной натуры всякую предусмотрительность и осторожность, которую им долгое время вбивали в разведшколе абвера.

— В вещмешок переложили, — раздумчиво проговорил Зимарин, нервно покусывая губы. — А это что значит? А это значит то, что вещмешок у них остался порожним… Не успели они забрать с собой передатчик. Где-то в лесном массиве в районе Можаровки в тайнике он до сих пор находится. Ну что ж… не плохо, не плохо… — Глядя перед собой внимательными глазами, не поворачивая головы, Зимарин распорядился: — Семакин, передай Палычу, чтобы он ехал в город, дожидался нас в комендатуре… Да, чтоб не забыл сообщить в автобат о поломанной трёхтонке с продуктами. И быстро к нам. Пойдём по следам агентов, посмотрим, куда они нас выведут.

Семакин убежал, а капитан с Ерёменко, не медля ни секунды, двинулись вперёд, внимательно осматриваясь по сторонам. Вокруг всюду, куда падал их взгляд, курчавилась буйная сочная листва, качались на тёплом ветру тонкие ветки, робко шевелились бронзовые листья клёнов, густо пёрла из чернозёма высокая зелёная трава, смешанная с разноцветными лесными цветами, безжалостно помятыми сапогами. Было заметно, что агенты передвигались по лесу без особой осторожности, уверенные в том, что здесь они в полной безопасности: мало ли солдатских следов в лесу возле проезжей дороги, по которой нескончаемым потоком день и ночь идут войска. Но по крупным шагам их было ясно, что они всё же торопились и передвигались довольно быстро, неосознанно, по профессиональной привычке выбирая такой маршрут, чтобы меньше оставлять за собой следов.

— В город ушли, — уверенно заявил Ерёменко. — Сняли у какой-нибудь хозяйки спальное место, и все дела. Нельзя исключать, что и свой человек в Обояни проживает.

— Без разрешения комендатуры вряд ли их кто пустит, — глухо ответил Зимарин, с шумом продираясь сквозь заросли папоротника, доходившего ему до груди. — Командировочное предписание требуется.

— А то не знаешь. У них этих чистых бланков со штампами и печатями воинских частей с собой на все случаи жизни. А сейчас столько частей дислоцируется в городе, что, если проверять всех расквартированных командировочных за эти дни, сто лет на это бесперспективное занятие уйдёт.

— Работа у нас такая, — устало обронил Зимарин, неловко выбираясь из лощинки наверх, поминутно оскальзываясь на глинистом склоне. — Тут хоть есть какая-то зацепка. Пускай и призрачная…

— Вот именно… призрачная, — буркнул с досадой Ерёменко. — А у нас каждая минута на счету…

Он хотел ещё что-то сказать, но позади послышался шум, и из кустов жимолости выскочил запыханный Семакин с автоматом ППШ за спиной, с широкой улыбкой на лице.

— Еле догнал, — вымолвил лейтенант, переводя дыхание.

Мельком взглянув на него, Зимарин, продолжая прерванный разговор, ответил:

— Ты, Ерёменко, коней не гони. Доберёмся до города, тогда и обсудим это дело. Вдруг кто-нибудь видел двух военных, выходивших из леса.

За разговорами не заметили, как дошли; только что их окружали живые деревья, и вдруг лес закончился, и глазам контрразведчиков неожиданно открылось гнетущее зрелище. Глухая городская окраина представляла собой обширное кладбище разбитых авиабомбами и артиллерийскими снарядами ещё недавно исправных домов, от которых теперь остались лишь закопчённые печные трубы да кое-где виднелись чёрные остовы не сгоревших до конца брёвен. И лишь у самого леса каким-то чудом сохранился заброшенный приземистый дом. От взрыва один угол у него сильно осел, но рубленый, крытый ржавой жестью, выглядел он всё равно добротно. Закрытые ставнями окна были крест-накрест забиты почерневшими от дождей и времени гнилыми досками. Наружная дверь, висевшая на кованых ржавых петлях, была распахнута настежь и при каждом порыве ветра жалобно скрипела. Судя по мутному письму на выцветшей фанерной вывеске, до войны здесь располагалась скобяная лавка.

— Проверь, — кивком щетинистого подбородка Зимарин указал Семакину в сторону лавки.

Проворно переместив ППШ из-за спины на грудь, лейтенант побежал к дому, держа автомат наизготовку.

В сухом помещении стоял устойчивый спёртый запах затхлости и мышиного помёта, а ещё неуловимо тонко пахло конским потом и конскими же испражнениями, высохшие окатыши которых валялись повсюду. Вся обстановка без слов говорила о том, что немцы использовали бывшую лавку под конюшню, до того как сломя голову и сверкая пятками бежали при наступлении советских войск.

А ещё здесь валялись окровавленные бинты, скомканная маслянистая бумага, окурки цигарок, упаковки от концентрированных продуктов и другие предметы, которые всегда остаются после присутствия солдат. Не было им никакого дела до зловонных запахов, сильно пропитавших за два года эти бревенчатые стены: здесь труженики войны прятались от дождя, здесь спали, свернувшись в шинелях, и здесь же варили себе кашу или суп и тут же с удовольствием ели, скребя алюминиевыми ложками по дну котелков.

Семакин невольно улыбнулся, подумав о том, что ничто не может сломить русского солдата, любые трудности, даже, казалось бы, самые безнадёжные, он преодолеет: всё ему нипочём. Заметив оброненный нерадивым фашистом при отступлении ребристый газбак с противогазом, он с удовольствием поддел его ногой, с силой отправил в дальний угол, где перепревал лошадиный навоз.

Он было уже направился к выходу, как вдруг в сенцах на глаза ему попалась порожняя банка из-под американской тушёнки, вдавленная каблуком в лошадиный помёт. По этикетке со свиной жирной головой на её боку Семакин предположил, что банка оставлена разыскиваемыми ими диверсантами. Подавляя отвращение, лейтенант поднял сплющенную жестянку, понюхал; в ноздри густо ударило свиным жиром и лавровым листом, что однозначно говорило о том, что находившийся в ней продукт недавней свежести. «Проголодались, сволочи, — подумал он с охватившей его лютой злобой. — Война войной, а завтрак по расписанию». Он широко размахнулся и шваркнул банку о стену. Она ударилась о сухое бревно и со звоном покатилась по полу, подскакивая на устилавшем его мусоре.

— Были они здесь, — вернувшись, хмуро доложил он Зимарину. — Жрали… сволочи.

— Скорее всего, от кого-то прятались, — выдал неожиданную версию капитан. — А заодно уж… жрали. Дождались, когда люди уйдут или… наоборот, соберётся их больше. А потом незаметно смешались с толпой и ушли в город. Значит, кто-то их мог видеть.

Метрах в ста от них, в начисто сгоревшем палисаднике, против полуразрушенной кирпичной трубы, где глубоким проёмом зияла широкая осыпавшая воронка, используя её как естественное укрытие, солдаты устанавливали зенитную пушку. Контрразведчики направились к ним. Подошли. Несколько секунд офицеры с уважением наблюдали, как зенитчики с профессиональной сноровистостью и быстротой разворачивали орудие, не обращая ни них ни малейшего внимания.

— Бог в помощь, — громко сказал Зимарин, стараясь шуткой расположить солдат.

Пожилой старшина с обвислыми седыми усами медленно выпрямил узкую спину с мокрыми от пота тёмными кругами на гимнастёрке. Великоватая для его косматой головы линялая пилотка с потускневшей звездой была нахлобучена по самые уши. С любопытством поглядывая светлыми в морщинках глазами на контрразведчиков, тая в уголках сухих потрескавшихся губ улыбку, в тон ответил:

— Бог-то Бог, сам бы помог. — И, обернувшись к товарищам, устало сказал: — Ребяты, перекур.

Неторопливыми, но расчётливыми движениями он вынул из кармана галифе затёртый до бурого цвета тряпичный кисет, с неспешной основательностью свернул из клочка газеты цигарку, закурил, с удовольствием пыхнул сизыми клубами дыма. Удобно привалившись боком к жирному, пахнущего сгоревшим порохом земляному склону воронки, выжидательно замер, снизу вверх поглядывая на капитана. Расчёт тоже расположился на перекур в самых живописных позах, переводя тревожные взгляды с одного на другого.

— Товарищи, — начал было Зимарин и сейчас же поморщился от своих высокопарных слов, на секунду замолчал, затем уже обратился к солдатам, которые в большинстве своём находились едва ли не в юном возрасте, совсем по-отечески: — Парни, может, из вас кто-нибудь видел здесь двух офицеров? Один собой рослый, с тяжёлым вещмешком за спиной, другой на вид задохлик в очках?

Старшина плюнул в зачерствелую мозолистую ладонь, тщательно загасил о слюну окурок цигарки, потом смял её в пальцах и уже тогда бросил себе под ноги, придавил каблуком кирзового сапога.

— Сами-то вы кто будете? — неожиданно поинтересовался он, подозрительно прищурившись. — А то ведь знаете, как бывает…

Ничего обидного и предосудительного в его словах Зимарин не нашёл, потому что они находились в оперативном тылу, всего лишь в какой-то сотне километров от передовой. Капитан даже мысленно похвалил пожилого, повидавшего жизнь старшину за бдительность. Он вынул из нагрудного кармана красную книжку со строгой чёрной тиснёной надписью: «Главное управление контрразведки СМЕРШ», развернул. Семакин и Ерёменко тоже показали свои удостоверения.

Старшина со знанием дела внимательно прочитал и отрицательно мотнул головой.

— Нет, не видели. — И пояснил: — Мы только что прибыли. Может, кто-нибудь из ребят видел? Там другие расчёты разворачиваются. — Он указал заскорузлым пальцем далеко в сторону, где вокруг зенитных орудий копошились люди, повторил, как Зимарину показалось, с сочувствием: — А мы нет… не видели.

Но и опрос других зенитчиков ничего не дал. Собственно, из контрразведчиков никто особо и не питал надежды, что кто-то из солдат в столь нервозной обстановке, когда незамедлительно, в наикратчайшее время требуется развернуть зенитные орудия на означенных позициях, обратит внимание на двух офицеров, одетых в советское обмундирование. На лбу у них не написано, что они агенты абвера. А офицеров всевозможных возрастов по нынешним временам по всей огромной стране хоть пруд пруди, тем более в оперативном тылу, где в последние месяцы сосредотачиваются части различных родов войск для крупного наступления.

— Ну, что ж, парни, — с трудом разлепляя ссохшиеся губы, с видимым сожалением проговорил Зимарин, внезапно почувствовав, как он сильно устал за эти беспокойные дни, измученный бессонными ночами и напрасными ожиданиями, — идёмте в комендатуру. Палыч теперь нас заждался.

— Да и горяченького не мешало бы что-нибудь порубать, — мечтательно произнёс Ерёменко и тотчас сглотнул невольно набежавшую слюну. — В животе уже кишка с кишкой дерётся.

Комендатура располагалась в центре Обояни, на улице Подвойского, в трёхэтажном обшарпанном здании старинной постройки. Вытянутые арочные окна украшали вычурные резные наличники из красного обожжённого кирпича. А вот сами крестообразные рамы были почему-то с маленькими глазками и издали выглядели так, как будто окна подслеповато щурились. Однако этот на первый взгляд вопиющий недостаток и послужил основной причиной, чтобы разместить в здании военную комендатуру: все стёкла во время бомбардировки города уцелели, и не надо было заморачиваться о том, чтобы их вставлять. Но и, конечно, свою роль сыграло то, что невысокое незаметное здание было вполне пригодным к эксплуатации, чего не скажешь о других… Всюду в городе виднелись страшные следы бесхозяйственности и разрушения.

Добираться до комендатуры с городской окраины пешим порядком было не менее полутора часов. А если брать во внимание, что контрразведчики за эти дни устали неимоверно, были похожи на серые живые тени, то и все три. К тому же стало нещадно припекать полуденное солнце.

— Сейчас бы Палыч со своей машиной пришёлся нам как нельзя кстати, — со вздохом произнёс Ерёменко, с видимым усилием передвигая натруженные ходьбой ноги, глядя тоскливым глазами вдоль длинной до бесконечности улицы, там и сям поперёк заваленной грудами битого кирпича от обвалившихся стен четырёхэтажных домов, находившихся по обе её стороны.

Семакин искоса посмотрел на него, но ничего не ответил, потому что лень было даже языком ворочать. Ему очень хотелось курить, но как только он представил прогорклый вкус табака во рту на голодный желудок, то содрогнулся от отвращения. Зато Зимарин хоть и находился с ними в равных условиях, а может, и более уставшим в силу своего возраста, однако падать духом вовсе не был расположен.

— Самое время мысли в порядок привести, — дал он нужный совет, как можно использовать для дела сложившуюся ситуацию. — А подумать есть над чем.

Чего они никак не ожидали, так это того, что услышат в этом разрушенном до основания пустынном месте звук мотора. Он прозвучал для них как песня, как надежда на лучший исход. Из-за развалин выехала гружённая кирпичом полуторка. Машина еле ехала, переваливаясь с боку на бок, наезжая колёсами на щебень и горки колотого кирпича, содрогаясь и неимоверно рыча от напряжения.

— А жизнь-то, кажется, налаживается! — воскликнул Ерёменко, скалясь в довольной улыбке; торопливо шагнул на дорогу и взмахнул рукой. — Дружище, подкинь до комендатуры! — попросил он водителя, когда тот остановился.

— До комендатуры не могу, товарищ старший лейтенант, — отказал водитель, высунув наружу азиатское скуластое лицо с узкими прорезями карих глаз, спрятавшихся в глубине запавших морщинистых глазниц. — Не по пути. Там вам ещё придётся пару кварталов топать.

— А хоть и так, — не стал настаивать Ерёменко, у которого от усталости уже подкашивались ноги.

— Тогда поехали.

Семакин как самый молодой с готовностью запрыгнул в кузов, сел сверху кирпичей, свесив ноги через борт, а Зимарин с Ерёменко встали на подножки с разных сторон. Сидевший в кабине узкоплечий сержант с глубокими бороздами на осунувшемся, небритом лице, хотел было уступить место Зимарину как старшему по званию, но тот отказался. Вид перепачканного в цементную серую пыль и красную крошку пожилого человека вызвал у него невольную жалость. «Сидеть бы тебе дома, старик, — с горечью подумал капитан. — Внуков нянчить. А ты Родину пошёл защищать. Честь тебе за это и хвала».

Гружёная полуторка передвигалась с черепашьей скоростью, но всё же это было намного удобнее, чем добираться до комендатуры на подгибающихся от усталости ногах. Прошло минут сорок тихого хода, прежде чем машина доползла до перекрёстка. Здесь пути контрразведчиков и полуторки расходились: она повернула налево, и офицеры, которым нужно было в другую сторону, на ходу спрыгнули с подножек. Семакин тоже не стал задерживать машину, ловко сиганул с кузова, немного отбив затёкшие ноги.

— Спасибо, брат! — крикнул Ерёменко и благодарно помахал безотказному водителю рукой. — Ну что, парни, теперь своим ходом. Тут уж поделать ничего нельзя.

Улицы некогда красивого зелёного города после бомбёжек выглядели ужасно: глубокие воронки и горы битого, оставшегося от развороченных взрывами стен кирпича чередовались каждые несколько метров. В тех местах, где прошли тяжёлые танки, асфальт был плотно усеян сантиметров на десять мелкой крошкой. И по этому перемолотому гусеницами крошеву двигалась военная техника, шли отряды красноармейцев и гражданских с винтовками, прохаживались военные патрули. Под подошвами их ботинок и сапог острые упругие частицы кирпича хрустели, как морская галька. Редкие пешеходы из числа горожан передвигались по улицам торопливо, опасаясь внезапного авиационного налёта, когда будет некуда спрятаться.

Ноги немного успели отдохнуть, и контрразведчики шагали уже с более весёлым настроением. А когда они увидели трёхэтажное здание комендатуры, настроение вообще поднялось до немыслимой высоты: впереди их ждал обед и пускай кратковременный, но настоящий отдых. По крайней мере, так думали Ерёменко и Семакин. А вот о чём думал суровый и неприступный на вид капитан Зимарин, им было неизвестно.

У входа в комендатуру стояли несколько машин. Среди них были грузовые полуторки, легковые ГАЗ-М1, полноприводные, с упрощённым открытым кузовом, имевшим вырезы вместо дверей, ГАЗ-67 и ГАЗ-67Б и их «додж».

Отсутствие Палыча в «американце» контрразведчиков очень удивило, потому что он всё свободное время проводил возле автомобиля: проверял, осматривал, что-то подкручивал. Одним словом, без дела не сидел. Палыча они заметили возле чужой полуторки, стоявшей с приподнятым боковым щитком капота. Он с увлечением копался в моторе, назидательным тоном о чём-то выговаривал молодому водителю. Тот стоял рядом и, вытягивая тонкую шею, тоже заглядывал в мотор. Рукава гимнастёрки у парня были подвёрнуты выше локтей, и белые незагорелые руки, испачканные тёмным отработанным машинным маслом, блестели на солнце. Он поминутно шмыгал носом и вытирал под ним грязной ладонью. От этого над его шевелившейся верхней губой, захватывая впалые щёки, тянулась длинная чёрная полоса, похожая на усы. Он что-то негромко бубнил, виновато оправдываясь.

— Ты мне это брось! — вскипел Палыч и намахнулся на него разводным ключом. Заметив подходивших контрразведчиков, он сунул ключ солдатику, хмуро сказал: — Дальше сам закрутишь. Надеюсь, справишься?

— Справлюсь, — промямлил провинившийся водитель полуторки. — Спасибо.

— То-то же. — Вытирая ветошью руки, Палыч обрадованно пошёл навстречу, продолжая недовольно бурчать: — Ну что за молодёжь? Никакой ответственности. Так бы и дал по башке ключом.

— А чего сразу ключом-то? — насупился парень, расслышав его слова, которые ему показались обидными. — Я же не специально.

— Не специально он, — обернувшись, с сердцем выговорил Палыч. — За нечаянно бьют отчаянно. Смекаешь?

— Угу, — невнятно ответил солдатик, с натугой затягивая проржавевшую гайку.

— Это я для острастки, — негромко пояснил Палыч, улыбаясь в свои пышные усы. — Чтоб за машиной лучше следил. А вообще-то Петька парень смышлёный. Такую штуку придумал, что я за долгие годы работы в профессии об этом ни сном ни духом. Голова-а, — уважительно протянул он. — Механик из него получится знатный.

Он подошёл и привычно отдал честь.

— Товарищ капитан, — обратился Палыч к Зимарину, — ваше задание выполнил. Сообщил в автобат о трёхтонке, сломавшейся по дороге. Обещали срочно отправить за ней тягач.

— Добро, — кивнул Зимарин. — Значит так, идите в столовую, а я тем временем к коменданту загляну. Узнаю про командировочных…

На ходу поправляя фуражку, он по-молодому взбежал по высоким ступенькам и скрылся в здании. В прохладных, пропахших пылью гулких коридорах с голыми стенами, с отвалившейся всюду штукатуркой, было неуютно. И если бы не военные, которые всё время перемещались из кабинета в кабинет, можно было подумать, что помещение нежилое. Беспрерывно хлопали старые увесистые двери, изготовленные из морёного дуба, слышались неразборчивые мужские голоса, приправленные грубой матерщиной.

Зимарин ничуть этому не удивлялся. Привыкший за время войны к подобным отношениям среди мужчин, тяжкая жизнь которых была до безрассудства сурова и беспокойна, он как никто другой всё понимал. Ему не раз приходилось встречать и миловидных на вид девушек, служивших в разных родах войск. Они могли такое выдать, что даже старые вояки, слыша подобную похабщину, поражались и сокрушённо качали головами.

Кабинет коменданта города находился в самом конце длинного коридора. На подоконнике окна, расположенного в торце, в кадке стоял фикус. Зимарин раньше здесь его не видел. При виде зелёного растения с широкими блестящими листьями он вдруг вспомнил свой дом, своих детей, жену, которая так же любила держать на подоконниках цветы. На него пахнуло чем-то родным, домашним. Невольная улыбка распахала его губы, и на рябых щеках тотчас образовались трогательные ямочки, так не вязавшиеся с его крепкой, приземистой фигурой борца.

Зимарин постучал в дверь и сразу вошёл, не дожидаясь разрешения. Майор Алёхин, третий месяц исполняющий обязанности военного коменданта фронтового города, сидя за обширным столом, корпел над какими-то бумагами, подпирал ладонями поросшие рыжей щетиной впалые щёки. Исподлобья взглянув на вошедшего, он тотчас поднялся, пошёл навстречу. Худой и высокий, под два метра ростом, он заметно сутулился. На его измятом бессонными ночами лице дрожала радушная улыбка.

— На ловца и зверь бежит, — сказал он, крепко пожимая руку Зимарину, глядя на него усталыми глазами из-за очков, сломанный мостик которых был перевязан синей изолентой. — А тут недавно капитан Брыксин из отдела контрразведки танкового корпуса звонил, интересовался тобой. Просил передать, если ты у меня объявишься, чтобы незамедлительно к нему приехал. Сообщение у него к тебе важное имеется.

— Принял к сведению, — ответил Зимарин, догадываясь о том, что это, по всему видно, связано с операцией «Призраки», раз сам начальник отдела контрразведки корпуса о нём справлялся. Такие вещи отлагательств не терпели, и он сразу перешёл к делу, за которым, собственно, сюда и прибыл. — Алёхин, мне кровь из носа, требуется в срочном порядке выписать все имена и фамилии командировочных, которым ты за последнюю неделю выдал разрешения на постой у частников. Проверить нам надобно кое-кого… А ещё лучше с твоими людьми, чтобы было не так явно.

— Понимаю… понимаю, — закивал Алёхин, мигом согнав с лица улыбку. — Но ты, Зимарин, имей в виду, что у нас в городе есть ещё две районные комендатуры… С ними как? Тоже списки затребовать?

— А ты как думаешь?! — спросил капитан, остановив на нём потяжелевший взгляд, который говорил без всяких слов.

— Понятно, — снова кивнул Алёхин. — Сейчас же дам распоряжение… К завтрашнему утру списки будут готовы. Только ты не обольщайся, там наберётся фамилий, думаю, где-то под тысячу. А может, и больше. Тут уж как тебе повезёт.

— Другие предложения имеются? — спросил Зимарин голосом, в котором отчётливо послышались язвительные нотки.

— Всё ясно, — раздумчиво сказал Алёхин. — Ясно одно, что работа у нас такая… неблагодарная.

— Тут я бы с тобой поспорил, — заявил, хмыкнув, капитан. — Да сейчас некогда. Завтра жду списки.

Они снова пожали друг другу руки, и Зимарин спешно вышел из кабинета, громче обычного топая каблуками сапог. В коридоре он быстро оглянулся и, на секунду приостановившись, понюхал только что начавший распускаться розовый цветок. Чему-то загадочно улыбнувшись про себя, он стремительно зашагал по гулкому коридору. Миновав дежурного по комендатуре, вышел на улицу.

Ерёменко и Семакин сидели на корточках у стены, удобно привалившись к ней спиной. Они не спеша курили, с улыбкой наблюдали за Палычем. Тот опять распекал парня, которого недавно сам и нахваливал.

— Вот скажи мне, Петька, что ты за олух такой свалился на мою голову? — допытывался он, подступая к нерадивому солдатику. — Как можно было сорвать гайку? Это же как женщина… любимая. С ней надобно обращаться с лаской. А так-то, с дури, можно и чугунный рельс в дугу согнуть. Вот что ты за человек такой?

— Посильней хотел затянуть, — оправдывался молодой водитель в звании рядового. — Чтоб уж наверняка.

— Наверняка… — по-стариковски брюзжал Палыч, любивший во всём порядок. — Теперь меняй шпильку. Да поаккуратней. А не как… Смотри, при встрече проверю.

— Всё будет в лучшем виде, — заверил с безмятежной улыбкой Петька. — Не извольте беспокоиться, Капитон Палыч.

— То-то…

При виде вышедшего из комендатуры Зимарина Ерёменко и Семакин торопливо поднялись, бросили под ноги окурки, с силой втоптали их в асфальт, усеянный битым кирпичом. Оправив гимнастёрки, скорым шагом направились к нему.

Капитан остановился у порога, взглянул в безоблачное голубое небо, услышав рокот авиационных двигателей. Проводив долгим взглядом тройку краснозвёздных истребителей, стремительно пролетевших в сторону передовой, полной грудью вздохнул, надувая с тонкими розовыми прожилками небритые щёки.

— Списки будут готовы к завтрашнему утру. Потом надо будет их тщательно проверить и определиться, кого будем первым делом проверять, — ответил он на вопросительный взгляд подошедших контрразведчиков. — А сейчас надо незамедлительно ехать в танковый корпус. Брыксин нас разыскивает… — Заметив непроизвольное движение проголодавшегося Ерёменко рукой в сторону распахнутых дверей, где находилась комната-столовая, откуда валил пар и шёл головокружительный аромат распаренной пшённой каши с тушёнкой, вмиг догадавшись, с удивлением спросил: — А вы разве в столовую не ходили?

— Вас ждали, товарищ капитан, — со вздохом признался Семакин. — Что мы, безродные, что ль?

Зимарин ничего не ответил, лишь сокрушённо махнул рукой, направился к «доджу». Палыч ещё на подходе к машине увидел усаживающегося на пассажирское место капитана и забирающихся в кузов Ерёменко и Семакина. Было заметно, что настроение у него окончательно испортилось, потому что он тоже в столовой не был, забыв про еду в тот самый момент, когда увидел молодого и ещё неопытного водителя Петьку за ремонтом забарахлившего мотора. А помочь фронтовому товарищу и уже тем более своему коллеге в трудной ситуации Палыч считал святой обязанностью. Он сразу всё понял и без разговоров сел за руль.

— Куда едем? — спросил он у Зимарина, заводя исправный мотор своего «американца», который холил и оберегал, пожалуй, больше, чем следил за собой. Он относился к внедорожнику, как к живому существу — с благоговейным почтением. Потому что на войне — и тут он был полностью согласен с капитаном — главное содержать технику в рабочем состоянии, чтобы она не подвела в критический момент.

— В отдел контрразведки танкового корпуса, — не сразу ответил Зимарин, привычно находясь мыслями уже в другом месте. Он любил во время езды обдумывать сложившиеся ситуации в голове, намечая первостепенные задачи по их решению.

Капитана Брыксина застали на месте. Тот стоял в окружении танкистов и что-то им втолковывал, поминутно выбрасывая руки перед собой, тем самым как бы подтверждая истину сказанных им слов.

Низкорослый, но резкий в движениях, издали он выглядел подростком. Этому способствовала и его сухощавая, туго обтянутая ремнями фигура с болтавшимся из стороны в сторону офицерским планшетом и глубоко надвинутая на уши фуражка. Но удивительно было даже не это, а его неожиданно скуластое лицо, с острым крючковатым носом, кончик которого едва не касался его верхней губы, тонкой и нервной. Чисто выбритое лицо у Брыксина цвело таким нездоровым алым румянцем, что те, кто его не знал, несправедливо считали его человеком пьющим. И не просто пьющим, а пьющим беспробудно. Хотя на самом деле алкоголь он в рот не брал.

Зимарин, увидев его первый раз, тоже поддался на этот обманчивый вид и сразу же пришёл в неописуемую ярость. Он никак не мог взять в толк, почему этот тридцатисемилетний пропойца возглавляет отдел контрразведки. Узнав же его поближе, Зимарин как-то в беседе с ним честно признался: «Ты меня, Брыксин, извини. Уж больно я был о тебе нехорошего мнения. А всё из-за непривычного цвета твоего лица. — Круговым движением указательного пальца он обвёл своё лицо. — Так что без обид». «Не ты первый, не ты последний», — ответил тогда Брыксин, ничуть не осерчав на него. С тех пор они подружились.

Зимарин остановился, не доходя до группы, терпеливо ожидая, когда капитан закончит разговор.

— …бдительность… так что… и ещё раз, бдительность… чрезмерно внимательны… — донеслись до него обрывки фраз, и Брыксин обернулся, собираясь то ли возвращаться в свой кабинет, то ли ехать куда-то по своим неотложным делам.

— О-о! — радостно воскликнул он, увидев перед собой Зимарина. — Ну, здорово, дружище! — Он оглянулся и, не отпуская его руки, предупредительно отвёл в сторону; приглушая голос до свистящего шёпота, стал с жаром рассказывать: — Пару часов назад звонил Черкасов, приказал тебе в срочном порядке прибыть на железнодорожную станцию. Там имеются кое-какие для тебя сведения, связанные, возможно, с операцией «Призраки». Помнишь, ты со своими ребятами посещал станцию, интересовался, не было ли там какого-нибудь подозрительного человека, на которого они могли случайно обратить внимание? Так вот, у коменданта для тебя имеется некая важная информация. Точнее узнаешь на месте. Да, — спохватился он, собираясь уходить, — если потребуются люди, обращайся. Выделю тебе несколько надёжных человек. Бывай! — Брыксин дружески хлопнул его по плечу, развернулся и быстро зашагал к «виллису», водитель которого, как только увидел направлявшего в его сторону капитана, с готовностью завёл мотор.

Проводив его задумчивым взглядом, Зимарин круто развернулся, быстрой походкой вернулся к своему автомобилю.

— На железнодорожную станцию.

Палыч послушно кивнул, молча включил скорость. Ехать по разбитой дороге, всюду усеянной острыми осколками взорванных снарядов, битого оконного стекла и торчавшей в самых неожиданных местах ребристой арматурой, было не просто. Чтобы случайно не напороться и не пробить колесо, Палыч вёл машину с предупредительной аккуратностью.

Зимарин, погружённый в свои думки, казалось, не замечал его тихого хода, сидел, насупившись; время от времени он то дрожал разлатыми бровями, то жевал обветренные шелушившиеся губы. Не проронил он ни слова даже тогда, когда на пути им повстречались артиллерийские конные упряжки, тянувшие орудия. Ездовые, сидя верхом на лошадях, правили, а сам расчёт шагал рядом, устало передвигал натруженные ноги, давая некоторую возможность усталым животным передохнуть.

Вытянувшиеся длинной живой лентой подводы, выбирая более удобный путь, медленно тащились, петляя между глубокими воронками и высокими насыпями битого кирпича. Лошади хрипели, натягивая постромки, тяжело вздымали лоснившиеся от пота бока, от мокрых спин валил пар. Жёлтая пена, набиравшаяся в паху, ошмётками падала на чёрную землю, вывороченную из-под асфальта. Следом за артиллерийскими упряжками двигались конные подводы, запряженные в телеги, груженные снарядами.

Палыч, едва ли не вплотную прижавшись к стене старого приземистого дома, сложенного из бурого цвета кирпича, остановился, пропуская военный обоз.

— Долгая история, — подал из кузова недовольный голос Ерёменко, вынимая из кармана папиросы. Прихватив одну зубами, он протянул пачку Семакину. — Закуривайте, Игорь Валентинович.

От пачки остро пахло табаком, и Семакин с отвращением отвернулся.

— Как знаешь, — пожал плечами Ерёменко, прикурил и, должно быть, чтобы подразнить товарища, принялся с удовольствием пускать сизые колечки дыма вверх, лукаво поглядывая на сидевшего на скамейке напротив лейтенанта.

— Палыч, — окликнул старшину Семакин, — может, в объезд двинем? Сколько нам здесь ещё загорать?

— Можно и в объезд, — не сразу отозвался Палыч, вытягивая шею, чтобы разглядеть замыкающую обоз подводу. — Даже, наверное, нужно, — сделал он своё умозаключение и стал осторожно сдавать назад. — По улице Свободы, думаю, можно без помех проехать. А там…

Он не успел договорить, как вдруг где-то в глубине раскинувшегося на обширной площади города застучали скорострельные зенитки. Внезапно над крышами домов раздался нарастающий рёв авиационного двигателя, и через мгновение в безоблачном небе появился двухмоторный вражеский штурмовик Hs-129, имевший прозвище «Консервный нож».

Он стремительно пронёсся мимо, но потом, очевидно, разглядев конные упряжки, развернулся и спикировал на них, обрушив всю мощь своих крупнокалиберных пулемётов и пушек. Смертоносные пули в несколько строчек прошили дорогу, словно вдруг заработала огромная швейная машинка. Пули выбивали кусочки асфальта, которые брызгами разлетались в разные стороны, поднимали фонтанчики белёсой цементной пыли и кирпичной красной. Лошади испуганно взвились на дыбы, и ездоки никак не могли их успокоить. Обезумевшие от ужаса животные ржали, страшно скаля жёлтые зубы, оборвали постромки и галопом понеслись по улице, развевая разномастные гривы. Третья пара лошадей, находившаяся у самого орудийного щитка, всхрапывая, попятилась и свалилась в воронку, увлекая за собой орудие. Другую пару вороных пули искромсали до костей, мясо висело безобразными лохмотьями, и чёрная кровь ручейками обильно стекала по крупу, собираясь под их тушами большой лужей.

Под угрозой быть атакованными штурмовиком у Палыча пропало всякое желание осторожничать; резко сдав назад, он вывернул руль так, что внедорожник практически развернулся на крошечном пятачке. Потом Палыч вдавил педаль газа в пол, отчего «додж» за какие-то минуты развил такую скорость, которую в него изначально заложили американские инженеры и, подпрыгивая на неровностях, бешено помчался по улице, ловко лавируя между воронками и грудами щебёнки и кирпича. Ерёменко и Семакин от тряской и опасной езды крепко вцепились в металлическое ограждение кузова, с волнением поглядывали в небо, где в любой момент мог появиться прорвавшийся сквозь заслон наших зениток немецкий самолёт.

Пока расчёты пытались удержать лошадей, один из артиллеристов, вскинув винтовку, принялся лихорадочно палить в самолёт, который то и дело заходил на новую и новую атаку, поливая сверху людей и животных смертоносным свинцом. Солдат стоял возле воронки, не прячась, обуреваемый праведным гневом. Он был словно заговорённый: пули цокали рядом, не причиняя ему вреда. Были убиты ещё четыре или пять лошадей, несколько солдат, но по какой-то необъяснимой причине, что иначе как чудом не назовёшь, обходили его стороной.

Кровно обиженный такой несправедливостью немецкий лётчик снизился до самого минимума, на который хватило смелости. Удерживая самолёт на высоте второго этажа, он летел между домами навстречу отважному солдату. Теперь они были один на один. Парень тщательно прицелился и нажал на курок, но вместо выстрела послышался сухой щелчок винтовочного затвора. Но и тогда, когда патроны у него закончились, он не убежал трусливо, а встретил свою смерть лицом к лицу. Он стоял непоколебимо, как скала, с ненавистью глядя в лицо приближающего фашиста, которого очень хорошо успел разглядеть. Они были с ним ровесники. Только один был комсомольцем и сражался за свою социалистическую Родину, а другой был жестоким капиталистическим завоевателем, не имевшим в душе ничего человеческого, готовым по первому приказу своего бесноватого фюрера идти убивать ни в чём не повинных людей.

Немецкий лётчик нажал гашетку: пули ударили в грудь артиллериста, вспарывая пропахшую потом, потерявшую свой изначальный цвет, вылинявшую гимнастёрку. Одна из пуль, угодившая точно в орден Славы третьей степени, пробила его насквозь, покорёжив лучи пятиконечной звезды, глубоко вошла в сердце. Наверное, если бы в этот миг солдат смог поднять руку, он непременно бы коснулся кончиками своих пальцев подбрюшья самолёта. Но он задёргался из стороны в сторону туловищем, из простреленной раны цевкой брызнула алая кровь, и парень, выронив винтовку, упал на спину. Он лежал и смотрел в солнечное жаркое небо голубыми, прозрачными, как хрустальная родниковая вода, глазами. Штурмовик стремительно пронёсся над трупом, немного пролетел вдоль улицы и круто взмыл вверх.

А в это время Палыч упорно продолжал давить на газ, с каждой секундой отдаляясь от опасного места. Позади уже осталась центральная площадь, расположенная в двух километрах, как неожиданно откуда ни возьмись над ними появился штурмовик.

Контрразведчики не могли знать о том, что немецкий лётчик, расправившись с артиллерийскими упряжками, случайно заметил с высоты одинокую машину, которая на большой скорости неслась по улицам пустынного города. Судя по солидному американскому тяжёлому внедорожнику «Додж WC-52», в нём находился командный состав Красной Армии одного из полков или даже дивизии.

Упустить возможность расстрелять советских офицеров лётчик не мог. Он сделал «мёртвую петлю» и пошёл в атаку, едва ли не вертикально падая с неба, словно коршун. Но и Палыч, воевавший на фронте с самого начала, был в своих делах непревзойдённый ас: интуитивно чувствуя ответственный момент, когда вот-вот раздадутся первые выстрелы, он резко кидал машину то влево, то вправо, а то вдруг жал тормоз, и штурмовик с рёвом проносился над ними, не успев достаточно хорошо прицелиться.

