Вот ссылка на 1 том: https://author.today/work/574237
Я очутился в прошлом — в теле умирающего государя. Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя. Вокруг — казнокрады, интриганы и те, кто мечтает изжить правителя со свету.
Но я выживу, сломаю старые порядки, проведу реформы и построю сильную империю. Ведь теперь я — Пётр Первый.
Вот только сначала нужно не дать себя добить.
Киев.
Июнь 1726 года.
Где император — там и столица. Не совсем правильное изречение, но имеющая право быть. Ситуация вынуждала меня присутствовать тут, не совсем на войне, но относительно близко к ней.
Вот и прибыла, так сказать, «первая партия» моих царедворцев. Сюда стягивались те министры и генералы, которые должны были находиться при мне безотлучно на время ведения войны. Но не только они.
Неожиданно для всего двора я потребовал в срочном порядке, бросив все дела, явиться ко мне казанского губернатора Артемия Петровича Волынского. Причем в курьерской депеше я намеренно не удосужился указать, в чем кроется причина столь скорого и категоричного отзыва чиновника с Урала.
Я сделал это специально. Пусть понервничает в дороге. Пусть этот амбициозный, умный, но безмерно жадный до власти и денег вельможа трясется в возке тысячу верст и гадает: зачем его вызывает Император? Чтобы наградить? Или чтобы судить, отправить в казематы Тайной канцелярии, а может — и вовсе казнить на эшафоте? Полезно иногда держать своих сатрапов в ледяном тонусе.
А потом я подумал: ну и пусть переживает. Он молод, амбициозен, сердце у него, судя по всему, здоровое — не разорвется. Пусть привыкает ощущать почти животный страх перед моим гневом. Этот липкий пот холодной ночи в возке заставит его в следующий раз трижды подумать, прежде чем сверх дозволенной, негласной меры запускать свою наманикюренную руку в государственную казну.
Это да, за своей внешностью Волынский смотрит до неприличия тщательно. Даже ногти у него не грызанные, а аккуратно пострижены. Одет по последней русской моде, где французское платье совмещается с польским. Ну и без парика, однако с зализанными длинными волосами, от которых разило гусиным жиром. Франт, мажор, позер. Но ведь работает так, что нельзя не отметить.
И все равно ведь ворует, паразит. Несмотря на то, что я — неслыханное дело для России! — официально посадил его на «кормление» нового типа, выделив законный, легальный процент от всего растущего дохода губернии. И всё равно ворует.
Еще, конечно, не в тех астрономических масштабах, что «Данилыч» Меншиков — до этого уровня наглости ему пока далеко. Однако я понимал: если поставить Волынского на по-настоящему серьезную, бесконтрольную должность, он бы еще посоревновался со Светлейшим в деле распила бюджетов. Талант у него к этому был.
И вот сейчас этот талант сидел передо мной. Распушился, как павлин. Счастливый, аж светится. Еще бы не светиться — ведь как минимум жизнь ему сохранили! Вызывал-то я его вовсе не для того, чтобы судить и на плаху отправлять.
Тайная канцелярия, конечно, регулярно клала мне на стол доносы о том, что нет-нет, но рука Артемия Петровича к казенным деньгам Казанской губернии все-таки тянется. Но, надо отдать ему должное, делал он это настолько технично, грамотно и по-тихому (да и брал, в сущности, немного), что я закрывал на это глаза.
Если начинать карать за такие «мелкие» прегрешения — когда из губернского бюджета исчезает каких-то жалких процентов пять, тем более, когда за меньше чем год губерния увеличила доходность на четверть— мне придется пересажать на кол абсолютно всех чиновников в Российской Империи, от министров до последнего мелкого писаря. Систему за один день не переломишь.
Но счастлив Артемий Петрович был не только от того, что избежал топора. Он сиял оттого, что получил невероятное, фантастическое по своей власти назначение.
Я сделал его не просто генерал-губернатором. Я назначил его своим личным Наместником Новороссии и Тавриды. Это был статус, стоящий на ступень выше любого губернаторского кресла. Де-факто я делал его полноправным правителем этих бескрайних, диких земель, с правом принимать многие оперативные и стратегические решения самостоятельно.
Впрочем, иллюзию этой самостоятельности я развеял быстро. Все те «судьбоносные решения», которые Наместник должен был принимать в будущем, он уже получил. Из моих рук. В виде тяжелой, пухлой папки с сургучной печатью.
Этот колоссальный план развития Новороссии и Тавриды Волынский прочитал за одну ночь, глотая страницы взахлеб. И уже на следующее утро он стоял передо мной, трясясь от административного экстаза. Такой эмоциональный подъем и огонь в глазах Артемия Петровича мне понравились.
— Голову только не теряй, — говорил я ему.
— Клянусь всеми святыми, — спешно отвечал тогда он, при этом неистово крестился, божился и, кажется, был готов сделать себе обрезание, если бы я того в шутку потребовал (несмотря на то, что позиционировал себя ревностным христианином). Он готов был на всё, лишь бы ему позволили реализовать хотя бы малую часть того величия, что было изложено на тех бумагах.
Я ведь не стал замахиваться на грандиозные имперские стройки, которые в моей прошлой реальности начались лишь при Николае I. Я взял за основу — и то не полностью — тот блестящий проект освоения Юга, который в свое время удалось реализовать гениальному Григорию Потёмкину-Таврическому.
Идея создания Новороссии созрела в моей голове еще до того, как наши штыки пересекли границу Крымского ханства. Иван Тихонович Посошков, первый русский экономист, будучи тогда еще относительно бодрым старичком (а не немощным инвалидом, коим он стал сейчас, едва передвигая ноги), по моему приказу произвел серьезнейшие финансовые расчеты.
Мы ломали головы над тем, где взять деньги и как обустроить эту гигантскую степную пустошь так, чтобы она не стала черной дырой для казны, а начала приносить доход. Иначе Россия просто не потянула бы те макроэкономические рывки, которые я планировал.
Масштабы предстоящих строек впечатляли, а сметы пугали.
— Все ли прочитали проект развития Новороссии? — обратился я к присутствующим на Совете.
Они закивали головами. Еще бы… хорошо, что приучил чиновников приходить на совещания только подготовленными. Были эпизоды, что я даже Остермана отправлял изучать матчасть и менять доклад. Никому не хотелось испытать на себе мой гнев и лишиться зуба. Бывало, что и бил я своих чиновников, чего уж там. Не без этого.
Спешно министры и губернаторы закивали головами. Трубецкой был последним, кто исполнил этот, привычный для моих приближенных знак. Но он нужен на таких совещаниях. Киевская губерния, вернее, генерал-губернаторство с будущим расширением — это своего рода опора для строящейся Новороссии.
Здесь нужны первые мастерские и заводы, где массово бы производились плуги и другой нужный сельско-хозяйственный инструмент. Те же косы. Да, я, вернее мой реципиент, ввел их. Но только на Киевщине я увидел именно массовое применение этого инструмента. А из истории экономики даже и помнил, что еще император Павел велел произвести тысячи кос, а то, как по-старинке, серпами много где убирают урожай, да сено заготавливают.
— Высказывайтесь! — повелел я.
— Все это, — первым, конечно, взял слово канцлер Российской империи Андрей Иванович Остерман. — Не возможно без того, кабы по Днепру и по Дону судоходство было.
— Правильно мыслишь. Потому нужно пороги Днепровские взрывать, русло менять, каналы у Днепра прокапывать. Быстро сие сладить, — сказал я.
Согласен с Остерманом. И, признаться, ума не приложу, как удалось Потемкину еще и до того, как по его приказу были взорваны пороги, уже наладить логистику? Нам, чтобы запустить всего-то одну полноценную верфь и заложить два фрегата на ней, в Гезлеве, так пришлось напрячься, что, казалось, вернее было бы даже и не начинать строительство Черноморского флота прямо тут, на месте.
— Ну и Дон у нас уже открытый. Значит с Воронежа нужно увеличить поставки и не только военные. Граф Чернышов, готовы ли вы к этому? — обратился я к главному интенданту.
Он старался выглядеть лихим. Но было видно, что устал. И я прекрасно знал, что, несмотря на то, что допущено много ошибок, этот человек делает просто невозможное по нынешним временам.
— Нам нужно уже сейчас, не взирая на войну, чтобы не было отговорок, начинать строительство. Уже многое подготовлено под это, — продолжал я Совет.
Действительно, кроме того, что уже полгода идут в Крым поезда из обозом в оружием, порохом, боеприпасами, мы доставляли сюда и строительные материалы. Мало того, два кирпичных завода уже работают и выдают кирпичи, собрано немало камня для строительства. А еще… мы сделали в печах, сложенных в городе Кашира, что под Тулой, цемент. Тут же и бетон.
Есть теперь у нас возможности для того, чтобы камень быстро скреплять, как и кирпич. И бетон, пусть он не может быть такого качества, как в будущем, но ведь вряд ли хуже, чем делали древние римляне. И он может стать и обязательно будет тем материалом, который позволит нам строить нужные укрепления, да и всевозможные здания, в два, в три раза быстрее.
Волынскому предстояло одновременно, в чистом поле, заложить сразу четыре новых города. Включая, разумеется, базу флота — Севастополь. Предстояло сровнять с землей еще даже не занятый нами турецкий Хаджибей и на его месте с нуля начать строить красавицу-Одессу.
И строить там не просто дома, а в первую очередь — портовую инфраструктуру: молы, склады, таможни. Потому что этот порт должен был — пусть не сразу, но лет через пять-семь — начать приносить Империи сумасшедшую торговую прибыль от экспорта зерна.
Как я рассчитывал, что не только зерном мы торговать будем, даже в условиях, что его у нас должно быть в достатке, благодаря развитию сельского хозяйства в Диком Поле. Русские пенька, канаты, парусина — все это можно продавать и Южной Европе. А металлы…
И все же отдельным пунктом в папке шло сельское хозяйство.
— Сколько стоит бутылка венгерского вина? А сколько французского? А если у нас свои вина будут недурными? — говорил я, проходясь по каждому из пунктов бизнес-плана развития Новороссии.
Вино в России пьют многие аристократы. Но оно у нас всё сплошь импортное: рейнское, венгерское, французское. За золото покупаем! А ведь мы могли бы делать свое, ничуть не хуже, если разобьем виноградники в Крыму.