— Врёшь… не возьмёшь! — цедил сквозь оскаленные зубы Палыч, судорожно вцепившись в баранку, бросая мимолётные взгляды на серую тень от самолёта, стараясь предугадать, с какой стороны произойдёт новая атака. — В носу у тебя, сволочь, не кругло…

Семакин на коленях добрался до ящика, достал из него автомат ППШ. Широко раскорячив для устойчивости колени, чтобы не так болтало, стал короткими очередями стрелять в самолёт на подлёте. Но, как он ни старался удержаться в одном положении, на крутых поворотах всё равно валился на бок или скользил по днищу кузова. Тогда он поднялся на ноги и, держась левой рукой за ограждение борта, принялся стрелять в самолёт, держа автомат одной правой. Сгибая ноги в коленях, пружиня, ему в какой-то момент удалось всё же попасть: сквозь нарастающий рёв авиационных двигателей было отчётливо слышно, как пули, цвикнув, срикошетили, отскочив от металлического крыла, не причинив штурмовику даже незначительных повреждений.

Ерёменко с досадой махнул рукой.

— Бросай ты это дело, Игорь, — разочарованно прокричал он, всё это время с волнением наблюдая за его действиями. — Только патроны напрасно расходуешь.

Семакин устало повалился в угол, вытянув ноги, расположил автомат между коленей.

Неизвестно как долго продолжалась бы охота на беззащитный автомобиль, не догадайся Палыч спрятаться в арке, ведущей во двор бывшей усадьбы какого-то дореволюционного чина. Увидев массивную арку, проходившую под кирпичным двухэтажным домом, он так повернул руль, что «додж» едва не опрокинулся. Колёса с левой стороны оторвались от земли буквально на полметра, а правые с противным визгом резины скользнули по асфальту, будто на шершавом льду, и внедорожник ловко влетел в тесную арку, чудом уместившись между стен, правда, чуточку поцарапав борта.

Самолёт ещё немного покружил, потеряв из виду машину, и полетел на свой аэродром, должно быть, рассчитывая по дороге истратить остатки боекомплекта на другие цели. Только ему было не суждено вернуться в родную гавань, потому что зенитчики его уже ждали. Не успел штурмовик вылететь на бреющем полёте из-за островерхих железных крыш трёх- и четырёхэтажных домов, как по нему тотчас открыли шквальный огонь. Разрывы шрапнели вспыхивали в синем небе белыми кудрявыми облачками.

Самолёт резко пошёл на снижение, открыв ответный огонь, стараясь нанести существенный урон советским зенитчикам. Крупнокалиберные пули ровными цепочками прошивали высокие брустверы и мешки с песком. Штурмовик стремительно пронёсся над позициями зенитчиков; казалось, что немецкому лётчику сегодня как никогда способствует удача, но вдруг самолёт клюнул носом раз, другой, оранжевое пламя охватило один из моторов, и за штурмовиком потянулся длинный тёмный хвост дыма. Пока лётчик возился с заклинившим от осколков фонарём, пытаясь выбраться наружу, самолёт с нарастающей скоростью врезался в склон пологого холма; высоко вверх взметнулся дегтярно-чёрный клуб дыма, словно на лысом, с выгоревшей дочиста травой холме за какой-то миг вырос кряжистый дуб, широко раскинув крону.

Равнодушно поглядывая в ту сторону, один из пожилых зенитчиков в звании рядового тылом ладони вытер испарину на лбу, потом, поочерёдно зажимая ноздри, деловито высморкался и сказал:

— Долетити, пацюк!

…Палыч выехал из-под арки, щурясь, посмотрел в чистое небо и сокрушённо качнул головой.

— Всё со мной бывало… Я так понимаю, на то она и война. Но чтобы специально на меня охотились, как за каким-нибудь безмозглым зайцем, такое со мной впервые. Вот ведь вражина.

Он взглянул на Зимарина, ожидая, что он скажет на его слова, но тот сидел как ни в чём не бывало, снова находясь в своих потаённых мыслях. «Вот ведь выдержка у человека», — немного завистливо подумал о нём Палыч, со вздохом включил скорость… и снова поехал с аккуратной предупредительностью, опасаясь за резину, которую достать было не так-то легко. И это несмотря на помощь Советскому Союзу богатой Америки.

Ерёменко опять закурил, не отказался в этот раз и Семакин.

Наконец они выехали за город, и вот тут уж Палыч осторожничать перестал, снова дал волю машине. «Додж» пылил по просёлочной дороге, направляясь в сторону железнодорожной станции, находившейся в нескольких десятках километров от города. Когда проезжали место, где стояла сломанная трёхтонка с американской тушёнкой, Палыч вскользь бросил:

— Забрали машину…

Солнце припекало. На открытой местности укрыться было негде, и офицеры расстегнули верхние пуговицы гимнастёрок, чтобы почувствовать хоть какое-то облегчение.

Вдыхая свежий воздух, а не тот прогорклый, с запахом устоявшегося сгоревшего пороха, который плотным покрывалом окутывал недавно освобождённый разбитый город, глядя по сторонам, где зеленела чуть подвялая, но ещё достаточно сочная трава, Палычу неожиданно пришла в голову совершенно шальная мысль: «А ведь может статься так, что в любую минуту на нас опять может налететь вражеский самолёт, или выстрелит спрятавшийся где-нибудь в засаде снайпер, и все мы тогда погибнем. На войне это обычное дело». И перед его внутренним взором тотчас встала, как живая, картина: на цветущей поляне лежит убитый снайпером совсем юный солдатик из только что прибывшего пополнения, который ни одного фашиста в глаза ещё даже не видел. Убитый немецким снайпером солдатик лежал, плотно прижавшись щекой к траве, и у его бледного лица, отмеченного уже смертью, на тёплом ветру качалась белоснежная ромашка с жёлтой, как солнце, бархатной сердцевиной. Паренёк этот, по всему видно, даже и не понял, что с ним произошло, потому что всё так же мило продолжал улыбаться и после своей скоропостижной смерти. Война ужасна своей непредсказуемостью, никогда не знаешь, что тебя ждёт через какую-то секунду… а то и миг.

В лесу стало немного прохладнее, до головокружения запахло смолой, сосновой хвоей и цветами, густо рассыпанными на крошечных полянках, похожих на цветные узбекские ковры. Такие Палыч однажды видел на ВДНХ в Москве, когда гостил у своего брата-профессора.

Неожиданно дорогу им на повороте перегородил самодельный шлагбаум. Он был сделан на скорую руку из длинной берёзовой жерди, с висевшей на нём для противовеса гусеницей от тяжёлого немецкого танка. Из небольшой будки, сварганенной каким-то умельцем из необструганных сосновых досок, сейчас же вышел молодой лейтенант в сопровождении автоматчика. Несмотря на свой возраст, дело своё лейтенант знал досконально: пока тщательно проверял документы, не стесняясь, поминутно бросал изучающий, сосредоточенный взгляд на лица контрразведчиков, стараясь распознать в них скрытых вражеских лазутчиков или настоящих советских офицеров. Убедившись в подлинности документов, вернул их хозяевам.

— Можете проезжать, товарищ капитан, — разрешил лейтенант и лихо козырнул, отрывисто бросил руку к козырьку фуражки, распорядился: — Дементьев, шлагбаум!

Придерживая блестевшие от жира сальные старые вожжи, должно быть, раздобытые в хозвзводе, автоматчик приподнял жердь.

От блокпоста до железнодорожной станции оставалось три километра. Их Палыч преодолел довольно быстро, хотя и пришлось ему немного задержаться, когда переезжал глубокую лужу. Натужно рыча, утопая в вязкой грязи всеми четырьмя колёсами, дрожа корпусом, как в лихорадке, «додж» с трудом, но сумел выбраться из гиблого места. Далее шла обычная колея, что для внедорожника помехой не являлось. С необыкновенной лёгкостью он нёсся по дороге, молодым козликом подпрыгивал на ухабах.

У станции была ещё одна проверка документов, и вот они наконец на территории крупного железнодорожного узла.

На путях стояли эшелоны, пыхтели пузатые, покрытые копотью и толстым слоем сажи паровозы. Из труб валил чёрный дым, застилал небо над станцией серыми клочковатыми облаками, которые из-за безветрия стояли на одном месте. Тень от них падала на землю, и оттого, что и без этого всё вокруг имело тёмные тона и смурые краски, вкупе с этими тенями и грязными облаками станция выглядела хмуро и насупленно, как обычно бывает перед дождём, когда собираются грозовые облака.

Кроша сапогами щебень, медленно прохаживались вдоль вагонов военные патрули, милиционеры и сотрудники органов безопасности. Сновали взад-вперёд солдаты и офицеры с вещмешками за спиной, загружались в вагоны роты, полки, кто-то, наоборот, выгружался, добравшись до места назначения; другие бежали с котелками и вёдрами за кипятком к водонапорной башне.

Там уже собралась длинная очередь, слышались громкие голоса, смех, время от времени переходящий в дружный хохот со свистом и радостными возгласами. В таких компаниях всегда находится какой-нибудь баламут-шутник, способный развеселить кого угодно. Наскучавшиеся по мирной жизни, по своим близким и родным, фронтовики его принимали благосклонно, чтобы хоть на какое-то время ощутить себя свободным человеком, и со всеми вместе проникнуться искренним чувством, что победа обязательно будет за нами. Это стоит дорогого!

В небесном просторе, где гулял только верховой ветер, плыли редкие белоснежные облака да солнце слепило сквозь плексигласовые фонари глаза лётчикам, барражировали невидимые с земли из-за густых собравшихся облаков смога истребители; звук их двигателей то усиливался, то отдалялся, то пропадал совсем.

Зимарин, Ерёменко и Семакин пошли разыскивать коменданта станции, а Палыч привычно остался у машины. Проходя мимо паровоза, офицеры попали под струю пара, с шумом выпущенного пыхтевшим паровозом. Белёсое облако, состоявшее из мелких водяных капелек, попало им на лица, и было ощущение, что они случайно угодили под скоротечный дождь.

— Ты смотри-ка! — обрадованно воскликнул Ерёменко. — Я сегодня как раз не умывался. — Он вынул из кармана мятый платок, тщательно вытер мокрое лицо. — Красота.

Но Зимарин его восторга не разделил, промолчал, лишь недобро покосился на высунувшегося из окна помощника машиниста.

— Это у них шутка такая, — сказал с усмешкой Семакин и, приотстав, погрозил кулаком парню, чьё чумазое, в чёрных разводах от угля лицо невинно смотрело на них из кабины. Помощник машиниста развёл грязными руками, давая понять, что он тут ни при чём.

Тогда Семакин поднял с земли округлый гладкий камешек и запустил им в парня. Вихрастая голова тотчас скрылась в глубине кабины, а из окна высунулось сердитое лицо машиниста, в нахлобученной по самые брови железнодорожной фуражке. Он грозным взглядом из-под лохматых бровей окинул молоденького лейтенанта, хмыкнул и, повернувшись внутрь тесной кабины, что-то сказал своему помощнику: поезд запыхтел, и состав медленно тронулся, скрипя буксами.

Сколько вот таких юных добровольцев в войну отправилось сражаться на фронт с коварным врагом, не успев доиграть в свои игры, до конца ещё не расставшись со счастливым детством. И такие маленькие происшествия, случавшиеся всюду по необъятной Стране Советов в те военные грозовые годы, были просто необходимы, чтобы окончательно не сойти с ума.

Семакин отвлёкся на какое-то незначительное время, а на душе у него стало до того хорошо и светло, что дальше он уже шагал с заметным оживлением, испытывая внутри некий подъём, как будто за спиной выросли крылья.

— Чего сияешь, как медный пятак? — поинтересовался Ерёменко, когда он догнал товарищей.

— Та-ак, — неопределённо протянул Семакин, тая в уголках губ улыбку.

Комендант станции размещался в полуподвальном помещении бывшего вокзала, разбомблённого едва ли не до основания прямым попаданием тяжёлой авиабомбы, при вражеском налёте в начале войны. Крошечные узкие окна располагались на уровне перрона, считай, у самой земли. Дневной свет сюда если и проникал, то был он довольно тусклым, как будто шёл через мутное стекло. Впрочем, стёкла и на самом деле были покрыты вековой пылью, и, как видно, ни у кого из числа хозобслуги не возникло желания их вымыть. Мимо по перрону то и дело ходили военные: виднелись лишь их сапоги до голенищ. От топота тяжёлых кирзовых сапог плохо прикреплённые стёкла дрожали и жалобно вызванивали.

Комендант станции стоял возле хлипкого на вид стола и с кем-то громко разговаривал по телефону, временами переходя на крик. С нервами у него, судя по поведению, было не всё в порядке, по крайней мере, в эту минуту. Набрякшие от негодования полные щёки, покрывшиеся розовыми пятнами, тряслись, ноги в коленках ходили ходуном; не замечая за собой, он всё время с силой ударял костяшками сжатых в кулак пальцев по крышке стола.

— А я говорю, что у меня нет лишних людей. У меня даже ремонтная бригада не до конца укомплектована. Нет, нет и нет! В данное время они ремонтируют пути на восьмом километре. Да как вам не совестно меня напрасно в чём-то обличать… винить. Мы, в конце концов, делаем одно общее дело, трудимся на нашу победу. Зелёную улицу дам… Дам, сказал, — возвысил он голос. — Тут без вопросов. Без вопросов, говорю…

Комендант в раздражении бросил эбонитовую трубку на аппарат, недолго постоял, глядя прищуренными злыми глазами в узкую прорезь окна, потом поправил трубку, аккуратно поместив её на чёрном телефоне и обернулся. Он ничуть не удивился, увидев перед собой контрразведчиков, лишь всей грудью вздохнул и хмуро сказал, как бы пожаловавшись:

— Не понимают они нашей специфики работы… И понимать не хотят. Слушаю вас.

— Это мы вас слушаем, — чуть раздражаясь, ответил Зимарин.

— Да-да, — растерянно закивал комендант, как видно, всё ещё находясь под впечатлением недавнего разговора. — Я вспомнил вас…

Вид у коменданта был довольно неопрятный: мятый китель висел на нём мешковато, волосы на его несоразмерно большой, относительно худого туловища, голове были всклокочены, как будто он только что проснулся и не успел привести их в порядок. Но красные глаза с припухлыми под ними фиолетовыми мешками говорили о том, что он в последнее время не спал, а если и приходилось спать, то урывками. Давно не чищеные, с пятнами мазута и креозота офицерские сапоги, с заправленными в них лоснящимися на коленках галифе, натянутыми на его неожиданно полные, как у бабы, ноги, выглядели словно меха гармошки, надорванный правый подполковничий погон с двумя крупными звёздами висел вкось, неряшливо торчали белые нитки.

Из всего его облика Зимарин сделал вывод: комендант всю жизнь был гражданским лицом и военную форму носить не привык. А если и занимал в довоенное мирное время так же должность начальника железнодорожной станции, что, скорее всего, так и было, то в силу того, что там к форме отношение не такое строгое, то какой с него может быть спрос сейчас? Работу он свою выполняет, и выполняет, надо сказать, на совесть, придраться не к чему. Раньше как-то об этом Зимарин вовсе не задумывался, наскоро встречаясь с подполковником Пениным практически на ходу, и совсем не обращал внимания на его вид.

— Борис Кузьмич, — обратился к нему Зимарин уже более спокойным тоном, — Черкасов мне сообщил, что у вас имеется для контрразведки важная информация… Уж не знаю, какая, но думаю, что вы хотите нам сообщить нечто полезное. Мы вас слушаем.

— Да-да, — снова затряс взлохмаченной головой заметно расстроенный комендант. — Дело в том, что младший сержант Дурулёв не далее как вчера заметил, по его словам, блеск от бинокля… в лесу. О-очень всё это подозрительно. А с того дня как вы сюда приезжали, я места себе не нахожу, хотя охрана станции у нас поставлена на высоком уровне. Вот я и думаю, а вдруг это те самые диверсанты, которыми вы интересовались? Впрочем, Дурулёв вам сам всё расскажет. Идёмте.

Он взял со стола свою фуражку, верх которой был осыпан пеплом, и направился к выходу, на ходу нахлобучив её по самые уши. Его походка была неожиданно быстрой, деловой, что, однако, Зимарина не удивило, потому что война не давала никому расслабиться.

Кроша щебёнку на путях каблуками, они пересекли рельсы, прошли вдоль вагонов, затем подлезли под ними, сокращая дорогу, миновали пакгаузы и вышли на другую сторону обширной территории станции.

— Видите вон ту вышку? — указал подполковник в дальний угол, где проходила натянутая на столбы в несколько рядов колючая проволока, а на высоких сваях виднелась небольшая огороженная досками квадратная площадка, крытая от ненастья сосновым горбылём. — А человека видите на ней? Это он самый сержант Дурулёв и есть.

Неожиданный паровозный гудок сбоку заставил контрразведчиков отпрянуть в сторону. Мимо, сипло пыхтя от натуги, двигался паровоз, тянул за собой платформы с танками. На броне сидели танкисты, курили, с молчаливой сосредоточенностью слушали молодого солдатика в сдвинутом на затылок шлеме, который умело играл на губной гармошке что-то волнительное, хватающее за сердце.

— Артист однако, — негромко произнёс Ерёменко, под глазом у него дрогнул живчик, и он часто-часто замигал, прикусив нижнюю губу.

С волнением вслушиваясь в отдаляющиеся музыкальные звуки, офицеры проводили долгим взглядом уходивший на фронт эшелон, пошли дальше. У вышки они остановились.

— Дурулёв, — крикнул подполковник Пенин, запрокинув голову, придерживая ладонью фуражку, — тут с тобой товарищи желают поговорить!

Сержант по пояс свесился через ограждение, заглянул вниз.

— Спуститься не могу. Служба, — отозвался он. — Пускай сами поднимаются. Да и видно отсюда лучше…

По узкой вертикальной лестнице контрразведчики поднялись на вышку. Комендант с минуты постоял внизу, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, потом повернулся и торопливо зашагал к себе, смешно, как-то по воробьиному перепрыгивая через рельсы.

— Ну что ж, Дурулёв, давай рассказывай, чего ты там видел, — сразу же перешёл к делу Зимарин, как только они очутились на площадке, продуваемой со всех сторон. — Со всеми подробностями.

— Значит, стою я вчера на вышке, — приступил к своему повествованию сержант, видя неподдельный интерес контрразведчиков, проявленный к его словам, сказанным коменданту. От волнения у него даже выступили заметнее веснушки, бессчётно усыпавшее его круглое лицо в обрамлении огненно-рыжих, как листья клёна по осени, отросших волос, видневшихся из-под просторной каски. — Значит, стою, как обычно, оглядываю из бинокля прилегающие окрестности на наличие вражеских диверсантов и других… шпионов разных мастей. И вдруг замечаю блеск во-о-он в той стороне, — указал он пальцем в направлении лесного массива, раскинувшегося километрах в двух-трёх от станции. — Он хоть и блеснул на какую-то долю секунды, но я сразу догадался, что это линзы от бинокля. А уж я в этом разбираюсь будь здоров, товарищ капитан…

— Это почему ж? — заинтересовался Зимарин, невольно проникнувшись добрыми чувствами к деревенскому пареньку, располагавшему к себе своим простодушием и разговорчивостью. — Мог ведь и ошибиться.

Лицо Дурулёва распахала широкая улыбка.

— А я, товарищ капитан, два года был снайпером. Так что в этом деле разбираюсь досконально. А навыки, как говорится, не пропьёшь…

— Как же ты сюда попал? — не сдержался удивлённый Семакин, влезая в разговор.

— Ранение я получил, когда с одним немецким снайпером на поединок вышел, — без всякого бахвальства, как само собой разумеющееся пояснил сержант, пожав плечами. — Долго я его подстерегал… Но и он меня тоже стерёг… Мы с ним и сошлись, кто кого… Месяца два друг друга выслеживали…

Семакин даже подался вперёд, услышав такую новость.

— И кто кого?

Сержант Дурулёв значительно похлопал себя веснушчатой ладонью по груди, где рядом с медалью «За отвагу» находился орден Славы третьей степени.

— За ликвидацию вражеского снайпера. У него знаете, сколько зарубок на прикладе было. Более двухсот пятидесяти. «Делай то, что, на взгляд противника, невозможно. Чаще ставь себя на его место. Учись у врага!». Так мне говорил мой инструктор Ахат Ахметьянов. Тогда этот фриц пробил мне лёгкое… Рана зажила, но периодически кашляю… Какой из меня теперь снайпер? Вот сюда меня и определили. Я вот и думаю, может, это диверсант на сосне сидел? Нам постоянно политрук на политзанятиях рассказывает о засланных к нам парашютистах… А вы, товарищ капитан, как думаете, кто это мог быть на самом деле?

— Ну-ка, укажи мне, где эта сосна находится, — распорядился Зимарин, принимая от сержанта бинокль и пристраивая его к глазам. — Ну…

Дурулёв вытянул руку, указывая направление.

— Видите тёмное зелёное пятно, а в середине тоже зелёное, но более светлое? Видите, по правую и левую стороны торчат макушки высоченных сосен? А вот между ними сосна поменьше, они как бы её закрывают своими лапами. Смотрите на берёзы, у них видно, как листья трепещут, на солнце переливаются. А вы возьмите чуточку выше…

— Та-ак, вижу… вижу!

— На этой сосне я и заметил отблеск от окуляра мощного бинокля. Скорее всего, артиллеристского.

С земли определить ту единственную сосну, которую Зимарин и его товарищи видели в бинокль с вышки, оказалось делом непростым. Снизу все сосны выглядели высокими и располагались на разном расстоянии друг от друга, да к тому же в лесной чаще, что затрудняло обзор. Контрразведчики до хрипоты спорили, меряли шагами расстояние между похожими соснами — ничего не выходило. А тут ещё непонятно откуда взялись тополя, которые в бинокль видно не было. Даже те приметы, что Зимарин для себя наметил, чтобы не совершить ошибки, в лесу, под густыми кронами деревьев, не сработали.

Они уже склонялись к мысли, что всё-таки немного ошиблись местом, как вдруг дотошный Семакин разглядел у основания ствола одной из сосен мелкую осыпь коричневой шелухи, похожую на луковую кожуру. Невзрачная эта сосна по виду ничем не отличалась от соседних, но была в её внешности одна едва заметная деталь, если достаточно внимательно приглядеться. У ствола на всём его протяжении в высоту не было отставшей шелухи, как у других, а выглядел ствол так, как будто его кто-то нарочно или без всякого умысла ошелушил неким предметом: осталась только та шершавая кора, которая держалась очень крепко. Это были неопровержимые улики того, что кто-то лазил на сосну, и, судя по всему, много раз. При более же пристальном внимании Ерёменко даже обнаружил на коре царапины от твёрдых каблуков, очевидно, кирзовых сапог.

— Как же он, чёрт, на такую верхотуру сумел забраться? — задался вопросом Зимарин, озадаченно меряя глазами расстояние от земли до первого толстого сука, находившегося на высоте метров четырёх-пяти. — Тут без электромонтажных кошек не обойтись.

— Тогда острые углубления от зубцов должны были остаться, а их нет, — резонно заметил Семакин. — Тут что-то другое… пока нам непонятное.

Зимарин сдвинул на затылок фуражку, задумчиво почесал лоб, недовольно морща лицо.

— Чего ж здесь непонятного?! — вдруг несказанно оживился Ерёменко. — Даже очень всё понятно!

Он проворно снял с себя офицерский планшет, повесил его на куст молодой ольхи, затем расстегнул ремень, извлёк из него кожаные ремешки портупеи и тоже всё это аккуратно разместил на ветке, потом отстегнул кобуру, а служебный ТТ сунул за голенище. Обхватив офицерским ремнём вокруг ствола, крепко держась двумя руками за его концы, Ерёменко подпрыгнул и упёрся каблуками сапог в сосну. Передвигая ремень по стволу, следом подтягивая ноги, он хоть и не достаточно быстро, но добрался до нижнего сучка.

— Ты смотри-ка, — поразился Зимарин, впервые увидев столь девственный способ лазания по деревьям, и сейчас же подумал о том, что если человеку в этом деле поднабраться немного опыта, то для него со временем это вообще не составит никакого труда.

Забравшись на сук, Ерёменко с ухмылкой глянул на товарищей сверху.

— Это я, Иван Петрович, вспомнил одну книжку, которую ещё в детстве прочитал. Туземцы таким способом бананы и кокосы с пальм достают. Правда, у них офицерских ремней нет, зато имеются верёвки из кокосовых волокон… или для этого используют лианы. Но туземцы поджарые, руки у них сильные, да и от рождения они этим промыслом занимаются… Поэтому всё же думаю, что наш диверсант может быть и вправду циркач или соответствующей комплекцией обладает. В любом случае он мужик сильный, мускулистый. А вот ростом невысок… но в плечах широк, надо думать.

— Согласен, — с хрипотцой отозвался Зимарин, с тревогой наблюдая за тем, как Ерёменко полез выше, опасно перебираясь с одного сука на другой. — Я, например, не залезу при всём моём желании, да и Семакин вряд ли залезет, хоть и легковесный. Опыта нет.

Но Ерёменко его уже не слушал, заметив на одной стороне необычно густое скопление сосновых лап, как будто специально собранных в кучу. У него волнительно забилось сердце в предчувствии обнаружить здесь что-то такое, что исключит всякие сомнения в том, что это скрытное место облюбовал диверсант для наблюдения за станцией. И он в своих предположениях не ошибся, разглядев прочный зелёный шнур, который связывал несколько лап воедино. Это было похоже на огромное птичье гнездо, незаметное снизу, даже если о нём знать. Контрразведчик забрался внутрь. Там была прикреплена широкая доска для того, чтобы было удобно сидеть, привалившись спиной к стволу.

Разглядывая всё это хозяйство, Ерёменко сокрушённо покачал головой, подумал с невыносимой злобой: «Ишь ты, сволочь, обосновался… как у себя дома. Но ничего, ты у нас не так запоёшь, когда задержим». На всякий случай стараясь вести себя как можно аккуратней, чтобы не оставить следы своего пребывания, — что может потом им очень пригодиться, когда они будут согласовывать и решать, как им поступить с немецким агентом: немедленно задержать или устроить за ним скрытное наблюдение — он неожиданно потерял равновесие, хотел опереться на ствол, как внезапно его рука провалилась внутрь. Это оказалось хорошо замаскированное старое дупло. В тайнике он обнаружил бинокль, завёрнутый в полотенце маузер, патроны к нему, зажигалку, но без папирос, упакованное в целлофан сало с маркировкой «100 gr», ломоть ржаного хлеба и кусок консервированной колбасы.

Соблюдая очерёдность, он с аккуратной тщательностью вернул все предметы и съестные припасы на прежнее место, а бинокль приложил к глазам, направил в сторону железнодорожной станции, присел на доску. Обзор отсюда был отличный, выбранный со знанием дела. И это при всём том, что слева и справа высились сосны и старые раскидистые тополя, которые как бы закрывали собой вершину сосны, если смотреть от станции; оставался лишь незначительный узкий участок, но достаточный для того, чтобы вести наблюдение за прибытием и отправкой военных эшелонов.

— До чего ж ты, тварюга, опытный, — не сдержавшись, процедил сквозь зубы Ерёменко, положил бинокль на место, снова замаскировал дупло, спешно спустился вниз.

— Товарищ капитан, — горячась, заговорил взволнованный до невероятности своими находками Ерёменко, — там лежбище его! Между прочим, нашёл лишь одну зажигалку, без папирос. Агент, по всему видно, не курит. Наверное, точно из бывших спортсменов… как мы и предполагали.

Выслушав его обстоятельный доклад, Зимарин огляделся по сторонам и неожиданно приложил палец к губам.

— Уходим, — глухо проговорил он. — Быстро!

Ерёменко метнулся к кустарнику, схватил портупею и планшет, побежал за товарищами. Через секунду они скрылись в лесу. О том, что здесь недавно кто-то был, безмолвно говорило лишь лёгкое покачивание веток, которое, впрочем, можно было принять за дуновение слабого ветерка, потому что всё так же беспечно трепетала сочная осиновая листва и продолжали разноголосо петь в кронах деревьев невидимые птицы.

Контрразведчики спустились в лощину и только тогда перевели дух. Здесь было сумрачно, пахло волглой землёй, листьями огромных папоротников с ползающими по ним слизняками и улитками. На самом дне где-то под толщей спутанной сырой травы негромко журчал ручеёк. Офицеры присели на ствол поваленного бурей тополя, которому угораздило вырасти на крутом склоне глубокого оврага.

Вопросительно поглядывая на капитана, Ерёменко занялся портупеей, Семакин тоже ждал, что скажет Зимарин. Тот окинул их хмурым взглядом, о чём-то усиленно размышляя.

— Я вот что думаю, — наконец разомкнул сурово сжатые губы капитан, — нам следует устроить на агента засаду. Он может и сегодня появиться, может и завтра. А может и сию минуту… поэтому я вас и поторопил скорее оттуда убраться, чтобы не попасться ему на глаза. Брать будем, когда он станет подниматься в своё гадючье гнездо. Если мы застанем его врасплох, времени на обдумывание у него не останется… Тогда хоть какая-то появится надежда, что он начнёт с нами сотрудничать. Ерёменко даже может здесь выступить в качестве человека, у которого фашисты расстреляли всю его семью, и он прямо горит желанием немедленно расстрелять эту сволочь без суда и следствия. Как, Ерёменко, справишься?

В эту минуту старший лейтенант застёгивал на кобуре крышку. Он стремительно выхватил свой ТТ и направил ствол в землю, для большей достоверности изобразил на лице зверское выражение.

— Ну что, сволочь, — процедил он сквозь стиснутые зубы, гневно подрагивая правой стороной верхней губы, — попался? Такая падаль, как ты, жить вообще на свете не должна. Сейчас я исправлю эту несправедливость… Тут я сую ствол ему в рот и… нажимаю курок. Ну как?

Семакин, наблюдавший за его действиями с большим интересом, одобрительно качнул головой, вполне удовлетворённый его артистизмом, в душе поверив, что Ерёменко так на самом деле и поступит, если бы ему разрешили. Но у Зимарина ни один мускул на лице не дрогнул, хоть он и признал, что Ерёменко исполнил свою роль довольно убедительно.

— Я ещё и не на такое способен, — хвастливо заявил старший лейтенант, расплываясь в довольной улыбке. — Может, даже после войны в артисты пойду. А что, имею полное право.

— Балабол, — оборвал его красноречие Зимарин; вынул из планшета крупномасштабную карту, развернул на своих коленях. — Глядите сюда.

Заговорщицки подмигнув Семакину, Ерёменко мигом смахнул с лица ненужную в этих обстоятельствах улыбку и уже с деловым видом подвинулся поближе к капитану.

— В этом районе находится сосна. — Зимарин карандашом отметил означенное место неровным кругом. — Ты, Ерёменко, сидишь в засаде здесь. — Он ткнул кончиком карандаша по правую сторону от сосны. — А ты, Семакин, здесь. — Карандаш переместился по левую сторону. — Контролируете прилегающую местность в районе сосны метров на сто пятьдесят — двести. Я нахожусь тут. — Карандаш сполз вниз. — Тот, кто первым из нас обнаружит агента, незамедлительно даёт знак остальным. Знаком этим будет свист иволги и следом сразу же крик сойки. Как только агент доберётся до середины ствола, мы его быстро задерживаем. Задача ясна?

— Так точно! — одновременно разом ответили Семакин и Ерёменко.

— Тогда рассредоточиваемся!

Семакин выбрал место для засады под разросшимися кустами молодого осинника. Тонкие его стволы росли настолько близко друг от друга, что ему с невероятным трудом удалось протиснуться. Улёгшись на коричневой прошлогодней листве, он затаился. Остро пахло перепревшими листьями, а ещё у сырой земли держался устойчивый терпкий запах отцветших подснежников, увенчанных зелёными горошинами ядовитых семян-плодов. Здесь хоть и было в отношении удобства очень скверно, потому что всё время ползали мокрицы, сороконожки и другие отвратительные существа, зато отсюда достаточно хорошо просматривался объект наблюдения.

Вскоре у Семакина от всего этого разболелась голова, невыносимо хотелось курить, чтобы хоть так заглушить голод. Но, помня строгий приказ вести себя как можно незаметнее, он стоически терпел, до крови кусая обветренные губы. Заметив невдалеке одну земляничку, которая в сырости никак не могла набраться спелости и покраснеть, он осторожно протянул руку, сорвал её и принялся с отвращением жевать.

Самое непривлекательное и тягостное — это ждать и догонять. Время тянулось настолько медленно, что у Семакина затекли ноги, но он боялся ими даже пошевелить, чтобы случайным шорохом не спугнуть агента, который в любой момент мог неожиданно появиться. А потом стали одолевать комары. Лесные кровопийцы были таких размеров и такие злые, что укус их был похож на укол ржавой иголки. Хоботки насекомых с противным зудом вонзались в кожу лица и даже с необыкновенной лёгкостью проникали сквозь плотную материю галифе. Курить лейтенанту уже расхотелось, а нестерпимо хотелось чесать себя во всех местах, где успели отметиться лесные разбойники, высосав из него крови, наверное, с целый литр.

Солнечный свет потихоньку мерк, в лесу постепенно становилось сумеречно, но до ночи было ещё далеко. С криком пролетали над вершинами деревьев стаи галок, возвращаясь в свои гнёзда на ночёвку. Трещали на все лады сверчки, скрываясь где-то в нагретой за день траве.

И вдруг сквозь всю эту лесную какофонию Семакин услышал хруст сухой ветки. Он настороженно напряг слух и вскоре уже отчётливо расслышал поступь чьих-то легковесных шагов. Вскоре из-за кустов жимолости появился человек в милицейской форме. Для Семакина это стало полной неожиданностью. Контрразведчики предполагали, что диверсант может быть одет в красноармейскую форму или в офицерское обмундирование, на крайний случай в гражданскую одежду, но как-то не подумали о том, что он выберет милицейскую. Но самое поразительное, что милиционер вёл себя совсем не так, как ведут себя немецкие агенты, засланные в Советский Союз. Он шёл не таясь, с любопытством поглядывал по сторонам, словно находился на прогулке; скользил глазами по листве, где копошились, свистели птицы. Своим беспечным поведением он совсем не был похож на диверсанта, которые боятся, что их обнаружат и задержат, чтобы отправить в тюрьму или расстрелять.

«Так кто ж ты есть на самом деле? — озадаченно подумал Семакин, внимательно следя за незнакомцем. — Если ты и вправду милиционер, то можешь ведь спугнуть агента. Если ты и есть тот самый агент, значит, у сосны должен остановиться, оглядеться и, только убедившись, что вокруг никого нет, подняться в своё… как правильно недавно сказал капитан, гадючье гнездо. По предположенному нами описанию вроде бы подходишь. Но в любом случае я должен предупредить товарищей о том, что в районе моей ответственности появился человек. Будь он хоть кто».

Семакин сложил губы в трубочку, как учил Зимарин, и подал условный знак, невольно подумав о том, что хоть у него поначалу это долго не получалось, зато теперь птичий голос выходит искусно, словно и вправду настоящая иволга свистит.

Человек в милицейской форме даже не взглянул в его сторону, продолжал всё так же не спеша идти по направлению к сосне. А через пару шагов он вообще принялся негромко насвистывать незнакомый мотивчик, чем в очередной раз поразил наблюдавшего за ними контрразведчика. Не раз принимавший участие в задержании диверсантов и по праву считающий себя сотрудником в этом деле довольно опытным, в этот раз Семакин не сразу смог определиться в сложившейся ситуации. Он с предельной осторожностью поднялся и украдкой двинулся следом за непонятным милиционером…

Ерёменко, прятавшийся неподалёку среди ветвей на могучем раскидистом дубе, как только услышал характерный свист иволги, так тотчас распластался на толстом суке, подглядывая одним глазом в просвет между резными листьями. Он тоже сильно удивился, увидев человека в милицейском обмундировании, и первой мыслью у него было: «Это ещё что за фрукт?» Настороженно ловя каждое движение и жест подходившего к сосне милиционера в звании сержанта, старший лейтенант, тем не менее никак не мог взять в толк, что же произошло, почему этот человек вдруг здесь появился…

Зимарин в эту минуту находился на крошечной полянке, осторожно выглядывал из-за большого муравейника, с кишащими в нём рыжими муравьями. Время от времени то один, то другой муравей, рассерженно шевеля усами, пытался подняться по голенищам его сапог, а потом по галифе к открытым частям тела, чтобы укусить, но, сбитый резким щелчком, позорно низвергался вниз.

Капитан предусмотрительно перекрывал отход немецкого шпиона, в случае если ему вдруг каким-то чудом удастся вырваться из рук Семакина и Ерёменко и скрыться в лощине, где можно легко затеряться в многочисленных овражных ответвлениях. Разглядеть офицера, слившегося с зелёной травой и обсыпанного коричневыми сосновыми иголками муравейником, не представлялось возможным даже с близкого расстояния. Как и его товарищи, Зимарин был несколько обескуражен появлением милиционера, которого они совсем не ждали.

— Это ещё что такое? — спросил он себя, беззвучно шевельнув губами, сосредоточенно наблюдая за любителем лесных прогулок. — Откуда он тут мог взяться?

Милиционер вызывал у него двойственные чувства: с одной стороны, это на самом деле мог быть настоящий милиционер, а с другой — переодетый шпион. Только до этого ему как-то не приходилось встречаться с агентами в милицейской форме. Всё-таки милиционеров не так уж много в городе, все знают друг друга в лицо, и при встрече любой из них может без особого труда опознать самозванца. Поэтому большинство засланных шпионов выдавали себя за военных, чтобы не привлекать к своей персоне лишнего внимания.

Не доходя несколько шагов до сосны, милиционер приостановился, рассеянно похлопал себя по карманам. С недоумённым выражением на скуластом лице огляделся, потом вдруг круто развернулся и торопливо зашагал в обратную сторону, словно он что-то потерял по дороге или позабыл на том месте, откуда только что явился.

Ерёменко, повиснув на руках, спрыгнул с дуба, прячась за деревьями, двинулся следом, решив за ним проследить, чтобы исключить милиционера из подозрительных личностей или, наоборот, уличить его в шпионской деятельности. Семакин же мгновенно спрятался за ствол старой берёзы, делившейся на высоте трёх метров на две штуки, пропустил незнакомца мимо и параллельным курсом, скрываясь за кустами, тоже направился в ту сторону. Оба они не спускали глаз с человека, неизвестно откуда и зачем появившегося в этом месте.

Зимарин собрался было оставить свою засаду, чтобы взять под наблюдение милиционера, но, вовремя заметив, что за ним уже устроили слежку Ерёменко и Семакин, от своих намерений отказался, оставшись дожидаться, если вдруг объявится здесь настоящий шпион.

Некоторое время контрразведчики двигались порознь. Когда приземистая фигура милиционера стала спускаться под уклон пологого холма, Ерёменко подал знак товарищу приблизиться. Они сошлись за кустами шиповника, откуда милиционер был виден как на ладони.

— Слушай меня, Семакин, внимательно, — приглушая голос, торопливо заговорил Ерёменко, бросая косые взгляды в ту сторону. — Подстрахуй меня… проверю документы у этого подозрительного типа. Как будто я его случайно встретил в лесу. Если что, стреляй ему по ногам… он нам нужен живым. По ногам, — повторил он, как заклинание, чтобы Семакин не вздумал застрелить милиционера намертво, если вдруг он окажется в опасности. Хотя мог и не предупреждать, потому что Семакин всё равно поступит по-своему, если товарищу будет угрожать смертельная опасность.

Ерёменко бегом дал небольшой круг по лесу, решительно зашагал навстречу милиционеру. Находясь за светлой берёзовой рощицей, издали он видел, как тот, спустившись с холма, скрылся за кустами молодого орешника и должен был вот-вот выйти. Но прошло достаточно времени, чтобы он показался, но его всё так же не было. «По-большому, что ль, присел? — охваченный волнением, подумал Ерёменко, спешно направляясь в ту сторону, держа пистолет наготове. Скоро он не выдержал неопределённости и перешёл на бег. Добежав за какую-то минуту до ореховых кустов, контрразведчик завернул за них, и они едва не столкнулись с Семакиным лбами, когда тот со стремительной скоростью выскочил из леса прямо на него.

— Где он? — крикнул Ерёменко, оглядываясь вокруг.

— Это я у тебя хотел спросить! — взволнованно отозвался не менее ошарашенный исчезновением милиционера Семакин. — Только что был здесь, и вдруг непонятно куда пропал!

Они суматошно закружились на месте, заглядывали в кусты и за деревья. В эту минуту контрразведчики были очень похожи на гончих собак, потерявших след преследуемой ими добычи. Вскоре они наткнулись на неглубокую ложбину, тянувшуюся в глубь леса. Заросшую травой ложбину скрывали низко нависавшие над ней гибкие ветки ракиты, что делало её практически незаметной.

— Мать его! — вырвалось у Ерёменко страшное ругательство, он с досадой взмахнул рукой. — Проворонили гада! По ней он и ушёл! К бабке не ходи!

Оскальзываясь на влажной траве, Ерёменко спешно съехал на ногах вниз, стремительно побежал по дну, пригибаясь под ветками, отслоняя их руками, крепко сжимая в ладони служебный ТТ. Семакин без промедления кинулся за товарищем, с невиданным проворством вскидывая острые коленки, чтобы не отстать.

Ложбина закончилась внезапно, и контрразведчики выскочили на открытую местность. В полсотни шагов за старыми кряжистыми тополями виднелся неказистый бревенчатый домик, огороженный слегами. Местами ограда была повалена, слеги в беспорядочном состоянии валялись на земле, и в образовавшиеся проёмы можно было беспрепятственно пройти на территорию, судя по всему, заброшенного хозяйства.

Офицеры переглянулись. Ерёменко жестом указал Семакину, чтобы обходил дом с восточной стороны, а сам он пойдёт с западной. Там он увидел глубокую воронку от снаряда, от которой, очевидно, и загорелся дом лесника. А то, что в этой безлюдной местности, в глуши, до войны проживал лесник, никакому сомнению не подлежало. Потом прошёл проливной дождь, и огонь был потушен, лишь остались обгорелые стены.

Контрразведчики скрытно подобрались к дому, осторожно заглянули в разбитые стёкла окон, где тёмными провалами зияли неровные остроконечные отверстия. Изнутри тянуло плесенью и запустением. Так бывает, когда хозяева давно покинули своё жилище, оставив дом на произвол судьбы. Но вот в таких заброшенных местах и любят прятаться немецкие агенты, диверсанты, дезертиры, бандиты и прочие уголовники.

Ерёменко крадучись подобрался к двери, резко распахнул её и ворвался внутрь, держа пистолет перед собой двумя руками. Одновременно с его действиями Семакин выбил ногой раму и быстро заскочил в дом, перепрыгнув через подоконник. В доме стояла глухая тишина. Заметив густую паутину по углам и на потолке возле русской печи, Ерёменко пальцем провёл по выцветшей клеёнке на обеденном столе, потом показал грязный от пыли палец Семакину.

— Нет здесь никого, — чуть слышно проговорил он. — Обмишурил нас агент.

Семакин движением бровей указал на покосившуюся крышку погреба с торчавшим из неё металлическим ржавым кольцом. Скрипя половицами с расстеленными поверху них дерюжками вместо половиков, Ерёменко подошёл к погребу, рывком потянул на себя кольцо. Основательно проржавевшие петли легко оторвались, и крышка отлетела далеко в сторону. Из погреба пахнуло в лицо контрразведчикам холодом и спёртым гнилым душком. Семакин вынул из планшета фонарик и, присев на корточки, посветил в погреб, представляющий собой глубокую квадратную яму, обложенную кирпичом. Все четыре стены погреба были отмечены белёсой и синей плесенью, наростами грибов, а сосновая лестница, находясь постоянно в сырости, превратилась в труху, что делало погреб абсолютно бесполезным для нужного дела.

Не проронив ни слова, контрразведчики вышли на свежий воздух, устало присели на потемневшую от дождей и времени скамейку под окнами. Семакин замедленным движением стянул с головы пилотку, вытер распаренное лицо. Видя, что Ерёменко закуривает, попросил у него папиросу. Некоторое время они курили молча, скользя рассеянным взглядом на окружающую их природу.

Лёгкие сумерки стали заметнее, глубже и чётче пали серые тени, собираясь между деревьев, окутывали притихшие травы, постепенно поднимались всё выше и выше. И вот уже было не разглядеть искривлённой низкорослой берёзы. Она росла от них в какой-то паре десятков метров, лишь расплывчато белел её ствол. Последняя полоска вечерней зари нежно-розового света, вытянувшаяся над вершинами сосен, меркла на глазах, блёкла, становясь одним цветом с насыщенно-синим небом.

— Семакин, — вдруг, как подкинутый пружиной, вскочил со скамейки Ерёменко, — а может, этот обманный милиционер просто проверял за собой слежку, поэтому так и повёл себя неординарно? А сам другим путём вернулся к сосне. А мы тут с тобой ушами хлопаем, а Зимарин там один. — Он торопливо бросил окурок, затоптал его подошвой сапога, срываясь с места, крикнул: — Бежим!

Они неслись по лесу огромными скачками, как не бегали, наверное, с самого детства, ловко уворачивались от толстых сучков, стремительно отслоняли от лица гибкие ветки, чтобы на такой скорости не выстегать себе глаза или не напороться на сломанный сухой сук. Они долго выслеживали того человека, незаметно следуя за ним, а назад домчались буквально за десять минут. Пока они отсутствовали, здесь ничего не изменилось, разве только Зимарин поменял место своей дислокации, переместившись ближе к сосне.

— Ну?! — требовательно спросил он, появившись перед ними, когда его меньше всего ожидали. — Выяснили, что за личность? — Из-под насупленных бровей он обвёл прищуренными глазами застывших перед ним офицеров и по растерянным и виноватым их лицам сразу догадался, что произошло. — По-нят-но, — раздельно сказал он. Это «понятно» было сказано с такой интонацией, что Ерёменко и Семакину хотелось тотчас провалиться сквозь землю. — Или он заметил что-то подозрительное, на что мы не обратили внимания… упустили из виду. Или он обладает звериным чутьём. Что, скорее всего, так оно и есть… Вот и обвёл нас, как глупых мальчишек, вокруг пальца.

— Это мы ещё посмотрим, кто кого обвёл, — многообещающе и зловеще произнёс Ерёменко и так сжал кулак, что у него побелели костяшки пальцев.

Версия о том, что немецкий агент может сюда вернуться, исключалась безо всякого сомнения. Зная, что его место наблюдения в лесной глуши раскрыто, надеяться на то, что тайник внутри дупла, где он хранил оружие, бинокль и съестные припасы, контрразведчики не обнаружат, было бы глупо и самонадеянно. С риском же для своей жизни проверить тайник, когда его в любую минуту могут задержать сотрудники СМЕРШ, — это значит сорвать операцию, ради которой их разведывательно-диверсионную группу и забросили на территорию Советского Союза. Поэтому агент-парашютист обязательно станет выбирать другое место для наблюдения или постарается по поддельным документам устроиться под видом рабочего на железнодорожную станцию. Раздобыть же другой бинокль, когда вокруг идут военные действия, никакого труда ему, конечно, не составит.

Возвращаться ночью в город не было особой необходимости, и контрразведчики решили заночевать в лесу. А заодно лишний раз убедиться в своих неопровержимых выводах. Подкрепившись съестными припасами из тайника — не пропадать же добру — они разместились неподалёку от сосны, расположившись на сосновых лапах, которые Ерёменко сбросил им сверху, когда разгораживал вражеское гнездо.

В сумеречно-голубой выси блёкло мерцали далёкие звёзды, неживой, холодный свет полной луны лился вниз, и стоявшие в тени деревья выглядели как страшные чудовища с раскоряченными руками. Зыбкая и оттого тревожная тишина висела над огромным лесным массивом и его окрестностями.

И лишь один железнодорожный узел трудился день и ночь. Оттуда постоянно доносились звуки, присущие всем станциям: металлически лязгали сцепки, перестукивались на стыках колёсные пары, пронзительно и устрашающе гудели паровозы. Небо над станцией то и дело прорезали мощные лучи прожекторов; они шарили по нему, пересекались, желая своевременно обнаружить вражеский самолёт.

Перед рассветом подул верховой ветер, принёс с собой тёмное рваное облако, и на землю, не успевшую ещё остыть от дневного жара, пролился мелкий моросящий дождь. Он был кратковременным, как будто дождь и сам испугался, что пришёлся людям не ко двору, и так же неожиданно кончился, как и начался.

Он и разбудил прикорнувших контрразведчиков. Разбитые и не выспавшиеся, с припухлыми лицами, с отечными мешками под глазами и синими кругами вокруг них, они поднялись с видимой неохотой. Надо было возвращаться на станцию. Но профессия обязывала ещё раз как следует проверить местность на наличие вещественных доказательств и улик, которые могли пролить хоть какой-то свет на личность скрывшегося от них таинственного милиционера. Они походили вокруг сосны в радиусе ста метров, внимательно разглядывая подходы, но подозрительного так ничего обнаружить и не смогли.

— Чего уж там, — буркнул Ерёменко, виновато взглянув на Зимарина, — дали промашку…

— Физиономию его хоть успели разглядеть? — спросил, поморщившись, как от зубной боли, капитан.

Ерёменко и Семакин переглянулись.

— Не то чтобы хорошо, но кое-что разглядел, — отозвался Ерёменко, но как-то совсем неуверенно. — Мне показалось, что нос у него слегка свёрнут набок. А может, тень просто падала…

— Я его запомнил, — вдруг заявил Семакин с такой твёрдостью, что товарищам сразу стало понятно, что так оно и есть на самом деле. — Он от меня на расстоянии вытянутой руки прошёл… Я ещё заметил у него небольшой шрам у внешней стороны левого глаза… И да, нос приплюснут и немного свёрнут… Но не от рождения. Может, в драке кто свернул, а может… да чёрт его знает, от чего! Одним словом, могу опознать, если встретимся. Даже нарисовать смогу его отвратительную физиономию…

Зимарин удивлённо вскинул брови, вопросительно уставился на лейтенанта.

— В школе в художественном кружке занимался, — пояснил Семакин.

— Чего ж ты раньше-то молчал?

Семакин стеснительно улыбнулся, по-детски морща нос, пожал плечами.

— Да как-то повода не было…

— Значит так, — оживился Зимарин, потирая от удовольствия ладони. — Сейчас едем в горотдел милиции… к начальнику их… подполковнику Ледовских. Семакин, ты изобразишь портрет… — Он произвел круговые движения указательным пальцем возле своего лица. — …этого милиционера. Посмотрим, что на это скажет сам Ледовских. Есть у них в штате такой человек или… — Не договорив, он дружески положил ладонь на погон Семакину, с волнением поторопил: — Идём!

Воодушевлённые скорой возможностью прояснить сложившуюся ситуацию с милиционером, они спешно зашагали на станцию.

Палыч, который за время совместной службы так и не сумел привыкнуть к долгому отсутствию своих товарищей, как только их увидел, у него словно гора с плеч свалилась. Сдержанно улыбаясь, чтобы не выдать внутреннего волнения, он суетливой походкой двинулся от машины навстречу.

— Наконец-то, — растроганно забормотал он. — А то я, грешным делом, уже беспокоиться начал, что у меня каша остынет…

— Какая каша? — деловито осведомился Ерёменко, заинтересовавшись его словами.

— Пшённая, — ответил польщённый Палыч. — Я там котелок каши раздобыл у своего земляка на кухне. С американской тушёнкой, а не абы какая… постная.

Он нетерпеливо развернулся и заторопился к «доджу». Забравшись в кузов, двумя руками бережно вынул из ящика из-под снарядов тщательно завёрнутый в заношенную солдатскую шинель котелок. Осторожно развернул. В лицо ему тотчас ударило горячим паром, вокруг распространился духмяный аромат слегка подгоревшей каши.

— Налетай, подешевело! — воскликнул обрадованно Ерёменко и с необыкновенной ловкостью запрыгнул в кузов. Проворно вынув из-за голенища алюминиевую ложку, он тотчас зачерпнул разваренную крупу с плавающими сверху жёлтыми пятнами жира. Почти не прожёвывая, звучно проглотил, судорожно дёрнув кадыком, и с шутливым видом, в хорошем расположении духа принялся облизывать ложку, разве что не мурча от удовольствия, с приторной лестью протянул: — У-ух и вкуснотища! Подтверждаю!

— Полезай, Семакин, — скомандовал Зимарин, с доброй усмешкой наблюдая за действиями Ерёменко, — а то нам ничего не останется. Ишь, как наш товарищ наворачивает!

Вскоре ложки заскребли по гнутым, вдавленным стенкам уже по-настоящему, и котелок быстро опустел. Насытившись, контрразведчики закурили, а Палыч отправился к напорной башне мыть котелок. Когда он вернулся и передал Семакину, чтобы тот спрятал очищенный до блеска котелок опять в ящик из-под снарядов, Зимарин с сожалением бросил окурок, сказал со вздохом:

— Подкрепились, покурили, пора и честь знать. Заводи, Палыч, свою таратайку, поедем в город.

Прибыв в Обоянь, они первым делом направились в городской отдел милиции. Палыч остановился у подъезда двухэтажного здания, толстые кирпичные стены которого знатно пострадали от непрерывных бомбёжек: штукатурка во многих местах отвалилась, бесформенными кучами лежала под окнами, валялся битый кирпич, вывернутый осколками снарядов из обшарпанных стен. На вид здание было очень похоже на пчелиные соты, с выковырнутыми ячейками. У дверей дежурил молоденький милиционер с автоматом ППШ. Мимо него то и дело торопливо проходили сотрудники внутренних органов. Лица у всех были озабоченные, и скучающий милиционер с тоской вздыхал, провожая очередного коллегу скорбным взглядом.

— Семакин идёт со мной, — распорядился, выходя из машины, Зимарин. — А ты, Ерёменко, поезжай с Палычем в комендатуру, возьми у них списки… Алёхин должен был их к сегодняшнему утру подготовить. Потом сразу сюда… Не задерживаю.

Не изменяя своим привычкам, Палыч поехал ни шатко ни валко, рассчитывая на то, что они успеют обернуться, пока Зимарин с Семакиным будут решать свои дела у начальника горотдела милиции. В душе он досадовал на капитана, что тот всю дорогу заставлял его ехать быстрее, а «не тянуть козу за хвост». На самом деле он, конечно, высказался намного грубее. Как будто Палыч для себя старался, а не для того, чтобы сберечь машину, которая им исправно служит вот уже два года. Ерёменко откинулся на скамейке, широко разбросал руки по металлическому ограждению борта, с удовольствием вытянул ноги, затёкшие за дальнюю дорогу…

В коридорах отдела было многолюдно и шумно. Зимарин с Семакиным, войдя в кабинет, застали Ледовских… спящим. Было видно, что он работал всю ночь, а потом сон незаметно сморил. Он, как сидел за столом, что-то писал, так и уронил потяжелевшую голову на серый лист бумаги. Голова у него была вывернута набок, из-под сплющенной щеки торчал кончик ручки. Находиться в таком положении было очень неудобно, но, очевидно, подполковник так переусердствовал в работе за последние сутки, что для него это не стало помехой. Также было заметно, что сотрудники беспокоились о своём начальнике и без особой необходимости старались не тревожить, давая ему лишний час поспать. Ледовских храпел, дрожа губами перекошенного рта, и этот храп безмерно уставшего человека был страшен, как будто где-то неподалёку заводили трактор.

Зимарин негромко кашлянул, и подполковник сразу перестал храпеть, потом с трудом разлепил веки, приподнял голову. Некоторое время он осоловевшими глазами смотрел на вошедших офицеров, очевидно, старясь сообразить, кто они. Затем потряс головой, провёл по заспанному и хмурому лицу растопыренной пятернёй, разгоняя одолевший его крепкий сон.

— Зимарин, ты, что ль? — хрипло спросил Ледовских, всё ещё находясь в пограничном состоянии между сном и реальностью. — Ну, здорово тогда. Чай пить будете?

— Не до чая сейчас.

— Понял, — кивнул подполковник. Он был коренастый и крепкий, с обкуренными жёлтыми пальцами. Те, кто знал его раньше, говорили, что до войны он не курил. — Что за дела?

— Лист чистый имеется?

Ледовских выдвинул ящик, достал оттуда серый лист бумаги и протянул капитану.

Всё это он проделал, не проронив больше ни слова, с любопытством наблюдая за дальнейшими действиями Зимарина. Тот положил лист на край крышки, вынул из хранившихся в гильзе от зенитки несколько цветных карандашей, карандаш с чёрным грифелем, положил на лист сверху, затем подвинул стул ближе к столу и оглянулся на стоявшего у дверей лейтенанта.

— Ну что ж, Семакин, приступай. А мы пока с подполковником за жизнь поговорим.

Потирая кончиками пальцев припухлую отлежавшую щёку с оставшейся на ней розовой полосой от ручки, Ледовских односложно отвечал на вопросы знакомого капитана из СМЕРШ: «Нет у меня людей со сломанными носами. Был ефрейтор Конюхов, да и тот погиб месяц назад в перестрелке с дезертирами. И со шрамами на лице нет. Имеется шрам у младшего лейтенанта Золоткина, но не у глаза, как ты говоришь, а возле рта… Губы у него пуля разворотила… и ещё без зубов остался. А после того как зашили, выглядит он теперь криворотым. Жалко парня, молодой, а красоту потерял… Девки его теперь сроду не полюбят. А там кто его знает. После войны нашего брата мало останется, может, и найдёт себе счастье. Дай-то бог… Хоть и не верю я во всю эту чепуху».

Во время разговора он искоса поглядывал на лист, с изумлением отмечал, как под умелой рукой лейтенанта на нём вырисовывалось мужское лицо в милицейской фуражке. И когда Семакин, закончив портрет, передал ему в руки чёрно-белый рисунок, Ледовских сразу же отмёл все подозрения, не признав в этом человеке своего сотрудника, хоть долго и с неослабевающим интересом рассматривал картинку, шумно восторгаясь мастерством лейтенанта.

— Не-а, впервые вижу его, — отрицательно покачал головой подполковник. — Так что Зимарин, ищи этого обманного милиционера в другом месте… — Он немного помолчал и с видимым сочувствием добавил: — Если он к этому времени не превратится ещё в кого-нибудь. Например, в артиллериста… или лётчика. Тебе ли не знать, на что нынче способны немецкие шпионы.

— Это точно, — не стал отрицать капитан, разочарованно вздохнул и забрал у него портрет, спрятал в свой планшет. Бездумно поглаживая ладонью потрескавшуюся, вытертую до светло-коричневого состояния кожу, произнёс со вздохом: — Ну что ж, Ледовских, угощай своим чаем… Время пока терпит… а там и наши вернутся…

«Додж», как и многие другие машины, стоял на перекрёстке, пропускал колонну танков Т-34. Вот уже несколько минут они тянулись бесконечной чередой, и казалось, что не будет им ни конца, ни края. Грозно рыча, тяжёлые танки двигались, по мнению Палыча, недостаточно быстро: гусеницами ковыряли старый, размякший на жаре асфальт, крошили попадавшие на пути кирпичи, давили камни, царапали выложенную кое-где брусчатку. Земля дрожала под их весом.

Всем этим потоком руководила совсем ещё юная девушка-регулировщица в звании ефрейтора. Несмотря на её милое личико с веснушками, густо усыпавшими переносицу, она с молчаливой стойкостью переносила тяжкие условия, связанные с её военной профессией. Чёрные кряжи отработанной солярки исторгались из выхлопных труб танков, окутывали девушку едким облаком дыма. Твёрдо сжав губы, стараясь как можно меньше вдыхать отравленный воздух, регулировщица уверенно держала флажки, часто мигала красными слезящимися от вони глазами.

— Проезжаем! — время от времени покрикивала она звонким голосом, стараясь перекричать шум танковых двигателей. — Не задерживаемся!

Огрубевшие от технического масла, с сухими наростами мозолей на ладонях, с распухшими суставами, руки Палыча от волнения елозили по рулю, не находя себе места. Он сильно переживал за то, что потом Зимарин будет снова его торопить и придётся увеличивать скорость до предела. Он, конечно, очень хорошо понимал, что это требуется для общего дела, но всё же для него это всегда было огромным испытанием.

Не выдержав напряжения, Палыч свернул под узкую арку, где без труда проезжали разве что дореволюционные кареты какого-нибудь барина, а в наши дни крестьянские подводы. Сумев с ювелирной точностью миновать опасную арку, Палыч уже без помех поехал знакомыми дворами, намереваясь в скором времени выбраться на другую улицу, где движение было не столь оживлённое.

Некогда зелёные уютные дворы с детскими песочницами, с дощатыми столами, за которыми любили проводить свободное время жители, с верёвками для сушки белья, тянувшимися в разных направлениях, словно электрические провода, теперь обезлюдели, имели вид мрачный и унылый. С этим Палыч за войну уже успел свыкнуться, наглядевшись на разбитые повсюду города. И всё же когда впереди показался дом, за которым начиналась нужная им улица, он с затаённым облегчением вздохнул.

От прежнего четырёхэтажного дома остался только первый этаж с перекрытьем из бетонных плит, непонятно каким чудом удерживающихся на разрушенных кирпичных стенах. Редкий раз, когда Палычу доводилось, сокращая путь, проезжать в этом месте, он несказанно удивлялся, что стены ещё не обвалилась. За углом этого дома, сразу после следующей тесной арки, и шла дорога.

Ерёменко вынул из кармана галифе слегка помятую пачку с бледной надписью: «25 лет РККА», закурил. Откинув голову назад, блаженно щуря глаза, он с наслаждением пускал дым в пронзительно-синее небо, держа папиросу в зубах, когда вдруг раздался взрыв. Выронив папиросу, Ерёменко инстинктивно присел в кузове, оглядываясь по сторонам. Из пролома в стене дома валил, клубясь, серый дым, поднимался к небу, бросая колеблющиеся тени на землю, заволакивал белесой завесой солнце. Стена в другом месте с треском лопнула, широкая трещина извилистой молнией протянулась до фундамента, вниз посыпалась штукатурка. Ерёменко выхватил из кобуры пистолет.

Вильнув в сторону, Палыч прибавил газ, чтобы проскочить опасное место, но Ерёменко из кузова неожиданно закричал:

— Стой! Стой, говорю!

Не дожидаясь, когда взволнованный Палыч перейдёт к действию, он на ходу спрыгнул с кузова, пригибаясь, побежал к дому. Перед проломом, откуда продолжал вырываться дым, Ерёменко локтем заслонил своё лицо и нырнул внутрь. На секунду ему показалось, что какой-то человек в этом смоге проскочил мимо него: он как будто даже заметил короткий блеск от линз очков.

— Кто тут? — крикнул контрразведчик, настороженно оглядываясь вокруг, вытянув руку с пистолетом.

Услышав, как под чьими-то быстро удалявшимися шагами хрустит щебень, Ерёменко осторожно двинулся на звук, как вдруг откуда-то из глубины помещения раздался приглушённый стон. В нём было столько боли и отчаяния, что он тут же круто развернулся и пошёл в ту сторону, на всякий случай держа служебный ТТ перед собой.

«На мину, что ль, кто налетел? Но откуда тут солдатам взяться? — никак он не мог взять в толк. — Может, несмышлёные пацаны, которым до всего дело есть? Или кто-нибудь из гражданских? А может, кто-то по нужде забежал, да и наступил на мину? Сейчас этих мин везде, как у дурака махорки».

Дым постепенно рассеивался, и Ерёменко увидел красноармейца. Неестественно выгнувшись в позвоночнике, он лежал на куче щебня с запрокинутой головой. Из перекошенного в страдании рта сочилась кровь. Медленно выползавшая из уголка рта алая дорожка тянулась по верхней губе, огибала основание носа и скапливалась в правой глазнице. Одной рукой парень прижимал к груди автомат ППШ с расщепленным осколком прикладом, другой зажимал рану в боку. Его ладонь была испачкана в крови. Красноармеец по пояс был засыпан грудой обвалившихся кирпичей. Это причиняло ему невыносимую боль, отчего он всё время громко стонал, выдувая изо рта кровавые пузыри.

Буквально в двух шагах с вытянутыми ногами на боку лежал молодой офицер в звании лейтенанта. У него от сильного взрыва был распорот живот, из-под обсыпанного цементной крошкой туловища выползали сизые окровавленные кишки. Офицер был мёртв. Его левый глаз, смотревший перед собой куда-то в пустоту, уже успел поблёкнуть, затянуться мертвенной белёсой плёнкой. Но даже сейчас его юное лицо с тщательно подбритыми усиками сохраняло прежнюю красоту.

По левую руку от офицера бесформенным кулем валялся второй красноармеец. Его взрывом отбросило назад, изуродовав лицо до неузнаваемости. Он тоже был мёртв.

Мельком окинув трупы, которым помощь уже не требовалась, Ерёменко быстро раскидал кирпичи, освободил ноги тяжело раненного, но живого автоматчика. Правое бедро у него было сломано, торчала жёлтая кость, с необыкновенной лёгкостью проткнувшая плотные галифе. Став на одно колено, Ерёменко осторожно приподнял его голову.

Глядя на старшего лейтенанта уцелевшим глазом, в котором читались скорбь и мучение, красноармеец что-то невнятно произнёс. Ерёменко это догадался по шевелению его окровавленных губ. Тогда он низко наклонился к самому его лицу, едва ли не касаясь ухом его губ.

— Это… был… диверсант, — с большими перерывами, тяжело дыша, чуть слышно произнёс автоматчик. — Задержите… его…

— Задержу, — коротко пообещал Ерёменко. — Сейчас только тебя вытащу отсюда… Здесь опасно находиться.

Он знал, что треснувшая стена в любой момент может рухнуть. Снаружи действительно образовавшаяся при взрыве трещина продолжала увеличиваться, кирпич, на который одним концом опиралась бетонная плита, угрожающе шевелился.

Не сводя со старшего лейтенанта тёмного зрачка, красноармеец слабо пошевелил пальцами, давая понять, чтобы он напрасно не тянул время. «Может, и вправду последовать его совету? — мелькнула у Ерёменко мысль, оправдывающая его поступок. — Смерть одного человека — это не такая уж и большая утрата по сравнению с гибелью многих людей… Если агент успеет передать сведения о передвижении наших частей…»

Но тут он встретился взглядом с красноармейцем, и у него дрогнуло сердце от жалости к парню. Судя по его обмундированию, которое хоть и пострадало сильно при взрыве, было видно, что оно свежее, выданное ему недавно. А значит, он и на войне находится не больше месяца-двух, и дома его ждут отец с матерью, сёстры, братья и, наверное, девушка. Конечно, девушка!

— Чепуху не городи! — преувеличенно бодро воскликнул Ерёменко. — Всё под контролем!

Серая длинная тень возникшего в проломе человека упала на контрразведчика. Он проворно обернулся: сжимая в руке автомат, к нему бежал Палыч, как-то по-бабьи неловко вскидывая ноги в тяжёлых сапогах, то и дело оступаясь на битом кирпиче, горы которого были навалены повсюду. Под его сбитыми набок подошвами шуршали штукатурка и щебень.

— Помоги, — коротко обронил Ерёменко.

Они подхватили красноармейца под руки, спешно поволокли к проёму в стене. Здоровой ногой парень старался хоть как-то облегчить им работу, другая же у него просто безжизненно висела, как ненужная часть тела. Но ни единым звуком он не выдал своего мучительного состояния; с мужеством терпел невыносимую боль, закусив нижнюю губу настолько сильно, что прокусил в двух местах кожу на подбородке.

Оказалось, что торопились контрразведчики не зря: только они успели выйти наружу, как позади с невероятным грохотом рухнуло бетонное перекрытие. Серая пыль взметнулась к небу, стала распространяться вокруг, окутывая мириадами мелких невидимых глазу частиц стоявший напротив «додж», стены полуразрушенных зданий, а также пустынный двор. Пока офицеры осторожно размещали тяжело раненного бойца в кабине внедорожника, тревожные их взгляды помимо воли всё время обращались туда, где под завалами остались лежать трупы молоденького лейтенанта и второго автоматчика.

— Не повезло ребятам, — с тяжелым вздохом отметил Палыч. — Когда ещё руки дойдут, чтоб разобрать завал. А чего там произошло-то? — полюбопытствовал он.

Но Ерёменко его вопрос проигнорировал, то ли не расслышал, занятый своими мыслями, то ли не посчитал необходимым на него ответить.

— Ты, Палыч, вези его в медсанбат, — сказал он, когда вконец обессиленный, истекавший кровью красноармеец худо-бедно расположился на сиденье, всё время заваливаясь набок. — И не медли.

— А как же ты?

Ерёменко с досадой отмахнулся, круто развернулся на одних каблуках и побежал дворами в противоположную от выхода из арки сторону. «Если тот человек и в самом деле диверсант, как сказал парень, то вряд ли он сразу выйдет на улицу, — на бегу размышлял контрразведчик, оглядываясь по сторонам, надеясь обнаружить хоть какой-то знак, указывающий на то, что здесь недавно побывал немецкий агент. — Вначале он запутает свои следы, а уж потом постарается незаметно выйти в какой-нибудь неприметной улочке на основную улицу как ни в чем не бывало». Сколько таких ребусов ему пришлось разгадать за время своего пребывания в контрразведке! Тут поневоле проникнешься психологией преступников всех мастей, к тому же если дополнительно знать о том, чему их учат в разведшколе абвера.

И интуиция, подкрепленная профессиональными навыками, Ерёменко не обманула, он всё верно рассчитал. Этого человека в советском офицерском обмундировании он приметил ещё издалека. Казалось, что он ничем не выделялся из числа военных, которые поодиночке и небольшими группами передвигались по городу. Он шагал по тротуару размеренно, ничем не выказывая своего волнения. Но так казалось только неосведомлённым людям, которые к контрразведке СМЕРШ не имели никакого отношения. Ерёменко же сразу отметил, что у офицера в звании лейтенанта гимнастёрка была густо покрыта серой пылью, как будто он только что тёрся спиной о бетонные стены, а также голенища сапог внизу, у каблуков, были испачканы в белом. Это была, с большей вероятностью, побелка. Но более существенной деталью являлось то, что липовый лейтенант то и дело поправлял очки со сломанной дужкой, которые всё время норовили съехать у него на одну сторону. Свои подозрения, основанные на безупречных выводах, контрразведчику теперь следовало подкрепить делом, чтобы исключить всякое заблуждение; требовалось спровоцировать лейтенанта на ответные действия, чтобы он выдал себя с головой. Честный, преданный Родине советский офицер, не запятнавший себя сотрудничеством с врагом, поведёт себя в такой ситуации спокойно, веря в то, что сотрудники военной контрразведки обязательно во всём разберутся, в отличие от нервной реакции вражеского агента с грязной совестью.

Скрываясь за спинами военных, держась в тени домов, Ерёменко приблизился к лейтенанту и, осторожно взяв его за рукав, тихо сказал:

— Вы арестованы. Любое сопротивление бесполезно.

Лейтенант от неожиданности вздрогнул и резко обернулся. С натянутой улыбкой на побледневшем лице он смотрел на Ерёменко с явным недоумением.

— Вы меня с кем-то спутали, товарищ старший лейтенант, — сказал он. Лейтенант старался держать себя в руках, но тревожные нотки в голосе выдавали его внутреннее волнение. А ещё Ерёменко отметил, что глаза его за мутными стёклами очков с оценивающим вниманием стремительно скользнули по его поджарой фигуре. Притушив через секунду лихорадочный блеск в глазах, лейтенант пожал плечами: — Я вас не понимаю…

— Будьте добры предъявить документы, — попросил Ерёменко и, как бы невзначай, положил руку на кобуру.

— Да, конечно. Минутку. — Лейтенант снял очки, вынул из кармана галифе носовой платок и, дыхнув на стёкла, принялся с неторопливой тщательностью их вытирать. — Сейчас, сейчас… — кивал он, близоруко поглядывая исподлобья на контрразведчика.

Ерёменко догадался, что от лейтенанта не ускользнул его угрожающий жест, и он напрягся, с чрезмерным вниманием следя за каждым его движением.

— Попрошу не задерживать.

— Знаете ли… с этими очками… всегда морока. Они постоянно ломаются, — сказал лейтенант, заправляя уцелевшую дужку за ухо. — Приходится довольствоваться тем, что на данное время имеем.

Как только очки заняли своё место, лейтенант внезапно с силой ударил контрразведчика носком сапога в голень и сразу же левым хуком в висок. Свет померк в глазах Ерёменко, он покачнулся и прислонился к стене, морщась от невыносимой боли. Воспользовавшись его временной беспомощностью, лейтенант метнулся в ближайший подъезд, держась за перила, перепрыгивая через две ступеньки, поднялся на второй этаж. Там он выбил ногой деревянную раму и выпрыгнул в окно на кучу битого кирпича. Сразу же перекатившись на бок, чтобы последовательно распределить ударную нагрузку от приземления, как учили в разведывательно-диверсионной школе абвера, чтобы исключить травмы, он поднялся и огромными скачками понёсся к пятиэтажному дому, где в развороченной авиабомбой стене чёрным провалом зиял огромный пролом. Перед тем как скрыться внутри мрачного, безжизненного здания, он оглянулся: контрразведчика видно не было.

Понимая, что упустить вражеского диверсанта не имеет права, Ерёменко собрался с силами, откачнулся от стены и, припадая на пострадавшую ногу, тоже побежал к подъезду, где только что скрылся дерзкий лейтенант. Он слышал его гулкие шаги наверху, затем короткий удар, звон разбитого стекла и приглушённый звук упавшей вниз рамы. Ерёменко был уже возле окна, когда агент, оглянувшись, быстро юркнул в пролом. Времени на раздумье не было, и контрразведчик решительно прыгнул со второго этажа. А так как опыта прыжков с парашютом он не имел, то, конечно же, отбил стопы.

Несколько шагов Ерёменко передвигался на полусогнутых ногах, матерясь про себя самыми страшными словами, со всей глубиной ответственности понимая, что в таком состоянии из него боец никудышный. Войдя в здание, он осторожно двинулся вперёд, стараясь не издать ни единого звука, держа пистолет перед собой двумя руками. Пол здесь был густо усеян горами щебня и битого кирпича. В какой-то момент контрразведчик даже поймал себя на том, что вот уже целых две минуты не дышит, затаив дыхание. И всё же при всей предосторожности, им предпринятой, один маленький камешек он нечаянно сдвинул грубой подошвой сапога, тот с шумом покатился, и следом за этим мгновенно раздался выстрел. В помещении он прозвучал сухо и отрывисто, как будто в тире.

Ерёменко физически ощутил, как пуля пролетела буквально в нескольких миллиметрах от виска, ударила сбоку в стену, и его левую щеку тотчас ожгло кирпичной крошкой. Ориентируясь на звук, он стремительно выстрелил в ответ и плотно прижался спиной к стене, шаря тревожным взглядом по сторонам, замер, настороженно вслушиваясь в наступившую тишину. Прошло довольно много времени, Ерёменко уже начал волноваться, что немецкий агент каким-нибудь образом сумел скрыться, как вдруг в зыбкой тишине различил едва слышимые звуки крадущихся шагов. Они удалялись.