Да и помимо винограда — почему в этой эпохе совершенно не развито промышленное выращивание той же черной смородины или вишни? Я искренне не понимал, почему здесь не существует нормальных, масштабных фруктовых садов. Но это уже в меньшей степени относится к региону. А вот в иной местности, да хоть бы и под Смоленском — пожалуйста. Ягоду только собрать, да качественные наливки и настойки делать. Еще и Европейцев пристрастим к своим винам. Нужно только делать их сладкими, как ликеры. Ну и молочные…
Я приказал Волынскому разбить на юге гигантские плантации — яблоневые, грушевые, вишневые. Все возможные. Целенаправленно, в промышленных масштабах собирать ягоду и фрукты. Куда это всё употребить — мы найдем: на наливки, на варенья для армии против цинги, на экспорт.
Конечно, пройдут годы, прежде чем эти саженцы станут плодоносить и давать первый урожай. Но главное, что маховик был запущен. Дело было положено. И Волынский, с его энергией и хваткой, был именно тем тараном, который пробьет для меня этот путь на Юг.
Само собой разумеется, одним из ключевых столпов будущей экономики Крыма должна была стать торговля шерстью и масштабное коневодство. По моим расчетам, со временем это должно с лихвой перекрыть всю ту кровавую сверхприбыль, которую крымские татары веками получали от работорговли.
И ведь это занятие нисколько не ущемляет их степные, кочевые души! Это вам не в земле ковыряться, не пшеницу сеять да огороды полоть. Коневодство и овцеводство — это то, чем не гнушались заниматься даже самые великие предки крымских татар, те самые монголы Чингисхана.
— Будут после и дополнения, и сам Артемий Петрович должен думать, в чем для России и для края может быть с этих земель. Но как все это начать ладить, если война? — говорил я.
Посмотрел на в последнее время изрядно осунувшегося Голицына. Министр военных дел сдал, не отнять. И скоро его ждет другое назначение, менее энергозатратное, почетная пенсия я бы сказал. Но пока что работать!
— Что же вы молчите, Михаил Михайлович? — ледяным тоном обратился я к всё ещё министру военных дел Голицыну.
Князь суетливо перебирал бумажки в своих руках, видимо, никак не находя начала доклада. Пауза неприлично затягивалась.
— Вы же знаете, что я люблю, когда мои министры держат все сведения в голове, а не только лишь показывают мне, что матушка с батюшкой научили их читать и знакомые литеры на бумаге находить, — наседал я на старика.
Некоторые из присутствующих за столом злорадно усмехнулись. Причем большая часть этих насмешливых улыбок даже не была спрятана.
Настал тот опасный момент, когда Михаила Михайловича Голицына перестали бояться. Его стало можно в открытую осуждать и вот так, почти в глаза, над ним насмехаться. Уж не знаю, просочилась ли в кулуары суть нашей недавней тяжелой беседы, или же опытные придворные, как стервятники, просто тонко почувствовали изменение моего отношения, но факт оставался фактом: Голицын стремительно превращался в «мальчика для битья».
А этого я допустить не мог. Не потому, что жалел его. Просто человек, который одним своим взглядом должен решать сложнейшие армейские вопросы и внушать трепет генералам, не имеет права быть посмешищем. Иначе посыплется вся дисциплина. Я решил не добивать его и резко сменил тему, переведя взгляд на канцлера.
— Андрей Иванович, — обратился я к Остерману. — Ты мне так и не доложил: что мой венценосный брат Август? Собирается ли прислать свои доблестные польские войска нам в помощь?
Теперь заулыбались все, включая и самого Голицына, который до этого сидел смурной и явно чувствовал, как его авторитет дал критическую течь.
Отношение к польской армии у нас при дворе было весьма своеобразным, порой нелогичным и полным противоречий. С одной стороны, в России до сих пор на подкорке сидел некий пиетет перед Польшей, как перед одной из цитаделей европейской культуры и былого гонора. Польская кавалерия все еще казалась показательной, хотя она уже устарела и явно же уступала другим конным в Европе. Тем же шведам, которых мы вот только что разбили.
К слову сказать, вестернизация России началась вовсе не с Петра Великого. Если посмотреть на двор его предшественника, царя Фёдора Алексеевича, то там вовсю уже носили европейское — а точнее, польское — платье. Польская мода и шляхетская культура очень плотно засели внутри русского дворянства еще с тех времен.
Она была во многом ближе и понятнее, чем немецкая или голландская. И сейчас, когда моё отношение к жесткому дресс-коду стало менее строгим, и люди начали одеваться в угоду скорее удобству, нежели принуждению, можно было с уверенностью сказать: угроза ползучей «полонизации» двора, если её не сдерживать, может встать в России в полный рост.
Чего греха таить, даже я в какой-то степени совмещал в крое одежды польские элементы с голландскими. Хотя в последнее время я всё же предпочитаю гражданскому платью военный мундир — то Преображенский, то Семеновский, а чаще даже строгий, предельно функциональный мундир полка Почетного караула.
Тут я уже внедрил погоны, понятные мне. И только собираемся переводить на такие формы отличия и другие войска. Удобные штаны, прямые, а не лосины какие, что нормальному мужику постоянно нужно кое-что поправлять. И смех и грех и трагедия, когда солдат или офицер отвлекается на личные мелочи, вместо того, чтобы концентрировать внимание не сражении.
— Польский король отряд пришлет, минхерц, — с тонкой усмешкой ответил Остерман.
Надо же, как гордо он меня назвал — «минхерц». А ведь другим сановникам подобная фамильярность уже давно категорически не позволялась. Это было своеобразным маркером, обозначением его статуса особо приближенной персоны.
С другой стороны — пусть называет. Лишь бы дело делал. Меньше будет думать о том, что в Петербурге остался, так сказать, «на хозяйстве», Алексей Петрович Бестужев — его конкурент за руководство правительством. И что именно он, Андрей Иванович, теперь де-факто главный по всей внешней политике из северной столицы.
А ведь там, на берегах туманной Невы, пока что так и остались сидеть все иноземные послы. Правда, что-то мне подсказывает, что в самом скором времени весь этот пестрый дипломатический корпус дружно сорвется с места и прибудет сюда, в Киев.
Потому что столица Империи — она не там, где стоят красивые дворцы. Столица там, где находится русский Император. Да и как, скажите на милость, тем же австрийцам, голландцам или изворотливым французам не прискакать сюда? Им ведь жизненно необходимо своими глазами понаблюдать за всем тем грандиозным переделом мира, что прямо сейчас вершится на юге России.
— Это хорошо. Это очень хорошо, — негромко произнес я, откинувшись на спинку кресла. — Поляки нам тут очень нужны.
Не все поняли, на кой ляд они сдались нам. Еще под ногами путаться станут, а потом и славу себе присвоят, что мол, были полноценными участниками войны.
Но пояснять свою мысль вслух я не стал. Умный и так поймет, а дураку в этих стенах делать нечего. Вернее, не дураку, а человеку, далекому от хитросплетений большой внешней политики — вроде того же товарища министра экономики Петра Ивановича Скорнякова, которого сейчас закономерно волнуют исключительно цифры в сметах, а не дипломатические маневры.
А понимать тут следовало вот что. Сам факт участия Речи Посполитой в этой войне — даже если они пришлют всего один захудалый полк в пятьсот сабель — это колоссальный политический шаг.
Мало того, что де-факто оформляется военный союз России и Польши, в котором всем очевидно, кто ведущий, а кто ведомый. Запускается механизм постепенного поглощения, своеобразная форма зависимости Польши от России, которая в дальнейшем будет только углубляться. Вплоть до полного вассалитета, а там, глядишь, и до чего-то более серьезного.
Я прекрасно понимал тактику и стратегию Османской империи. Вспомнились некоторые эпизоды и из истории. То, чего уже не произойдет, но что характеризует нашего врага.
Турки, оценив расклад сил, с превеликим удовольствием ударят именно по Польше, осознавая, что Россия — противник куда более страшный. Достаточно будет одного нашего крепкого удара на юге, и османы переключатся на польские земли.
Их цель — принудить поляков выйти из войны и выторговать преференции перед мирными переговорами с нами. Султан уверен: мы тут же бросимся спасать союзников, а янычары к тому времени будут уже где-нибудь под Волынью (чему я совершенно не удивлюсь, зная плачевное состояние нынешнего коронного войска). Но турки даже не представляют, какую игру веду я.
А к вопросу пришлет ли Август войска… Я же ему послал выкладки из дела об измене присяге, где фигурирует Польша, как строящая козни против меня и готовящая покушение. Захочет ли замять историю Август? Да! И не только он, но и польские элиты, в которых у Потоцких вполне существенный вес.
Так что я ожидал все же не пять сотен сабель, а армию в тысяч двадцать. Такой себе корпус, который скорее для численности, ну и чтобы закрыть второстепенное направление.
Вот она — работа монарха. Мы работали уже как бы не три часа, а ведь вопросов еще…
— Предлагаю пообедать, а после продолжим, — сказал я.
Эх! Как же там мои родные? Обедать я предпочитал бы с ними. Но, к сожалению…
И ведь в том числе и для них стараюсь, чтобы империя досталась наследнику таковой, что и какие ошибки, допущенные приемником, не подкосили бы ноги мощному Колоссу под названием «Российская империя».
Киев.
Июнь 1726 года.
Поели… скудно и скучно, почти что молча. Я очень редко отходил от своего правила здорового питания. И точно этого нельзя делать в условном походе, когда и военные решения принимать и дипломатические. Так что и я, и мои министры, губернатор Киевской губернии, довольствовались отварной говядиной с гречей и салатом из сезонных овощей, прежде всего, огурцов, конечно, ну и молодой капусты.
— Вернемся к политике, — когда унесли самовары и закончилось чаепитие, сказал я.
— Из Пруссии вести есть? — перевел я взгляд на Остермана.
— Серчают они на нас, минхерц. Союзничать не желают. Того и гляди, в открытую против нас выступят, — спокойно ответил канцлер.
Что же касается большой европейской политики, то на доске оставалась лишь одна фигура, мешающая России окончательно превратить Балтику в свое внутреннее озеро — Прусское королевство. И никак они не вписывались в мою систему внешней политики. Да и после того, как мы расправились со Швецией, пруссаки не могут не видеть того Дамоклова меча, что уже занесен над из головами.
И нет, я не собирался идти войной на Пруссию. Я и вовсе желал бы войной с османами отставить эту затею и еще плотнее заняться экономикой, чтобы «прожевать» все откушенные куски.
— Войны с пруссаками при нынешнем нашем союзе с австрийцами нам не избежать, — Остерман развел руками в показном бессилии.
Хитрец он. Заранее «стелет соломку, чтобы падать было мягче», когда случится такой провал в нашей внешней политике.
«Ну и ладно. Буду первым русским Императором, кто возьмет Берлин», — мстительно и даже как-то весело подумал я.
Но тут же прогнал это «шапкозакидательство». О нашей пуле уже могут знать и пруссаки. Два-три года и они насытят армию новыми родами войск. И тогда мы умоемся кровью. Так что аккуратнее нужно быть. Если кто-то из европейских стран вдруг становится откровенно сильнее других, то чуть слабейшие объединяются, дабы опустить до своего уровня, или даже ниже, вырвавшегося вперед.
А тут Россия! Та, о которой еще четверть века и не думали, как о серьезном игроке на европейском поле. А мы уже и Швецию подмяли…
— Следи только, Андрей Иванович, чтобы австрийцы не переменились. Против всей Европы нам не сдюжить, — сказал я.
После посмотрел в свой кроссбух. Что там дальше по повестке?
— Господа, — я обвел взглядом Военный совет. — Нам нужно выработать с вами четкую позицию, кою потребно через послов отослать султану. Предлагаю действовать гибко. У нас на каждый турецкий ход, на каждое изменение на фронте должны быть заготовлены свои требования. И вот с какими из них они в итоге захотят согласиться и заключить мирный договор — решать будем мы. И решать на поле боя.
Закипела кропотливая штабная работа. Четвертый час работы, но кто сказал, что служить мне легко? Я ведь никого не держу, пусть уходят в забвение, если не справляются.
Но мы, наконец, подобрались и до непосредственной стратегии в войне. Тактический уровень пусть определяют фельдмаршалы. Но вот стратегия — это только за мной. И никакие переговоры отдавать на откуп будь кому, я не собирался.
— Нам нужно сформировать пять пакетов требований к Османской империи — от самых мягких до уничтожающих.
По первому, «нулевому» пакету, султан должен был просто отказаться от войны, признав за нами Крым и все турецкие крепости в Северном и Восточном Причерноморье. В этих требованиях мы даже не задевали вопрос Кавказа, который для меня был стратегически архиважным. Но я был абсолютно уверен, что султан не пойдет на то, чтобы закончить войну, еще её по сути и не начав.
Подобные трусливые действия неминуемо привели бы к бунту янычар обострению противоречий султана и мусульманского духовенства, которое и без того имеет место быть. Как следствие — свержение правителя. Этот пакет требований был чистой формальностью, красивой оберткой для европейских глаз: мол, мы предлагали мир, они сами отказались.
Но по мере того как будут развиваться события — а сразу после нашего первого боевого столкновения, которое, я искренне верю, будет победоносным, — условия начнут стремительно ужесточаться. На смену уступчивым нотам придут жесткие ультиматумы.
В дело пойдет Кавказ: признание зоны ответственности России над Картли-Кахетинским царством, а также присоединение части армянских земель. Границы еще предстояло кроить на переговорах, но одно я знал твердо: священная гора Арарат должна оказаться внутри нашей черты. Дальше — больше.
Слушая гул голосов склонившихся над картами сановников, я вдруг поймал себя на мысли о географии власти. Управлять гигантской Империей отсюда, из Киева, было не сложнее, чем из Петербурга.
Дорога до старой столицы, Москвы, занимает дней десять в хорошем темпе — не такое уж огромное время. Зато отсюда, с берегов Днепра, я могу держать все новые, бурлящие южные земли под плотным, личным контролем. Я, конечно, не собирался бросать свой «Северный Амстердам» на Неве, он продолжит расти. Но мысли о рациональном распределении центров управления то и дело посещали мою голову.
— Последнее требование — отдать Константинополь, православный Царьград нам, — сказал я. Немая сцена. — И невозможно возможно, господа. И так… С Богом. Настало время показать султану, что в Северном Причерноморье появился новый, настоящий хозяин. Военный совет окончен. Всем приступить к своим делам. Послезавтра жду с отчетами о проделанной работе. Вы знаете, что вам делать.
Окрестности Хаджибея.
16 июня 1726 года.
Великий визирь Османской империи Невшехирли Дамат Ибрагим-паша не улыбался уже больше месяца.
А ведь весь Стамбул знал его как человека на редкость дружелюбного, обходительного, с вечно играющей на губах тонкой, всепонимающей полуулыбкой. По крайней мере, таким он казался.
Придворные шептались: чтобы так долго удерживать печать Великого визиря — должность, которая в Блистательной Порте была сродни разменной монете и порой меняла хозяев по три раза на дню, — нужно обладать разумом шайтана и сердцем, выкованным из дамасской стали.
Под бархатной перчаткой этого утонченного ценителя тюльпанов скрывалась мертвая хватка прожженного интригана. Но теперь эта хватка слабела. С потерей Крыма, с русскими успехами, все больше голосов раздавалось в пользу того, что нужно что-то менять.
Как это часто бывает: критиковать легче, чем предлагать что-то дельное. И те, кто высказывается, пусть пока что и шепотом, за перемены, — они не знали, что именно нужно изменить к лучшему.
— От поступей наших предков земля и ноги дрожали у наших врагов. Нужно вернуть это, — говорили все несогласные с политикой визиря и султана.
'Как? — постоянно мысленно спрашивал Невшехирли Дамат Ибрагим своих оппонентов.
Мысленно, так как начинать в голос дискутировать — это только сотрясать воздух и терять лицо. От него ведь именно этого и ждут.
Ибрагим-паша стоял на возвышении, обдуваемом сухим, колючим ветром, и смотрел сквозь пыльное марево на проходящее мимо воинство. Уже который день по выжженной земле, поднимая тучи удушливой серой пыли, непрерывным потоком текли войска.
Звенела сбруя, глухо били барабаны, ревели верблюды и мулы в обозах. Краски знамен резали глаз. Казалось, что идет несокрушимая сила, противопоставить которой никто ничего не может.
Но визирь, будучи искренним поклонником всего европейского и главным проводником султанских реформ, смотрел на эту пеструю, колоссальную орду с нарастающим ледяным ужасом. Он слишком хорошо понимал: в наступившем железном веке количество больше не означает качество. Средства поражения совершенствуются.
Его оппоненты опять бы сказали, что мастер-оружейник из Константинополя делает лучшие и красивейшие ружья, чем голландцы, или даже французы. И это было так. Но они не понимали, что голландцы, французы, иные европейцы, отказываются от укрошательств, ускоряют работу настолько, что пока турецкий мастер сделает одно ружье, голландская мануфактура сладить их сотню.
А еще недавно русские одержали ошеломляющую, ломающую все расчеты победу над Швецией. Возможно, сам султан и Великий визирь не поддались бы такой панике, если бы не увидели лица своих иностранных советников.
Французы были напуганы. Французы… те, которые откровенно считали, что только лишь они законодатели военного искусства. Да, оправданием было то, что русские силы возглавил Саксонский — бывший французский полковник… Так себе оправдание, о чем понимали все.
А еще напудренные, высокомерные физиономии французов— лица людей, считавших себя истинными кукловодами европейской политики, — теперь выражали ту же самую сковывающую тревогу, что грызла изнутри самого Ибрагим-пашу. Посол Франции, виконт д’Андрезель, всегда излучавший высокомерие Версаля, на последних аудиенциях выглядел бледным и дерганым.
— Не получится ли так, что русские разгромят и французов? И почему мы тогда должны доверять вашим тактикам и советам? — задавали ему вопросы, на которые виконт откровенно ничего не мог ответить, ну кроме только бравады, которой и у турок в избытке.
А ведь как всё начиналось! Когда в Топкапы поступила весть о том, что шведы, а за ними, по слухам, и Англия готовы объявить войну России, в рядах собирающейся турецкой армии царило бешеное воодушевление. Распаленные дервиши кричали на площадях, что настал час ударить в спину неверным. Казалось, русские просто не успеют выпутаться из одной войны, как получат сокрушительный удар с юга. В диванских кулуарах уже делили шкуру неубитого медведя: мечтали вернуть не только влияние над Крымом, но и отхватить всё Поднепровье с Волынью.
А теперь? Иллюзии развеялись, оставив после себя горький привкус песка на зубах. Русская военная машина не дрогнула, а лишь развернула свои жерла на юг.
— Великий господин идет!
Хриплый шепот вырвал визиря из мрачных мыслей. К нему, спотыкаясь о полы богатого халата, тяжело дыша и утирая потный лоб, спешил его личный помощник. Это был пухлый, неказистый, невысокого роста человек, которого многие по ошибке принимали за глупца. Но Ибрагим-паша знал цену людям: под этой смешной внешностью скрывалась настолько светлая и расчетливая голова, что ее аналитические таланты с лихвой окупали любое физическое уродство.
Визирь мгновенно подобрался. Мышцы лица привычно сложились в маску преданной, почтительной безмятежности. В Европе многие посольства ошибочно считали, что Империей де-факто управляет визирь, а султан лишь кивает в такт его словам. Возможно, доля правды в этом была. Но Ибрагим-паша никогда, ни единым жестом не позволял себе выглядеть неопрятно, неподготовленно или бросить косой взгляд на своего повелителя. Ахмед III не был величайшим правителем в истории Османов, но в его руках всё еще была сосредоточена абсолютная власть — власть рубить головы.
Султан приближался. Его окружала колоссальная свита. Впереди и по бокам мерно шагали гиганты-янычары из личной гвардии. Их лица, скрытые тенью высоких белых войлочных шапок, оставались непроницаемыми. Они взирали на всех вокруг, включая самого Великого визиря, как на мелких букашек, которых при желании можно раздавить одним ударом сапога.
В воздухе густо запахло мускусом, розовым маслом и тяжелым мужским потом.
Настроение Ахмеда III разительно контрастировало с тягостным напряжением его главного министра. Властелин полумира казался расслабленным, почти парящим над суровой реальностью военного лагеря.
— Мой верный друг, — мягко, почти мурлыча, обратился султан к Ибрагим-паше.
Уже одно это неформальное обращение, нарушающее строгий этикет, говорило визирю о многом. Очевидно, эту ночь Великий господин провел весьма бурно и остался безмерно доволен. Ибрагим-паша знал источник этого довольства: недавно в гарем доставили новых наложниц, захваченных на русских границах.
В этом крылась какая-то темная, извращенная психология правителя. Ахмед III словно мстил гигантской, пугающей России, мстил самому Петру Великому за все геополитические унижения, отыгрываясь на этих девушках. Их вырывали с русских и малороссийских земель с огромным трудом и кровью, через набеги крымчаков. Визирь знал, что последней фавориткой стала русинка — круглолицая, светловолосая девка из приграничной Верхней Молдавии.
Для султана не имело значения ее точное происхождение. В его глазах она была «русской». Он экспериментировал на ней, теша свои самые изощренные пороки, и искренне, физически наслаждался абсолютной, рабской покорностью представительницы той самой нации, которая сейчас грозила разорвать его Империю на куски. Унижая ее, он в своих фантазиях унижал северного царя.