— Лейтенант, — громко крикнул он, — или кто ты есть на самом деле, сдавайся! Это в твоих же интересах! Будешь с нами сотрудничать, тебе жизнь сохранят! Отсидишь своё в лагерях…

Он не видел, как злобная, презрительная ухмылка исказила лицо предателя, которому внушили за время учёбы в разведшколе, дислоцированной в городе Стренчи Латвийской ССР, переименованном при взятии фашистами в Штаккельн, что в случае провала их ждёт неминуемый расстрел, так как Советы предательства никогда не прощают. Диверсант вынул из планшета взрывное устройство тёрочного типа, имевшего замедление в несколько секунд. Оно было замаскировано под тюбик зубной пасты. Торопливо отвинтил колпачок и бросил в крошечное помещение, где прятался контрразведчик.

Увидев упавший неподалёку тюбик, Ерёменко в доли секунды сообразил, что это за предмет и что от него ждать: с такими «подарками» ему уже приходилось встречаться не один раз. Он мгновенно упал вперёд, прикрыл руками голову. Раздался оглушающий взрыв, сверху на контрразведчика посыпались поднятые взрывной волной камешки с пола.

Прикрываясь грохотом, диверсант, уже не таясь, бросился бежать. Он выскочил в глухой проулок, огляделся, пересёк его и снова нырнул в разбитое трёхэтажное здание. Хрустя по щебню, пробежал по длинному коридору первого этажа. Заметив пустой дверной проем, возле которого валялась слетевшая с петель искорёженная дощатая дверь, он повернул в ту сторону. Но на полдороге вдруг передумал и проворно юркнул в небольшой пролом в стене, выбрался наружу; отряхивая на ходу гимнастёрку и галифе, широким шагом быстро зашагал по улице.

Опираясь на руки, будто немощный старик, Ерёменко тяжело поднялся: в ушах стоял несмолкаемый звон, словно одновременно звонили десятки колоколов, как бывало в их селе в большой религиозный праздник. Он покачал головой, потёр виски, и хоть до конца не отпустило, это уже был не набат, а просто продолжали звенеть тонкими голосками игрушечные колокольчики. «Это ничего, — поморщившись, подумал Ерёменко, поспешно направляясь в соседнее помещение, где только что находился немецкий агент. — Пройдёт».

Выстрел за спиной заставил диверсанта оглянуться: к нему бежал, стреляя на ходу, контрразведчик, старясь попасть в ноги. Выхватив из кобуры пистолет, он тоже открыл ответную стрельбу. Началась отчаянная перестрелка, когда один убегает, а другой преследует.

Поразить противника на бегу, когда прицел то и дело сбивается, было не так-то легко. А тут ещё Ерёменко вдруг оступился, в горячке не заметив неглубокой ямки, неудачно подвернул ногу. Он упал, но когда поднялся, было видно, что дальнейшее преследование ему даётся с трудом. Тогда он опустился на колено, положил пистолет на локоть согнутой левой руки, тщательно прицелился. После второго или третьего выстрела диверсант как будто запнулся, но быстро выровнялся и побежал дальше.

— Уйдёт ведь, — с досадой простонал Ерёменко и в отчаянии несколько раз ударил себя по колену. — Чёрт, чёрт, чёрт!

В это время знакомый Палыча, молодой его коллега Петька, уже пять минут как возился в моторе своей полуторки. Помня наставления старшего товарища относиться к машине бережно, как к желанной девушке, «заранее предугадывать её капризы и причуды, чтобы не испортить любовные отношения», он сразу же остановился, как только заслышал в моторе посторонний звук. Нет, машина продолжала ехать так же, но ему не понравился сам шум, который мог стать предвестником крупной поломки. Не дожидаясь, когда выйдет из строя нужная запчасть, он остановился. Лучше лишний раз проверить, чтобы потом не казнить себя за нерадивость и нерасторопность. Он поднял с обеих сторон боковые щитки и принялся искать причину шума.

Петька стоял коленями на погнутом, продырявленном пулями крыле, выставив на обозрение свой тощий зад в обвислых галифе. Услыхав неподалёку частые выстрелы, он проворно обернулся, держа в измазанной машинным маслом руке разводной ключ. Каково же было его удивление, когда он увидел Ерёменко, преследовавшего незнакомого лейтенанта. Петька знал, что старший лейтенант, как, собственно, и Палыч, является сотрудником СМЕРШ. Догадываясь, что контрразведчик без острой необходимости не станет преследовать офицера и тем более в него стрелять, он сразу же принял верное решение.

Петька нервно шмыгнул носом, вытер под ним кулаком и, машинально сунув ключ в карман галифе, бросился в кабину, забыв закрыть боковые щитки. Времени на то, чтобы вернуться и поставить их на место, у него не оставалось, потому что лейтенант уже оторвался на порядочное расстояние от еле ковылявшего за ним Ерёменко. Высунув голову для лучшего обзора, Петька нёсся наперерез улепётывающему со всех ног лейтенанту, зло щуря глаза от встречного ветра. Ему оставалось проехать метров пятьдесят, как тот вдруг заметил приближающуюся полуторку, и перенёс огонь на водителя. После первого же точного выстрела ветровое стекло осыпалось, один из острых осколков больно впился в Петькину бровь. Кровь из ранки залила правый глаз.

— Шалишь, брат, — с кривой улыбкой произнёс Петька, продолжая изо всех сил давить на педаль газа, не замечая, что она уже упёрлась в пол. — Я заговорённый…

Вторая пуля угодила в борт, брызнули по сторонам мелкие щепки, третья сбила с водителя пилотку, не причинив её хозяину вреда. Казалось, что весёлый и разбитной парень и вправду заговорённый от пули…

Лейтенант, взбешенный своей неудачей, чуть замешкался, желая во что бы то ни стало поразить водителя, и не успел вовремя отскочить в сторону. Петька на всём ходу сбил его бампером с ног. Опрокидываясь на спину, офицер вяло всплеснул руками, выронил пистолет.

Петька резко затормозил, оставив на асфальте чёрные полосы от резиновых протекторов; выскочил из кабины и навалился на лейтенанта. Чувствуя, что не справится с жилистым, изворотливым офицером, практически своим ровесником, полез за разводным ключом, вспомнив, что в спешке сунул его в карман.

Ерёменко, сильно припадая на повреждённую ногу, торопился, насколько было возможно в его положении, держа пистолет в опущенной руке. Он видел, как Петька угрожающе замахнулся, и хотел было крикнуть ему, что агент нужен им живым, как вдруг водитель вздрогнул, на секунду замер и повалился на бок, продолжая крепко сжимать в руке разводной ключ: из груди его торчала рукоятка кинжала.

От бессилия что-либо исправить Ерёменко не своим голосом заорал, страшно, по-волчьи скаля зубы:

— Ни с места, сволочь! Убью!

Но лейтенант и не собирался никуда бежать, понимая, что выхода у него нет. Он опёрся левой рукой в асфальт, сел, широко разбросав ноги. По его кривившемуся от злобы лицу из разбитого носа сочилась кровь.

— П-падла, — с ненавистью произнёс он и сплюнул розовую слюну. — Ненавижу.

Не сводя презрительного взгляда с подходившего контрразведчика, направившего ствол пистолета прямо в лоб, очевидно, для того, чтобы запугать, а на самом деле собираясь взять его живым, диверсант внезапно выдернул кинжал из груди водителя и, запрокинув голову, с силой чиркнул себя по горлу. Из перерезанной трахеи брызнула кровь, он захрипел, выдувая изо рта розовые пузыри, повалился на спину, в конвульсиях задёргал ногами. Эта картина мгновенно вызвала в памяти контрразведчика другую картину, не менее отвратительную. Он вспомнил, как однажды гостил на зимних каникулах у деда в деревне, и там к празднику резали свинью: вокруг валявшейся на розовом снегу туши было столько же крови, сколько и сейчас. Ерёменко впервые со дня пребывания на фронте стошнило.

И хотя неожиданная и непредвиденная смерть немецкого агента обрывала ниточку, которую можно было распутать и взять всю диверсионную группу, старший лейтенант в этот момент об этом ни капли не сожалел. Пряча пистолет в кобуру, он с отвращением сказал:

— Шакалу шакалья смерть.

Послышались шум мотора и визг тормозов. Это приехали с Палычем Зимарин и Семакин. Палыч, слывший человеком неторопливым, обстоятельным, что всегда было присуще рачительному хозяину, коим он и являлся по жизни, в этот раз выскочил из кабины «доджа» с диковинным проворством, несмотря на свою грузную комплекцию. Подбежав к распростёртому телу юного коллеги, он с ходу упал на колени, трясущимися руками поднял его голову. Суетливыми движениями старшина гладил парня по белобрысым спутанным волосам, заглядывал в его тускнеющие голубые глаза, с видимой нежностью вытирал большим пальцем грязную полосу над верхней губой, похожую на усы, которые ему теперь не придётся носить.

— Эх, Петька, Петька, — говорил Палыч с надрывом; губы у него прыгали, не находя места. — Как же так вышло-то?.. Ты и парень-то вроде смирный был…

Зимарин подошёл и положил ладонь ему на плечо, сжал. Дружеский его жест был понятен Палычу без всяких слов: «Держись, старшина».

Палыч невидящими глазами взглянул на него, затем снял свою пилотку, подложил под Петькину голову, как будто для того это теперь что-то значило. Поднялся, покачиваясь, пошёл к машине. С тяжёлым сердцем сел на подножку Петькиной полуторки и, облокотившись на колени, уронил свою голову, закрыл лицо ладонями. Поникшие плечи у него вздрагивали, а между сомкнутых пальцев сочились крупные мужские слёзы.

… — Эт-то что ж получается?! Один ушёл от вас из-под самого носа, как будто шутку устроил над вами! И над ке-е-ем? Над лучшими… да чего там говорить! — Черкасов с горькой досадой махнул рукой, круто развернулся и подошёл к окну; опираясь костяшками кулаков на подоконник, хмуро взглянул на улицу. Там сапёры грузили свежераспиленные доски на трёхтонный ЗИС-5. Они громко разговаривали и смеялись, беззлобно подтрунивали друг над другом. Беззаботный их вид в то время, когда его люди позорно опростоволосились, подействовал на подполковника как красная тряпка на быка, и он опять вскипел. — Трое… Трое! — возвысил он голос, тыча указательным пальцев в потолок. — Проворонили важную птицу! Как это следует понимать? Как разгильдяйство или как… как положиться на русское авось? Скрыться практически на ваших гла-аза-а-ах… Ну, это уж знаете… — Черкасов широко развёл руками, что уже само за себя говорило о том, какого мнения он о контрразведчиках.

На самом деле подполковник как никто другой понимал, что они не заслуживают такого к ним отношения, но остановиться уже не мог, потому что ему предстояло через несколько часов докладывать в Москву о проведённых мероприятиях по розыску разведывательно-диверсионной группы «Призраки». А чем он может высокое начальство порадовать?.. Если только обнадёжить… Что неоднократно уже делал, обещая и обещая…

— И если бы не этот мальчишка… рядовой, как его… Крутиков… вы и этого шпиона упустили бы? Правильно я понял? — спросил он въедливо и обвёл Зимарина, Ерёменко и Семакина суровыми, потемневшими от волнения глазами, поочерёдно задерживая взгляд на каждом. Они сидели с понурыми лицами, не поднимая на подполковника виноватых глаз, чтобы ещё больше не навлечь на себя его праведный гнев. А то, что Черкасов был конкретно в этом случае прав, они и не спорили. Правда, было заметно, что Зимарину очень сильно хотелось ему возразить, но он молчал, лишь с неудовольствием покусывал губы. — Надо этого… рядового Крутикова посмертно к награде представить, — неожиданно обмолвился подполковник, на минуту сбавив тон. — Слышишь, Зимарин?..

Капитан взглянул на него из-под насупленных бровей и согласно кивнул.

— Не слышу?

— Слушаюсь!

Черкасов удовлетворённо побарабанил пальцами по столу. Морща лоб, постоял в нерешительности, как будто старался вспомнить что-то очень важное, и никак не мог вспомнить, неожиданно потеряв нить разговора. Медленно повернулся и снова подошёл к окну: сапёры, расположившись в самых живописных позах на сосновых брёвнах, курили, перебрасывались короткими шутливыми фразами. На этот раз их откровенно беспечный вид, произвёл на подполковника благоприятное впечатление, хотя мысли его и были с налётом некоторой доли горечи: «Хорошие всё-таки советские люди. Ведут себя так, как будто и войны нет. Да что там войны, смерти для них не существует. Любой из них, рискуя своей жизнью, без раздумий бросится на помощь товарищу, если он окажется в опасности… как это сделал рядовой Крутиков. О себе он в ту минуту точно не думал, когда пытался задержать диверсанта. А ведь он в него стрелял… и не раз. Знал, на что идёт. Геройские ребята».

Черкасов вздохнул, отошёл от окна. Заняв своё место за столом, подвинул к себе распечатанную пачку «Казбека», вытряхнул на широкую чёрствую ладонь ровно одну папиросу. Крупными узловатыми пальцами размял плотно набитый табак, прикурил, пряча спичку в пригоршне, словно он находился на просторе, где ветер мог задуть её. Всё это он проделал не спеша, задумчиво поглядывая исподлобья на контрразведчиков.

— Ну что ж, докладывайте, как проходят оперативно-розыскные мероприятия. Что удалось выяснить? В общем, жду от вас подробного отчёта по оперативной обстановке, — с невозмутимым спокойствием, перейдя на деловой тон, потребовал Черкасов.

Зимарин, по всему видно, этого момента только и ждал — сразу оживился, словно и не он недавно сидел с постным лицом, на протяжении получаса терпеливо выслушивая многословную речь подполковника, когда тот с размахом распекал их. Но свою живость капитан решил всё же бурно не выказывать, чтобы не навлечь со стороны начальника отдела контрразведки нового приступа ярости, а заговорил медленно, с расстановкой, внося определённую ясность в свершившиеся события.

— При обыске немецкого агента, а то, что погибший человек в форме лейтенанта им является, это неоспоримый факт. Подтверждения этому будут озвучены чуть позже… Однако при себе у него не обнаружено компрометирующих его улик и вещественных доказательств. Мы тщательно обыскали его обмундирование, просмотрели миллиметр за миллиметром каждый шов на гимнастёрке и галифе, оторвали каблуки и подошвы на сапогах, но так ничего и не нашли. Не было там никаких тайников, что так любит устраивать абвер.

Если брать во внимание, что разведывательно-диверсионная группа была заброшена на нашу территорию буквально на днях, то советское обмундирование на лейтенанте должно было выглядеть всё же немного свежее, чем оно было на самом деле. По характеру изношенности данная форма соответствовала минимум году, в течение которого её носили… Искусственно состарить её так не могли… всегда можно отличить. Не думаю, что в разведшколе абвера хранятся целые запасы старой, изношенной одежды, в которую они переодевают своих агентов, чтобы те соответствовали придуманной им легенде.

Мы пришли к выводу, что обмундирование на шпионе с чужого плеча. Сделали запрос в отдел контрразведки 375-го пехотного полка, расквартированного под Россошью, где значится офицер, составили его словесный портрет. В пришедшем оттуда ответе сказано, что он действительно проходит службу в части и что три дня назад его вместе с капитаном командировали сроком на месяц в Обоянь, но словесный портрет не соответствует означенному лицу. Также нам прислали словесный портрет капитана… его данные. Выходит, что диверсанты убили настоящих офицеров и под их именами с настоящими документами стали на постой…

Также нами произведён обыск в квартире. Но обличающих улик там тоже не нашли. Хозяйка квартиры отзывается о своих постояльцах с душевной теплотой, рассказывает, что они уходили утром рано и возвращались всегда до комендантского часа. А также делились с ней своими пайками… Однажды даже угостили американской тушёнкой, подарили ей целых десять банок. Тушёнкой этой они, очевидно, и разжились по пути, когда возвращались из лесного массива, куда явились за рацией… или выйти на связь. Интендантский капитан в прошлый раз говорил, что у него пропало из кузова две коробки с тушёнкой… А ещё пожилая женщина дала нам очень даже развёрнутый потрет второго диверсанта… У него, оказывается, действительно на переднем зубе металлическая коронка. «Меня прямо страх брал, когда он оскалялся, хоть и офицер, — призналась она. — Как всё равно злодей с большой дороги».

В этом месте усмехнулся не только сам Зимарин, но и Ерёменко с Семакиным, и даже Черкасов хмыкнул, непроизвольно дёрнул уголком рта, раскуривая уже было погасшую папиросу, про которую забыл, с большим вниманием вслушиваясь в неторопливую, обстоятельную речь капитана.

— Мы устроили засаду возле дома, но человек тот так и не появился… И, скорее всего, уже не появится. По-видимому, он каким-то образом узнал о том, что его товарищ, будучи раскрытым, покончил с собой… Следовательно, решил в квартиру не возвращаться. Да и брать там ему нечего, никакого тайника нами там не обнаружено. Пользоваться настоящими документами он тоже не станет, заменит на поддельные и продолжит дальше совершать своё чёрное дело. Хорошо, что теперь у нас имеется его подробный портрет.

Далее самое интересное. Обнаруженный у агента кинжал, которым он перерезал себе горло, по техническим характеристикам совпадет с тем, которым нанесли ножевую рану красноармейцу Василию Петренко в лесном массиве. Это подтверждает акт заключения, составленный патологоанатомом после осмотра трупа. Так что сомнений никаких нет, что именно этот кинжал является орудием убийства. Следовательно, на данном этапе логично считать убийцей «лейтенанта», естественно, в кавычках. Пока мы не узнаем его настоящего имени и фамилии, так его и будем называть. С этим, думаю, все согласятся. И ещё неопровержимым является то, что этот самый «лейтенант» состоял в группе, по которой мы проводим операцию «Призраки». Теперь их осталось трое…

Каменно застывший за столом Черкасов зашевелился, с силой вдавил прокуренным большим пальцем окончательно погасшую папиросу в полную окурков консервную банку, второй месяц исправно выполнявшую роль пепельницы, откинулся на стуле. Положив на стол тяжёлые руки, он несколько раз размеренно прихлопнул ладонями, как бы привлекая к себе всеобщее внимание.

— Думаю, старший их группы находится где-то в районе железнодорожной станции, — сказал он, оглядывая контрразведчиков оценивающим взглядом, ожидая от них согласия или возражения. — Там у него берлога.

— Почему вы так думаете, товарищ подполковник? — спросил, подавшись вперёд, Ерёменко. — Имеются веские основания так считать?

Черкасов ответил не сразу. Он раздумчиво покивал головой, очевидно, решая этот вопрос для себя, потом уверенно ответил:

— Если немецкие агенты, условные «лейтенант» и «капитан», практически всё время неотлучно находились вместе, кто-то же должен был координировать работу их и того агента, который вёл наблюдение за станцией? Как-то они держали между собой связь? Скорее всего, это и есть четвёртый их подельник. Он у них и за связного, и за старшего… Сам вникает во все дела… Может, даже каким-то образом перепроверяет информацию, чтобы быть уверенным, что никто не перешёл на нашу сторону… Не затеял двойную игру. Чуть несоответствие, мелкая ошибка — и уже агент под подозрением. Знаете, как это бывает. Чувствуется, что этот их старший уже не первый раз забрасывался к нам. Так он и передвигается между железнодорожным узлом и городом. Значит, нашёл агент какую-то лазейку, должность… что позволяет ему беспрепятственно совершать поездки… Постоянно перемещаться на данном отрезке пути… Надо, надо эту версию тоже как следует отработать. Но, предупреждаю, зацикливаться на одной ней не стоит. Меня теперь вот что беспокоит… А не радист ли их покончил собой? Если его исключить, то остаётся один человек, который с ним был… Он и является радистом. Тогда кое-что уже проясняется. Думаю, менять обжитое место старший пока не будет… По крайней мере сейчас… не выгодно. Поэтому требуется всё делать с особой осторожностью, чтобы не спугнуть… Сами знаете, пуганая ворона куста боится. Аккуратно выясните, какие заброшенные строения находятся в том районе… тщательно проверьте.

— А что, если… — Семакин порывисто поднялся с места, в его глазах появился острый блеск. — У них в том районе в лесном массиве имеется схрон? Подготовили на случай отступления, чтобы потом действовать в нашем тылу. Может, даже в этом принимал участие и их старший.

— Резонно, — одобрительно кивнул Черкасов и в волнении наставил указательный чёрствый палец Семакину в грудь; увесисто поводя пальцем вверх-вниз, сказал раздумчиво: — Тогда многое объясняется: и почему он старший, и почему вы его упустили, и почему там у него насиженное место… скрытное.

— А если устроить войсковую операцию по прочёсыванию леса? — предложил Семакин, воодушевлённый похвалой подполковника.

— И что это нам даст? Повторяюсь, только спугнём… даже если и обнаружим берлогу. Кажется, ребус потихоньку начинает разгадываться… Только времени у нас в обрез!.. — Черкасов довольно громко приложил ладонью по столу, жёстко повторил: — В обрез! Да, — спохватился он, выдвигая ящик, — по ВЧ из Главного Управления контрразведки пришла дешифровка радиоперехвата по операции «Призраки». «Земля тёплая. Приступаем работе. Зёрна скоро взойдут. Связь режиме. БРО», — зачитал он текст, написанный каллиграфическим разборчивым почерком на сером листе бумаги. — Тут, думаю, всё понятно. Приземлились без осложнений, приступают к сбору информации, как что-то нароют, сообщат, и позывной. Пока ничего нового, к сожалению.

— Разрешите, товарищ подполковник? — вновь подал взволнованный голос Зимарин. — Я по поводу того тяжело раненного автоматчика Геннадия Алимова, которого Ерёменко с Палычем вовремя вынесли… спасли из-под обломков. Думаю, надо с ним поговорить в срочном порядке, выяснить, почему «лейтенант» привлёк внимание патруля комендатуры? Что-то ведь в нём их насторожило? Да и в перестрелке с Семакиным он бросил в него взрывное устройство, закамуфлированное под тюбик зубной пасты. Выходит, всё время носил с собой, чтобы в экстренном случае воспользоваться. Но как-то не по назначению он использовал… Может, и в самом деле хотел убить Семакина, а может, просто увести его за собой, надеясь, что перекрытие рухнет и всё погребёт под собой. Зачем-то немецкий агент всё-таки приходил в разбитый дом? Наверное, что-то у шпионов было там спрятано? В этом тоже следует обязательно разобраться. На основании выше изложенного прошу выделить два взвода сапёров разобрать завал…

— Добро, — дал своё согласие Черкасов. — Держите меня в курсе.

Медсанбат размещался в бывшей школе, в двухэтажном приземистом здании из красного кирпича. У подъезда стояли два санитарных фургона с красными крестами, грузовая полуторка и подвода. В телеге сидел, свесив ноги, обутые в драные сапоги, старичок с белой растрёпанной бородой; из-под нахлобученной на уши заношенной до блеска кепки торчали свалявшиеся, давно не мытые космы. Старик не спеша покуривал самосад, с сочувствием поглядывал на происходящее вокруг него, изредка дёргал вожжи, когда изрядно костлявая лошадёнка натягивала постромки, стараясь достать ощеренными жёлтыми зубами редкий кустик ещё не затоптанной травы.

На солнечной стороне, привалившись спинами к стене, поодиночке и малочисленными группами сидели легко раненные солдаты. В их среде шёл разговор негромкий, сдержанный. В отличие же от них в другой компании, которая собралась в количестве двух десятков человек под тополями на поваленных брёвнах, то и дело слышались взрывы дружного хохота, искренние удивлённые восклицания. Сразу можно было определись, что там всеми заправляет штатный балагур. Такие люди, которые ни при каких жизненных ситуациях не унывают и не падают духом, обязательно найдутся среди народа и всегда поднимут настроение своим товарищам, и не только им одним.

Неподалёку от них молодая санитарка развешивала только что постиранное бельё. Кальсоны, нательные рубахи, бинты, простыни и другие вещи в большинстве своём были испачканы в крови, отмыть их до чистого состояния представлялось невозможным: жёлтые разводы и бурые пятна от въевшейся крови остались навечно. Верёвки для сушки белья были высоко натянуты между могучими старыми тополями с раскидистой, густой кроной. Изнанка колыхавших на лёгком ветру листьев серебристо сверкала на солнце.

Чтобы дотянуться до верёвок, девушке приходилось становиться на носочки. Тогда белый халат её приподнимался, обнажал округлые коленки и часть бледных тонких бёдер. Солдаты незаметно косились в её сторону, затаённо вздыхали, но от всяких шуток воздерживались, справедливо считая их в такой ситуации неуместными. Просторные даже по виду кирзовые сапоги санитарки едва ли не до широких голенищ утопали в траве, разросшейся за два года войны безмерно, пока здание находилось в заброшенном состоянии.

Контрразведчики выбрались из «доджа», направились к входу. Палыч остался сидеть в машине. Навалившись грудью на руль, неподвижно замер, устремив тоскующий взгляд на весёлую солдатскую компанию. Время от времени по его лицу мимолётными тенями пробегали муки раздумий: было заметно, что он ещё не отошёл от скорби, не свыкся со смертью своего юного товарища — рядового Петьки Крутикова, и беззаботный вид молодых солдат снова о нём напомнил.

Чем ближе Зимарин, Семакин и Ерёменко подходили к больничному корпусу, тем явственнее в тёплом воздухе ощущался острый запах карболки и йодоформа, забивая тонкий, чуть пряный аромат вековых лип и разнотравья. В какой-то момент им даже показалось, что вокруг незримо витает также запах увечья и безнадёжности.

— Дорогу! — довольно грубо кто-то крикнул сбоку, и они с какой-то суетливой поспешностью постеснились, пропуская санитаров с носилками.

На них лежал маленького роста танкист. Его обгоревшее лицо было сплошь покрыто бурой засохшей коркой, не было видно ни ноздрей, ни рта, а вместо глаз зияли пугающие красные провалы. Чёрный комбинезон с рыжими проплешинами от огня приварился к мясу, а там, где он был порван и свисал лохмотьями, красная, как у варёного рака, кожа была вспучена синими волдырями. Танкист находился в беспамятстве, громко и жалобно стонал, тянул на одной ноте: «А-а-а», пытался шевелить обгоревшими, похожими на сгоревшую спичку, обугленными пальцами рук, лежавшими плетью вдоль туловища.

Семакин на секунду представил себя слепым и сейчас же содрогнулся от суеверного ужаса, отторгая такую перспективу, понимая, что он никогда не смирится с таким положением. Затем бросил взгляд на грузовую полуторку, откуда только что сгрузили носилки с человеком, который ещё недавно был, очевидно, красивым парнем, а теперь представлял собой обгоревшую головешку. Дощатое дно кузова было засыпано речным песком и устлано соломой, чтобы легче было проводить дезинфекцию. Заметив обширные пятна крови не только на примятой соломе, но и на бортах, Семакин поспешно отвёл напряжённый свой взгляд и заторопился за товарищами.

Палата, в которой находился автоматчик, была размером с обычный класс. Впрочем, раньше класс здесь как раз и был на самом деле, только нынче отсутствовали парты, а на стене даже осталась доска. Некий умелец из числа раненых бойцов мелом нарисовал на ней замечательный по сюжету рисунок: парень с девушкой танцуют вальс, должно быть, в городском парке, потому что вокруг видны фонари. Мел уже успел осыпаться, но рука ни у кого не поднялась, чтобы стереть. Картина напоминала о мирной жизни, к которой все они обязательно вернутся. Внизу, очевидно, кто-то уже другой, старательно вывел две строчки из стихотворения Константина Симонова: «Жди меня, и я вернусь. Только очень жди…»

Металлические кровати стояли в несколько рядов — до того здесь было тесно. Но контрразведчикам повезло, ибо в эту минуту палата пустовала, так как все «ходячие» ушли на улицу дышать свежим воздухом, а ещё там можно было вволю курить и громко хохотать, никого не беспокоя. В палате остались лишь тяжело раненный Геннадий Алимов и его одноногий сосед, чья кровать находилась рядом. Они играли в самодельные шашки на папиросы. Судя по тому, что больше всего папирос набралось на прикроватной тумбочке у соседа, ему сегодня везло.

— Алимов, — после того как контрразведчики поздоровались, обратился к нему Зимарин, — нам бы с вами поговорить… наедине.

Сосед понимающе поднялся, опираясь на костыли, и со словами: «Позже доиграем» — аккуратно перенёс картонку с оставшимися шашками на свою тумбочку. Бросая любопытные взгляды на прибывших, как видно, по важному делу офицеров, он быстро ушёл, с громким стуком ввёртывая в пол резиновый наконечник.

Алимов лежал на спине, его сломанная нога, забранная в гипс, покоилась высоко подвешенной на металлических конструкциях. Костюм же красноармейца состоял из верхней части пижамы и семейных чёрных трусов, резинка которых была туго завязана на всякий случай на несколько узлов, чтобы не соскочили.

Он стеснительно прикрыл волосатую ногу простынёй, потом перекатил голову по подушке и, с благодарностью глядя на Семакина, негромко произнёс:

— Спасибо вам, товарищ лейтенант… за то, что тогда… не бросили меня. — И только потом вопросительно посмотрел на Зимарина. — Слушаю вас, товарищ капитан?

Аккуратно присев на край соседней кровати, Зимарин подался корпусом к красноармейцу, опёрся согнутыми локтями в свои колени. Внимательно вглядываясь в бледное, осунувшееся лицо парня, задал сразу несколько интересующих контрразведчиков вопросов:

— Алимов, расскажи нам всё, что предшествовало взрыву? При каких обстоятельствах он произошёл? Почему тот «лейтенант» привлёк внимание комендантского патруля? Зачем вы попали внутрь разбитого строения? В общем, с того самого момента, когда вы оказались около здания, и до самого взрыва… Может, даже помните, что случилось непосредственно сразу после взрыва… Как повёл себя «лейтенант»?

— Вы его хоть задержали? — спросил Алимов и страдальчески поморщился: то ли от ноющей боли, которая огненной лавой растекалась по всему телу, то ли от неприятных воспоминаний про вчерашний случай, когда погибли его товарищи, а он каким-то чудом выжил.

— Сдох он, — коротко, не вдаваясь в подробности, ответил Зимарин.

Контрразведчикам показалось, что при этих словах Алимов как-то облегчённо вздохнул, словно с него сняли непосильный груз. Его ресницы дрогнули, и глаза неожиданно напитались искристой влагой. Стараясь не выказывать перед офицерами своей слабости, он часто-часто заморгал. Потом с трудом сглотнул слюну, медленно дёрнув острым кадыком на худой пупырчатой шее, и осекавшимся от волнения глухим голосом стал рассказывать:

— С утра мы заступили в патруль, я, рядовой Коля Быков и наш лейтенант Сироткин. В район нашего патрулирования входила и небольшая часть городской окраины. Вначале мы прошлись по улицам, затем свернули во дворы, где обычно стараются переждать патруль… ну-у… нерадивые солдаты. Бывало, что во дворах мы задерживали прятавшихся в развалинах дезертиров… которые разными путями стремились уйти в лес… Но не успели… Или самострельщиков… Но в тот раз мы никого там не встретили… А когда возвращались обратно на улицу, рядовой Быков заметил одного офицера… лейтенанта… который быстро пересёк двор. Он мелькнул как-то уж больно подозрительно… поспешно. Как будто прятался… или не хотел с нами встречаться. Ну, с нами многие не хотят встречаться… с патрулем из комендатуры… Никому не нужны проблемы в случае, если… Ну, вы сами знаете.

— Ну, значит, походили мы по улице, документы попроверяли, — продолжал рассказывать простоватый деревенский парень, вздыхая и время от времени замолкая и болезненно морщась, когда невыносимо становилось терпеть боль. Достойно по-мужски пережидал приступ и снова начинал свою неторопливую историю. — Два раза этот «лейтенант» попадался нам на глаза. Уже и Сироткин озадачился… «Подозрительный тип, — сказал он нам с Быковым. — Не мешало бы за ним проследить». Ну, мы и проследили… Аккуратненько так. А когда мы увидели, как он, оглянувшись по сторонам, юркнул в разрушенный дом, решили проверить у него документы. Но мы и тогда не могли даже подумать, что это немецкий шпион… Подумали, что просто трусоватый офицер ищет место, где можно себя покалечить слегка. Ну, там палец камнем изуродовать… Или ладонь прострелить… ногу в мягкое место. Самострельщики, они на все изжоги горазды. То сквозь мокрую тряпку в себя выстрелят, то через буханку хлеба…

Зимарин нетерпеливо пошевелился, кашлянул в кулак, не сводя сосредоточенного взгляда с красноармейца. Ерёменко с Семакиным также с нетерпением переступили с ноги на ногу. Под каблуками их сапог жалобно скрипнули рассохшиеся старые полы, но Зимарин даже мельком не взглянул на товарищей. Зато Алимов, лежавший с прикрытыми веками, очевидно, всё это время находясь мысленно в том месте, открыл глаза и покосился в их сторону. Увидев на обращённых к нему лицах лёгкую досаду, он запнулся, вспомнив, что сотрудники СМЕРШ и без него отлично знают всё о самострельщиках, а ждут от него то главное, зачем, собственно, и явились сюда. Его щёки опалил стыдливый румянец.

— Виноват… — промямлил он, отводя глаза; с минуту молча полежал и вновь заговорил: — Значит, подобрались мы осторожно к дому, вошли внутрь, а там… никого. Тогда мы стали осматривать помещение… Смотрим, он выходит из-за стены, ширинку на ходу застёгивает… Увидел нас, этак улыбнулся и спрашивает: «Что, парни, тоже по нужде зашли?» Сироткин ему и говорит, мол, будьте добры предъявить ваши документы. Вынул он из нагрудного кармана документы, предъявил… Спокойно, без лишнего разговора, не артачился, не спорил. Документы оказались в полном порядке… Товарищ капитан, а они вправду у него были настоящие? — вдруг с живостью спросил он и, забывшись, хотел было повернуться немного на бок, но тотчас застонал, лоб у него покрылся испариной.

— Ты лежи, — с мягкими и сердечными нотками в голосе попросил Зимарин, с сочувствием глядя на его бледное, ставшее белее мела на доске, лицо. — Документы у него были настоящие… Только не его… А убитого им преданного Родине настоящего офицера.

Алимов вяло приподнял руку, донёс её до лба и тыльной стороной кисти вытер с него липкий пот. Разместив чуть дрожавшую руку опять на постели, сказал:

— Тогда мне лейтенант Сироткин и говорит: «Алимов, посмотри за стеной, след от мочи остался?» Обсмотрел я там всё и не только лужи не нашёл, но даже мокрого места не увидел. Сухо кругом. И тут я нечаянно приметил торчавшую из-под обломков кирпичей верёвку от вещмешка. Скинул камни, гляжу, а там и в самом деле вещмешок. Да не порожний, а набитый чем-то… пухлый. Я его поднял, а он тяжеленный, зараза. Показал своему лейтенанту, а он… у этого и спрашивает: «Ваш? Что в вещмешке?» — и глазами на него указывает. Смотрю, у того глаза забегали, но продолжает улыбаться… «Ребят, — отвечает, — вы чего? Тушёнка там. Американская. Могу поделиться». Развязывает верёвку и в самом деле вынимает банку американской тушёнки. Суёт мне в руки, потом другую банку вынимает и тоже мне отдаёт. «У меня много… — говорит, — я не жадный. У меня товарищ на продскладе служит, он и угостил… А куда я с этим добром, вот и решил спрятать… временно. А вы чего подумали?» «Значит, твой дружок ворует, а ты пользуешься. Так? — спрашивает у него Сироткин зловещим голосом и приказывает мне: — Ну-ка, Алимов, сложи банки обратно и возьми вещмешок у него. Гад, люди голодают, а он продуктами торгует. Знаю я вашего брата-спекулянта. Сейчас вот отведём в комендатуру, пускай там с тобой и разбираются». Только он так проговорил, как этот немецкий холуй отталкивает меня и резво сигает за стену вместе с вещмешком… Упал я, не успел подняться, вижу, а вещмешок летит обратно к нам… Я ещё успел подумать, что он хочет откупиться… Ну, чтоб мы тушёнку взяли, а его не тронули… дали ему возможность сбежать.

На острых скулах красноармейца вспухли желваки, нервно задёргался живчик на левой щеке, задрожали плотно сжатые губы. Было заметно, что ему немало составило труда, чтобы не расплакаться.

— Тут и прогремел взрыв, — глухо выдавил он из себя и, мучительно дёргая кадыком, сглотнул слюну, которая стала вдруг горькой-прегорькой. — Ребят сразу насмерть… Меня спасло, что я в это время лежал… В дыму я видел, как он мелькнул, убегая… А потом… пришёл товарищ лейтенант… Если бы не он… да старшина… меня теперь тоже не было на свете…

Алимов глубоко вздохнул и сразу же поморщился от боли в боку, откуда вчера извлекли осколок. Не зажившая рана всё ещё продолжала кровоточить. После недолгого молчания он сказал:

— Сосед мой… ну, тот, что вышел… он сапёр. Они когда переправу наводили, ему ногу до колена и оторвало при авианалёте. Так вот он говорит, что среди банок настоящей тушёнки, скорее всего, были замаскированные под тушёнку зарядные устройства. Говорит, что на вооружении у диверсантов состоят особые заряды повышенной мощности взрыва, вмонтированные в противогазные сумки, вещмешки, консервные банки, либо в виде пищевых концентратов, или кусков каменного угля. Как бы это обычное дело для немецких шпионов… Похоже на то. Но нам ещё не приходилось встречаться с такими мудрёными взрывчатками… Поэтому мы даже и подумать не могли, что у него в вещмешке… смерть наша таилась. Товарищ капитан, он правду сказал… мой сосед?