— Войска прекрасны, не так ли, Ибрагим? — Ахмед III обвел рукой пыльную равнину, где, сверкая кривыми саблями, проносилась нерегулярная конница. Глаза султана маслянисто блестели. — Скоро мы заставим этих неверных свиней жрать землю.
Ибрагим-паша низко поклонился, пряча за этим движением судорогу, пробежавшую по лицу.
— Ваша армия подобна океану в бурю, о Повелитель правоверных, — бархатным голосом произнес визирь. — Она сметет всё на своем пути.
Сказав это, самый умный человек в Османской империи почувствовал, как по его спине, несмотря на палящий степной зной, поползла липкая, холодная капля пота.
— Великое воинство мы собрали, — Ахмед III плавно, с достоинством повел рукой, унизанной тяжелыми золотыми перстнями, указывая вниз.
Там, в раскаленном степном мареве, через узкую пойму у заросшего камышами мелкого озера медленно, подобно гигантской многоцветной змее, втягивалось в «горлышко» грандиозное турецкое войско. Сто тридцать тысяч человек. Лес копий, бунчуков и знамен с полумесяцами, глухой, вибрирующий гул тысяч копыт и ритмичный бой походных барабанов-кёсов. Пыль стояла такая густая, что солнце сквозь нее казалось мутным кровавым пятном.
— Да, мой Великий господин, поистине великое, — мягко, с легким поклоном подтвердил визирь Ибрагим-паша. И, не удержавшись, едва слышно добавил: — Насколько оно вообще может быть великим… против регулярных русских полков.
Султан резко повернул голову. Благодушная маска на его лице дрогнула, обнажив хищное раздражение.
— Ты стал невыносимо скучен, Ибрагим. Почему ты один льешь желчь? Послушай двор, послушай мулл! Все вокруг говорят о том, что это будет славная, победоносная война. Это возрождение великой державы, которая даже при моем блистательном предке, Сулеймане Великолепном, не была столь величественной и грозной, как сейчас! Почему ты один упрямо твердишь, что мы клонимся к закату, когда весь мир слепнет от восхождения нашего солнца⁈
Визирь мысленно поморщился, хотя на его лице не дрогнул ни один мускул. В последнее время Ахмед III полюбил сравнивать себя с солнцем. Подражание французскому монарху, Людовику XIV, которого льстецы прозвали «Королем-Солнцем», перешло все границы.
Разумеется, вслух он этого не произнес. Какой смысл? Он говорил об этом не раз, но лишь наедине, за закрытыми дверями. Здесь же, на продуваемом холме, в окружении молчаливых янычарских держиморд с обнаженными ятаганами, любые слова сомнения граничили с государственной изменой.
Поэтому Великий визирь лишь привычно, театрально улыбнулся. Это слегка придурковатое, восторженно-покорное выражение лица, отработанное годами царедворства, было его лучшей броней. Оно позволяло молчать, когда говорить правду означало потерять голову.
Напряженную паузу прервал сухой, пронзительный голос.
— Весьма занятно… — задумчиво протянул французский посланник, виконт д’Андрезель. Он стоял чуть поодаль, придерживая напудренный парик свободной рукой, а другой, затянутой в белоснежную перчатку, указывал на озерную гладь. — Согласитесь, господа, для простых рыбаков эта посудина слишком велика. К тому же, любые благоразумные крестьяне давно бы разбежались, чтобы не попасться под ноги авангарду превеликого воинства падишаха. А эти — стоят.
Все, стоявшие на холме, инстинктивно перевели взгляды вниз.
Действительно, непозволительно близко к берегу, из-за густых зарослей рогоза, медленно выдвинулась широкая, плоскодонная лодка. На ней был поднят грязно-серый парус. Эта деталь дико выбивалась из общей логики пейзажа и казалась откровенной нелепицей. Зачем парус на крошечном, глухом степном озере, которое наполовину заросло донными водорослями, где и на одноместной долбленке с трудом можно развернуться?
Ибрагим-паша не был военным, но у него был безошибочный, звериный инстинкт выживания, выкованный в серпентарии стамбульского двора. Мозг еще не успел сформулировать причину тревоги, а тело уже действовало.
Визирь бесшумно, скользящим шагом отступил назад, прячась за широкую, закованную в кольчугу спину одного из султанских телохранителей. Он бросил быстрый взгляд на Ахмеда. Великий господин еще не понимал, что происходит. На его лице застыло брезгливое недоумение. А вот француз, д’Андрезель, вдруг резко побледнел, осознав то же, что и визирь: лодка стояла бортом к холму, и парус на ней был нужен вовсе не для ветра. Он был маскировкой. Ширмой.
— Щиты! Закрыть султана!!!
Это был не привычный бархатный голос царедворца. Ибрагим-паша рявкнул резко, хрипло, со звериной яростью, не терпящей возражений.
От этой властной, почти оскорбительной в присутствии монарха резкости вздрогнул даже сам Ахмед III. Янычары, вымуштрованные реагировать на приказ, мгновенно сомкнули ряды, лязгнув железом и заслоняя падишаха своими телами.
И в эту же секунду тишину над озером разорвал неестественно громкий, тяжелый грохот.
Окрестности Хаджибея.
16 июня 1725 года.
— Бах! Бах! Бах!
Это был не треск обычных кремневых мушкетов. Звук был хлестким, низким, словно лопнула стальная струна толщиной с корабельный канат. Нелепая лодка внизу мгновенно окуталась густым, сизым облаком сгоревшего пороха.
Из-под фальшбортов, словно черти из табакерки, разом выскочили шестеро дюжих, широкоплечих гребцов. Никакой паники. Никакой суеты. Лихо, синхронно, как единый механизм, они ударили веслами по воде и начали стремительно отгребать назад, в камышовые заросли — туда, где их не достала бы ни одна пуля турецкого авангарда.
А на холме уже царил кровавый хаос.
Воздух разорвал истошный, захлебывающийся крик. Двое гигантов-янычар, стоявших впереди султана, рухнули как подкошенные. Одному тяжелая свинцовая пуля пробила медный щит и разворотила грудь, второго отбросило назад с простреленным горлом. Кровь брызнула на расшитые золотом полы султанского халата.
Ибрагим-паша, вжавшись в чужую спину, с расширенными от ужаса глазами смотрел на убитых. Дистанция от озера до вершины холма была огромной. Ни один мушкет, ни один янычарский штуцер в мире не мог бить так далеко и с такой чудовищной, дьявольской точностью. Ни один, кроме тех, что сейчас, очевидно, находились в руках русских диверсантов.
Солнце Империи еще даже не взошло над полем боя, а его лучи уже начали стремительно гаснуть в крови.
Поручик Преображенского полка Василий Иванович Куравлев лежал на небольшом плоту, в густой, пахнущей тиной и гниющими водорослями камышовой крепи, стараясь даже дышать через раз.
По всему выходило, что зеленый мундир преображенца, на которую была накинута маскировочная накидка, он носит последние дни. Если выживет сегодня, путь ему лежал прямиком в Полк Почетного караула — новую, абсолютную элиту гвардии, личный резерв Императора для задач немыслимой дерзости.
Солнце нещадно палило спину, пот заливал глаза, разъедая кожу, но Куравлев не смел даже смахнуть его. Он ждал. Ожидал в этой чертовой лодке, замаскированной под крестьянскую плоскодонку, когда на вершину лысого холма, возвышавшегося над степью в четырех сотнях шагов, взойдет султан.
Приказ, полученный перед рейдом, был жесток в своей математической расчетливости. Султана требовалось как минимум тяжело ранить, посеяв панику на самом верху. Но истинной, главной целью был Великий визирь. Именно в Ибрагим-паше, в его изощренном, по-европейски холодном уме русский штаб усматривал главную угрозу.
Но сверхзадача операции крылась в другом. Куравлев должен был доказать всей этой стотысячной османской армаде один простой факт: отныне для них стреляет каждый куст. Каждая ложбина таит смерть.
Все, больше нет возможности выжидать. Нужно делать дело и уходить. Убить, да хоть бы того офицера, который смотрит, как идут турецкие полки с холма. С того самого места, рядом с которым должен быть сам визирь, и даже султан.
Поручик подобрался, привстал, оттолкнулся шестом от илистого мягкого дна полуозера-полуболота, приблизился к лодке.
— Готовсь… — одними губами выдохнул Куравлев.
Из-под фальшбортов лодки, не издав ни единого лязга, плавно поднялись пять граненых вороненых стволов. Три штуцера на каждого стрелка лежали рядом, заранее заряженные.
Медленно лодка вышла из зарослей. Иначе просто не видна цель. Но был расчет на то, что никто не увидит в появлении лодки опасности. Мало ли… кто может появиться почти что в центре всего воинства турецкого? Так не воюют, по крайней мере, в регулярных войсках.
Это были лучшие люди полка. Самородки с абсолютным глазомером. Те, кто не крестился в ужасе и не кричал, что это дьявольщина — бить прицельно на четыреста шагов, когда в Европе и со ста в сарай не попадают.
— Пали! — гортанно бросил поручик.
Пять нарезных винтовок рявкнули почти слитно, единым пушечным раскатом. Оружие выплюнуло в раскаленный степной воздух тяжелые, невиданные конусные пули, на донцах которых был отлит вензель Петра Алексеевича. Отдача едва не опрокинула стрелков на дно лодки.
Сам Куравлев не стрелял. Он прильнул к медной подзорной трубе, выполняя роль корректировщика. Его задачей было хладнокровно оценить результат этого безумия.
Сквозь плывущий пороховой дым линза трубы выхватила вершину холма. И в эту долю секунды, когда пули еще летели к цели, глаза Василия Ивановича словно встретились с глазами человека, стоявшего чуть позади султана.
Раньше Куравлев не мог взять в толк, кто этот невзрачный старик, так внимательно наблюдавший за переправой войск. Человек был одет слишком неброско для османского вельможи. И лишь сейчас, когда солнце блеснуло под странным углом, поручик увидел, как распахнулась пола его скромного халата. Под ней сверкнули золотая подкладка и пуговицы из чистейших бриллиантов, хитроумно закрытые медными чеканными крышечками. Идеальная маскировка для того, кто владеет полумиром, но не желает привлекать внимания снайперов.
Знай Куравлев это минуту назад, он приказал бы сосредоточить огонь на этом скромном старике, и Османская империя в ту же секунду лишилась бы своего мозга. Но было поздно.
Труба показала, как на холме брызнула кровь. Два огромных телохранителя рухнули под ноги султану, сломанные страшным кинетическим ударом конусных пуль. Третья пуля сбила напудренный парик и, кажется, снесла половину плеча франтоватому европейцу в камзоле — послу д’Андрезелю.
Султан и визирь остались на ногах.