— У этих нелюдей много чего ещё в запасе имеется, — ответил Зимарин, внимательно выслушав рассказ красноармейца. — Наша задача в том и состоит, чтобы своевременно реагировать на любые вызовы гитлеровцев.

Пополудни этого же дня два взвода сапёров приступили к разборке завала. Работы велись в ускоренном режиме, чтобы до наступления темноты завершить все дела.

В этот день, как нарочно, солнце жгло немилосердно, обжигало палящими лучами и без того загорелые, обветренные лица красноармейцев. Поднятая ими горячая пыль, садилась на мокрые спины, на потные, распаренные лица, и скоро брови и выбивавшиеся из-под пилоток волосы стали выглядеть белёсыми, словно прихваченные изморозью. Всё тело невыносимо зудело, чесалось, в ноздрях скапливались сухие мельчайшие частицы, отчего дышать становились трудно. Тогда красноармейцы запросто зажимали большим пальцем поочерёдно ноздри и с шумом сморкались, затем вытирали грязной ладонью нос, а ладонь о гимнастёрку и снова приступали к разбору кирпичей, отвалившейся штукатурки, ворочали ломами огромные глыбы обрушенных стен.

Трудились сапёры без отдыха, отвлекались лишь на то, чтобы попить воды из деревянной бочки, которую на подводе привёз знакомый контрразведчикам бородатый и косматый старик. Стоявшая в тени бочка с водой быстро нагрелась. Но и тёплая противная вода была сегодня как никогда красноармейцам в радость. Больше всего, конечно, страдали самые заядлые курильщики, которые без курева не могли обходиться и минуты. Но и они терпеливо сносили вызванные срочностью непредвиденные неудобства, не роптали, понимая важность происходящего. Пахло раскалённой пылью, сгоревшим порохом, а ещё гудроном и битумом, поднимавшимся от расплавленного серого асфальта колеблющимся сизым маревом.

Не прекращавшиеся ни на минуту работы дали свои плоды: к трём часам пополудни завал был в основном разобран. Теперь оставалось добраться до трупов лейтенанта и автоматчика, засыпанных метровым слоем щебня и битого кирпича. Препятствием к ним и к тому, что могло находиться неподалёку от них в тайнике (а в его существование контрразведчики верили непоколебимо), являлись тяжёлые бетонные плиты, кособокой грудой валявшиеся сверху.

— Подкоп надо делать, — уверенно заявил старшина с медалями на впалой груди. Лет ему было около сорока пяти, но он работал наравне с молодыми. Когда он орудовал тяжёлым ломом, выкорчёвывал отколотую глыбу от стены, или складывал в носилки битые половинки кирпичей, награды у него солидно позвякивали. — Это самый действенный способ. К тому же быстрый. Ежели бетонные плиты цеплять тросом и тянуть потом танком или бронемашиной, от ребят, которые там находятся, — он глазами хмуро указал на плиты, — ничего не останется… Мы и кости их собрать тогда вряд ли сможем.

Было видно, что опытный старшина пользуется уважением не только у молодых сапёров, но к его словам прислушивается и лейтенант, под началом которого они прибыли. Он перевёл взгляд на Зимарина, щуря на солнце усталые, с красными веками от едкой цементной пыли глаза, согласно кивнул.

— Приступайте, — распорядился Зимарин.

За короткое время их разговора сапёры успели свернуть одну на всех самокрутку и теперь торопливо курили, пустив её по кругу. Высокий ефрейтор с обелёнными ресницами, с серыми полосами пота на вытянутом лицо, чья очередь настала курить, поспешно сделал пару затяжек, затем плюнул себе в ладонь и, бережно загасив газетный окурок в слюне, с хозяйской рачительностью спрятал за отворот пыльной пилотки.

Прошло больше двух часов томительного ожидания, прежде чем сапёры обнаружили первую находку: торчавшую из-под щебня подошву офицерского сапога. С величайшими предосторожностями сапёры разобрали завал, извлекли на свет изуродованные, уже начавшиеся разлагаться тела лейтенанта и рядового автоматчика. В ноздри ударил тонкий, чуть сладковатый запах мертвечины. Затаив дыхание, отводя глаза от опухших, словно надутых воздухом, синих, как чернила, лиц с налётом серой пыли, трупы погрузили на полуторку и отправили в городской морг для последующего захоронения.

Но и после того, как извлекли тела, работа не стала продвигаться быстрее: края плит опирались на кирпичи, что делало сооружение довольно хлипким, того и гляди всё рухнет, придавит своим многотонным весом смельчаков. Стараясь действовать более осторожно, сапёры всё-таки смогли выкопать туннель и добраться до предполагаемого места тайника.

— Есть! — воскликнул ефрейтор с обелёнными ресницами, когда лёжа ломом аккуратно поддел камень в стене перед собой. Камень вывалился, и он увидел деревянные ящики, маркированные чёрным орлом с распростёртыми крыльями, державшим в когтях щит со свастикой. — Тут взрывчатка, товарищ капитан! Много!

Зимарин растопыренной пятернёй с чувством провёл по своему лицу, сказал с радостным волнением:

— Спасибо, парни… Вы проделали неоценимую работу.

Занятые погрузкой ящиков в кузов «доджа», никто из них не обратил внимания на человека в офицерском обмундировании. Низкорослый, невзрачный по виду капитан, но с жёсткими складками в уголках рта, с сурово поджатыми тонкими губами, с глубокой морщиной поперёк переносицы, с нависавшими надбровьями над запавшими далеко глазами, угрюмыми и злобными, как у волка-одиночки, он производил впечатление человека жестокого, беспощадного. Проходя мимо, он приостановился и целую минуту со злым выражением на лице наблюдал на происходившую суету. Потом с отвращением цвикнул, как обычно это делают ярые уголовники, слюной сквозь щербинку в зубах и поспешно ушёл. Вскоре он завернул за угол серого здания, где раньше размещалось тридцать второе отделение почты.

В сопровождении своего ординарца, старшего лейтенанта Афонина, и двух автоматчиков Черкасов вышел на крыльцо, собираясь ехать в отдел контрразведки 37-го пехотного полка. Накануне там произошло непредвиденное событие, требующее его незамедлительного вмешательства.

Пока подполковник тяжело спускался по рассохшимся скрипучим доскам порога, живой, как ртуть, Афонин перегнулся через перила и, сунув сложенные кольцом указательный и большой пальцы в рот, пронзительно свистнул, чтобы обратить на себя внимание водителя. Тот с озабоченным видом ходил вокруг «виллиса», пинал колёса носком сапога, нервно пыхтел папиросой. Дым сизым облаком колыхался над его головой. Услышав знакомый свист, водитель обернулся.

— Серёгин, машину! — крикнул Афонин, приглашая его жестом руки. — Быстро!

Водитель без сожаления выплюнул недокуренную папиросу, проворно сел за руль.

Черкасов уже занёс ногу, чтобы поставить на подножку остановившегося против крыльца «виллиса», как неожиданно услышал короткие, но настойчивые гудки: через луг в его сторону на запредельной скорости мчался «додж», подпрыгивал на скрытых в густой траве кочках. Оперативно-розыскная группа капитана Зимарина находилась в машине в полном составе.

В глазах Черкасова отразилась тревога. Он нахмурил брови и замер, не сводя испытующего выжидательного взгляда с приближающегося внедорожника. Перед крыльцом Палыч стал притормаживать, но охваченный нетерпением Зимарин выскочил на ходу и неловкой рысью припустился к начальнику контрразведки, придерживая рукой планшет.

— Товарищ подполковник! Николай Васильч! — издали крикнул он. — На минуту задержитесь! Разговор не терпит отлагательств!

Обычно сдержанный во всём, Зимарин в этот раз был настолько взволнован, что у него звенел голос, как натянутая струна. Черкасов молча кивнул, развернулся и направился к крыльцу. Проходя мимо адъютанта, предупредительно распахнувшего перед ним дверь, вполголоса сказал:

— Афонин, сообщи капитану Прыжкину, что приеду чуть позже.

— Слушаюсь, — с готовностью проговорил старший лейтенант и тотчас поспешил исполнять поручение. Его быстрые шаги, сопровождаемые перестуком твёрдых каблуков, вскоре стихли в глубине дома, затем громко хлопнула дверь.

— Говоришь, разговор очень важный? — спросил Черкасов, когда они шли с Зимариным через коридор.

— Важный, — подтвердил капитан. — Я бы даже сказал, чрезвычайно важный.

— Тогда пойдёмте ко мне в кабинет, — предложил подполковник. — Там никто нам не помешает.

В кабинете он подвинул табурет Зимарину, а сам расположился против него за столом. Отложив фуражку в сторону, Черкасов растопыренными пальцами зачесал назад жёсткие густые волосы, затем, словно ученик первого класса, аккуратно сложил перед собой крупные кисти рук, приготовился внимательно слушать.

Вошли Ерёменко и Семакин. Дожидаясь, когда они привычно займут место на топчане, Зимарин в волнении снял свою фуражку, промокнул несвежим платком лёгкую испарину на лбу, потом головной убор изнутри и, неопределённо повертев фуражку в руках, положил её на колени.

— Обнаружили мы тайник, — сразу же огорошил он Черкасова, встретившись с его вопросительным взглядом. — Там хранился целый запас взрывчатки. Думаем, что не одна засланная к нам диверсионная группа участвовала в этом. Очевидно, что абвер замыслил какую-то крупную диверсию. Наша задача теперь — разобраться, зачем им столько потребовалось? Мы так предполагаем… последней группе отведена главная роль в исполнении пока неизвестной нам диверсии. Что скажете на это, Николай Васильевич?

Черкасов задумчиво жевал губы, не сводя прищуренного взгляда с взволнованного лица Зимарина. На лице у того выступили бордовые пятна, а на скулах под мочками его плотно прижатых ушей то и дело вспухивали тугие желваки.

— А если предположить, что в тайнике они держали целый арсенал только для того, чтобы использовать его всего-навсего для мелких подрывов в разных частях города? — осторожно заметил Черкасов, прекрасно понимая всю абсурдность своего заявления, но тем не менее желая услышать обоснованные возражения своих сотрудников.

— В этом случае целесообразнее было бы хранить небольшими разрозненными партиями, — моментально выдвинул контраргумент Зимарин. — Нет, тут что-то… другое. И это «что-то другое» нам необходимо вычислить. Просчитать на пять… нет, на десять шагов вперёд.

Черкасов согласно кивнул, и его чернявый чуб упал на лоб. Он по привычке растопыренными пальцами заправил непокорные волосы назад.

— И сделали они это для того, чтобы в определённый час «X» быстро доставить всю партию взрывчатки в нужное место, — сказал он раздумчиво. — И этим «нужным местом» может быть всё, что угодно. Вплоть… до штаба фронта… Только вряд они смогут незаметно миновать охрану. Она там поставлена на высоком уровне… Если только…

— Что? — насторожился Зимарин.

— Да нет… ничего. Пустое это, — ответил Черкасов.

— Разрешите, товарищ подполковник, — поднялся с топчана Семакин. — А почему этим важным объектом не может быть железнодорожный мост через реку Псёл?

— На один мост столько взрывчатки? — резонно заметил Ерёменко. — Вряд ли.

— Ну чтоб уж наверняка, — пожал плечами Семакин, стеснительно улыбнулся и сел на место, взглядывая голубыми невинными глазами то на Зимарина, то на Черкасова.

Раздался негромкий стук в дверь, в комнату заглянул Афонин. Его беглый взгляд скользнул по присутствующим и остановился на Черкасове.

— Товарищ подполковник, — сказал он торопливо, — звонят из Главного Управления контрразведки, просят вас к аппарату…

Черкасов резко поднялся, схватил со стола фуражку и поспешно вышел. Уже находясь у двери, на ходу обронил:

— Дождитесь.

В крошечном тесном помещении воцарилась тишина. Через закрытые створки было слышно, как на ветке росшей около окна рябины пела юркая зарянка с оранжевой грудкой, с любопытством заглядывая чёрной пуговкой глаза в мутное стекло, а из лесной чащи глухо доносился одинокий, навевающий тоску, скрипучий голос древней кукушки.

С каждой минутой молчание становилось всё тягостнее: каждый из них хорошо понимал, что вызов к аппарату ВЧ начальника отдела Управления контрразведки фронта в перспективе ничем добрым закончиться не может. В Москве, очевидно, устали ждать чего-нибудь результативного по операции «Призраки», вот и решили немного подкрутить гайки. А как там могут закручивать эти самые гайки, контрразведчики прекрасно знали.

Зимарин потянулся к лежавшей на столе пачке «Казбека», закурил. Продолжая о чём-то сосредоточенно размышлять, он не замечал, что роняет пепел на фуражку. Ерёменко с Семакиным тоже молчали, но и от курева воздержались, с сочувствием наблюдали за действиями капитана. Зимарин бросил дымившийся окурок в консервную банку-пепельницу и снова потянулся было к чужой пачке, но тут в кабинет стремительно вошёл Черкасов. Он находился в возбуждённом состоянии. Бросив фуражку на стол, подполковник грузно опустился на скрипнувший под его весом стул.

— Только что по ВЧ разговаривал с комиссаром госбезопасности второго ранга Абакумовым, — сказал он, поглядывая исподлобья на офицеров. — В район сосредоточения наших войск с Кировского завода направляются составы с тяжёлыми танками КВ-1с и самоходно-артиллерийскими установками СУ-152. Самоходные установки разрабатывались как эффективные истребители тяжёлых немецких танков. В боевых условиях они будут применяться впервые. Составам с военной техникой будет дана «зелёная улица» от Урала и до Воронежского фронта. Наша задача — обеспечить беспрепятственное прохождение составов на отрезке пути от Льгова до Белгорода. Ставка рассчитывает, что новейшие разработки СУ-152 смогут в корне изменить сражение в нашу сторону. На них сейчас возлагаются о-о-очень большие надежды…

— Выходит, что Семакин прав, — подал голос Ерёменко. — Если взорвать железнодорожный мост через Псёл во время движения по нему состава, то уже изначально наши войска лишатся сотни танков и самоходок, которые уйдут под воду. А в том месте глубина ого-го! А чтобы навести переправу и своим ходом перегнать технику в нужное расположение, уйдёт столько времени, что… мама не горюй. Да и скрытно это уже не удастся сделать. Немцы сразу активизируют свою авиацию.

Зимарин вскочил с табурета. Кровь заметно кинулась ему в лицо. Отряхивая о колено фуражку от серых комочков пепла, он быстро шагнул к окну, потом так же быстро вернулся. Нахлобучив на голову фуражку, он резко отодвинул ногой табурет, опёрся ладонями о стол.

— Это что ж получается, немецкая разведка раньше нас узнала, что к нам прибудут самоходки? — спросил капитан, возвышаясь над Черкасовым. Но этот вопрос задал он скорее даже не подполковнику, а себе. — Это как понимать?

Черкасов болезненно поморщился, махнул рукой.

— Сядь. Надо думать, что и там шпионы орудуют. Отправлю в Челябинск под грифом «Срочно!» записку по ВЧ нашим товарищам из госбезопасности. Выясним. Сейчас же нам требуется крепко подумать о том, где теперь диверсанты смогут раздобыть взрывчатку? На склад боеприпасов вряд ли они сунутся… Но всё равно надо усилить охрану боеприпасов в частях…

— Разрешите, товарищ подполковник, — снова поднялся Семакин.

— Да говори ты уже, — вздохнул Черкасов, тщетно пытаясь ухватить кончиками пальцев папиросу; наконец ему это удалось.

— Немецкие диверсанты могут передать в свой гитлеровский разведцентр донесение, чтобы им пришёл груз взрывчатки… Скинут на парашютах где-нибудь в лесу поблизости от моста…

— Могут, — кивнул Черкасов, постукивая полым концом папиросы по столу. — Поэтому необходимо активизировать поиск немецкой группы и активизировать пеленгацию, чтобы вовремя обнаружить радиопередатчик. Если удастся перехватить текст радиограммы, мы устроим им такую достойную встречу… Вовек нас не забудут, — хмыкнул он и сунул в рот папиросу, прикурил. С наслаждением, глубоко затянулся, вдохнув полной грудью так, что у него приподнялись широкие плечи, а мягкие погоны вспухли бугром. — Так что теперь операция «Призраки» для нас приобретает стратегическое значение.

— А у нас все операции имеют стратегическое значение. Даже если мы задержали интенданта, укравшего двадцать литров спирта, — сказал Зимарин. При этом на лице его не дрогнул ни одни мускул, и было не понятно: то ли он пошутил, то ли сказал это на полном серьёзе. И, чуть помявшись, вновь потянулся к чужой пачке за папиросой: — Разрешите, товарищ подполковник?

В тот день с самого раннего утра небо стала заволакивать огромная лохматая туча. Она ползла с запада, двигалась низко над деревьями, едва не касалась вершин столетних мачтовых сосен. Грозовая туча клубилась, перетекала сама в себе, отчего светлые и чёрные полосы всё время перемешивались, и казалось, что там наверху кто-то большой и сердитый ворочает их невидимой деревянной мешалкой, как делает заботливая хозяйка, когда вручную замешивает тесто для ржаных хлебов. Тень медленно, но неуклонно накрывала поля, луга, лес, вокруг всё потемнело, природа замерла, наступила глухая тишина.

Внезапно сильный порыв ветра качнул макушки сосен, взъерошил на деревьях листву, задрал хвост вертлявой чечекавшей на берёзе сороке; она испуганно сорвалась с сухого сука и, сносимая ветром, кособоко полетела прятаться в глубь лесной чащи. На просёлочных дорогах взвихрилась пыль, покатилась серым клубком, покрывая белёсым налётом придорожные травы и низкорослый подорожник. Редкие крупные капли ударили в широкие листья лопухов, с шорохом забарабанили по листьям, а уже через секунду на землю обрушились мощные потоки дождя. Вода шла плотной стеной, вымывала глубокие промоины, и по ним с журчанием стремительно бежали ручьи, неся с собой жёлтую пену, коричневую хвою, прошлогодние тёмные листья, другой мусор…

Дождь застал контрразведчиков на полпути к тому месту в лесу, где предположительно мог быть спрятан радиопередатчик. Мысли о том, что во время обследования района приземления немецких агентов они упустили что-то очень важное, не давали покоя, точили изнутри, словно ржа железо. Смириться с этим чувством — означало упасть в собственных глазах. В связи с открывшимися новыми обстоятельствами они решили снова побывать там, а заодно побеседовать с местными жителями. Прошло несколько дней, и за это время могло произойти всякое: вдруг кто-то видел посторонних лиц, непонятно для чего забредших в эти глухие места, или заметил что-то подозрительное, на что невольно обратил внимание? Из полутора десятков проживающих в самой Можаровке жителей, которые с рассвета и до позднего вечера проводят время на улице в хозяйственных делах, чтобы обеспечить себя самым необходимым, — приготовить на зиму достаточно сухого хвороста, вырастить несколько клубней картошки, не отлучаясь далеко от дома, набрать грибов и съедобных кореньев, — неужели ни одного человека не найдётся, чьи слова могут оказаться полезными для контрразведчиков? А председателю их, товарищу Бокарёву, так тому в силу занимаемой им должности вообще приходится часто наведываться на своей хромой кобыле в отдалённые деревни Булгаковские Выселки и Заболотские Выселки, которые относятся к Можарскому сельскому совету. Как говорится, надежда умирает последней.

Палыч через луг направил «додж» к ближайшей берёзе, чтобы спрятаться под её раскидистой кроной, переждать ливень. Нахохлившись, словно птицы перед ненастьем, Ерёменко и Семакин сидели в кузове, накрывшись капюшонами брезентовых плащ-палаток, Зимарин же просто набросил на себя плащ-накидку, и лишь один Палыч был не защищён от проливного дождя, мигом промокнув до нательного белья. Поначалу капитан попытался свою накидку набросить ему на плечи, но тот раздражённо оттолкнул его руку локтем, чтобы не мешал вести машину.

— Что вы за мной, как за барышней, ухаживаете, товарищ капитан? — обиделся Палыч.

До берёзы оставалось проехать не больше пятидесяти метров, как над лесом с сухим раскатом ударил гром. Впечатление было такое, как будто над головой раскололось небо. Затем тёмную тучу пронзила извилистая ослепительно-яркая молния. Её острый, как пика, нижний конец попал в ствол берёзы, точно в то место, где на высоте метров пяти виднелось оплывшее по краям старое дупло. Раздался громкий треск, берёза вздрогнула, от боли всплеснула ветками, словно человек руками, и её ствол прямо на глазах контрразведчиков, поражённых редким, но страшным в своём видении явлением природы, стал расщепляться на две части.

Палыч резко затормозил: резина на мокрой траве ещё какое-то время безнадёжно скользила, и наконец внедорожник замер, едва не угодив под упавшую половину ствола. А ещё через секунду пень, который остался от переломившейся у основания берёзы, объяло пламенем. Оно было неестественно белое, как божественный нимб у святых, которых богомазы малюют на иконах, и, несмотря на то что дождь продолжал лить с прежней силой, жарко горел, разбрызгивая далеко вокруг серебристые искры.

— Разворачивайся! — осиливая раскаты грома и непрерывный шум дождя, крикнул Зимарин, впечатлённый видом необычной картины. — Поехали в Можаровку, там переждём! А то творится чёрт знает что!

Палыч сдал назад, развернулся, лугом поехал обратно. Вскоре выбрались на просёлочную дорогу. Дождь хлестал в лобовое стекло, щётки не справлялись. Палыч не сводил напряжённого взгляда с дороги, которую за дождевой мутной дымкой практически не было видно. Он даже кособокую ограду из жердей успел разглядеть в последний момент, когда чуть в неё не въехал.

— Твою мать, — недовольно бормотнул старшина, вовремя остановившись.

Зимарин выбрался из машины, прошёл немного вперёд, разыскивая ворота во двор.

— Кто такие? — неожиданно окликнул его грозный голос скрывающегося за завесой дождя человека.

— Свои, — хмуро отозвался Зимарин и ладонью смахнул с лица прохладные капли, протёр пальцами мокрые глазницы.

— Что-то мне голос ваш знаком, — вдруг сказал невидимый мужчина, перейдя на обычный тон, и вскоре из дождя материализовался силуэт человека на костылях, в накинутой на плечи плащ-палатке. — Вы, товарищ капитан? А я слышу, где-то машина гудит, думаю, надо непременно выйти, а то ненароком в яму свалятся при такой-то погоде. Ни зги не видно. Это первый такой проливной ливень в это лето. А я там яму выкопал… выгребную, под уборную. Не думал, что кто-то с задов заедет. А вы по делу али как?

— По делу, — сказал Зимарин, пожимая протянутую ему мокрую ладонь. — А то стали бы месить по такой погоде грязь… товарищ Бокарёв.

— Это, конечно, — согласился председатель, несказанно польщённый тем, что суровый капитан из СМЕРШа запомнил его фамилию. — Проходите в дом. Машину можно здесь оставить… не своруют. Тихо у нас.

В тёмных прохладных сенях Зимарин, нащупывая дверную скобу, долго шарил по глиняной стене. Штукатурка в некоторых местах отвалилась, и его ладонь всё время натыкалась на тонкие хлысты орешниковой обрешётки. Подошли Ерёменко и Семакин в сопровождении доброжелательного хозяина.

— Без привычки тут не враз откроешь, — виновато сказал председатель, легонько отслонил его рукой, через секунду широко распахнул дверь. — Проходите.

Контрразведчики сняли свои плащ-палатки, отряхнули от воды и только тогда переступили порог чужого жилища. От громоздившихся за окном чёрных грозовых туч в хате было сумеречно, зато тепло, уютно, пахло мятой, зверобоем и ещё какими-то душистыми лесными травами. Большую часть скромного по размерам помещения занимала русская печь. На приступке некрашеной лестницы, по которой забираются на печку, сидела, низко склонившись над своим рукодельем, простоволосая, начавшая рано седеть худенькая женщина. При виде вошедших она торопливо поправила сползший на плечи тёмный платок, медленно поднялась, теребя в тонких пальцах шерстяной носок, который штопала. В её больших глазах застыл испуг.

— Хозяйка моя… Марфуша, — качнул головой в её сторону Бокарёв, движением плеч сбрасывая на пол плащ-палатку. — Грозы с малолетства боится, вот и прячется около печки… подальше от окон. Вы присаживайтесь.

Женщина робко улыбнулась и, отложив носок, сняла с гвоздя полотенце. Затем быстро прошла к стоявшей у стены длинной лавке и проворно смахнула с неё невидимую пыль, чтобы угодить нежданным гостям. Так было издревле заведено на Руси. Потом подняла с пола мужнин плащ и повесила на гвоздь, вбитый в деревянный столб лестницы.

Тут в комнату ввалился мокрый как мышь Палыч.

— Ой! — воскликнула Марфуша, всплеснув руками.

Увидев перед собой женщину, старшина непроизвольно расправил поникшие усы.

— Доброго здоровья, хозяюшка, — сказал он, стягивая с головы напитавшуюся водой пилотку.

Пока Палыч с любопытством разглядывал обстановку, стоя в дверях, под ним образовалась целая лужа.

— Марфуша, дай старшине какую ни то одежду, — распорядился супруг. — Пускай переоденется. А его обмундирование надо бы высушить…

Жена беспрекословно метнулась к сундуку, откинула крышку. Покопавшись недолго внутри, достала принадлежавшие мужу старенькие, но чистые кальсоны и исподнюю, аккуратно зашитую в нескольких местах просторную рубаху, подала Палычу.

— Неудобно, — замялся тот, бросая умоляющие взгляды на товарищей.

— Чего ты, как девка, ломаешься? — сердито прикрикнул Зимарин. — Переодевайся. Некогда нам тут рассиживаться.

Бокарёв незаметно кивнул жене. С опаской поглядывая на окна, за которыми поминутно синело от ярких грозовых всполохов, Марфуша вышла в сени. Отсвечивая в лиловом полусумраке незагорелыми ягодицами, Палыч проворно переоделся, вполголоса чертыхаясь и матерясь. Прислонив костыли к стене, председатель присел на край скамейки, где оставалось ещё место, вынул из кармана затёртый кисет.

Марфуша вернулась с охапкой сушняка, разожгла на загнетке огонь. Под ревностным взглядом Палыча, который сидел на кровати, стыдливо прикрывая свои чресла старым байковым одеялом, она выжала его мокрую одежду над поганым ведром и развесила на верёвке около печи сушиться. Исполнив женские дела, Марфуша опять вернулась к своему рукоделью, время от времени бросая тревожные взгляды на разговаривающих вполголоса мужчин.

— Товарищ Бокарёв… Виктор Алексеевич, — между тем расспрашивал председателя Зимарин, — ничего странного за эти дни не замечали? Может, люди чужие в деревню заходили? Или ещё что? Вспоминайте, вспоминайте… Это очень важно.

— Нынче встретить чужого человека особого дара не надо, — рассудительно отвечал мужчина, неторопливо потягивая цигарку, одним локтем опираясь на уцелевшую ногу, сбоку поглядывая на сидевших рядом контрразведчиков. — Что ни военный, то незнакомое лицо… А свой он или чужой, кто же их разберёт. В его ж голову не влезешь, чтобы узнать, какие там у него потаённые мысли… То-то и оно.

Встретил тут недавно в лесу одного капитана на трофейном мотоцикле. Я как раз направлялся по неотложному делу в Булгаковские Выселки… Значит, еду себе, лошадка моя мерно шагает, хвостом помахивает, разгоняет оводов, которые так и норовят живьём сожрать смирную животинку… Кругом тишина, птички райские поют. Я уж было придрёмывать начал, вдруг слышу неподалёку тарахтенье мотоциклетного мотора, у меня аж сон в момент пропал. «Кто же это, — думаю, — на мотоциклетке по лесам шарится?» А у меня в телеге на всякий случай под сеном немецкий автомат припрятан… Ежели какой недобрый человек, то у меня вся надёжа на оружие. А уж справляться я с ним научился на фронте будь здоров. Впрочем, кто ж по нынешним временам не умеет с ним обходиться? Малый ребёнок — и тот пульнёт в тебя из него за милое дело. Так вот… про себя думаю, остановиться или нет? Но виду никакого не подаю, продолжаю себе ехать дальше… только ближе к автомату подвинулся.

И тут вылетает из кустов прямо на меня на немецком мотоцикле военный в звании капитана. Не ожидал он, видно, меня увидеть, остановился. А сам по сторонам всё зырк да зырк. «Э-э, дружок, — думаю, — если ты что-то замыслил против меня недоброе, я ведь могу и отлуп дать». Только что с меня взять? Кобылу хромую? А больше у меня при себе ничего и нет, беден как церковная мышь. Но он вдруг заулыбался… поздоровался со мной, расспросил, откуда еду и куда направляюсь. «Да ты, — говорит, — не бойся, не сомлевайся, свой я… Состою на службе у командующего артиллерией фронта генерал-майора Варенцова личным порученцем». Называет он мне его имя и отчество, документы показал. Всё чин чином…

Ерёменко порывисто подался вперёд, спросил:

— Не запомнили его фамилию?

— Да как-то ни к чему мне это… Вроде бы что-то там с вертушкой связано.

— А при себе у него ничего не было? — Это уже спросил Семакин. — Вещмешок, например…

— Вещмешка точно не было, — отрицательно качнул головой Бокарёв. — Я бы увидел. А вот сумка была. Знаете, такие ранцы висят по бокам у немецких мотоциклов? Только у него этот ранец находился на багажнике, на ремнях прикреплён. И всё… Ну-у, само собой, пистолет в кобуре… Планшетка…

— Как он выглядел, можете описать? — неожиданно с требовательными нотками спросил Зимарин. — Может, запомнили какие-то особые приметы? Пальца на руке нет, шрам на лице присутствует?..

Председатель неопределённо пожал плечами.

— Да, собственно, ничего особенного в нём не было, — неуверенно ответил он. — Человек как человек.

Он хотел было затянуться цигаркой, но вдруг передумал, задержал руку на полпути. Жмурясь от струящегося сизого дыма, с расчётливой медлительностью заговорил, стараясь вспомнить некоторые подробности из внешнего облика недавнего собеседника, которые могли бы как-то облегчить поиски контрразведчикам немецких парашютистов-диверсантов:

— Вы знаете, он хоть и улыбался при разговоре, но глаза у него при этом оставались дюже холодными… я бы сказал, даже колючими. И собой неказистый, низкорослый… — Он поднял руку, отмеряя от пола примерный рост капитана. — Где-то так. А ежели говорить об особенных приметах… Не знаю, особенные это приметы или не особенные, но надбровные дуги у него сильно вперёд выпирают, прямо нависают над глазами… Больше ничего добавить не могу, — сказал он после минутного размышления.

— И на этом спасибо, — поднялся Зимарин и крепко пожал руку Бокарёву, обернулся к окну.

На улице дождь уже не лил так сильно, разведривалось, тёмная грозовая туча уползла за лес, заметно посветлело и в хате.

— Пора и нам честь знать, — сказал Зимарин, собираясь покинуть гостеприимный дом. — Как там у нас с обмундированием Палыча?

Приподнявшись с приступки, Марфуша пощупала гимнастёрку, галифе, кальсоны с рубахой почему-то трогать поостереглась, улыбнулась:

— Совсем уже высохло всё. Оно и неудивительно… жара-то.

И только тут контрразведчики обратили внимание, что в крошечном помещении стоит несусветная жара.

— Тепло у вас, наверное, зимой? — спросил с завистливыми нотками Ерёменко.

— Тепло, — эхом отозвалась хозяйка, снова примащиваясь на приступок.

Опираясь на руку, Бокарёв сноровисто поднялся, с видимой ловкостью допрыгал на одной ноге до печки, снял с верёвок сухое обмундирование, аккуратно бросил Палычу на колени. Было видно, что в доме одноногий инвалид привык обходиться без костылей.

— Марфуш, ты бы на порог вышла, как там с погодкой-то? — по-доброму попросил он, явно намекая жене, чтобы предоставила возможность стеснительному старшине переодеться.

— Ой, — притворно воскликнула Марфуша, — я и забыла! У меня ведь на улице-то… — Она сокрушённо взмахнула рукой и торопливо вышла в сенцы.

Только Палыч успел облачиться в своё обмундирование, как в хату вбежала испуганная Марфуша. Суматошно тыча пальцем в сторону сеней, взволнованно выпалила:

— Там кто-то на коне верхом скачет!

За окном раздался дробный топот, лошадиное ржанье, затем с грохотом хлобыстнула наружная дверь, настежь распахнулась дверь, ведущая в сени, и в хату влетел автоматчик в мокрой плащ-палатке с надвинутым на каску капюшоном. Сапоги его были густо измазаны в грязи, словно он добирался до Можаровки пешим порядком.

Сбросив за спину капюшон, он возбуждённо заговорил:

— Товарищ капитан, насилу вас разыскал. Уполномоченный контрразведки старший лейтенант Суровикин послал за вами… Ваше присутствие просто необходимо… У нас машина со взрывчаткой пропала… А людей у…

Зимарин поспешно шагнул к нему, резко развернул и грубо вытолкал на улицу.

— Вы чего себе позволяете в присутствии посторонних?!

— Виноват, товарищ капитан! — приглушая голос, заговорил автоматчик, косясь на открытую дверь. — У нас машина с взрывчаткой пропала, а людей убили… Машину мы так и не обнаружили, только солдат… А уполномоченный…

— Поехали, — обронил, не дослушав, Зимарин, стукнул кулаком в оконную раму и, оскальзываясь сапогами по грязи, нетерпеливо направился к «доджу».

Омытый ливнем лес сочно зеленел. Мокрая трава, отягчённая искрящейся на солнце серебристой росой, лежала ярким изумрудным ковром. Далеко за лесом глухо погромыхивал гром, а в противоположной стороне крутой дугой висела разноцветная, притягивающая взгляд радуга.

Взмыленный гнедой конь гонца стоял у ограды, загнанно храпел, гоняя во рту металлическое грызло удил, нервно перебирал копытами. Собравшаяся в паху жёлтая пена падала на траву.

Автоматчик быстро подошёл к коню, снял со столба повод и по-кавалерийски ловко вскочил в седло. На что уж Зимарин был далёк от лошадей, но и он невольно залюбовался молодецкой посадкой всадника.

— Силён парень, — восхищённо качнул он головой и тут же со злостью подумал: «А взрывчатку сволочи проглядели».

Зимарин уже был готов сорваться на своих товарищах, которые непростительно долго задерживались, но, оглянувшись, увидел, что они уже приближаются, полез в «додж».

— Черкасов прав оказался, — забираясь в кузов, сказал Ерёменко. — Этот артиллерийский капитан и есть тот четвёртый из засланной к нам группы… Он и есть старший… А в лесу, скорее всего, оказался, чтобы рацию перевезти в другое место.

— Теперь понятно, почему он беспрепятственно перемещается между городом и станцией, — поддакнул Семакин, впечатлённый изворотливостью и хитростью немецких агентов. — Кто ж подумает, что личный порученец командующего артиллерией фронта на самом деле никакой не порученец, а самый настоящий диверсант.

Трогаясь, они видели, как конь под всадником попятился, затем поднялся на дыбы, задрав верхнюю губу, скаля зубы, гремя железными, отполированными до блеска кольцами и огретый плетью, намётом поскакал впереди машины.

Заросшая пышником и пастушьей сумкой дорога долго виляла среди леса. Она то спускалась в лог, то поднималась на пологий холм, а то круто уходила, будто резко обрывалась, в глубокий овраг. Судя по тому, что на дне оврага из грязи торчали сучья и тонкие стволы молодых деревьев, которые водители подкладывали под колёса, чтобы выбраться на сухое место, машины буксовали здесь часто, потому что объехать овраг не представлялось возможным.

Перед оврагом всадник резко осадил коня, проворно спрыгнул на землю. Привязав повод к ветке, автоматчик со знанием дела направился в сторону густой поросли низкорослого осинника, теснившегося небольшой группой за корявым стволом старого вяза. На ходу обернувшись, он призывно взмахнул рукой, приглашая контрразведчиков следовать за ним.

С листьев деревьев капало, по всему лесу стоял непрерывный равномерный шорох. По протоптанной в высокой траве узкой тропинке офицеры подошли к вязу. Навстречу из-за осинника вышел щеголеватого вида старший лейтенант, очевидно, услышав шум мотора. Это и был тот самый уполномоченный контрразведки Суровикин.

— Здравия желаю, — кинул он руку к виску, вытягиваясь перед Зимариным, словно угадав нелицеприятные мысли капитана, когда тот вприщур взглянул на его аккуратно подбритые усики. И, не дожидаясь неприятностей, готовых свалиться на него в любую секунду, старлей принялся торопливо рассказывать: — Вчера на рассвете наша машина с двумя автоматчиками, с лейтенантом Штыриком и водителем, рядовым Чехонидзе, отправилась на железнодорожную станцию за взрывчаткой. Там два вагона со взрывчаткой пришли. Мы машину весь день прождали, а она всё не возвращается. Мы уже начали волноваться. Вечером связались с дежурным, а он говорит, что гружёная машина ещё в обед ушла со станции. Хотели сегодня пораньше с утра отправиться на её поиск, но тут неожиданно дождь зарядил. А когда всё же отправились… разыскивать… то оказалось, что… ребята застрелены, а машина пропала. Они там лежат, — сказал он вдруг упавшим голосом и указал большим пальцем через своё плечо. — В осиннике. — И желая хоть как-то оправдаться за то, что драгоценное время на поиски машины со взрывчаткой было безвозвратно потеряно, что многократно усугубило сложившееся положение, с нотками сдержанного бахвальства сказал: — Со взводом бойцов я прочесал вдоль дороги лесной массив на глубину двадцати метров в обе стороны. Дождь хоть и смыл все улики, но мне всё же удалось разглядеть в густой траве, как волокли тела бойцов. Идёмте.

Суровикин пошёл назад, контрразведчики за ним. Убитые диверсантами военные лежали в глубине осинника, в низине, где после проливного дождя стояло немного воды, не успевшей впитаться в почву. Трупы наспех свалили в общую кучу, даже не удосужившись забросать ветками, чтобы хоть на какое-то время скрыть следы своего присутствия. Понимая, что в любой момент на дороге могут появиться люди или машины, было очевидно, что немецкие агенты спешили отогнать полуторку в чащу, спрятать взрывчатку.

Зимарин хмуро огляделся, с досадой отмечая, что полёгшая трава вокруг осинника сильно истоптана сапогами присутствующих здесь автоматчиков. Облачённые в мокрые плащ-палатки, они стояли неподалёку, курили, вполголоса переговаривались, бросали сожалеющие взгляды на мёртвых товарищей, чьи трупы недавно были ими же и обнаружены.

— Суровикин, — обернулся Зимарин к старлею, — прикажите своим парням, чтобы без надобности не ходили тут… не топтали. А вы, — он взглянул на Ерёменко и Семакина, — тщательно осмотрите местность на предмет улик, вещдоков… Вдруг убийцы в спешке что-нибудь этакое обронили… что поможет нам идентифицировать их личности. А я пойду взгляну на трупы.

Оскальзываясь на мокрой траве, он спустился вниз. Ему хватило одного взгляда на сапоги убитых с пристывшими к ним комочками грязи, чтобы понять, что на самом деле произошло на дороге. А обсохшие голенища с оставшимися на них серыми разводами от мутной воды, подтвердили его догадки окончательно. Перед его мысленным взором сложилась такая картина: полуторка в овраге привычно забуксовала, и лейтенант с автоматчиками вышли её толкать. И, как только машина выехала на сухое место, в этот самый момент их подло и расстреляли в спину.

«А что они могли сделать, если автоматы у солдат были за плечами, пистолет офицера находился в кобуре, а водитель сидел в кабине за рулём? — тоскливо подумал Зимарин, с невыносимой болью разглядывая сваленные в бесформенную груду тела погибших молодых парней, где не сразу разберёшь, кому принадлежат какие части тела. — Они и предположить не могли, что в этом месте на них устроена засада. Дело тут в другом: кто-то же немецким агентам сообщил, что машина сегодня повезёт взрывчатку? И именно этой дорогой? Значит, у них имеется сообщник на станции. Но кто он? Военнослужащий или работник железной дороги?»

Зимарин ещё немного постоял, обдумывая разные версии, потом развернулся и пошёл назад.

— Суровикин, — сказал он, поднявшись наверх, — отправь коннонарочного в автобат, пускай машину за мёртвыми пришлют.

— Там уже знают, — с поспешной готовностью отозвался старший лейтенант. — С минуты на минуту должны подъехать.

В его устах это прозвучало так, как будто он давал понять капитану, что не один он такой умный. По крайней мере, Зимарин так воспринял его слова, но не обиделся, а лишь сдержанно хмыкнул.

— Добро, — качнул он головой. — Оставь так же здесь пяток бойцов, шесть человек я забираю с собой, остальные остаются в твоём подчинении. Ерёменко, ну что там у вас? — крикнул он, заметив, что они с Семакиным о чём-то вполголоса переговариваются, стоя около кромки примятой травы, за которой начиналась уже не тронутая сапогами автоматчиков сплошная стена из высоких лесных трав и цветов.

Ерёменко в ответ так красноречиво развёл руками, что дальнейшие вопросы отпали сами собой.

— Идите к машине, — приказал им Зимарин и повернулся к Суровикину. — Вы тоже.

По дороге к «доджу» Зимарин достал из кармана пачку «Беломорканала», закурил. Предложил папиросу и Суровикину, но тот отказался, деликатно сославшись на то, что к своим годам так и не научился курить. За годы войны некурящий человек встретился капитану впервые, и он настолько был удивлён этим обстоятельством, что даже скрыть этого не смог.

— Уважа-аю, — протянул Зимарин вполне искренне.

В душе уже свыкшись с тем, что заслужил справедливого взыскания за свою нерасторопность, Суровикин никак ни ожидал от строгого капитана контрразведки подобных слов. От неожиданной похвалы на щеках старшего лейтенанта заиграл лёгкий румянец.

Дождавшись Ерёменко и Семакина, Зимарин вынул из планшета крупномасштабную карту и, смахнув рукавом влажную поверхность, разложил её на широком крыле «доджа».

— Мы находимся здесь, — ткнул он остриём карандаша в точку на карте, затем переместил грифель немного верх, очертил крошечным кружком топографический условный знак, обозначающий мост. — А это железнодорожный мост через реку Псёл. Увозить взрывчатку в противоположную сторону от моста, чтобы ввести нас в заблуждение, тем самым запутать свои следы, думаю, особого смысла им нет. Потому как при перевозке взрывчатки в нужное место может столько возникнуть непредвиденных обстоятельств, что недолго и операцию сорвать. Опять-таки надо будет где-то взять машину, мотоцикл с люлькой, подводу и так далее. На это времени уйдёт довольно много, я бы даже сказал, критически много. Поэтому рисковать им нет смысла. Значит, поедут они как можно ближе к мосту. Выгрузят груз и постараются избавиться от машины таким образом, чтобы и следа её мы не смогли найти. Если сжечь, то обязательно останется остов. Если загнать в глушь, что сделать по понятной причине нельзя… но даже и там машину может кто-то случайно обнаружить. Значит, им остаётся одно — утопить. Трясин здесь нет, да на машине к ним и не подобраться… Значит, в реке. Вот там её нам и следует искать.

Ерёменко приподнял голову, в упор посмотрел на Зимарина.

— Товарищ капитан, а ведь могут как раз отогнать машину в противоположную сторону и бросить её целой, чтобы сбить нас с толку. Мол, где-то в том месте и спрятана взрывчатка.

— Ну, это вряд ли, — не согласился Зимарин и, завернув рукав гимнастёрки, согнутым пальцем постучал по циферблату часов. — Времени у них на это не останется, чтобы спрятать взрывчатку, а потом вернуться назад… чтобы бросить машину по эту сторону. К тому же они теперь опасаются, что угнанную машину разыскивают и могут нарваться. Не-е, — уверенно качнул он головой, — не станут они рисковать… Да и наслышан я от пленных диверсантов, чему их там, в разведшколах, учат. Не будут они рисковать, — твёрдо повторил он, и кончик карандаша снова заскользил по карте. — Возвращаюсь к плану… Мы с Ерёменко и Семакиным и ещё с шестью бойцами едем по лесной дороге. — Он повернул голову и указал остриём карандаша в сторону, где сразу же за мелкой порослью ежевичных кустов в глубину леса тянулась едва видимая глазу заброшенная дорога. — Будем пробираться по ней до тех пор, пока пройдёт наша машина… Думаю, этим маршрутом они и отправились… А там по ходу дела на месте и определимся, куда они направились дальше… Во всяком случае, немецкие агенты будут искать проезд через лес… А Суровикин с остальными бойцами идут вот этим маршрутом. — Не касаясь карты, Зимарин провёл извилистую черту вдоль реки. — Ищут подъезды к воде, где диверсанты могли утопить грузовик. Всем ясно? — Он обвёл глазами склонившихся над картой офицеров. — А раз ясно, приступаем к осуществлению намеченного плана…

— Разрешите идти? — вытянулся Суровикин.

— Идите.

Старший лейтенант в душе радовался, что, по всему видно, взыскание ему сегодня не грозит. А уж если им повезёт обнаружить пропавшую машину… Обнадёживающие его мысли неожиданно прервал нарастающий звук мотора, из-за поворота показался трёхтонный грузовик ЗИС-5. Он нёсся на предельной скорости, далеко разбрызгивая лужи. Суровикин с удивлением разглядел в кабине взволнованное лицо майора Часовских, командира автобата. Он сидел рядом с водителем, напряжённо вглядываясь вперёд, где посреди дороги стоял «додж» и рядом с ним — группа военных.

Уже собравшись уходить, Суровикин приостановился.

— Товарищ капитан, сам командир автобата приехал.

Зимарин, Ерёменко и Семакин разом повернулись в ту сторону. ЗИС-5 остановился, не доезжая до них метров шести, и сразу же в воздухе, заглушая лесные ароматы, остро запахло бензином.

Из кабины выскочил похожий на колобка майор. Суматошно размахивая удивительно короткими руками, он стремительно подошёл-подкатился к контрразведчикам, здороваясь, каждому поочерёдно сунул руку. Со стороны это выглядело так, как будто он не здоровался, а пытался резко ударить человека под дых. Пухлое лицо майора в нескольких местах было испачкано чем-то коричневым, должно быть, отработанным маслом. Как видно, этот деятельный начальник автобата собственноручно занимался ремонтом машины, когда ему сообщили о том, что произошло с его водителем и полуторкой, и он, наскоро вытерев ветошью руки, незамедлительно отправился на место, где были обнаружены убитые.

— Чем могу быть полезен? — деловито осведомился он, вглядываясь пронзительными глазами во взволнованные лица контрразведчиков. — Помощь моя требуется?

— Сами справимся, — сухо ответил Зимарин, невольно поморщившись от его чересчур деятельной натуры. — Забирайте убитых и возвращайтесь в автобат. Если понадобитесь, мы вас найдём.

На самом деле капитан любил кипучих, жизнедеятельных людей, но в сложившейся ситуации, когда была дорога каждая секунда, не был расположен к долгому разговору.

— А вы чего стоите? — удивился он, заметив, что Суровикин всё ещё не ушёл, хотя уже как десять минут назад он должен был с автоматчиками находиться на пути к реке.

— Виноват. — Старлей круто развернулся, торопливо зашагал к вязу.

— Бегом! — прикрикнул Зимарин, дождался, когда он скроется за осинником, и только тогда со вздохом повернулся к майору Часовских, сказал глухо: — Там парни… Оружия у них при себе нет… и документов. Диверсанты постарались.

Пока суетливый начальник автобата жестами давал команды водителю как удобнее расположить машину для погрузки трупов, подошли шестеро автоматчиков. Сели в кузов «доджа». Поехали.

Конь испуганно всхрапнул, попятился, кося вывороченным белком глаза на внедорожник, который с грозным рычанием миновал закрутевшую грязь на обочине и въехал под сводчатые кроны деревьев.

Лесная дороге была заброшена, но не настолько, чтобы по ней нельзя было проехать. Было очевидно, что немецкие диверсанты заранее всё предусмотрели, чтобы за минимальное время спрятать груз и избавиться от машины. Но, когда контрразведчики добрались до такого места, где толстые сучья нависали над дорогой так низко, что полуторке с высокой кабиной здесь было ни за что не проехать, они вдруг засомневались, что выбрали правильный маршрут. Тогда они вышли из «американца» и стали совещаться.

— По всему видно, проглядели мы где-то нужный поворот, — сказал с досадой Семакин, прохаживаясь под берёзой; нижний корявый сук касался его пригнутой головы. — Надо возвращаться.

Привалившись к радиатору плечом, Ерёменко с хмурым видом курил, нервно затягивался папиросой, с раздражением цвикал слюной.

— Попали мы как кур в ощип, — наконец проговорил он, обращаясь к Зимарину, который находился в расстроенных чувствах, пожалуй, даже больше, чем они, потому что его, казалось бы, самая что ни на есть правильная версия рушилась прямо на глазах. — Чего будем делать, товарищ капитан?

Неизвестно, к какому решению они бы пришли в конце концов, если бы вдруг не вмешался Палыч. А уж он-то в бытность своей профессии водителя повидал на долгом веку всякое. Палыч деловито выбрался из кабины, не спеша прошёлся под берёзой, зачем-то потрогал сук.

— Здесь они проехали… в этом нет никакого сомнения, — неожиданно заявил он, чем поверг товарищей в лёгкое замешательство. Потом обвёл их хитрым, прищуренным взглядом и со значением выговорил: — Только они кабину сломали, чтобы не мешала им передвигаться по лесу… Кстати, нам тоже придётся стойки оконного проёма на капот откинуть.

— Ну, Палыч! Ну, голова! — воскликнул обрадованно Ерёменко и со словами: «Дай, я тебя обниму!», широко раскинув руки, двинулся к нему.

— Отстань, — отмахнулся от него старшина, спешно направляясь к «доджу». — Шутки будем шутить опосля, когда машину разыщем… А то и взрывчатку…

Проехали ещё четыре километра — и снова незадача, очередное препятствие. В этот раз поперёк дороги со следами песчаных волнистых наносов и неглубоких промоин, оставшихся от ливня, лежал вывороченной бурей ствол старой, переломленной пополам сосны вместе с корневищем, другая же её половина, состоящая из кроны, находилась немного в стороне. Судя по коричневой частично опавшей хвое, дерево валялось здесь не один месяц.

— Что-то не похоже, чтобы они здесь проезжали, — озадачился Зимарин, выбираясь из машины. — Палыч, может, ты ошибся?..

— И ничего я не ошибся, — упрямо заявил старшина, выбираясь из кабины следом за капитаном. — Не было по дороге подходящего места, куда эти звери могли бы свернуть.

— Нет, я, конечно, могу допустить, что таким образом они решили сбить нас с толку, направить по ложному следу, — раздумчиво произнёс Зимарин, подходя к сосне. — Но как они могли с ней справиться втроём? Это ведь не жердь… и не бревно. Тут один ствол в обхват… Да и длина метра три… не меньше.

Со словами: «Вы, ребятки, пока тут посидите, а я узнаю, в чём там заковыка» — Ерёменко ловко спрыгнул с кузова и быстро зашагал к Зимарину и Палычу, с недоумением взиравшим на неожиданно возникшую на пути преграду.

— Товарищ лейтенант, у вас курить не будет? — обратился к Семакину один из автоматчиков, по виду самый шустрый, выказывая в добродушной улыбке плотную подковку крепких молодых зубов, сверкая озорными глазами с лёгкой прозеленью. — А то так курить захотелось, что спички дома позабыл.

Под сдержанные смешки его товарищей Семакин передал смелому пареньку початую пачку «Беломорканала», а сам, перемахнув через борт, заторопился за Ерёменко. Солдаты быстро разобрали по папироске, закурили и, вполголоса переговариваясь, стали с интересом наблюдать за действиями контрразведчиков, между собой гадая, как они поступят в столь непростых обстоятельствах.

— Ну, вдесятером-то мы, думаю, эту дурынду осилим, сдвинем с места, — сказал угрюмо Зимарин, с ненавистью сверля колючим взглядом ствол, обросший проплешинами сине-сизого мха. — Только что нам это даст? Вдруг мы и вправду не туда зарулили?

С сердцем буркнув что-то невразумительное, Палыч подошёл к дереву, заглянул с торца, где выступали острые расщепленные сломы. Недовольное до этой минуты его лицо мигом просияло, он громко захохотал.

Давясь от смеха, содрогаясь всем своим габаритным туловищем, он едва смог выговорить:

— Тр-тр-труха! Вот это нас чуть не развели. — Вытирая выступившие от смеха слёзы, Палыч взялся двумя руками за край: — Да я её сейчас один сковырну…

— Не трогай! — внезапно заорал Семакин и, метнувшись к водителю, сильным рывком за рукав потянул его на себя, упали они вместе. Проворно вскочив на ноги, лейтенант дрожавшим от испытанных чувств тревожным голосом повторил: — Не трогай… — Потом с трудом сглотнул вдруг пересохшим горлом и с виноватой улыбкой негромко пояснил: — Мина там… противопехотная.

Палыч тяжело поднялся. Отряхивая галифе от прилипших мокрых травинок с примесью грязи, негромко произнёс, стараясь шуткой скрыть своё волнение:

— Ну и напугал ты… Налетел… как коршун.

Затем снял пилотку и вытер выступившую на лбу испарину, с видимым облегчением вздохнул.

Зимарин и Ерёменко проворно присели на корточки, старательно выискивая глазами мину под трухлявой сосной.

— Не вижу, — через минуту признался Зимарин каким-то чужим, глухим голосом, так и не найдя никаких следов присутствия там мины. — Видно, совсем нюх потерял.

Семакин оглянулся, сломил прутик от молодой осинки и, присев рядом, указал кончиком на чуть видневшийся из грязи запал с усиками, который можно было принять за мелкий сучочек, вдавленный в землю. Собственно, за сучок его и приняли.

— Вот незадача, — расстроился Ерёменко. — Как быть?

Подошли сидевшие в кузове автоматчики, заметив, что происходит.

— Разрешите, товарищ капитан, я её обезврежу? — обратился к Зимарину тот самый шустрый паренёк, который несколько минут назад просил у Семакина папиросы. — Вы не думайте, я справлюсь. Я ведь одно время в разведроте служил, пока ранение не получил. Проходили мы там минное дело. По крайней мере, с этой уж точно справлюсь, — заявил он самоуверенно, при этом в щёлочках прищуренных глаз зрачки у него мерцали тёмным малахитовым светом, как у шкодливого деревенского кота.

Откровенно оценивающим взглядом Зимарин оглядел его сначала сверху вниз, затем снизу вверх, явно сомневаясь в его способностях по разминированию. Нет, не внушал ему доверия этот на вид простоватый паренёк, утонувший в просторной для его мелкого роста плащ-палатке, низ которой практически волочился за ним по земле.

— Это противопехотная мина S-34, на немецкий манер «Шпрингмина», а по-нашему: «Мина-лягушка», — торопливо заговорил автоматчик, не сводя своих малахитовых зрачков с потемневших глаз капитана, заметив, что тот всё же колеблется. — При срабатывании взрывателя вышибной заряд выбрасывает на высоту порядка 0,5–1,5 метра боевую часть мины, в корпусе которой находится 360 готовых поражающих элементов. На 20 метров в окружности гарантированная смерть. — Он ненадолго замолк, переводя дух. — Да и росту я, вы же видите, какого… Пролезу под сучками и не чиркну, — привёл он последний, по его мнению, железный аргумент. И не дожидаясь от нерешительного капитана окончательного согласия, быстро скинул с себя плащ-палатку, оставшись в гимнастёрке. На его тщедушной груди в тени деревьев тускло блеснули награды: медаль «За Отвагу» и орден Славы третьей степени.

Но даже вид боевых наград не произвёл на Зимарина нужного впечатления. В храбрости паренька он нисколько не сомневался, но в данный момент дело обстояло по-другому, и взорвись этот легкомысленный мальчишка на мине, он никогда себе не простит, что доверился ему.

— Сам пойду, — увесисто сказал Зимарин и решительно направился к злополучному стволу, под которым таилась смерть.

Но настырный парень оказался не из тех людей, кто легко сдаётся, забежал ему наперёд и стал, перегородив дорогу.

— Товарищ капитан, — со злыми нотками в срывающемся от волнения голосе заговорил он и с силой ткнул большим зачерствелым пальцем в звезду на груди, — вот эту награду я получил, когда мы с ребятами ходили за «языком». Сапёры освободили нам проход на нейтральной полосе. А возвращаться нам пришлось в другом месте заминированной нейтральной полосы… Там я и отличился, собственноручно разминировав ночью проход…

Это, конечно, в корне меняло дело, и Зимарин скрепя сердце согласился. Он по-отечески положил ему на плечо ладонь, проникновенно сказал напутственные слова:

— Удачи… сынок.

— Я справлюсь, — так же негромко ответил парень. — Только вы все отойдите подальше на всякий случай… Мало ли… Вы тоже, товарищ капитан.

Зимарин дождался, когда боец приблизится к стволу, ляжет на живот и, плотно прижимаясь своей тщедушной грудью к земле, осторожно поползёт по сырому песку к мине. Спрятавшись неподалёку за берёзу, он видел, что каждый метр давался тому с трудом; гимнастёрка на спине цеплялась за острые выступы сучков, и парню приходилось, как змее, извиваться, чтобы освободиться от их объятий. По лицу автоматчика стекал обильный пот, пальцы подрагивали, и он всё время водил кончиком языка по пересохшим губам.

Зимарин наблюдал с чрезвычайным волнением. По мере того как красноармеец всё ближе продвигался к мине, а потом лёжа, что было опасно вдвойне, а то и втройне из-за неудобного положения, стал совершать с ней известные манипуляции, тревога накалялась. Капитан интуитивно с содроганием ожидал каждую секунду неминуемого взрыва. У него даже у самого начали заметно дрожать пальцы, которыми он держался за шершавый ствол берёзы.

Время, казалось, навечно замерло, как вдруг Зимарин с несказанным для себя облегчением заметил, что красноармеец зашевелился, пятясь задом, стал выбираться из-под нависшего над ним громадного комля. Парень неловко, как-то заторможенно поднялся, выпрямился и, вытянув руку вверх, показал обезвреженную с пятнами ржавчины мину. На его бледном потном лице, с прилипшими к нему коричневыми сосновыми иголками и сизыми частицами трухи и гнили застыла кривая, как будто искусственно прилепленная улыбка, но малахитовые глаза по-прежнему светились отчаянной решимостью.

— А вы не верили, товарищ капитан, — сказал он, широко размахнулся и далеко в кусты закинул теперь уже безвредную мину. — Я же говорил, что справлюсь.

— Сомневался я в тебе, парень, — честно признался Зимарин. — Но теперь вижу, что ты отличный сапёр. — Он с явным почтением подал красноармейцу его плащ-палатку, обернувшись, крикнул, подходившим с весёлыми возгласами автоматчикам: — Уберите с дороги сосну — и в машину!

Они углубились в лес ещё километров на пятнадцать, когда заросшая муравой и подорожником дорога стала плавно заворачивать, судя по карте, к реке. Собственно, это было заметно и без карты. Потому что с той стороны повеяло свежим ветром, в котором явственно чувствовался запах воды, тины и влажного ила.

Скоро впереди среди деревьев блеснула полоска искрящейся на солнце водной поверхности. Подъехали. Между лесной кромкой и рекой располагался кочковатый неширокий луг. Сияющий от множества влажных цветов калужницы и ириса болотного, он был похож на живой жёлтый ковёр. Порхали мелкие голубенькие бабочки и капустницы.

Берег на этой стороне реки был невысокий, глинистый. А вот противоположный берег поражал своей чудовищной высотой с четырёхэтажный дом, круто обрывающийся к воде. Из земли торчали непонятные тёмно-коричневые коренья, склизкие, обомшелые валуны и серые камни. На стоячей тихой воде плавали широкие листья водных растений, цвели жёлтые кувшинки, белые и лиловые лилии, а ещё сусак зонтичный, украшенный, как модная барышня, нежно-розовыми цветочками. Летали, шурша прозрачными слюдяными крыльями, пучеглазые стрекозы. В росших по берегам кустах ивы и ракиты пели птицы, где-то надрывно кричала выпь.

— Рассредоточиваемся вдоль берега и разыскиваем машину, — распорядился Зимарин, и с необыкновенной, несвойственной его габаритам лёгкостью выпрыгнул из кабины; настолько положительно подействовала на него окружающая первозданная природа. — Не задерживаемся! — прикрикнул он довольно зычным голосом и скорым шагом первый направился к ивовым кустам, заметив среди них промежуток, достаточный для того, чтобы через него проехала полуторка.

Вскоре все разбрелись по берегу, остался лишь Палыч. Надеяться на то, что «додж» в его отсутствие будет находиться даже в глухом в лесу в полной безопасности, было бы опрометчиво. Через полчаса он и увидел гонца от Суровикина. Им был всё тот же знакомый автоматчик на коне, который приезжал за ними в Можаровку. Всадник выбрался из кустов и намётом поскакал в его сторону, длинным концом поводьев яростно нахлёстывая коня по бокам.

— Машину нашли! — ликующе выкрикнул он и, откидываясь корпусом назад, натянул поводья, осаживая резвого коня перед внедорожником. С негромким ржаньем конь тотчас взвился на дыбы. Скаля жёлтые зубы, гоняя во рту металлический мундштук, затанцевал на месте. — Нашли машину! Где капитан?

Без дела слонявшийся по лугу Палыч расторопно метнулся к «американцу», нажал сигнал. Пронзительный и тревожный гудок клаксона всколыхнул устоявшуюся тишину. Эхо от звука сигнала покатилось далеко по воде, заметалось среди деревьев и отозвалось сухо и раскатисто.

Ещё не успело затухающее эхо окончательно рассеяться, как из приречных кустов выскочил Семакин, большими скачками понёсся к «доджу». Упреждая события, он держал в руке пистолет. За ним объявился запыханный Ерёменко, ушедший за это время вниз по реке километра на три-четыре. Последним появился из-за деревьев тяжёлый в беге Зимарин. Увидев его, гонец движением каблуков тронул коня, поскакал навстречу. Пока капитан, перейдя на скорый шаг, подходил к машине, поминутно взглядывая на ехавшего рядом всадника, тот вкратце рассказал о том, как автоматчики под руководством лейтенанта Суровикина обнаружили разыскиваемую ими злополучную полуторку.

— Поехали, — коротко обронил Зимарин, ставя ногу на подножку.

— Старшина, держитесь за мной! — нагнувшись с седла, крикнул всадник, сдерживая разгоряченного бегом коня, которому не стоялось на месте. — Там кусты… Но они хлипкие, внедорожник через них запросто проедет… А за рощицей будет проезд, вполне пригодный для машины. — Он нетерпеливо дёрнул поводья, конь взбрыкнул и с места взял в карьер, как и в прошлый раз, поскакал впереди машины. Из-под копыт брызнули ошмётки дёрна, вывороченные железными подковами.

В ожидании контрразведчиков автоматчики сидели на берегу, курили, о чём-то оживлённо переговаривались. Уполномоченный контрразведки лейтенант Суровикин, заложив руки за спину, задумчиво прохаживался по берегу в опасной близости от кручи. Время от времени он приближался к краю и, вытягивая шею, смотрел в воду, качал головой и опять отходил.

В небе неподвижно стояли редкие, напитанные солнечным светом серебристые белые облака. В пронзительно-голубой вышине в потоках горячего воздуха медленно парил коршун.

Услышав за спиной топот копыт и шум мотора, Суровикин оглянулся. Автоматчики тоже поглядели в ту сторону, с видимой неохотой стали подниматься, торопливо докуривая остатки папирос, бросая окурки в воду. Не доезжая до них, всадник спешился, взял коня под узду и повёл к ветле привязывать. «Додж» остановился неподалёку.

— Товарищ капитан, нашли мы машину, — шагнул навстречу Зимарину Суровикин. — Рядовой Хорошко отличился.

— Добро, — кивнул Зимарин, направляясь следом за лейтенантом к обрывистому берегу.

— По всему видно, её разогнали, а потом водитель на ходу выпрыгнул, она и навернулась сверху, — говорил со знанием дела Суровикин, всем своим озабоченным видом выказывая хорошую осведомлённость.

Сквозь толщу прозрачной воды отлично было видно лежавшую на дне вверх колёсами полуторку. Над ней плавали стайки мальков, сверкали живым серебром в наискось падавших, проникающих глубоко в воду жёлтых лучах. Лопушистые листья кувшинок, на которые обрушилась своим весом тяжёлая машина, снова выплыли на поверхность, заняли прежнее место. Судя по тому, что пятен от технического масла и от бензина на поверхности заметно не было, машину утопили сразу же, как только выгрузили взрывчатку.

— Недолго у них на всё про всё ушло времени, — проговорил раздумчиво Зимарин, прикидывая в уме, как удобнее вытянуть затопленную машину на берег. — Что скажете? — обернулся он к Ерёменко и Семакину. — Сможем своими силами вытащить? Или бронетехнику вызывать придётся?

— Палычу виднее, — пожал плечами Ерёменко и через плечо громко крикнул: — Палыч, тут твои технические знания требуются!

Старшина сидел на корточках около заднего правого колеса внедорожника, с удручённым видом пристально рассматривал крошечный порез на резине. Порез образовался при наезде на острый колок, оставшийся от поваленной сосёнки, когда он с опаской продвигался через молодую сосновую поросль. Палыч с тяжёлым вздохом поднялся и неторопливой поступью направился к ним. Подойдя к краю обрыва, деловито заглянул в воду.

— Можно вытянуть, — чуть подумав, заверил он с убедительной интонацией и оглянулся, выискивая глазами дерево. — Тросом зацепимся за вон тот клён, чтобы «додж» сам не сполз в реку… Клён подходящий, не сломается, если возле комля зацепить. Ну а лебёдкой за полуторку… Вытянем.

Палыч собственноручно закрепил трос за ствол дерева, опасаясь, что охотно вызвавшиеся из числа автоматчиков резвые помощники сделают всё не так, как надо. А вот в воду лезть поостерегся, сославшись на то, что в его возрасте воздуха в лёгких не хватит, чтобы нырять на такую глубину. Вот если бы скинуть ему этак лет пяток, тогда бы «всё было в ажуре»… Но и здесь инициативу вновь проявил Васёка, как себя назвал тот самый отчаянный парень, обезвредивший мину.

— Тут мущина требуется с силёнкой, — огорчил неугомонного Васёку Палыч. — Крюк у лебёдки тяжёлый и в воде неудобно… А его надобно за собой тянуть… Вот этот парень по обличью в самый раз.

Рослый автоматчик без разговора скинул с себя одежду, остался в одних кальсонах. Переступая босыми ногами на влажной после дождя траве, ломким баском поинтересовался:

— Чего делать-то?

— Ты, чай, не девка, — проговорил с видимым неудовольствием Палыч. — Скидывай всё… Оно и посвободней будет… Да и сушить не придётся, — добавил он, должно быть, вспомнив, как недавно самому пришлось какое-то время находиться в чужом исподнем белье, дожидаться, когда высохнет форма.

Парень без колебания снял кальсоны, поднял с травы металлический крюк и полез в воду, волоча за собой разматывающийся крепкий трос. Сверху было видно, как его незагорелая, чуть искажённая толщей воды фигура медленно опускалась. Когда ноги парня коснулись илистого дна, он присел на корточки и, оттолкнувшись, поднырнул под кузов полуторки.

Все с волнением замерли, не сводя тревожных глаз с того места, где только что был парень. Потянулись томительные секунды. Прошло не менее четырёх минут, когда из-под кузова на миг показалась голова и вновь исчезла под кузовом.

— Чего это он? — спросил упавшим голосом Суровикин. В тишине было отчётливо слышно, как он сглотнул слюну. — Неужели в тросе запутался?

Когда беспокойство достигло максимальной точки, парень появился в полный рост, оттолкнулся от кузова и стремительно поплыл вверх. Все с облегчением вздохнули. Вскоре он с шумом вынырнул, разбрызгивая вокруг водяные искры. Отдуваясь, крикнул:

— Готово!

Палыч прибавил газу, лебёдка закрутилась, и одна сторона полуторки сантиметр за сантиметром начала приподниматься, потом машина окончательно перевернулась и стала на колёса. Красноармеец показал скрещённые руки и опять нырнул, сверкнув бледными ягодицами. Перецепив трос за фаркоп, он выбрался на берег, взмахнул рукой, давая Палычу знать, что можно приступать к завершению операции. А сам трусцой побежал одеваться, стыдливо прикрывая своё «хозяйство» ладонями, до крови исцарапанными стальным ржавым тросом.

Натужно загудел мотор, трос натянулся, как тугая струна, полуторка дрогнула и медленно поползла по сырой земле кручи вверх. Трос, который был предусмотрительно обмотан вокруг дерева, тоже натянулся. Он страшно скрипел и всё больше и больше врезался в ствол. Через минуту тяжёлый «додж», растянутый стальными тросами в разные стороны, заметно приподнялся над землёй, чуть касался колёсами травы.

С красным, как у рака, лицом, обливаясь потом, Палыч с беспокойством прислушивался к тому, что творилось с тросами, которые уже не казались ему такими надёжными. И это он ещё не знал о том, что задний, более тонкий, трос перерезал клён едва ли не наполовину, дерево вот-вот переломится, и полуторка снова рухнет в реку, а за ней и внедорожник. Если бы старшина в эти минуты вспомнил хоть одну из тех молитв, которыми в детстве пичкала его мать, он точно бы без зазрения совести стал просить Бога о помощи. Но тут из-за кручи вовремя показался задний сломанный борт полуторки, и стоявшие на берегу автоматчики и контрразведчики, тотчас облепив машину с разных сторон, принялись выталкивать её на берег. Как только полуторка полностью оказалась на берегу, клён с треском переломился, крона с невероятным шумом рухнула вниз. Стальной трос, с упругим свистом описав кривую в воздухе, через секунду потерял свою губительную силу и упал в траву, чудом не причинив никому вреда.

Палыч заглушил мотор, вытер рукавом потное лицо и обессиленно уронил дрожащие руки на колени, замер, сипло дыша, тяжело вздымая грудью. Видя его состояние, Зимарин достал папиросы, сам прикурил и сунул ему в спёкшиеся от волнения губы. Старшина языком переместил папиросу в уголок рта, сладостно затянулся, выпустил волосатыми ноздрями струйки дыма.

Со сломанными бортами, с искорёженными крыльями и отсутствующей кабиной, густо облепленная влажными зелёными водорослями, илом и речным песком, полуторка сейчас выглядела как неведомое чудовище, недавно выловленное в реке.

По капоту, скребыша клешнями по металлу, неспешно полз здоровенный рак. Он уморительно шевелил усами, вращал выпученными глазами, очевидно, дивясь тому, как это его угораздило оказаться вне воды. Зимарин быстро шагнул к машине, движением руки показав автоматчикам оставаться на местах. Осторожно взяв рака за панцирь двумя пальцами, бросил в реку. Оказавшись в родной среде обитания, тот проворно пополз по дну, оставляя за собой заметную дорожку.

— Ерёменко, Семакин, тщательно осматриваем машину, — распорядился капитан, с чрезмерным вниманием рассматривая замеченную им в сломанном борту пулевую пробоину. Через минуту он с живостью произнёс: — Наши парни тоже не промах оказались, кто-то всё же успел выстрелить… Ищите лучше, сдаётся мне, что должна остаться какая-то зацепка, что поможет выйти нам на диверсантов.

Больше часа контрразведчики под изумлёнными взглядами расположившихся на траве автоматчиков осматривали полуторку, излазили её вдоль и поперёк, скрупулёзно исследуя каждый сантиметр. И столь ответственное пристрастное отношение к своим обязанностям не прошло даром: Семакин обнаружил обрывок нитки, зацепившийся за шляпку шурупа изнутри кабины со стороны пассажирского места. При более детальном осмотре вещдока удалось выяснить, что это не простая нитка, а нитка, оставшаяся от медицинского бинта, который входит в индивидуальный перевязочный пакет военнослужащего. Но самое главное, некогда белая нитка сейчас была испачкана тёмной субстанцией, предположительно кровью.

Контрразведчики с усилием подняли сломанный борт. Пока Семакин с Ерёменко и пришедший им на помощь Суровикин держали его, Зимарин исследовал траекторию полёта выпущенной из ППШ пули. Судя по тому, что волокна от деревянного борта были направлены в сторону кабины, стреляли сзади и снизу. Для достоверности эксперимента Зимарин лёг на спину, потом перевернулся на живот и вытянул руки, как бы стреляя из автомата.

— Отпускайте, — сказал он, поднявшись. — Более-менее всё ясно… Предположительно было так… Один из красноармейцев был ещё живой, когда диверсанты уже собирались уезжать. Машина стояла на склоне, а тот, в кого он стрелял, как раз направлялся к ней… Последними усилиями тяжело раненный автоматчик перевернулся на живот, но сил ему хватило только на то, чтобы немного приподнять ствол ППШ и нажать на спусковой крючок. Пуля задела того диверсанта, скорее всего, выше колена… Ну а потом они просто-напросто добили парня и забрали с собой их оружие… Так что у нас имеется ещё одна верная примета… кто-то из троих немецких агентов ранен и должен прихрамывать.

— Товарищ капитан, я ещё заметил отсутствие сапёрной лопатки на машине, — сказал Ерёменко. — Странно это… Опытный водитель — и вдруг забыл прихватить с собой лопату. Это же для них первое дело.

Зимарин не спеша поднял руку, сдвинул фуражку на затылок и задумчиво почесал лоб.

— Может, в воде осталась? — неуверенно проговорил он, как видно, и сам сомневаясь в этом.

— Усков! — крикнул Суровикин, обернувшись к беспечно развалившимся на лугу автоматчикам.

— Я! — вскочил рослый красноармеец, торопливо вынимая изо рта дымившуюся цигарку.