— Твою же в бога душу мать! — свирепо, скороговоркой выругался поручик. Результат был, паника на холме поднялась страшная, но главная цель уцелела.
Впрочем, рефлексировать было некогда. Секундомер жизни пошел на убыль.
— Отход! Рвем жилы, братцы!
Тренированный до мышечного автоматизма рывок. Шестеро гребцов, отбросив дымящиеся штуцеры, навалились на весла. Вода вскипела. Лодка рванула с места так резко, что нос задрался над камышами. Малейшая заминка, испуг, дрожь в руках — и их бы растерзали.
На берегу царило полное оцепенение. Турецкие офицеры и солдаты авангарда просто не понимали,
А отряд Куравлева — дюжина отчаянных смельчаков — уже врезался носом лодки в противоположный, топкий берег.
Они выскочили в воду по пояс. Лодку, чудо инженерной мысли с ее скрытыми отсеками, пришлось бросить — о чем поручик искренне, до боли в сердце пожалел, вещь была баснословно дорогой. Но жизнь стоила дороже.
Впереди лежал адский забег длиною в версту через вязкую топь и колючий кустарник. Там, в глубокой балке, их ждали заранее оставленные заводные кони. Место для диверсии было выбрано гениально: чтобы турецкая кавалерия смогла начать преследование, ей пришлось бы делать огромный крюк, огибая непролазное озеро.
Тяжело дыша, проваливаясь в грязь, русские диверсанты растворялись в пейзаже. Пружина южной войны, раскрученная Петром, сделала свой первый, смертоносный оборот. Отряд поручика Куравлева уходил в бескрайнюю дикую степь.
Петергоф.
18 июля 1726 года
Свежий ветер с Финского залива трепал тяжелые бархатные портьеры дворца Монплезир. Жена императора, пусть и не императрица, Мария Дмитриевна — в девичестве княжна Кантемир — стояла у распахнутого окна, сжимая в тонких пальцах свежую депешу с юга. Как же она ждала каждый день хоть какие новостей из Киева, Азова, Перекопа… Но так мало вестей, или они такие сухие, что этого явно же недостаточно скучающей по своему муже, женщине.
Петр Алексеевич воевал. Ну или решил находится ближе к тому, как он забавно называл «театру военных действий». Там, в раскаленных степях Причерноморья, сминая османские гарнизоны, ее венценосный супруг ковал новую геополитическую реальность. А здесь, на севере, среди прохладных болот, прорезанных прямыми линиями каналов, Мария ковала вечность.
Она не была похожа на прежних цариц, сидевших в теремах. Образованная, свободно изъясняющаяся на итальянском, греческом и французском, знающая толк в античной философии и современной поэзии, Мария Дмитриевна понимала… нет она помнила четко слова своего мужа:
— Великая Империя нуждается не только в пушках и победах. Ей нужен блеск, способный ослепить Европу. Но блеск такой, чтобы денег доставало на него. Первое — плата армии и хлеб, а вот зрелища, потом.
При этом государь выделил сразу два миллиона рублей на строительство. И этих денег должно было хватить и на тот сюрприз, который Мария готовила своему любимому мужчине, волей случая еще являющимся императором России.
Сегодня в ее кабинете в Петергофе были собраны те, кому предстояло превратить этот блеск в камень, воду и зелень. Она собрала людей и тех, кто уже был в России. И поездка в Европу просвещенной, красивой и умеющей себя поставить, Кантемир, не прошла зря.
Мастера были собраны, пожелания и даже чертежи мужа преступно выкрадены… Хотя можно ли было это считать кражей, если они и находились у нее, так сказать «на согласовании у министра Просвещения», которым и являлась по сей день Мария.
Двери распахнулись, и камер-юнкер доложил о прибытии приглашенных. В кабинет вошли люди, чьи имена уже гремели по всей Европе, и те, кому только предстояло войти в историю. Она чувствовала в этих людях такую энергию культуры, что упивалась самим фактом — она смогла собрать команду исполнителей и творцов, которой не может быть даже при строительстве Версаля.
Первым, тяжело опираясь на трость, вошел Доменико Трезини — постаревший, но все еще цепкий главный зодчий Петербурга. За ним почтительно следовал Михаил Земцов, первый гениальный русский архитектор новой волны, чьи смелые проекты уже начали затмевать работы учителей.
Но главными гостями были иностранцы, которых Мария Дмитриевна выписала за баснословные деньги, воспользовавшись своими европейскими связями.
Бальтазар Нейман — восходящая звезда германского барокко, вырванный ею из Вюрцбурга. И Чарльз Бриджмен — неразговорчивый англичанин, чье имя передавали из уст в уста при дворах Лондона как творца новой, неслыханной садовой моды. Были и другие творцы. И у каждого будет свой фронт работы, чтобы было быстрее, множество независимых строек.
— Господа, — Мария Дмитриевна грациозно опустилась в кресло, указав приглашенным на расставленные стулья. — Я не стану отнимать у вас много времени. Мой супруг, Император, сейчас занят тем, что расширяет границы России на юг. Наш долг — сделать так, чтобы по возвращении он увидел Петергоф, достойную его побед. Ну и достойную тех денег, что вы получите за работу.
Она развернула на столе огромный, пахнущий свежей тушью план Петергофа.
— Господин Трезини, господин Земцов. Петергоф прекрасен. Мой супруг заложил здесь основу, равную Версалю. Но Версаль — это прошлое, а мы строим будущее. Верхние палаты кажутся мне слишком скромными. Это жилище состоятельного голландского шкипера, но не Императора Всероссийского!
Земцов почтительно склонил голову:
— Ваше Величество, мы с господином Трезини уже набросали эскизы надстройки галерей…
— Этого мало, Михаил Григорьевич, — мягко, но непреклонно перебила его Императрица. Она перевела взгляд на немца. — Герр Нейман. Я видела ваши чертежи Вюрцбургской резиденции. Мне нужен этот размах. Мне нужна парадная лестница, которая заставит послов задыхаться от восторга еще до того, как они войдут в тронный зал. Я хочу, чтобы фасад Большого дворца в Петергофе был расширен, чтобы он обнял собой весь каскад. Земцов будет работать с вами в паре — он понимает русский дух и здешний климат, а вы дадите масштаб.
Нейман, чьи глаза загорелись от предвкушения неограниченного бюджета, низко поклонился:
— Ваше Императорское Величество, я создам для вас симфонию в камне. Лестница будет казаться парящей в облаках.
— Прекрасно. А водоводы пусть перепроверит Харман ван Болес. Я хочу больше золота в каскадах и новые фонтаны-шутихи в Нижнем парке. Государь их обожает. Но это — лишь половина дела. Нужно найти дополнительные источники воды в Ораниенбауме. И создать больше озер для фонтаном. Эта задача лежит на вас, господин ван Болес.
— Я уже ознакомился с чертежами. Мне есть что предложить, ваше императорское высочество, — сказал архитектор-инженер.
— Вот так, господа, и нужно работать, на опережение, — похвалила мастера Кантемир.
Потом Мария Дмитриевна отодвинула план Петергофа и положила на стол другой, совсем скромный чертеж. На нем была изображена Сарская мыза — небольшая загородная усадьба, подаренная ей мужем, которую теперь всё чаще называли Царским Селом.
Сразу и все… задача по строительству была такой неподъемной, что Мария бросала, казалось, вызов всем: и себе в первую очередь. Разве же она хуже, чем эта портомоя Катька, Марта Скавронская? А ведь именно Катька дарила целые архитектурные ансамбли Петру и ему это очень нравилось.
«Я — потомок византийских императоров, должна справиться куда как лучше! Обязана!» — часто говорила она мысленно сама с собой.
— А вот здесь, господа, мы забудем про строгость, — в голосе Императрицы зазвучала мечтательность. — Царское Село станет моей личной резиденцией. Там не будет моря, как здесь. И поэтому мы должны создать там иной мир. И отходим от французских парков, ну лишь только у самих окон дворца. Все остальное — это ландшафтные парки, как в Англии.
Англичанин Чарльз Бриджмен усмехнулся. Ему было приятно, что есть в Европе еще те понятливые люди, которые видят красоту и практичность в ландшафтных парках, а не ругают их, мол, это безвкусица и вовсе лес, а не парк.
Усмешка архитектора не прошла незамеченной. Мария Дмитриевна повернулась к англичанину, который до этого момента молча рассматривал гобелены.
— Мистер Бриджмен. Во всей Европе сейчас копируют покойного Ленотра: стригут деревья под линейку, чертят прямые углы, загоняют природу в корсет. Меня это утомляет. Я читала о ваших работах в Стоу. Вы делаете нечто иное. Но у меня будет изменение и к вашему стилю. России все же нужен некоторый размах. Обсудим позже подробности.
Бриджмен слегка откашлялся. Его русский был плох, но искусство перевода при дворе работало безупречно. Молодой парень, из адъюнктов Академии Наук знал английский, как родной.
— Ваше Величество, мы в Англии считаем, что природа сама по себе совершенна. Ее не нужно пытать ножницами. Ее нужно лишь направлять. Я убираю видимые заборы, создаю рвы «ах-ах», чтобы взгляд скользил до горизонта. Я пускаю дорожки так, как течет вода.
— Именно! — Мария Дмитриевна хлопнула в ладоши. — В Царском Селе я хочу видеть именно это. Пейзажный парк. Пусть там будут луга, извилистые пруды, острова с античными руинами — Земцов, запишите, руины мы построим специально. Деревья должны дышать. Когда я буду гулять там, я хочу чувствовать себя не на параде, а в Аркадии.
Бриджмен с достоинством кивнул:
— Это потребует колоссальных земляных работ, Ваше Величество. Придется менять русла ручьев и насыпать холмы.
— В вашем распоряжении будут два инженерных полка, — не моргнув глазом ответила Императрица. — А дворец в Царском Селе… Он должен быть легким. Воздушным. Я хочу много света, огромные окна и лазурные фасады. Земцов, это поручаю вам. Сделайте так, чтобы камень казался кружевом.
Старый Трезини, слушавший всё это, тихо вздохнул. Он понимал: его строгая, прагматичная петровская эпоха уходит. Наступает время роскоши, изящества и грандиозного размаха, который диктует эта удивительная женщина с кровью византийских императоров.
— Сроки, Ваше Величество? — деловито спросил Земцов, доставая угольный карандаш.
— Государь вернется с победой с турецкого фронта не позднее чем через два года, — голос Марии зазвенел сталью, не терпящей возражений. — К этому моменту фасады Петергофа должны стоять в лесах на завершающей стадии, а в Царском Селе должны быть вырыты озера и посажены липовые аллеи. Деньги на это есть. Золото из османской казны, которое сейчас добывают наши полки, должно превратиться в красоту, которая переживет нас всех.