— Трос когда цеплял, сапёрную лопатку там не видел? — Суровикин указал подбородком в сторону реки.

— Никак нет! Не видел!

— Хорошо смотрел?

— Обижаете, товарищ старший лейтенант. Не было там больше ничего. Вода прозрачная, как стекло… Я бы заметил, если бы что-то на дне валялось. Не, не было ничего, — уверенно качнул он головой. — Я бы точно заметил.

Зимарин, слышавший весь разговор, кивнул. Взглянув на полуторку, унылый вид которой с продолжавшей с неё стекать водой, очевидно, не на него одного навевал тоску и безысходность, без видимой связи с предшествующим разговором, неожиданно громко спросил:

— Палыч, как думаешь, машину можно наладить? Чтобы верой и правдой послужила ещё.

— Отчего же нельзя, — охотно отозвался старшина, по-хозяйски убирая свёрнутый кольцом тонкий трос в ящик из-под снарядов. — Если отбуксировать в автобат, там наладят. Вы же сами видели, какие там люди трудятся.

Вспомнив деятельного без меры начальника автобата майора Часовских, Зимарин хмыкнул, согласно кивнул.

— Ну что ж, Палыч, цепляй тогда… Всё, ребята, отбой. Спасибо, старлей. — Он крепко пожал руку Суровикину. — Не задерживаю.

Автоматчики поднялись и устало побрели вдоль реки в расположение, а Палыч полез доставать назад трос.

Зимарин рассеянно глядел в спины уходившим красноармейцам. Но по выражению его лица со сдвинутыми над переносицей кустистыми бровями было видно, что его гложет мучительное раздумье. Когда последний автоматчик скрылся за деревьями, Зимарин как будто очнулся от непродолжительного сна, перевёл осмысленный взгляд на Ерёменко и Семакина.

— Что-то, парни, много получается у нас нестыковок, — произнёс он, нахмурившись ещё больше. — Если взять во внимание, что диверсанты готовились заранее к нападению на машину, тогда они должны были и заранее приготовить место, где прятать взрывчатку. Но если предположить, что пропавшая лопата — дело их рук, выходит, что они не позаботились о тайнике, а копали яму, когда взрывчатка уже находилась у них. И эта лесная заброшенная дорога, о которой, пожалуй, не все местные знают? Странно. Ну тут можно предположить, что дорогу разыскал мотоциклист… Но всё же я склонен к тому, что у них имеется связь с местным жителем, которому хорошо известны эти окрестности. Он их предупредил, что в такой-то день машина со взрывчаткой поедет по этой дороге, и у них не оставалось времени на то, чтобы как следует подготовиться. Но одно точно могу сказать, что спрятали взрывчатку где-то в сухом месте, на солнцепёке… Где влага минимальна, что вполне достаточно для кратковременного хранения. Ещё бы нам узнать… где оно, это самое кратковременное хранение? — Зимарин, суетясь, торопливо извлёк карту из планшета, нетерпеливо развернул её в руках и, дав держать один край Семакину, быстро вынул карандаш и жирной чертой описал круг ближе к меловому холму, обозначенному топографическими знаками: волнистым овалом с берг-штрихами. — Думаю, что здесь…

Исполняющий обязанности военного коменданта города Обоянь майор Алёхин сидел за столом и бесцельно вертел в руках свои очки, перемотанные посредине некогда синей, а теперь серой от грязи изолентой. Его осунувшееся лицо без очков, с провалившимися в костлявые глазницы красными от недосыпа глазами с бледными полукружьями, вкупе со впалыми, давно не бритыми щёками и заострённым носом выглядело пугающе, так бывает только у покойников. Собственно, он и был, без преувеличения, похож сейчас на живого покойника. Алёхин поминутно тяжело вздыхал, болезненно морщился, близоруко щурился, то и дело облизывал полопавшиеся, с отстающей бесцветной кожицей губы.

В какой-то момент Зимарину даже стало его по-настоящему жалко, и он отвёл глаза, стал смотреть в окно. Но и там, если не считать стремительно пролетевшей с чириканьем небольшой стайки воробьёв да ласкового солнечного дня, ничего обнадёживающего не наблюдалось. Всё также, как и повсюду в городе, высились руины, а если и сохранились какие-то дома в целостности, то стояли они с пустыми оконными проёмами и дверями, с обшарпанными, пострадавшими от пуль и осколков рябыми стенами.

— Иван Петрович, я вас понимаю, но и вы меня поймите, — как будто издалека до него донёсся усталый, негромкий голос Алёхина, и Зимарин, оторвав свой тоскующий взгляд от разрухи за окном, посмотрел на майора. — Не могу я задерживать людей только потому, что они, по вашим описаниям, имеют некую отдалённую схожесть с разыскиваемыми вами диверсантами. Мы и так уже наломали дров с этими ошибочными задержаниями. Думаете, за эти промахи меня по головке погладят? Не-е-ет. Мне начальство уже в телефонном разговоре сказало, что считает необходимым предупредить о моём неполном служебном соответствии. Как вам поворот? То-то и оно. Так что не обессудьте, — совсем не по-военному развёл Алёхин своими длинными кистями рук, потом нацепил очки на переносицу и, облокотившись, в упор уставился на капитана.

— Да я понимаю это, — с досадой ответил Зимарин. — Но других данных у нас нет. Задержать бы с поличным… Но такой возможности пока не представляется… Одного Семакин чуть не задержал, да не срослось. Этот предатель взял да и полоснул себя лезвием по горлу… А то мы бы выбили из него много чего интересного, — сказал капитан и, подтверждая твёрдость своих намерений, от души впечатал кулаком по колену. — Он бы у нас заговорил… Милиционеры тоже четверых успели за это время задержать… только не было среди них того обманного милиционера. А на взгляд вроде бы и похожи… Не признали Ерёменко с Семакиным ни в одном из них диверсанта, за которым гонялись… Уж они-то запомнили его… Да ты и сам рисунок видел, на котором изобразил его Семакин… Он у нас прямо живописец, прямо Илья Ефимович Репин, — оживился капитан. — Ему бы художником быть, а не за диверсантами гоняться. Такой талантище пропадает. Надеюсь, что после войны пойдёт учиться на художника… Может, и мой портрет когда-нибудь изобразит, — невесело пошутил Зимарин и, сидя на стуле, выпрямил согбенную спину, словно уже позировал. — Как, Семакин, напишешь?

Алёхин с интересом взглянул на лейтенанта, словно оценивая, на что он способен. В его тёмных зрачках блеснули живые огоньки.

— А чего ждать, — принял шутку Семакин. — Были бы масляные краски, я бы и сейчас написал… Делов-то.

— Ну, уж и меня тогда заодно, — улыбнулся краешком сухих губ Алёхин с чувством некоторого облегчения оттого, что они с Зимариным поняли друг друга и тот обиды на него не держит. — Жене в Тамбов отошлю, чтобы не скучала.

Резкий звонок телефона заставил всех вздрогнуть от неожиданности. Офицеры разом повернули головы в сторону аппарата.

— Слушаю? — поднял эбонитовую трубку Алёхин и тотчас переменился в лице. — Так точно! Вас. — Он протянул трубку Зимарину.

Звонил подполковник Черкасов. Его властный громкий голос с явными тревожными нотками буквально ворвался в кабинет, как будто начальник отдела Управления контрразведки фронта находился рядом, не дальше вытянутой руки.

— Зимарин, нам удалось запеленговать радиопередатчик, расположенный в северном районе Обояни. Сейчас туда прибудут контрразведчики капитана Брыксина из танкового корпуса, сотрудники местных органов государственной безопасности и милиции… Бери взвод, два, роту, в общем столько, сколько на данный момент имеется автоматчиков в комендатуре, и немедленно отправляйтесь туда. Надо срочно этот район оцепить. Глядите в оба, чтобы ни один человек без тщательной, особой проверки документов не смог оттуда выйти…

Чем он дольше говорил, тем больше ожесточался, гремел таким басом, что, наверное, в эту минуту по сравнению с его голосом Иерихонская труба показалась бы дудочкой.

— Перехваченную радиограмму под грифом «Воздух!» отправили для дешифровки в Главное Управление контрразведки. Но уже сейчас ясно, что позывной «БРО» принадлежит радиопередатчику разыскиваемой нами по делу «Призраки» группе. Следовательно, агенты-парашютисты успели перевезти радиопередатчик из лесного массива под Можаровкой в город. А мы это пролапошили! Да, я не оговорился! Именно пролапошили! Без малейших колебаний задерживайте всех, кто хоть немного вызывает какие-либо подозрения, до выяснения их личностей. Передай трубку Алёхину, — оборвал он неожиданно свой многословный, выговоренный на едином дыхании монолог.

Не успел Зимарин сделать движение, как Алёхин уже по одному его взгляду догадался, что его требует к телефону Черкасов, мгновенно перехватил трубку. Худой и высокий, под два метра ростом, в повседневной жизни он заметно сутулился, но сейчас старался держаться прямо, насколько позволяло его телосложение.

— Слушаю, товарищ подполковник! Так точно! Есть! Несомненно! Сделаем! — односложно отвечал он. Последними его словами было: «Слушаюсь!» После чего в коридорах комендатуры произошло невероятное оживление, и самые разные звуки в одно мгновение смешались в невообразимую какофонию: хлопали двери, грохотали десятки пар кирзовых сапог, слышались глухие стуки прикладов, клацанье затворов, раздавались отрывистые команды…

Человек в форме старшего лейтенанта связи в наушниках поверх пилотки сидел, поджав под себя ноги в глубине бетонной ниши, образованной обвалившимися перекрытиями. Всё внимание его было устремлено на шифровальный блокнот, лежавший рядом с портативным радиопередатчиком. Старший лейтенант «работал на ключе», передавал кодированное сообщение. Он прекрасно знал, что минут через 10–20 его обязательно запеленгуют специалисты из СМЕРШ, и торопился быстрее закончить передачу. Но отбивать больше 120 знаков в минуту он ещё не научился, поэтому сильно нервничал, что по внешнему виду, однако, заметно не было. За время, проведённое в разведшколе абвера, он научился скрывать своё волнение.

Этим человеком был радист из группы немецких агентов-парашютистов, уже неделю находившихся в розыске по делу «Призраки», осуществлявшемуся непосредственно под руководством капитана Зимарина.

Выпускник разведывательно-диверсионной школы, агент имел кличку Вепрь. Хранившиеся в картотеке данные говорили о нём следующее: Вепряков Савелий Дормидонтович 1907 года рождения, уроженец ныне не существующей деревни Валуйки, сын местного попа — отца Дормидонта и матушки Ефросиньи, рядовой Красной Армии, добровольно сдавшийся в плен в 1941 году в местечке Ликонь, попав в окружение доблестных германских войск. По собственной инициативе согласился на сотрудничество с абвером, по его словам, затаив обиду на Советы, которые лишили его отца земли, рубленого дома-пятистенка, риги, сельскохозяйственных орудий и всех тех благ, что были связаны с духовным саном. Желает вернуть назад ранее принадлежавшие им земли.

С перекрытья посыпался на голову песок, очевидно, неподалёку проехало что-то тяжёлое из военной техники. Вепрь снял наушники, в уши тотчас ворвался уличный шум: надрывно гудели гружёные машины, где-то рычали танки, зычно кричали девушки-регулировщицы. Радист приподнялся и осторожно выглянул из-за плиты вниз: в улочку, где находился многоэтажный дом, на третьем этаже которого он таился, въехала полуторка с автоматчиками, остановилась, солдаты прямо через борт горохом посыпались из кузова.

— По мою душу явились… нехристи, — злобно прошептал он, проворно развернулся и принялся торопливо упаковывать радиопередатчик в рваную солдатскую шинель, с тёмными, въевшимися в материю кровяными пятнами. При этом губы у него беззвучно шевелились, словно он про себя читал молитву, просил Бога о своём спасении. Потом собрал проволочную антенну, сунул её внутрь и спрятал грязный узел в углубление в углу стены, сверху забросал битым кирпичом и даже для более достоверной маскировки насыпал сверху мелкое крошево вперемешку с побелкой и песком. — Так-то… Теперь ищите хоть до Рождества Иоанна Предтечи.

Вепрь с ухмылкой поднял сучковатую, наспех оструганную вчера в лесу берёзовую палку, повис руками на деревянном балке и спрыгнул в комнату на втором этаже. Поморщившись от боли, пронзившей раненую ногу, опираясь на самодельную трость, прихрамывая, уверенно зашагал к лестничной клетке, спустился на первый этаж. Прислушался. Он уже собрался выйти из подъезда на улицу, но вовремя заметил направлявшихся в его сторону солдат. Отпрянув назад, Вепрь плотно прижался широкой спиной с влажными кругами от пота к прохладной стене. Солдаты пробежали мимо.

Чуть поколебавшись, он развернулся и осторожно двинулся через разрушенные квартиры. В силу того, что стены кое-где ещё сохранились, ему приходилось то проходить через двери, то обходить перегородки, то пролазить через проломы, то протискиваться через узкие щели и пробоины… Вепрь поймал себя на мысли, что он петляет, как затравленный гончими собаками заяц, скрываясь от погони.

Впрочем, сейчас он и вправду был похож на загнанного зверя. А желания угодить в лапы СМЕРШ и уж тем более умереть у него не то чтобы в мыслях, но и в самых страшных снах ни разу не возникло. Ему хватило того, что тогда, в августе 41-го года, он чуть не погиб, попав в окружение. И если бы не его природная смекалка, вовремя подсказавшая ему перейти на сторону будущего победителя в этой кровопролитной войне, давно бы уже он кормил червей своей сгнившей плотью. Самое дорогое, что есть у человека, это его жизнь. И верить в то, что после смерти он обретёт покой в раю, глупо и самонадеянно. В этом он со своим папашей расходился в корне. Не собирался Савелий Вепряков ни за кого отдавать свою драгоценную жизнь, цеплялся за неё изо всех сил, плевал с высокой горы на стыд, совесть и моральную ответственность перед кем бы то ни было. Хитрость и изворотливость — вот главные добродетели этого страшного времени. Потому-то он с такой лёгкостью и отказался в тридцатые годы от отца с матерью, когда понял, что такое сожительство ничего хорошего в будущем ему не сулит.

Натруженная ходьбой раненая нога давала о себе знать ноющей, глухой болью, Вепрь остановился передохнуть. Он присел на ступеньку лестничного пролёта, удобно вытянул ногу, и боль стала потихоньку отступать. Вепрь хорошо знал, что специалисты из СМЕРШ хоть и сумели запеленговать передатчик, всё же определить точные координаты были не в силах, так как велика рассеянность. Погрешности при пеленгации могут составлять несколько километров. А в черте города это очень много. А чтобы прочесать весь обширный район, где замечена работающая станция, на это у них уйдёт достаточно много времени, хватит, чтобы уйти подальше. Да и с документами у него полный порядок на случай, если вдруг остановят для проверки. Не имел он при себе и компрометирующих улик и вещдоков, которые могли бы изобличить его как немецкого шпиона. Поэтому он особо и не волновался.

За всё время, которое их группа находилась в тылу Красной Армии, Вепрь только один раз испытал глубокую досаду, когда случайно узнал о жуткой смерти своего сообщника по кличке Путя. И не оттого, что этот идиот перерезал себе горло, а потому что из-за его необдуманных действий контрразведчики смогли обнаружить тайник со взрывчаткой и всю вывезти. Запланированная абвером операция находилась на грани полного провала, пришлось самостоятельно с риском для жизни добывать новую партию взрывчатки. Ему повезло, что налёт на грузовик с усиленной охраной из автоматчиков завершился лёгким ранением в бедро, а ведь мог закончиться и смертельным исходом. И всё из-за этого идиота!

С Путей, а на самом деле с Путинцевым Захаром Альбертовичем 1919 года рождения, уроженцем хутора Карчи Сталинградской области, они вместе стояли на постое у одной старухи. Документы у них были самые что ни на есть настоящие, принадлежавшие реальным людям из 375-го пехотного полка, расквартированного под Россошью. Они раздобыли их, можно сказать, чудесным образом, когда прятались во время авианалёта с офицерами в подвале дома, ненавязчиво познакомились и выведали о цели их приезда в Обоянь. И ведь как удачно провернули это дельце, устранив капитана и лейтенанта, а сами под их личиной определились на постой к простоватой, доброжелательной старухе. А чтобы у неё не возникло и самого малого повода для подозрения, они целенаправленно прикармливали туговатую на оба уха смирную пожилую хозяйку, охотно делились с ней своими пайками. А когда случайно разжились американской тушёнкой, то вообще ей отвалили столько банок, что дня не проходило, чтобы старуха не вспоминала об этом с искренней благодарностью.

По характеру Путя был лихой до безумия парень, что по его неброской внешности и не скажешь. Металлические очки, которые он чаще держал в кармане гимнастёрки, чем носил на положенном для них месте, Путя, скорее всего, у кого-то украл, когда вдруг заметил, что зрение ослабевает. Но мог за очки и легко убить, с него станется. Однажды в разговоре этот неуравновешенный тип признался, что в плен сдаваться контрразведчикам не намерен.

— Я ведь как перед войной сбежал с этапа, — непонятно для чего поделился он с Вепрем своими откровениями, когда они остались одни в комнате. — Мы с корешом сговорились напасть на охрану, ну и… Пока он валандался с одним, я успел мочкануть троих вертухаев… Двоим я просто воткнул в горло заточенную рукоятку дюралевой ложки… А третьему проткнул ухо… пощекотал мозги. Они и скопытились… Не-е, мне теперь нельзя к ним попадаться, всё одно застрелят… если не хуже. Могут ведь и пытки устроить, чтобы за своих отомстить… Только вряд ли у них это получится. Как был я по жизни уркой, таким и останусь.

Может, уголовник пытался запугать своего сообщника, а может, просто пожелал наперёд объясниться, чтобы потом не было между ними недопонимания. Но в любом случае Вепрю жутковато было наблюдать в эти минуты за его искажённым, подёргивающимся от судорог лицом. И это при том, что Савелий Вепряков сам не был обделён силёнкой, мог запросто выйти в кулачном бою против четырёх, а то и пятерых умелых бойцов. Пристальный взгляд нагло мерцающих зрачков Пути, хищно раздувающиеся ноздри, не сходившая с узких губ кривая ухмылка не сулили ничего хорошего: от этого урки можно было ожидать всё что угодно. Собственно, так оно и произошло.

Опасаясь контрразведчиков, которые, несомненно, успели побывать на квартире и устроить там засаду, немецкий агент Вепрь принял решение на прежнее место проживания не возвращаться. Принял он решение подкорректировать и другие планы: сорвал одну звёздочку, превратившись из капитана в старшего лейтенанта, как изначально было задумало абвером. На имя Ханина Николая Ивановича у него имелись и документы, искусно изготовленные в разведшколе. В них даже стояла точка на месте, где по правилам орфографии должна находиться запятая: всё в соответствии с последним секретным указом для кадровиков, для того чтобы распознать агентов-парашютистов с поддельными документами, ещё не прознавших об этой хитрости. А ещё набравшийся духу Вепрь совершил над собой физическое насилие: костеря матерными словами Путю, он пассатижами сорвал металлическую коронку с зуба. Уж чего-чего, а эту блестящую железку старуха точно запомнила, и, небось, когда описывала его словесный портрет сотрудникам СМЕРШ, упомянула об особой примете в первую очередь.

Вепрь непроизвольно потрогал пальцем передний зуб. От него остался лишь почерневший от долгого пребывания внутри коронки острый корень. Он торчал из белёсой десны на несколько миллиметров, словно застрявшее между зубами коричневое семечко от яблока. «Одна мерзость, — с отвращением подумал Савелий и невольно ухмыльнулся. — Ни одна девка не полюбит, ежели увидит мою пакостную рожу. Ну, ничего, как вернусь к немцам, опять вставлю. Главное, не потерять коронку. Она всё же больших денег стоит».

Он со вздохом поднялся и, опираясь на палку, снова двинулся вперёд, настороженно вслушиваясь в разнообразный шум снаружи, стараясь услышать разрозненные голоса автоматчиков, отрывистые команды офицеров. Но всё было довольно спокойно. Однако это спокойствие не давало ему основания чувствовать себя даже в относительной безопасности. «Пуганая ворона куста боится», — подумал он с неприязнью к себе и вдруг с вспыхнувшим озлоблением вспомнил третьего своего сообщника по кличке Козюля.

Почему-то именно в эту минуту Вепрь решил, что, в отличие от него, тому досталось самое лёгкое задание — наблюдать за станцией. Впрочем, Козюля ему сразу не понравился, как только он увидел его в разведшколе, где они занимались в параллельных группах. Этот низкорослый, широкий в плечах человек с крепкими мышцами, которые были заметны даже под военным обмундированием, — особенно когда он наклонялся и его спину туго обтягивала гимнастёрка — всегда беспечно улыбался, растягивал свои полные губы так, словно они у него были резиновые. Этим он сильно смахивал на проживающего в их деревне известного на всю округу дурачка по имени Михрюня. Тот тоже вёл себя подобным образом. Правда, у Михрюни ещё текли беспрерывно слюни на грудь и зелёные сопли, которые он ежеминутно вытирал рукавом засаленной до блеска грязной рубахи. Может быть, эти воспоминания и вызвали у Вепря отторжение.

— А чего ты хотел?! — удивился тогда ещё живой Путя. — Он всю жизнь в цирке как сыр в масле катался, привык всем оскаляться… Нравится этим деятелям, чтобы им все хлопали… Ты видел, какие там у них лярвы? Какие у них шикарные задницы? А кобылки? Отсталый ты человек, Вепрь. Думаешь, ему сколько лет? Хрен ты угадаешь! Сорок семь! А выглядит он моложе тебя… Йосиф Козюлич! Звучит? То-то и оно! Эх ты, деревня! Поговаривают, что у него даже был собственный цирк, но, когда к ним в Бессарабию пришла Советская власть, цирк отобрали. Вот он и обиделся… Между прочим, я бы тоже обиделся, если бы у меня… чего-нибудь отобрали… Особенно связанное с деньгами.

«Сидит, падла, теперь в схроне, — неожиданно перешёл на блатной жаргон Вепрь, нахватавшийся от Пути уголовных словечек, — и в ус не дует. А ты тут, как ночное привидение, крадись среди развалин, шебарши, сучи ножками… Не то попадёшь в кровавые лапы СМЕРШ, и тогда тебе настанут кранты… Иуда проклятый! — всё больше распалялся Вепрь. — Недомерок…»

Не охладило его пыл даже то, что во время нападения ими на полуторку со взрывчаткой Козюля спас ему жизнь: вовремя заметил, что раненый красноармеец наставил на него автомат, и быстро среагировал, не дав тому прицельно выстрелить. Мысленно костеря на все лады Козюлю, который впрочем, досконально знал и исполнял своё дело по отслеживанию движения эшелонов, сосредоточению и перегруппировке войск, дислокации и передислокации частей, штабов, пополнение, вооружение, фамилии командиров, нарушал проводную связь, перерезая провода, Вепрь незаметно для себя перешёл на старшего группы по кличке Бро.

Брониславович Валерий Борисович принадлежал к старинному княжескому роду. Это был кадровый офицер Императорской, впоследствии Добровольческой, армии, а в эмиграции — активный участник Русского Общевоинского Союза. Лишённый отечества из-за произошедшей в России революции, он люто ненавидел большевиков-коммунистов, был ярым идеологическим противником Советской власти. Жестокий и коварный, он не испытывал страха ни перед кем. После одного случая его стал побаиваться даже такой безжалостный убийца, как Путя.

В тот день они крепко поссорились из-за какого-то пустяка, и старший группы обозвал его по своей офицерской привычке проституткой. Тогда неадекватный урка выхватил нож и, виртуозно перекидывая его из руки в руку, на полусогнутых подрагивающих от возбуждения в коленях ногах с ощеренными зубами устрашающе двинулся на Бро. Но тот как стоял, так и продолжал спокойно стоять, только заметно потемнели у него серые зрачки, и глаза превратились в узкие щёлочки, как у китайца, и в них появился леденящий душу холод.

— Урою, белогвардейская сволочь! — взвизгнул Путя и сделал резкий выпад вперёд, стараясь поразить остриём лезвия Бро в живот.

Далее произошло самое страшное и, очевидно, непонятное для Пути, который привык столь действенным способом утверждаться в среде уголовных элементов. Бро, стоявший до этой секунды не шелохнувшись, вдруг стремительно выбросил перед собой правую руку и, безбоязненно обхватив лезвие широкой ладонью, незаметным для глаз приёмом вырвал у него нож. Не ожидавший ничего подобного от неразговорчивого, в общем-то, интеллигентного на вид человека, Путя вытаращил глаза. Но не успел он в достаточной мере удивиться его изворотливой ловкости, как Бро за доли секунды внезапно оказался у него за спиной, взяв его руку на излом, больно прислонил лезвие его же собственного ножа к его горлу.

— Если ты, падали кусок, ещё когда-нибудь выкинешь нечто подобное, я порежу тебя на куски, — процедил он сквозь зубы таким тоном, что всем стало ясно, что старший исполнит свою угрозу, не задумываясь, и это касается всех. — Можешь не сомневаться.

Путя стоял с запрокинутой назад головой ни живой, ни мёртвый, кося испуганными глазами вбок. Бро разжал руку, и нож упал ему под ноги, звякнув о каменную мостовую. Прежде чем выпустить из крепких объятий урку, старший провёл по его бледному лицу своей ладонью с порезанной чёрствой шершавой кожей, оставляя на ввалившихся щеках чёрные от крови полосы.

Для Бро это было уже не первое задание. Ещё когда он находился в составе русского полка белоэмигрантов, воевавших на стороне Германии, ему было дано особое задание абвера — при отступлении устроить схрон около крупного железнодорожного узла. В нём хранилось оружие и поначалу взрывчатка, которую они небольшими партиями постепенно перевезли в разбомбленный дом, поближе к железнодорожному мосту. Из их группы о наличии схрона знали многие, а о его конкретном местоположении знали только Козюля и сам Бро. Между ними были какие-то свои мутные делишки. Вепрь же после того наглядного примера с Путей интересоваться схроном поостерегся во избежание недоразумения со стороны старшего. Меньше знаешь — дольше проживёшь. А о том, как связаться с ними в экстренном случае, Бро безо всяких напоминаний рассказал сам.

Чтобы записка дошла до адресата, её надо было просто оставить в парке, в дупле старого дуба. Его толстый ствол, срезанный снарядом, лежал там с прошлого года, окружённый непроходимыми зарослями крапивы и чертополоха, густо обвитый какой-то колючей ползучей травой. Кора на нём давно полопалась, осыпалась, а в трухе завелись мелкие насекомые и жуки-короеды. По весне водились там и гадюки, грелись на солнцепёке, свернувшись тугими клубками. Поэтому редкие прохожие из числа местных жителей и военнослужащих или молодые парочки, разгоряченные любовными отношениями, которым никакая война не была помехой, старались это место обойти стороной.

Но пока Бро сам держал связь с радистом, приезжал в означенные дни и в условленное время на мотоцикле. Следующий его приезд должен был состояться через два дня, когда у Козюли появятся важные сведения о прибытии составов с тяжёлыми танками КВ-1с и самоходно-артиллерийскими установками СУ-152 с Кировского завода, расположенного на Урале.

Вепрь снял с головы пилотку, выбил о колено пыль с неё, аккуратно поместил головной убор на место. Затем он тщательно отряхнул галифе, гимнастёрку, поправил ремень и, прислушавшись к шуму за стеной и не обнаружив в нём ничего для себя опасного, осторожно вылез в пролом наружу. Опираясь на самодельную трость, специально прихрамывая больше, чем болела нога по-настоящему, не спеша направился по улице, с интересом поглядывая в безоблачное голубое небо, щурясь на солнце.

Его неторопливая хромая походка говорила окружающим о том, что старший лейтенант только что вернулся из госпиталя после тяжёлого ранения и теперь наслаждается отличным летним днём, радуется тому, что остался живой. Но его беспечный вид был обманчив. На самом деле Вепрь зорко, но незаметно бросал настороженные, косые взгляды по сторонам, оценивая обстановку. Поэтому, когда впереди показался молоденький лейтенант в сопровождении двух автоматчиков, Вепрь с готовностью растянул спёкшиеся губы в добродушной улыбке, насильно гася в глазах злобные огоньки, всем своим смиренным обликом давая понять патрулю, что опасности он не представляет.

— Товарищ офицер, попрошу предъявить ваши документы? — негромко сказал подошедший с красноармейцами Семакин, коснувшись кончиками пальцев пилотки у виска. — Комендантский патруль. — Он скользнул по широкоплечей рослой фигуре старшего лейтенанта пытливым взглядом.

— Это мы можем, — с приветливыми нотками в голосе с чуть заметной хрипотцой охотно ответил Вепрь. — Это мы с большой радостью, — говорил он, доставая из нагрудного кармана гимнастёрки удостоверение личности и командировочное предписание.

— Ханин Николай Иванович, — вполголоса прочитал Семакин. — Год рождения… Состоит на действительной военной службе… Цель командировки… Справка из госпиталя…

Основные документы были в полном порядке со всеми особыми знаками, но что-то всё же настораживало Семакина, не давало покоя. Он поднял глаза и внимательно всмотрелся в его улыбающееся лицо. Встретившись с ним взглядом, лейтенант вдруг заметил в его зрачках холодок отчуждения, но потом глаза вмиг преобразились, и в них появились добрые светлячки, но всё равно они были какие-то ненастоящие.

— Что-то не так? — спросил, продолжая всё так же беззаботно улыбаться, Вепрь, и Семакин увидел в его приоткрытом рту коричневый корешок отсутствующего зуба.

«Зуб!» — мелькнула у Семакина мысль. Вот что, оказывается, подспудно волновало его. Но металлической коронки не было. А по оставшемуся корню было не понять, обтачивался ли зуб под коронку? Хотя он слышал, что умельцы из числа зеков легко могли сварганить коронку и без предварительной подготовки. Тогда Семакин принялся сопоставлять другие приметы разыскиваемого ими человека, который прятался в лесном массиве под Можаровкой, и этого старшего лейтенанта. Грузный… Килограммов под девяносто — девяносто пять… Рост: сто семьдесят пять — сто восемьдесят… Характером уверенный, основательный… Всё как бы совпадало. Но такие приметы могут подойти и к другим людям… Это хоть и вызывает подозрение, но всё же не основание к задержанию его… Раненая нога? Тоже может быть совпадением… Сколько сейчас таких раненых находится в госпиталях… К тому же у него имеется справка из госпиталя… Настоящая… Впрочем, у немецких агентов имеются чистые бланки на все случаи жизни… Абвер об этом хорошо позаботился, надо отдать им должное…

В это время на расстоянии шагов пятидесяти от них из подъезда чудом уцелевшего дома вышли двое красноармейцев с вещмешками через плечо со сдвинутыми на затылок пилотками. Они были почти одинакового роста, но один был худощавый, а второй довольно упитанный. Заметив патруль, солдаты круто развернулись и поспешно скрылись опять в подъезде, где, по всему видно, находился чёрный выход во двор.

Подобная ретивость красноармейцев вызвала у Семакина законное подозрение.

— Задержать, — отрывисто скомандовал он.

Автоматчики сорвались с места, побежали к подъезду, шумно топая кирзовыми сапогами по пыльному асфальту, на бегу громко выкрикивая:

— Стой! Стой!

Блуждающий взгляд Семакина упал на галифе старшего лейтенанта, там чуть повыше колена расплылось тёмное пятно от свежей крови.

Перехватив его взгляд, Вепрь с несвойственными ему заискивающими нотками в голосе ответил, предвосхищая вопрос:

— Не по мне валяться долго в госпитале, когда мои товарищи находятся на фронте. Что я, бесчувственный чурбак, что ль? Не-е, я лучше на фронт отправлюсь… Как по мне, так там намного вольготнее.

Но такой ответ, судя по всему, Семакина не удовлетворил, так как возвращать документы он не спешил.

— Кто, вы говорите, у вас был заведующий отделением? — переспросил он.

— Стой, стрелять буду! — вдруг донёсся со стороны подъезда зычный голос одного из автоматчиков. — Стой, сволочь!

В голосе слышалась такая отчаянная решимость, что не только Вепрь, но и Семакин ожидали, что с минуту на минуту раздастся выстрел. Но выстрела не последовало, а только этот же голос ещё отчаяннее закричал:

— Ей-богу, застрелю, если не остановишься!

Семакин раздумывал не более секунды, сунул Вепрю в руки документ и уже сделал несколько шагов по направлению голоса, как неожиданно до него дошло, что на погонах старшего лейтенанта присутствуют едва заметные дырочки от четвёртой звёздочки. А это уже была веская причина его задержать: разыскиваемый капитан вдруг превратился в офицера званием ниже. С чего бы это? Столько совпадений при любом раскладе не могло быть.

Семакин проворно обернулся, крикнул:

— Товарищ старший лейтенант! На минутку задержитесь!

Но и без того широко шагавший, часто опиравшийся на трость Вепрь сделал вид, что не расслышал, и прибавил шаг, ещё сильнее припадая на раненую ногу. Свернув за угол, он поднял увесистый камень. Как только стремительная фигура Семакина появилась из-за угла, на его голову обрушился удар чудовищной силы.

У контрразведчика было такое чувство, словно он на всём бегу ударился головой о стену. В глазах ярко вспыхнуло, а потом наступил чёрный сумрак. Семакин опрокинулся на спину. Вскоре вокруг его головы со слипшимися волосами образовалась настоящая лужа крови.

Во время облавы на немецкого радиста были задержаны трое дезертиров, двое мародёров, один паникёр и ещё несколько мутных личностей из числа военных и гражданских. По документам солдаты возвращались из госпиталей и из краткосрочных отпусков в свои части, но по непонятной причине задержались в городе. Гражданские же лица объясняли своё присутствие в Обояни тем, что во время авианалёта отстали от поезда или возвращались к себе на малую родину, освобождённую от фашистов.

Контрразведчикам предстояло выяснить, что на самом деле стало причиной их проживания в оперативном тылу, практически в прифронтовом городе. Но всё это были мелочи, не стоившие выеденного яйца. Цель же операции не была достигнута, так как выходивший на связь агент сумел скрыться.

За последние два дня диверсанты уж больно как-то подозрительно сильно активизировались. А это, несомненно, говорило в пользу того, что агенты наисерьезнейшим образом приступили к завершению основного плана по минированию железнодорожного моста… Но у них вполне могла быть и другая задача, не менее коварная и опасная, разрабатываемая параллельно, о которой контрразведчики даже не подозревали.

И без того довольно запутанная ситуация дополнительно осложнялась ещё и тем, что поисковые работы взрывчатки на меловом холме результатов не дали. Определить точное место нахождения полутора десятков ящиков так и не удалось. Не удалось обнаружить и сапёрную лопатку, которую агенты, очевидно, припрятали для дальнейшего использования, когда придёт срок выкапывать фугасы. А они-то крепко надеялись по оставшимся частицам земли на стальном штыке более точно определить участок, где она использовалась.

Следовательно, контрразведчикам во избежание дальнейших действий немецких шпионов предстояло незамедлительно испортить им игру, которая на данный момент складывалась для них пока относительно удачно. Если не оборвать, то хотя бы расстроить сложившуюся между ними цепочку — убрать старшего группы, одновременно являвшегося и связным.

Да и покушение на сотрудника СМЕРШ лейтенанта Семакина, которому проломили голову, требовало отмщения. Сотрясение мозга тяжёлой степени с проникающим ранением уложило одного из лучших оперативников на госпитальную койку не менее чем на месяц. «И это в том случае, если не будет рецидива», — как замысловато выразился пожилой врач с поблёкшими от усталости глазами, которые он беспрестанно тёр пальцами во время недолгого разговора. Потом он сказал: «Извините» — и ушёл в операционную, где его ждал новый пациент.

Всё это вместе и побудило контрразведчиков ускоренными темпами приступить к осуществлению задуманного.

Первым делом они выяснили у коллег из штаба артиллерии о том, имеется ли у командующего артиллерией фронта генерал-майора Варенцова Сергея Сергеевича личный порученец, который разъезжает на немецком мотоцикле, и дали его подробный словесный портрет. Вскоре они получили записку по ВЧ под грифом «Весьма срочно!»

«Черкасову. Сообщаем, что военнослужащий капитан Вертушенков Алексей Иванович действительно является личным порученцем генерал-майора Варенцова. Но по стабильным и функциональным признакам словесного портрета не идентифицируется с проверяемым Вами лицом. А также никогда не имел и не имеет в наличии немецкого мотоцикла. Винокуров».

— Что и следовало доказать. — Зимарин удовлетворённо потёр ладони. — «Что-то с вертушкой связано», — вспомнил он слова председателя сельского совета товарища Бокарёва. — Вот вам и вертушка. Надо думать, что фамилия, имя и отчество у агента настоящие. Остальное экспромт. Будем устраивать на него охоту. Организуем засаду на КПП под видом дежурных…

Как только они так решили, то сразу же, не откладывая, в ночь и поехали.

Полная круглая луна с сизыми пятнами на выпуклом боку находилась на полпути к скрытому за деревьями горизонту. Её холодный, неживой свет осторожно красил вершины сосен в голубые масляные оттенки разной насыщенности, а внизу, где, притаившись, лежала дышащая росистой свежестью влажная земля, стояла густая темень. За краем мутного жёлтого света автомобильных фар темень казалась непроглядной и от этого вызывала невольные опасения. С любопытством взирая сверху на внедорожник, серебристая сияющая луна катилась следом по пустынному, без единого облака небесному своду. В окружающей природе стояла нерушимая тишина, которая бывает в лесу только июньскими ночами, если не считать рокот мотора да отголоски глухих разрывов, доносившихся время от времени со стороны линии фронта.

Блокпост находился на пересечении двух дорог, одна из которых вела к железнодорожной станции, а другая уходила через лес в сторону затерянных в глуши обезлюдевших за войну деревень.

Как только фары выхватили из темноты перегораживающую дорогу длинную берёзовую жердь, выполняющую роль шлагбаума, на свет вышел молоденький лейтенант. Позади него маячил автоматчик, ещё один скрывался за чертой света, на всякий случай держал приезжих под прицелом: был виден лишь отблеск на стволе ППШ, направленного в их сторону.

— Свои, лейтенант! — крикнул Зимарин. Выбравшись из «доджа», направился к офицеру, издали показывая раскрытое удостоверение.

— А это вы, товарищ капитан, — признал его лейтенант. — Можете проезжать. Дементьев, — обратился он к автоматчику за спиной, — открой.

Тот уже было направился к замотанным вожжам, чтобы поднять шлагбаум, но Зимарин движением руки его остановил, сказал, приглушая голос:

— С этим успеется… Лейтенант, мы к вам по другому делу…

— Слушаю?

— Лес тоже имеет уши, — ответил с очевидным намёком Зимарин, старясь всё же не обидеть своими словами лейтенанта. — Ну так как?..

Лейтенант понимающе кивнул, первый направился к дощатой будке. И если до этой минуты он вёл себя достаточно раскованно, то теперь в его походке чувствовалась некая напряжённость, словно он каждую минуту ожидал услышать выстрел или чужой окрик. Он шел, слегка наклонив голову, незаметно поглядывая по сторонам из-под сдвинутых бровей. Вскоре они скрылись в небольшой будке, проскрипела затворяемая дверь, тоже сбитая из горбыля.

В узкие неровные щели между неплотно подогнанных досок был виден колеблющийся слабый огонёк лампы-коптилки с фитилём, должно быть, из марли или ваты, сделанный руками какого-нибудь народного умельца из стреляной гильзы от пушки.

— Что, Палыч, перекурим… пока высоко договаривающиеся стороны приходят к обоюдовыгодному согласию? — спросил неунывающий Ерёменко с шутливыми интонациями в голосе. — Не желаешь? — снова спросил он, не услышав ответа от водителя, разглядывающего что-то в темноте под своими ногами. — Напрасно.

Ерёменко спрыгнул с кузова. Став под деревом, закурил, держа папиросу в пригоршнях, чтобы не было видно разгоравшегося при частых затяжках красно-розового табачного огонька. На скрип двери поднял голову. Увидев выходивших Зимарина и лейтенанта, с сожалением плюнул в ладонь, поспешно загасил окурок, не успев от души насытиться прогорклым дымом. Пошёл навстречу.

— Передай Палычу, чтобы загнал машину вон под то дерево. — Зимарин указал рукой на иву с богато раскинувшейся кроной, гибкие ветви которой свисали почти до земли. — Нечего нам здесь особо светиться. Я буду находиться в будке, а вы с Палычем в машине… Смотреть в оба.

Ночь прошла в относительном спокойствии. Изредка её нарушали только наши самолёты У-2 женского бомбардировочного авиаполка, летавшие бомбить вражеские позиции. За то, что все боевые вылеты были исключительно ночными, а перед пикированием на цель пилоты отключали моторы на своих бипланах, немцы прозвали их «Ночными ведьмами».

Заслышав посреди ночи гул над головой, Ерёменко вышел на дорогу, запрокинув голову, стал пристально всматриваться в небо. Не прошло и минуты, как на фоне густого, насыщенного синего купола с мерцающими далёкими звездами, подсвеченного серебристой луной, появились три самолёта. Они скользили по небу, словно серые тени.

Ерёменко только на мгновение представил себя на месте немцев во время атаки нашими девушками-лётчицами их позиций, когда фанерные самолёты бесшумно падают сверху, сбрасывая бомбы, и сразу же почувствовал весь тот ужас, который испытывают в это время фашистские захватчики. Охваченный внутренним ликованием и гордостью за совсем ещё юных девушек, Ерёменко порывисто сорвал с головы пилотку и помахал пролетавшим над ним самолётам.

— Задайте им жару, девчонки! — шептал он, провожая долгим взглядом самолёты, не стыдясь выступивших на глазах слёз. — Только сами возвращайтесь! — попросил старший лейтенант, ещё не успевший в свои годы определиться с невестой, губы у него дрогнули. — Пожалуйста!

Взволнованный Ерёменко снова спрятался под иву, таясь, закурил. Облегчённо вздохнул полной грудью лишь тогда, когда самолёты пролетели над лесом в обратном направлении и в полном составе. От избытка чувств он сравнил их полёт с возвращающимися домой из дальней стороны гусями-лебедями.

Повеяло холодком, как всегда бывает перед скорым рассветом. На востоке забрезжила тонкая голубая полоска, она светлела с каждой минутой, увеличивалась в размерах. Потом откуда-то снизу, из-за макушек деревьев брызнул розовый луч, и тотчас края облаков озарились нежной пурпурной акварелью. Прошло ещё несколько минут, и показался огромный полукруг восходящего солнца. Он был насыщенного гранатового цвета. Вскоре солнце поднялось выше, и лучи, преломляясь, заиграли в бирюзовом небе, а на вершинах сочных от росы сосен запрыгали рубиновые зайчики. В лесу оглушающе громко запели на разные голоса птицы. Особенно где-то в чаще разорялась молодая кукушка, надрывно и монотонно кричала ещё неокрепшим голосом: «Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!» Рассвело окончательно.

И сразу же лесная дорога ожила. Непрерывным потоком двигались гружённые реактивными снарядами полуторки, проезжали «катюши» с зачехлёнными в зелёный брезент ракетными пусковыми установками, грузовики с тесно сидевшими красноармейцами, глухо топали солдатские сапоги… Весь день колонны машин и обозы тянулись через контрольно-проверочный пункт, и лишь к вечеру стало их заметно меньше, а к ночи этот живой поток и вовсе иссяк. Но мотоциклист, из-за которого, собственно, здесь и находились контрразведчики, так и не объявился.

На вторые сутки, далеко за полдень, когда они уже отчаялись его увидеть, подумывая о том, что выдвинутая ими версия потерпела крах из-за своей несостоятельности, и собирались покинуть блокпост, неожиданно появился долгожданный мотоциклист. Дежурные по КПП не успевали проверять проездные документы у водителей, и за короткий срок перед шлагбаумом собралось машин сорок. Мотоциклист объезжал колонну по обочине, почти впритык к лесной кромке.

Первым его заметил Зимарин. Он сидел возле единственного в будке оконца, выходившего как раз в ту сторону. Капитан снял со стены бинокль и приложил к глазам, приблизив мотоциклиста на расстояние вытянутой руки. В окулярах было хорошо видно крупное лицо человека с плотно сжатыми губами, с крючковатым носом, с глубокими морщинами под веками прищуренных глаз, колючий взгляд которых, казалось, прожигал насквозь. Но особенно примечательны были его выпирающие сильно вперёд надбровные дуги, как бы нависая над углубленными внутрь глазными впадинами. Запылившееся за дорогу чуть вытянутое лицо из-за серой пыли было похоже на гипсовую маску, сделанную с покойника. Это лицо быстро приближалось, в какой-то момент увеличившись в размерах настолько, что заняло весь окуляр.

Зимарин торопливо распахнул дверь, замахал руками, привлекая внимание Ерёменко. Показав тому жестами, чтобы был готов к задержанию, он стал уже без бинокля наблюдать за мотоциклистом.

Вильнув в сторону проезжающей мимо полуторки и чуть не угодив под её колёса, он ловко объехал попавший на своём пути дубовый кустарник. Не обращая внимания на недовольные выкрики сидевшего в кабине с водителем пехотного майора, прибавил скорость. За минуту домчавшись до КПП, мотоциклист подрезал крытую брезентом с красным крестом в белом круге полуторку автосанбата и стал перед шлагбаумом.

— Ваши документы, — усталым голосом попросил лейтенант, мельком взглянув на мотоциклиста. Взяв протянутое ему офицерское удостоверение, он не спеша раскрыл его и стал пристально изучать, морща лицо, беззвучно шевеля губами, как обычно делают малограмотные люди — тянул время.

— Лейтенант, поторопитесь… Мне некогда, — с явным нетерпением проговорил мотоциклист, с досадой глядя на его снулое лицо, косясь в сторону автоматчика. — Видите мою должность?

— Вижу, — каким-то сторонним, отсутствующим голосом ответил лейтенант, наученный Зимариным, как следует вести себя в подобных обстоятельствах, чтобы не вызвать подозрение у немецкого агента. — Вижу, — кивнул он и, как бы сверяясь с удостоверением, перевёл равнодушный взгляд на капитана. — Всё в порядке…

— Так я могу ехать? — спросил мотоциклист.

— Сейчас поедете… минутку.

В это время Зимарин подходил с одной стороны, а Ерёменко быстро приближался с другой, скрываясь за санитарной машиной. Поймав на себе неприметный мимолётный взгляд Зимарина, мотоциклист тотчас вспомнил, где видел этого капитана. Интуиция подсказала ему, что весь этот маскарад с долгой проверкой документов устроен неспроста. Охваченный волнением, он заёрзал в седле. Тут его взгляд как раз и встретился со взглядом дежурившего на КПП молоденького лейтенанта. В этот раз тот не сумел скрыть своего истинного отношения к нему.

И тогда разоблачённый немецкий шпион, опережая события, ударом ноги в грудь оттолкнул лейтенанта, дал по газам. Переднее колесо оторвалось от земли, и мотоцикл, поднявшись, словно взбесившийся конь, на заднее колесо, резко рванул вперёд, сбив не успевшего отскочить автоматчика. Ерёменко выхватил пистолет и стал с двух рук палить вдогон, расставив широко ноги.

— Быстро в машину! — на бегу закричал Зимарин, глухо топая сапогами в землю, направляясь к «доджу». — За ним!

Он вскочил на подножку, и Палыч тотчас вдавил педаль газа в пол; Ерёменко запрыгивал в кузов уже на ходу. Началась бешеная гонка. Мотоциклист оказался умелым водителем, нёсся с такой скоростью, что выбившаяся из-под ремня гимнастёрка надулась на спине пузырём, а нахлобученная по самые уши фуражка, закреплённая под подбородком потёртым ремешком, так и норовила слететь с головы — шевелилась, как живая. Склонившись над рулём, грудью касаясь пузатого бака, он внимательно смотрел из-под насупленных бровей на дорогу. Время от времени мотоциклист оглядывался, и тогда контрразведчики видели его искажённое злобой лицо со страшно оскаленным ртом.

Твёрдая лесная дорога, в основном заросшая мелкой муравой, то уходила в сторону, то поднималась на изволок, то катилась вниз под горку. Там, где попадался обнажённый участок земли с песком, серая пыль взвихривалась и тонкой змейкой тянулась следом. Зажатая деревьями с двух сторон дорога не давала мотоциклисту возможности свернуть в лес. Но это пока… Контрразведчики и без догадок знали, что, как только попадётся тропинка или просека, он обязательно этим воспользуется.

Подавшись вбок, чтобы не мешало ветровое стекло, Зимарин принялся стрелять, целясь в заднее колесо. Поднявшись со скамейки, держась одной рукой за борт, а в другой крепко сжимая пистолет, Ерёменко тоже стал стрелять. Частые выстрелы, похожие на треск сломанных сухих веток, всколыхнули лесную тишину, возвращаясь к стрелкам коротким эхом.

Внезапно мотоциклист резко затормозил, заднее колесо занесло, и он, едва не упав на бок, круто свернул в лес, где заметил прогалину. Палыч тоже дал по тормозам и так завернул следом за мотоциклом, что чуть не опрокинулся, став с левой стороны на два колеса. Но на то и славился старшина своим опытом, что, быстро выровняв «додж», опять устремился за мотоциклистом. Они проехали километра два, и прогалина стала заметно сужаться.

— Уйдёт ведь, зараза! — заорал не своим голосом Зимарин, продолжая стрелять уже не в заднее колесо, а лишь бы попасть в немецкого шпиона. — Палыч, прибавь газу!

Упускать старшего группы агентов-парашютов ни в коем случае было нельзя.

Елозя коленями по полу подскакивающего, болтавшегося из стороны в сторону кузова, Ерёменко с трудом достал из ящика ППШ. Широко раскорячив ноги для устойчивости, прицелился, выпустил по мотоциклу длинную очередь. И хотя мотоциклист продолжал ехать всё так же, было заметно, что там всё же что-то произошло, потому что находившийся за рулём человек принялся с поспешной лихорадочностью взмахивать одной рукой.

Ерёменко снова прицелился, но выстрелить не успел, так как в эту минуту вырвавшееся спереди пламя ударило в лицо мотоциклисту. Было понятно, что своими выстрелами старший лейтенант повредил шланг подачи топлива или пробил бак, загорелся мотор. Оранжевое пламя мигом охватило низкорослую неказистую фигуру мотоциклиста. Вспыхнувший, словно бензиновый факел, немецкий агент потерял управление и врезался в светло-зелёный у низа ствол осины. Объятый пламенем шпион отлетел в одну сторону, а мотоцикл, перевернувшись в воздухе, упал в другой стороне и сразу же взорвался. Чёрный клубящийся столб дыма вперемешку с ярко-терракотовым с розовыми оттенками огнём взметнулся выше крон, выжигая свернувшиеся в трубку листья. Обрызганные бензином, загорелись деревья вокруг, трава.

В ужасе воя утробным голосом на одной ноте, мотоциклист катался по траве, пытаясь сбить пламя на своей одежде.

— Спасти-то мы его спасли, — рассказывал на следующий день Зимарин, сидя у Черкасова в кабинете. — Да что толку? Безнадёжный он для использования, идейный. Молчит как рыба. Лицо у него сильно обгорело, а так живой… Говорить может, но не хочет. Если и были какие-то секретные бумаги, запрятанные в мотоцикле, так и сплыли… Всё начисто сгорело. Но сдаётся мне, что ехал он как связной навстречу с тем агентом, который… нашего Семакина приголубил. Имеется, правда, одна версия… Он, когда находился в бессознательном состоянии, в бреду мельком упомянул что-то про погреб. Мы с Ерёменко и подумали, а не про схрон ли он говорил? За время нахождения немцев на нашей земле до черта они могли здесь этих самых погребов понастроить. И оружием запастись. Может, прав был Семакин, когда в прошлый раз высказал подозрение, что тот милиционер скрылся в схроне? Тут ещё сапёры рассказывали, что, когда они в лес за брёвнами ходили… Срочно потребовалась им там парочка толстых брёвен… То будто бы видели в том районе какого-то военного, но не милиционера, кстати. Мелькнул он среди кустов и тоже скрылся быстро… А не этот ли он самый и есть обманный милиционер? Может, у него этого обмундирования, как у дурака махорки.

Зимарин машинально взял со стола Черкасова его пачку папирос «Казбек», закурил. Часто затягиваясь, поднялся с табурета, принялся нервно ходить до окна и обратно.

— Чего теперь радист будет делать, оставшись без связного и без информации, которую должен был передать в Центр? Доложит, что пропал их старший? И что дальше? То-то и оно. — Он подошёл к окну и раздражённо выбросил в форточку выкуренную буквально в несколько секунд папиросу. Резко обернувшись, спросил: — Что думаете по этому поводу, товарищ подполковник?

Черкасов сидел, грузно навалившись грудью на край стола, хмурыми глазами из-под насупленных лохматых бровей ловил каждое движение взволнованного до крайности капитана. Задумчиво пожевав губами, он проговорил, откинувшись на спинку стула:

— Эшелон с военной техникой с Урала прибывает через двое суток. Вы понимаете, о чём я говорю? Скорее всего, оставшиеся агенты «радист» и «милиционер» постараются собственными силами заминировать железнодорожный мост… Но может быть целью операции вовсе и не мост… Где находится взрывчатка, мы предполагаем, но точно её местонахождение не знаем… Думаю, нам следует попытаться найти схрон… Если мы задержим «милиционера», один «радист» с заданием справиться не сможет. Поэтому предлагаю заняться поиском схрона. Каковы ваши соображения по поводу розыскных мероприятий, Иван Петрович?

— Для этого мне потребуется две роты солдат. За день, думаю, мы досконально прочешем район, где был замечен агент, — довольно уверенно ответил капитан. — Самолично проведу инструктаж по розыску немецкого схрона.

— Разрешите, товарищ подполковник? — подал негромкий голос Ерёменко, который давно порывался что-то сказать, но прервать разговор старших по званию не решался.

Взглянув в его сторону, Черкасов молча кивнул породистой головой. Седые виски в лучах заглядывающего в окно солнца казались серебристыми.

— Надо сделать двухметровые щупы и ими перешерстить всю местность в том районе, — на едином дыхании выпали Ерёменко, торжествующе сверкнув глазами.

— Верно! — обрадованно воскликнул Зимарин и посмотрел на старшего лейтенанта признательным взглядом.

— Добро. — Подполковник в очередной раз утверждающе кивнул своей породистой головой. — Немедленно приступайте к осуществлению операции по розыску.

…Небольшое количество арматуры нашлось в Курске, где перед войной собирались возводить Дворец культуры. Уже через день арматуру доставили в Обоянь. Там из неё в срочном порядке было изготовлено триста щупов длиной в два метра. А ещё через час две роты солдат в количестве трёхсот двадцати четырёх человек приступили к розыску схрона.

Начать поиски решили с того места, где немецкий агент-парашютист был замечен в первый раз, когда ему удалось незаметно скрыться из виду Ерёменко и Семакина. Солдаты шли на расстоянии двух шагов друг от друга, вытянувшись длинной живой цепочкой, глубоко втыкая в землю тонкие стальные стержни.

Было обследовано около 90 000 квадратных метров площади леса, когда вдруг щуп у одного из солдат на глубине полуметра упёрся во что-то твёрдое. Это что-то твёрдое было размером три на четыре метра. Начали копать сапёрными лопатками и вскоре на небольшом участке обнаружили бревна наката. Вход в тайник обнаружили только тогда, когда сняли верхний слой полностью.

Он был устроен довольно умело: пень откидывался набок, и под ним открывалось небольшое отверстие, достаточное для того, чтобы через него мог пролезть взрослый человек. Воздух же поступал внутрь помещения через дупло, расположенное на высоте полутора метров. Сердцевина старой ольхи, источенная жуками, давно уже сгнила, и её ствол представлял собой полую трубу.

Мимо ольхи контрразведчики проходили не раз, когда разыскивали «милиционера», но у них и мысли не возникло, что эта приметная ольха как-то связана со схроном. А на пне Зимарин даже присаживался перекурить. Возможно, немецкие агенты и разговоры их подслушивали. Как только капитан на секунду представил столь позорную картину, то аж крякнул от досады. Он с недовольным видом покосился на Ерёменко и скрипнул зубами.

Судя по тому, что за всё время, которое здесь находились красноармейцы, ничего не произошло — никто в них не стрелял и не бросал гранат — в схроне людей не было. Ерёменко спустился по сосновой лесенке первый, подсвечивая себе фонариком. За ним с трудом протиснулся крепкого телосложения Зимарин. Заметив на сбитом из сосновых плашек столе фонарь «летучая мышь», он зажёг фитиль. В жёлтом неуверенном свете чадящего фитиля, колеблющийся огонёк которого говорил о том, что тяга здесь хорошая, контрразведчики разглядели стены, выложенные из стволов молоденьких сосенок. На одной из стен на гвозде вместе с немецким автоматом системы «Шмайссер» висела милицейская форма.

— Видел? — негромко спросил Зимарин. В замкнутом пространстве глубоко под землёй голос его прозвучал настолько глухо, как будто он простыл и не мог говорить в полную силу.

— Я тоже обратил внимание, — отозвался Ерёменко не менее сиплым голосом.

Мутные, чуть розоватые блики колыхались на неочищенных от коры стенах с выступившей от духоты клейкой смолой. Лежанки же были изготовлены из берёзовых плашек. Одна находилась около лаза, а две другие располагались в противоположной стороне друг над другом. Застелены они были старыми немецкими и советскими шинелями, телогрейками, валялись на них галифе и гимнастёрки, а ещё ворох какого-то тряпья. Места здесь было достаточно, чтобы могли спрятаться одновременно человек десять-пятнадцать.

— Хорошо устроились, — буркнул Ерёменко, когда нашёл в стене закрытую нишу, в которой, как в холодильнике, хранились жестяные банки с немецкой тушёнкой, сыром, консервированной колбасой, салом, упакованным в целлофановые пакеты размером 160 на 192 по сто граммов, предназначенные для десантников и диверсантов. — Как на курорте.

Шифровальных блокнотов, тетрадей с секретной информацией, чистых бланков и другой документации, как они и предполагали, обнаружить не удалось. Зато остроглазый Ерёменко заметил на полу вдавленный каблуком сапога клочок скомканной бумажки размером со спичечный коробок. Когда развернули грязную, истоптанную подошвами, очевидно, выроненную в спешке записку, они едва смогли разобрать нечёткий, полустёртый, всего в три слова короткий текст, написанный карандашом корявым почерком: «Встречаемся на холме» и три точки: одна и две вертикально.

— Ну, то, что радист предлагает встретиться, это понятно, — раздумчиво произнёс Зимарин в ответ на вопросительный взгляд Ерёменко. — Но что означают эти точки?

— Не знаю, что они означают, но нам следует поторопиться, — взволнованно ответил Ерёменко. — Холм — это, по всему видно, то самое место, где у них спрятана взрывчатка.

— Ну да, ну да, — покивал Зимарин, хмуря брови, стараясь прихватить зубами нижнюю губу, как это обычно делают подростки, когда сильно волнуются. И вдруг воскликнул: — Нутром чувствую, что они будут перевозить взрывчатку! Готовятся к подрыву моста! Быстро! Наверх!

Он с диковинным проворством выбрался на поверхность. Не успел следом за ним подняться Ерёменко, а Зимарин уже раздавал команды ротным, которые всё это время, пока они находились внутри схрона, с любопытством заглядывали туда и с нетерпением ждали их возращения.

— В срочном порядке сейчас грузимся на машины и едем на меловую гору, — говорил он, уверенно черкая карандашом по карте, разделяя местность вокруг холма по секторам. — По прибытии рассредоточиваемся, окружаем и по моему сигналу немедленно приступаем к операции по ликвидации немецких агентов-парашютистов.

Вепрь взвалил на плечо деревянный ящик со взрывчаткой и, слегка покачиваясь под его тяжестью, стараясь ставить ноги устойчивее на скользкой от росы поверхности мелового отрога, двинулся вверх по довольно крутому склону. Он поднимался медленно, сипло дыша, время от времени облизывая кончиком языка пересохшие губы.

Наверху, широко расставив ноги, стоял Козюля и с любопытством за ним наблюдал. С его бурого, обветренного лица не сходила улыбка. Она не была у него ни ехидная, ни сочувствующая, просто выглядела как будто приклеенная, ничего не значащая. Голенища его хромовых, блестевших от росы сапог утопали в мокрой траве.

За приземистой, широкоплечей фигурой Козюли стояла привязанная к кустам худая лошадь. Она тоже стояла, широко раскорячив костлявые, узловатые в коленях ноги, заметно покачивалась. По обе её стороны висели ящики, связанные между собой вожжами, перекинутыми через мосластый выпирающий хребет.

Хромую эту лошадь, принадлежавшую сельскому совету, Козюля угнал из Можаровки, чтобы на себе не таскать ящики до реки, по которой они с Вепрем собирались сплавлять к мосту взрывчатку. Возле тихого пологого берега рос высокий и густой камыш; он шуршал и качался на ветру, что позволяло немецким диверсантам незаметно подобраться к промежуточным опорам железнодорожного моста.

— Помогай, — просипел, поднявшись, Вепрь, подошёл к лошади. — Привязывай.

Он продолжал держать на плече ящик, пока Козюля привязывал его вожжами к другому ящику, расположенному на противоположном боку клячи. По-другому её и назвать-то было трудно: лошадь неустойчиво шаталась, и было видно, что она того и гляди упадёт под общим весом гружённой на неё взрывчатки.

— Торопись, — хриплым голосом понуждал Вепрь. — Чёрт бы тебя побрал!

— Чичас, чичас, — бормотал Козюля с не сходящей с его лица неизменной улыбочкой. — Последняя ходка, потом передых… Хочешь, покури, пока я лошадь поведу…

Вепрь освободился от ящика, морщась, с силой потёр ладонью натруженное плечо. Вынув из кармана просторных, как шаровары, галифе папиросы, закурил. Крупные его пальцы заметно дрожали.

Козюля отвязал повод, потянул на себя.

— Но, поехала…

Но лошадь как стояла, так и продолжала стоять, и было похоже на то, что у неё не возникло даже намерения стронуться с места.

— Тебе что, курва, жить надоело? — с угрожающей интонацией проговорил Козюля и тотчас с озлобленной жестокостью ударил её носком сапога под ввалившееся брюхо. — Но!

Понуждаемая болью лошадь качнулась вначале в одну сторону, потом в другую, напряглась и довольно медленно, будто неживая, стала переставлять копыта.

Козюля откровенно нагло ухмыльнулся.

— Если бы у меня в цирке была такая кляча, я бы её давно хищникам скормил…

Внезапно грохнувший справа выстрел прозвучал, как гром в ясном небе. Стоявшая до этой минуты благодатная тишина со звоном мелких насекомых, со стрёкотом кузнечиков в пожухлой на жаре траве, с жужжанием пчёл на цветах медуницы разом всколыхнулась, качнулся горячий упругий воздух, настоянный на душистом разнотравье, и неподалёку раздался громкий повелительный голос:

— Сдавайтесь! Вы окружены! Сопротивление бесполезно! В противном случае мы перестреляем вас, как бешеных собак!

Козюля мгновенно выпустил из рук повод, из-за спины на грудь проворно переместил немецкий автомат «шмайссер» и дал вокруг себя по кустам длинную очередь веером.

— Хрен вы угадали! — истерично выкрикну он.

Куривший папиросу Вепрь в растерянности замер. И только когда лошадь с хрипом и тонким ржаньем рухнула, словно у неё подломились ноги, под весом ящиков на землю, Вепрь выхватил из кобуры пистолет и принялся испуганно озираться, выискивая цель. Потом он тоже упал, спрятавшись за туловищем лошади, затаился, с опаской высовывая голову, бегая глазами по сторонам.

Осатаневший Козюля, понимая, что минуты их сочтены, продолжал палить во все стороны, кричал, будто резаный:

— Не подходите! Застрелю! Хрен вы меня возьмёте живым! Дайте нам уйти, не то взорву взрывчатку! Все погибнем!

Было понятно, что сдаваться Козюля вовсе не намерен. В какой-то момент в кустах раздался сдавленный вскрик раненого бойца, а потом и предсмертный стон другого.

«От отца с матерью отказался, чтобы выжить… В плен к фашистам сдался, чтобы жить дальше… А теперь вдруг погибнуть из-за какого-то неуравновешенного клоуна-циркача?… Ежели он вдруг и вправду вздумает подорвать взрывчатку… — сумбурной чередой мелькнуло в голове у Вепря, незаметно следившего за действиями Козюли. — Сейчас автоматчики откроют шквальный огонь в ответ… и поминай как звали. Царствие тебе небесное, новопреставленный Савелий Дормидонтович Вепряков».

Но умирать Вепрю в свои молодые годы ой как не хотелось. Внезапно сама собой пришла спасительная мысль: «Лучше отсидеть за сотрудничество с немцами двадцать пять лет, чем заполучить высшую меру наказания… расстрел».

Вепрь не мигая смотрел на перезаряжающего автомат Козюлю, прятавшегося за осиной. Стараясь резким движением не выдать своего намерения, Вепрь осторожно исподтишка прицелился ему в грудь и выстрелил три раза. Прошитое пулями туловище Козюли дрогнуло, ноги подломились, и он упал на бок, обрывая рукой пуговицы на вороте гимнастёрки, словно ему сдавило горло.

Вепрь откинул далеко от себя пистолет и на подгибавшихся в коленях ногах, ожидая каждую секунду выстрела, заторможенно поднялся, вытягивая как можно выше руки над головой; дрожащим голосом громко закричал:

— Сдаю-ю-у-усь!

— Жидковат оказался поповский сынок на расправу… Ростом вымахал… да, силёнкой Бог его не обделил, а душонкой хилый. Даром что кличка Вепрь. Скорее на шакала смахивает, те же повадки… шакальи. Чтобы выжить, на всё пойдёт, — после задержания немецкого агента Савелия Вепрякова докладывал подполковнику Черкасову Зимарин. — Всю группу сдал… Кто, откуда, клички, какое было задание… Собственно, там и выдавать-то было некого… Всё рассказал, как на духу… Думаю, надо использовать его для радиоигры с абвером. Ваше мнение, товарищ подполковник?

После завершения разгрома основной группы немецких агентов-парашютистов под кодовым названием «Призраки» Черкасов находился в заметно приподнятом настроении. При этом он как никто другой отлично понимал, что ядовитые щупальца этого взращённого абвером живучего осьминога простираются ох как далеко… Он раздумчиво постучал костяшками пальцев по столу, глядя неподвижным взглядом в невидимую точку на стене, потом перевёл усталые глаза на Зимарина.

— Задание они, надо думать, провалили… По крайней мере группа под руководством недобитого белогвардейца Брониславовича, которого, по нашим сведениям, более двадцати раз забрасывали на советскую территорию. А это что значит? А это значит то, что если этот поповский сынок передаст в свой разведцентр, что он не сможет в одиночку осуществить подрыв моста, и попросит себе подкрепление, то абвер, несомненно, пришлёт ему ещё людей. Если, конечно, поверят в его донесение.

— Поверят, — убеждённо ответил Зимарин. — В противном случае он знает, что его ожидает. Поэтому вряд ли Вепрь подаст какой-то условный знак, что он под колпаком у СМЕРШ.

— Но я всё же поостерегся бы так говорить, — резко сказал Черкасов, не привыкший доверяться врагу ни на йоту. И чуть помедлив, с обнадёживающими нотками в голосе произнёс: — Приступайте к осуществлению задуманного…

Через час в разведцентр абвера от радиста Вепря ушло зашифрованное донесение: «Остался один. Срывается подрыв моста. Испытываю нехватку в людях». Центр ответил: «Ждите в час ночи. Место прежнее».

…Наступила короткая летняя ночь. Чистое безоблачное небо сегодня казалось выше, просторнее, да и сияющие, подмигивающие людям далёкие звёзды создавали ощущение бескрайности, если всё время смотреть на них. В пронзительном синем воздухе молодой месяц как будто покачивался, словно детская люлька. А внизу у земли стояла удушливая жара, и затаившиеся в оперативном оцеплении, рассредоточенные по всему лесу автоматчики из комендатуры, страдая, украдкой вытирали распаренные лица.

Военно-транспортный трёхмоторный самолёт Ю-52 с характерным для него носом с пропеллером, как и в прошлый раз, появился над лесным массивом близ Можаровки около часа ночи. Он пошёл на снижение, и из него тотчас, кувыркаясь, вывалились четыре чёрные точки. Удачно приземлившись на небольшом расстоянии друг от друга, немецкие агенты принялись поспешно собирать парашюты, чтобы утопить их в болоте, как вдруг в тишине, густо насыщенной трелями сверчков, кто-то негромко, но внятно и строго произнёс:

— Руки вверх.

Оттого, что это было сказано неожиданно и в тот самый раскрепощённый момент, когда парашютисты уже чувствовали себя на земле в полной безопасности, голос прозвучал настолько зловеще, что диверсанты растерянно замерли на месте, потеряв всякую волю к сопротивлению. Правда, этот дурында Клоп, высокий ростом, но не блещущий умом, попытался было скрыться. Он метнулся в кусты рядом, но тотчас получил тяжёлым прикладом ППШ в лицо, и, в мгновенье сбитый с ног, упал навзничь, хлюпая сломанным носом. С предателями не церемонились. И это ещё хорошо, что его не превратили в «холодный груз».

Изрядно напуганных, подавленных произошедшим немецких агентов-парашютистов рассадили по разным машинам и под охраной автоматчиков повезли в городскую комендатуру. Требовалось немедленно произвести «экстренное потрошение», чтобы получить важные сведения. Своевременный допрос дал неожиданные результаты.

— Не расстреливайте меня… Я ни в чём не виноват… Просто в плен попал… — несвязно лепетал долговязый диверсант по кличке Клоп, что в корне не соответствовало его внешнему виду; разве то, что много крови высосал из советских людей. Он мертвенно бледнел, то и дело вытирал катившиеся по окровавленному лицу крупные градины пота, жалобно, просяще заглядывал в глаза Зимарину и Ерёменко. — Я специально согласился работать на немцев, чтобы при первой же возможности прийти в контрразведку и всё рассказать… Я так люблю свою родину… У меня двоюродный брат — железнодорожник… Он здесь, на станции, машинистом работает… Он тоже связан с абвером… Выполняет их поручения… Он ещё при немцах на них работал… Мне поручено с ним встретиться… Его в лицо никто не знает…

— Фамилия вашего брата? — спросил Зимарин, держа у его лица пистолет, почти касаясь стволом его снулых дрожащих щёк с бурыми пятнами на острых скулах.

— Володин… Семён Игнатьевич… Он как только узнает, что нас поймали… то должен… должен устроить на своём поезде столкновение с эшелоном… Военная техника должна прийти с Урала… Это всё, что я знаю… Я вам всё рассказал… Умоляю, не расстреливайте меня…

— Как же он узнает? — Ерёменко недоумённо вскинул брови.

— Наш человек в штабе армии работает… Но я его не знаю… Брат знает…

Окинув предателя испепеляющим взглядом, Зимарин быстро вышел из комнаты, успев буркнуть старшему лейтенанту:

— Надо предупредить коменданта станции.

Вернулся он довольно скоро, взволнованный и злой донельзя.

— Борис Кузьмич… комендант сказал, что машинист Володин сейчас на маневровом паровозе на станции… Но с ним уже почему-то не связаться… Не отвечает…

— Значит, он уже в курсе… что мы взяли группу, — не менее взволнованно ответил Ерёменко. — Это катастрофа.

— Поехали! Надо успеть!

Маневровый танк-паровоз 9П, натужно пыхтя, тянул за собой три грязные цистерны с мазутом. На выезде с территории станции он остановился, с шумом выпустил белёсый пар, мигом окутавший его клубами мельчайших частиц воды.

— Ванька, стрелку переведи на главный путь! — крикнул вихрастому помощнику машинист, указывая грязной рукой за окно. — Да поторапливайся!

— Игнатьич, зачем нам туда? — оторопел парень, с недоумением воззрившись на машиниста, вытирая тылом ладони грязные от пота полосы на курносом лице. — Нам туда не надо.

— Переводи, говорю! — прикрикнул Володин. — Твоё дело — не рассуждать, а исполнять.

— Дык как это? — Ванька развёл руками. — Не понимаю?

— А это что? — указал ему за спину машинист корявым пальцем. — Кто разрешил?

Парень обернулся, и машинист, цепко схватив лопату, которой закидывают в топку уголь, с силой ударил его по затылку. Всплеснув руками, помощник ничком упал на островерхую горку угля. Машинист зло сплюнул, проворно спустился по лестнице и сам перевёл стрелку. Снова забравшись в будку, он сноровисто принялся бросать в топку уголь, старясь разогнать паровоз до максимальной скорости. Вскоре впереди показался встречный состав, а ещё через секунду раздались тревожные гудки.

— Сигналь, сигналь… Смотри только в штаны не наложи, — со злорадной ухмылкой приговаривал предатель, орудуя лопатой, то и дело вытирая рукавом пот с лица. — Спета ваша песенка…

Неожиданно разогнавшийся паровоз дрогнул, ход его замедлился; из-под колёсных пар брызнули в разные стороны яркие искры; послышался невыносимый зубодробильный скрежет металла о металл.

Это Ерёменко, изловчившись, на бегу подложил под колёса башмак. Прошло ещё несколько томительных минут, и двигавшийся юзом паровоз остановился, пыхтя, как загнанная кляча. Ерёменко стремительно поднялся в будку, вырвал у машиниста лопату и, отбросив её в сторону, ловко заломил тому руку за спину. Мельком взглянув на распластанное, подплывшее кровью тело помощника машиниста, который недавно ещё был живой, он вывел предателя на площадку и, не сдержавшись, столкнул его вниз под ноги Зимарина.

— Товарищ капитан, принимайте! — крикнул он, зло щуря глаза.

Беспрепятственно прибывшие на фронт тяжёлые самоходные артиллерийские установки СУ-152 впервые приняли участие в боях на Курской дуге. Из них было сформировано два отдельных полка. Появление сверхмощных самоходок произвело серьёзное психологическое воздействие на гитлеровские войска и значительно подняло боевой дух наших солдат. Бронебойные снаряды СУ-152 пробивали любой немецкий танк практически насквозь. Поэтому самоходку среди фронтовиков называли «Зверобоем». В вермахте же она получила название «Dosenoffner» («Открывалка для консервов»).