Она поднялась, давая понять, что аудиенция окончена. Зодчие один за другим покидали кабинет, переговариваясь вполголоса, уже охваченные лихорадкой созидания.
Мария Дмитриевна Кантемир снова подошла к окну. Залив серебрился под холодным солнцем. Где-то там, далеко на юге, Петр рубил окно в Южную Европу через проливы Босфор и Дарданеллы. А она здесь, на севере, превращала его империю в блистательный алмаз, граней которого еще не видела ни одна держава мира.
— И вся моя любовь должна будет воплотиться в камне. Постарайтесь, господа! — сказала Мария.
От автора:
Четыре разных взгляда на Великую Отечественную. Четыре истории о людях, которые оказались в 1941-м и не стали смотреть на катастрофу со стороны. Они вмешиваются, рискуют, ломают чужие планы и вытаскивают своих https://author.today/post/882780
Киев
21 июня 1726 года
Надир-кули-бек смотрел на меня с вызовом. Молодой, худой как степной волк, явно амбициозный и отчаянно желающий во что бы то ни стало выполнить свою миссию, он всем своим видом показывал, что непримирим и не станет вдруг, по мановению руки, клясться мне в верности.
Однако, мой Гнев молчал. Я лишь улыбался этой наглости перса. Он не знает, кем может стать. Я-то уже догадался. Странный выбор для переговоров со мной.
Посредством долгих расспросов моих лазутчиков в Дербенте и сопоставления предоставленных фактов и информации я всё же выяснил, кто именно передо мной стоит. Имя этого человека сейчас звучало не так громко, как зазвучало бы через десяток или несколько лет. Никто иной, как сам потенциальный великий Надир-шах — человек, которого в той, неслучившейся истории будут называть «Наполеоном Востока», — находился сейчас в моей власти.
И то, что его, молодого, норовистого, который даже своему шаху спину не гнет, прислали ко мне, то рассорить хотят. Что, Тахмасп (как зовут нынешнего правителя Персии) посчитал, что раз война Османской империей и Россией уже началась, то у него открывается окно возможностей? Нет… он ошибся, причем сильно.
Надир смотрел на меня и не понимал. По всему же видно, что я должен вспылить. Но только улыбка…
На самом деле, я окончательно так и не понял, как же к нему относиться. С одной стороны, этот юноша с горящими, фанатичными глазами и, судя по всему, с выраженным талантом полководца мне импонировал. Но с другой — а насколько мне нужна сильная Персия? Или, как они сами себя называют, Великий Иран, от величия которого на данный момент, казалось, не осталось и следа?
Афганцы взяли их Исфахан, турки кромсают на части их земли на западе, а законный шах Тахмасп II бегает по горам Мазендерана и прячется, словно покоцаный шакал.
Я решить не принимать мусульманина в Лавре. И дело даже не в том, что такой поступок посчитался своего рода кощунством и лишним поводом для ссоры с киевским духовенством. Дело в том, что и Киев уже стал несколько иным. Я нашел изъятое у одного сбежавшего польского магната роскошное каменное здание на Подоле, где получилось временно расположиться. Именно здесь я и повелел заложить мой новый дворец по собственным чертежам. Если я решил выбрать этот город Южной столицей своей Империи, а именно плацдармом для броска на Балканы и Босфор, то значит, так тому и быть. Здесь должна находиться соответствующая замыслу резиденция.
— Мой повелитель, законный шах Тахмасп прислал меня к тебе для того, чтобы мы договорились о том, как вместе бить турок, но время не терпит, решать нужно быстро. И твоего слово жду, — спокойно, но с жестким металлом в голосе, казалось бы, не свойственным для его возраста, проговорил Надир-кули. На его поясе изредка мерцала рукоять богато украшенного шамшира.
Я сидел в кресле, расположенном так, что казалось, что оно само по себе высокое, но визуальный секрет был в том, что оно было поставлено на небольшой деревянный постамент, укрытый персидскими же коврами, чтобы значительно выделяться и быть выше своего гостя. Хотя и без этих «премудростей» я превосходил его ростом, что давало дополнительный эффект высоты. Разве что в плечах он был шире, но такова уж конституция моего тела.
— Договориться, срочно? — я позволил себе холодную, даже снисходительную усмешку и чуть подался вперед. — Договариваются, Надир-кули, равные с равными. А что есть на сегодняшний день твой повелитель? И что за тон? Ты же умный, кто есть Тахмасп и я должен понимать. И что Хива нависает над вами, как и вся Средняя Азия по шелковому пути моя. Великий Иран обречен.
Скулы перса заметно дернулись. Он попытался что-то сказать, но я властно поднял верх руку, останавливая его.
— Повелитель Севера, Белый Царь, все верно ты говоришь. И вижу я, да и знаю… все озеро Каспия твои, победы твои… турки недодавили нас только потому, что начали готовится к войне с вами. Но мой шах…
— Твой шах потерял столицу. Афганцы племени гильзаев режут ваших людей в Исфахане. Высокая Порта уже захватила Хамадан, Эривань и Тебриз. Турки вот-вот перейдут Аракс. У твоего повелителя не имеется ни казны, ни нормальной артиллерии, ни единой армии. Одна вторая племен кизилбашей презирает его. А я, — я указал пальцем в грудь, — держу флот на Каспии, мои гарнизоны стоят в Баку и Дербенте. У меня есть двести тысяч регулярного войска, вооруженного кремневыми фузеями с багинетами, а не фитильными аркебузами эпохи царя Гороха. Зачем мне договариваться с живым трупом?
— Потому, что если османы поглотят Иран, они станут вдвое сильнее, Ак-Падишах, — не отводя взгляда, парировал Надир. — Османские паши соберут с наших земель налоги, возьмут наших коней и ударят по твоим границам. Тебе нужен щит на юге. Мой шах предлагает тебе этот щит.
«А он умен», — подумал я. Не просто степной рубака. Он видит геополитическую доску.
Но мое преимущество в послезнании и в том, что что я уже создал сеть осведомителей, систему добычи информации, позволяет быть уверенным в принятии решений. Нынешний шах проиграл уже свою войну. У персов и нет армии, по сути.
А оставлять все, как есть и чтобы мой нынешний собеседник смог перевернуть все с ног на голову и возвеличил, пусть и на время, Персию, нельзя. И Надир либо мне служить будет, либо умрет. Такого соперника мне не нужно. Мне персидские земли нужны, налаженный через Иран путь в Индию.
— Щит, который крошится от первого удара, мне не нужен, — я медленно встал с кресла и спустился с постамента. Мои тяжелые шаги гулко раздались в тишине залы. Я подошел к большому дубовому столу, где была расстелена подробная карта Кавказа и Персии, составленная моими инженерами. — Подойди сюда.
Надир, чуть поколебавшись, подошел к столу.
— Смотри, — я ткнул пальцем в карту. — Вот граница, о которой мы договаривались с султаном в Константинополе два года назад. По ней Порта забирает весь западный Иран, а я — все побережье Каспия: Гилян, Мазендеран, Астрабад. Я могу просто забрать свое и позволить туркам добить твоего шаха. Для России это выгодно. Торговые пути на Индию будут моими.
Я увидел, как побелели костяшки его пальцев, опирающихся на край стола.
— Но, — я сделал паузу, чеканя каждое слово, — я не стану этого делать. Потому что я не верю туркам, а война с Османами — дело уже решенное. Мои войска через месяц начнут движение к Пруту и в Крым. И здесь, Надир, возникает главный вопрос. Мне нужен полководец на Востоке. Не капризный мальчишка голубых кровей, трусливо прячущийся в горах, а свирепый волк. Полководец, который объединит персов, туркменов, афшаров, а я дам ему в поддержку своих казаков и калмыцкую конницу.
Надир нахмурился, не до конца понимая, к чему я веду.
— Ты из племени афшаров, Надир-кули, — вдруг понизив голос, произнес я. — Ты не королевских кровей. Я знаю твою историю. Ты пас овец, шил тулупы, потом собрал отряд, промышлял разбоем в Хорасане. Ты поднялся со дна благодаря своему клинку и уму. Твои люди идут за тобой не потому, что ты сын шаха, а потому что ты приносишь им победу и добычу.
Перс напрягся, как натянутая тетива. То, что русский царь знал такие подробности его прошлой, не самой благородной жизни, выбило его из колеи.
— Тахмасп использует тебя, чтобы вернуть трон, — продолжил я, сверля его взглядом. — А когда ты разобьешь турок и афганцев, он прикажет отрубить тебе голову. Потому что такие герои, как ты, слишком опасны для слабых монархов. Я знаю это, Надир. И ты это знаешь.
— Чего ты хочешь, государь? — хрипло спросил он, отбросив дипломатические кружева.
— Я хочу, чтобы Персия приняла протекторат Российской Империи, — я произнес это абсолютно будничным тоном, словно предлагал выпить вина. — Вы признаете вассалитет. Внешняя политика Тебриза и Исфахана будет согласовываться со мной. Я назначаю тебя, Надир, верховным главнокомандующим всеми силами Ирана и всего степного воинства. Ты станешь сардаром.
— Иран никогда не преклонял колени перед севером! — вспыхнул он, его рука рефлекторно дернулась к сабле. Гвардейцы у дверей тут же скрестили алебарды, но я жестом приказал им стоять смирно.
— Иран сейчас стоит на коленях перед всеми подряд! — рявкнул я, нависнув над ним. — Вы в грязи, Надир! Вы потеряли страну! Твой выбор прост: либо ты возвращаешься к своему слабовольному шаху, и через год турки сажают вас обоих на кол, либо ты принимаешь мою руку.
Я немного остыл, сменив гнев на ледяной прагматизм.
— Слушай меня внимательно. В обмен на признание вассалитета, я даю тебе деньги, немного, но и войска, чтобы ты сразу стал сильным. Много золота получишь. Я даю тебе двадцать тысяч новейших кремневых ружей с Тульских заводов — твои пехотинцы-тофенгчи больше не будут возиться с тлеющими фитилями под дождем. Я передаю тебе сто полевых легких пушек — трехфунтовок, которые можно тащить по горным перевалам. Мои артиллеристы обучат твоих людей стрелять картечью так, что янычары будут бежать от вас, как овцы. Более того, я передаю под твое начало тридцать тысяч яицких и донских казаков и тьму калмыков. Ты соберешь такую армию, которой Восток не видел со времен Тамерлана.
Надир тяжело дышал. Я видел, как в его темных глазах разгорается пламя. Страсть великого завоевателя, которому только что предложили ключи от мирового господства, боролась в нем с уязвленной национальной гордостью.
— Шах Тахмасп никогда не согласится на вассалитет, — медленно, прощупывая почву, произнес он.
— А Тахмаспа мы об этом спрашивать не будем, — я усмехнулся одними губами. — Ты заставишь его подписать договор. Если он заартачится… что ж, шахи тоже смертны. И кто знает, возможно, Ирану нужен новый шах? Тот, кто прольет кровь за свою землю, а не тот, кто унаследовал ее по праву рождения.
Я сделал шаг назад, давая ему пространство.
— Ты станешь моим мечом на Востоке, Надир. Мы зажжем турецкие тылы от Карса до Багдада. Ты вышвырнешь османов за Евфрат, пока мои армии будут ломать им хребет на Дунае. Персия сохранит свои законы, свою веру и свои внутренние устои. От вас мне нужен лишь союзный долг, торговые привилегии и открытые дороги в Индию.
В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Слышно было лишь, как за окном стучат топоры — строился новый имперский Киев. Надир-кули смотрел на карту, затем на меня. В его уме сейчас сталкивались империи, рушились старые династии и рождались новые. Он видел пушки, которые я ему обещал, и казачью лаву, которая сметет османские порядки.
Он вдруг отступил на шаг. Положил правую руку на сердце и склонил голову в глубоком, медленном поклоне. Это не был поклон раба. Это был поклон младшего партнера, воина, признавшего превосходство старшего в силе и разуме.
— Твои слова тяжелы, как свинец, Ак-Падишах. Но в них есть правда. Если ты дашь мне пушки и казаков, я залью землю османской кровью. Договор будет подписан. Тахмасп приложит к нему свою печать. А если его рука дрогнет… — Надир поднял голову, и в его глазах я увидел того самого хищника, который через десятилетие потрясет Азию. — … я буду держать эту руку сам.
— Вот и славно, сардар, — я улыбнулся и протянул ему руку. — Готовь людей. Великая война начинается. Мы обсудим подробности позже.
Невьянский завод.
Июнь 1726 год.
Невьянск не спал никогда. Он и раньше был, словно вечно работающий механизм, а теперь так и подавно, когда постоянно требуют… требуют… новаторства с царевых мастерских привозят, станки и… снова требуют. Так что этот механизм из человеческих организмов, станков, печей и металла, льющегося из них только увеличивался. Заводы в Невьянске увеличивались и сами по себе и в числе.
Город ночью выглядел как преддверие преисподней, вырвавшееся на поверхность Уральских гор. Днем, как тлеющий муравейник: дым коромыслом, жарко, но не пожар, и люди, как те муравьи, шастают по заранее выученным маршрутам.
Все работают… Причем на двух заводах стали внедрять новые правила работы со строгими трудовым временем, отдыхом, контролем. Появились инспекторы труда, которые следят за рациональным расходом времени и человеко-часов. Много чего изменяется. Вот, приезжал даже и Ганнибал, инспектировал заводы, сравнивал производительность. Чего-то там себе понаписывал, и уехал. Все куда-то спешат, словно бы вот-вот конец света.
Вот и глава клана Демидовых не всегда находил время, что спокойно постоять, посмотреть… да хоть бы куда-нибудь, но в безмятежном состоянии.
Акинфий Никитич Демидов стоял на верхнем ярусе своей знаменитой наклонной башни и тяжело смотрел вниз. Отсюда, с высоты, его железная империя представала во всем своем пугающем величии. В черном небе распускались огненные цветы — это «дышали» три огромные домны, выбрасывая снопы искр. Земля под ногами чуть заметно дрожала. Этот ритм, похожий на биение гигантского стального сердца, задавали новые вододействующие прокатные станы.
Акинфий усмехнулся в бороду. Это в Петербурге лучше бритым ходить. Тут-то, у себя в вотчине, зачем? Трать еще время на всяких брадобреев.
Время — ресурс такой, что его вечно не хватает. В эпоху-то производственных преобразований и новшеств. А то, что он сделал за последние три года, не снилось ни англичанам, ни шведам.
Там, у плотины, где раньше пупок рвали бурлаки да скрипели допотопные водяные колеса, теперь высилось кирпичное здание, из трубы которого валил густой белый пар. «Огненная машина», как называли ее мастеровые.
Чертежи английского механика Ньюкомена, выкраденные государевыми шпионами в Лондоне, попали к Акинфию по личному приказу Петра. Говаривали, что сам император сии чертежи изготовил, но явно же наговаривают. Ну не может Петр Алексеевич во всем быть молодцом. Или может?
Царь велел в своем письме: «Сделай, чтоб работало».
И Демидов сделал. Его крепостные левши, матерясь и обвариваясь кипятком, отлили исполинский чугунный цилиндр. Теперь паровая машина, этот плюющийся кипятком железный дьявол, качала воду из самых глубоких шахт. Это позволило рудознатцам Акинфия уйти на такие горизонты, где медь и железо шли сплошным, чистым пластом. Тут же выработка увеличилась чуть ли не вдвое, пришлось еще две печи закладывать.
А чуть правее, в длинных цехах, визжали новые горизонтально-сверлильные станки. Раньше пушки отливали пустотелыми, на стержне, отчего те часто рвались при стрельбе. Теперь же Демидов лил сплошные чугунные болванки, а водяной привод медленно, с чудовищным скрежетом, вгонял стальное сверло прямо в сердцевину металла. Пушки выходили гладкие внутри, как зеркало. Такие били точнее и не разрывались.
— И кабы никаких украшательств. Пушку облегчать нужно, а все эти красоты не для войны, — помнил заветы Петра Демидов, им и следовал.
Акинфий Никитич был королем этого железного мира. Но королем с петлей на шее. И после того, как он уже второй раз за последний год побывал в Петербурге, казалось, что узел на петле стал еще более прочнее.
Тяжелые шаги по чугунным ступеням башни вырвали его из раздумий. Акинфий не обернулся. Он знал, кто к нему поднимается. Запах дорогого голландского табака и пудры смешался с привычной гарью Невьянска.
«И на кой ляд тебе здесь эти пудры?» — думал Демидов.
— Не спится, Акинфий Никитич? — раздался за спиной сухой, скрипучий голос Василия Татищева.
Капитан артиллерии, доверенное лицо царя, начальник Уральских горных заводов. Человек, которого Демидов ненавидел всей душой, до кровавой пелены перед глазами.
Специально ли император стравливает этих двух людей, или по недопониманию местных, уральских, реалий. Но факт — они враги. Но такие, «холодные», чуть больше, чем конкуренты. Может даже и стали друг другу откровенные пакости чинить, но страх перед императором и то, как Петр Алексеевич следит за промышленностью, требует работать в команде.
— Мой завод, Василий Никитич, не спит. И мне не велит, — глухо ответил Демидов, поворачиваясь. — Ты-то чего? Вновь отправишься на серебряные рудники считать?
— Да уже посчитал…
— Нашел недоимки? — усмехнулся Демидов.
Василий Татищев промолчал. Нет, не нашел он недостач. Мало того, а ведь по бумагам выходит даже на почти два пуда серебра меньше, чем на складе. И нет, не Демидовском сладе, а Промышленной комиссии, той организации, которая занимается приемкой. Выходит, что воруют, но не у Демидова, а в конторе, которая, так уж выходит, подчиняется на месте Татищеву.
И Демидов об этом знал. Он же специально проделал целую операцию под стать тому, как могла бы сработать Тайная канцелярия. Подставил… А чтобы меньше свой нос совали. Но, ничего, скоро ответная инспекция от Демидова будет. Он с проверкой на завод Татищева заявится. Ох уж там напроверяет…
Татищев стоял в щегольском зеленом мундире, застегнутом на все пуговицы, несмотря на духоту. Его лицо, узкое, породистое, выражало лишь холодный государственный расчет. Он был не похож на взяточников-воевод. Татищева нельзя было купить ни золотом, ни борзыми щенками. Он служил Системе. Он служил Петру. И в этом имел свою выгоду.
— Завод работает исправно, это я видел, — Татищев подошел к парапету, брезгливо смахнув сажу в перчатки. — Новые сверлильные станы — чудо как хороши. Государь будет доволен. Война с турком уже на пороге, али уже началась. В этом захолустье и новости не прознать. Но ясно, как день Божий, что артиллерия нужна и много. Но я приехал не хвалить тебя за чугун, Акинфий.
Демидов нахмурился. Его медвежья фигура нависла над сухощавым чиновником, но Татищев даже не моргнул.
— Я приехал за серебром, — тихо, но так, что слова прозвучали громче грохота молотов, сказал капитан.
Акинфий стиснул зубы так, что желваки вздулись под бородой. Серебро. Алтай. Колывано-Воскресенские рудники. Его тайная гордость и его проклятие. То, о чем как-то узнал император. И то, за что
— Я отдал в казну свою долю, — прорычал Демидов. — Тридцать пудов чистого серебра ушло в Петербург с последним обозом. Все по закону.
— Закон здесь — это слово императора, — отрезал Татищев.
— Ты, Василий Никитич, не позабыл, что это твой человек вороватым оказался? — усмехнулся Демидов.
Татищев так скрежетал зубами в своей злобе. Триумфальной проверки Демидова не случилось. Сам попался. Но сдаваться он не хотел, не того склада характера.
— А император знает, что руды на Алтае богаче, чем ты показываешь в ведомостях. У меня есть донесения от маркшейдеров. Твои люди скрывают истинную добычу. Ты плавишь серебро в тайных печах, Акинфий. Ты чеканишь свою монету?
— Брехня! — Демидов шагнул вперед, его огромный кулак сжался. — О том государю отписался. Пришлют когда иноземцев для выработки шахт, сразу начнем добывать. И не тебе о том судить. Сунул нос в то, что еще не енто… не это…
— Не инвентаризировано? — усмехнулся Татищев, подсказывая новое мудреное слово.
Демидов терял терпение. И такие вот усмешки он тут, в своем городе, никому не прощал. Одно движение, и этот напудренный столичный пес полетит вниз, на острые камни двора. И никто ничего не докажет. Сорвался в темноте. Бывает.
Татищев словно прочитал его мысли. Он усмехнулся, глядя прямо в налитые кровью глаза заводчика.
— Можешь меня убить. Но завтра сюда придут драгуны. Петр Алексеевич жив, здоров и весьма гневлив. Он готовится ударить по османам, а на Юге каждая пуля и каждый сухарь стоят серебра. Твоего серебра, Демидов. Государство дало тебе эти горы. Государство дало тебе крепостных. А сколько у тебя за последние только полгода прибыло иноземцев? Семь тысяч! А сколько шведов еще ожидается после победы над ними? Не мнее пятнадцати тысяч! И государство возьмет свое.
Акинфий тяжело задышал.
— Государство дало? — прошипел он, брызгая слюной. — Да мы с батюшкой покойным эти горы голыми руками рыли! Когда вы в столицах ассамблеи плясали, мы тут с башкирами насмерть резались! Я эти заводы из собственной крови и пота поднял! Я паровую машину построил, я пушки лью такие, что Европа завидует! И я же должен отдавать всё до копейки на ваши войны⁈
— Гордыня тебя обуяла, Акинфий Никитич. И не на наши войны. На государевы, — ледяным тоном поправил Татищев. — Ты путаешь свой карман с государственным. Твои машины — прекрасны. Твой ум — бесценен. Но ты — тягловый конь Империи, Акинфий Никитич. И не тебе решать, сколько возов тянуть.
Демидов отвернулся к парапету. Внизу, в адском пламени домен, плавилась руда. Он чувствовал себя точно так же. Расплавленным, зажатым в тиски, из которого выдавливают всё без остатка.
Альтернативы не было. Пока жив тот гигант с дергающейся щекой, что сидит в Петербурге (а теперь всё чаще в Киеве), никто на Руси не смеет сказать «мое». Есть только «государево».
Да и не против был такого порядка Демидов, тем более, что полезные новшества льются словно бы из рога изобилия. Не всегда и не совсем Акинфий был согласен, но вот эта паровая машина… Чудо. И железная дорога, вернее деревянные рельсы, покрытые медью, очень сильно облегчают работу. Скоро между двумя заводами проложат и будет ходить конка. Столько всего…
— Ты пойми, Акинфий Никитич, сие, дабы серебра больше ушло, нужно и тебе и мне. У меня есть цифирь, у тебя есть серебро, кое по царевому уговору ты себе оставляешь. Я бумаги по чину подпишем.
— Сколько нужно? — глухо, не оборачиваясь, спросил Демидов.
— Пятьдесят пудов серебра к первому числу. И удвоить выпуск двенадцатифунтовых пушек, — спокойно ответил Татищев. — Государь собирает армию на Юге. Говорят, персидский хан прислал клятву верности. Восток закипает. Нам нужен металл. Много металла.
Татищев развернулся и направился к лестнице. У самых ступеней он остановился.
— К слову, Акинфий Никитич… Мои люди нашли в тайге странную печь. Далековато от твоих основных заводов. Очень похожа на ту, где плавят драгоценный металл, а не медь. Я приказал ее сровнять с землей. Надеюсь, ты не в обиде? А коли бы она еще и пользованная была, то не взыщи. Заброшена. Это ты правильно сделал, что испужался. Но более… не нужно.
Демидов промолчал, до хруста в суставах вцепившись в чугунные перила.
Когда шаги Татищева стихли, Акинфий поднял глаза на кровавое зарево над своими заводами. Империя пожирала его труд, пережевывая его серебро в ядра и штыки. Но он был Демидовым.
«Я дам вам пушки. Я дам вам серебро, — мрачно подумал он, глядя на дымящую паровую машину. — Но я уйду еще глубже. На Алтай. Туда, куда не дотянется длинная рука Татищева. И там я построю такое, от чего содрогнется сам дьявол».
От автора:
Участники клуба реконструкции «Витязь» перенеслись в прошлое, в май 1941 года.
Очаков
23 июня 1726 год
Город кипел. Пусть войска не вошли по большей части в Очаков, но все вокруг было заполнено воинами. При этом авангард уже достиг Перекопа и там начались работы по обустройству лагеря, как и оборонительных линий. Взять эту твердыню, которую русские усовершенствовали было невозможно.
И визирю пришлось применить всю свою власть, несмотря на ранение, все же он добился отмены штурма.
— Взять одним приступом Перекоп — это лишиться армии. Русские этого и ждут, наших безумных штурмов. Нужно все делать по уму, — говорил из последних сил, требовавшихся чтобы оставаться на ногах, визирь.
— Твое решение, — отмахнулся султан. — Но так войны не выигрывают.
Султану Ахмеду было неприятен этот разговор. Впрочем, и визирь Невшехирли Дамат Ибрагим-паша, тоже не получал удовольствия.
— Великий Повелитель… Мы проиграли эту войну. Нам нужно уйти за Дунай и крепко стать там, — Великий визирь говорил глухо, тяжело опираясь здоровой рукой о край инкрустированного столика.
Его левая рука висела на перевязи, и сквозь дорогие шелка бинта проступало темное, влажное пятно. Расстроен он был, впрочем, явно не из-за ноющей раны. Нужно вести войну умно, от обороны. Это уже понятно. И та тактика выжженной земли, которую русским почти удалось осуществить, не позволяет находится тут, вдали от линий снабжения, многочисленным войскам султана.
— Проиграли? Ты в себе ли? Вместо того чтобы сдаваться, как подлый трус, лучше бы взял себя в руки и начал действовать! — нервно отмахнулся Ахмед III. Султан то и дело поглядывал на расшитый золотом полог у входа в свой великолепнейший двухэтажный походный шатер, раскинутый посреди сухой таврической степи.
Он ждал. Ждал, когда появятся слуги и, склонившись до самой земли, доложат, что всё готово к отъезду Падишаха Османской империи обратно домой, за спасительные стены Константинополя. Предлогом для скорого бегства — даже для самого себя, чтобы хоть немного примириться с уязвленной гордостью, — служило то, что присутствие правителя требовалось не только здесь, у наскоро укрепленного Крымского Перекопа. В империи полыхали места и пожарче.
И речь шла отнюдь не о природном зное. Нынешнее лето выдалось на редкость прохладным, совсем не похожим на то привычное пекло, в котором османская армия чувствовала себя как рыба в воде. Словно сам Аллах отвернулся от правоверных и благоволил неверным, укрывая урусов от удушливой жары, посылая им спасительные дожди, туманы и прохладу.
Горячо было от нарастающего бунта в балканских вилайетах. Христиане взяли в руки оружие, называя это освободительной войной. И хотя пока резня не стала повсеместной, в ставку стекались такие кровавые сводки, что впору было реально задуматься о сворачивании кампании в Крыму. Нужно было высвободить костяк армии и срочно направить янычарские орты на усиление гарнизонов от Румелии до Мореи.
Но султан всё еще цеплялся за объявленный джихад. Эта священная мобилизация — прежде всего духовная, за которой неминуемо должна была последовать мобилизация людей и припасов, — давала призрачную надежду как минимум не проиграть эту войну. Тем более что удалось быстро, дипломатическим изворотом, заключить мир с одним из претендентов на персидский престол. Сейчас турецкие корпуса помогали наводить порядок в растерзанной Персии, чтобы впоследствии тянуть из нее все соки, зерно и тягловый скот для войны с Россией.
— Мы ведь еще даже не вступили в большую войну, еще не случилось ни одного генерального сражения, чтобы ты так паниковал! Я не узнаю тебя, мой старый верный друг, — султан раздраженно развел руками, блеснув тяжелыми перстнями. — И разве те сто пятьдесят новейших пушек, которые тайно переслали нам французы, не помогут тебе в бою? Разве те сорок тысяч отличных карабинов из их арсеналов не помогут тебе скосить ряды русских?
Визирь молчал, глядя на устилающие землю ковры. Действительно, на бумаге всё выглядело так, будто турецкая армия уж точно не слабее русской. Собрав колоссальные ресурсы, турки нарастили такую численность войск, какой, возможно, не собирали со времен осады Вены. Сейчас к Перекопу подходила необозримая орда почти в сто пятьдесят тысяч человек.
Но визирь Дамат Ибрагим-паша знал им цену. Значительную часть этого войска составляли разрозненные племенные отряды из глубокой Азии — курды, арабы, ополченцы из анатолийских деревень. Порой они даже не понимали, чего от них хотят офицеры, так как вовсе не владели турецким языком, признавая лишь своих шейхов.
Были по истине готовые и мотивированные подразделения. Тех же янычар никак нельзя списывать со счетов. Воины всю жизнь учатся воевать и умирать. Даже если и наука их устарела, это не зеленый рекрут-первогодка. Полки по европейскому образцу имелись. Артиллерия была… с гениальными артиллеристами. Так что не все потеряно, не все.
А для султана, смотрящего на мир из шатра, слышащего обстановку из льстивых речей сановников, армия оставалось слепой, сокрушительной силой. А подробности… они Ахмеду нужны при разговоре о тюльпанах, о новых фонтанах и строительстве разных украшательств в Константинополе.
Пора уходить. Причем, султану придется плыть, что подается, как нормой, но вот все иначе… Страх перед бескрайними степными просторами был у Ахмеда и не спроста.
Уже сейчас в выжженной солнцем степи разворачивалась война бескомпромиссная и страшная. Пока основные регулярные армии тяжелыми, неповоротливыми громадами стояли друг напротив друга у перешейка, готовясь вступить в генеральную схватку, передовые отряды рвали друг друга на части. Легкая османская кавалерия и татарские всадники встретились там с башкирами и калмыцкими тайшами, пришедшими под знаменами белого царя. Они резали друг друга в высокой ковыли с таким жутким ожесточением, что казалось, в пересохших балках вот-вот образуются новые озера и протоки, наполненные одной лишь человеческой кровью.
В такой войне, когда из-за любого кургана или небольшой рощицы-перелеска, изредка встречающихся в степи, в любой момент могла с диким гиканьем выскочить сотня-другая степняков, сражающихся за Россию, налаживать сухопутную логистику было просто невозможно. Обозы горели каждый день. Но это если не было возможности увести все телеги к себе, к одному из ближайших небольших городков России.
Немало крови портили туркам и казаки. И хотя конных среди них было меньше — далеко не каждый малоросс имел справного боевого коня, в отличие от природных кочевников, — рубили они не менее яростно.
Попытки преследовать уже были. Но и засады срабатывали на такую погоню. А что не городок-крепостица, то требовала вдумчивого подхода и артиллерии, чтобы ее взять. Так что или распылять свои силы, или бить с основательной силой и брать Перекоп. Быстрее, пока еще есть остатки прежнего снабжения.
Ведь единственный надежный путь, которым могла снабжаться огромная турецкая армия, оставался водным. И пока что на море русские ничего по-настоящему серьезного османским линейным кораблям противопоставить не могли. Их азовские галеры были страшны в шхерах, но в открытом море пасовали. Тем не менее, любой морской конвой, что приходил из-за Босфора в Хаджибей или Очаков, теперь приходилось сопровождать немалым числом тяжелых военных кораблей. Оказалось, что русские не настолько слабы на воде и выставить против турецкого флота небольшую, но зубастую крейсерскую эскадру способны уже сейчас.
— Я всё же скажу тебе это, Великий Повелитель, чтобы потом ты никогда не смог упрекнуть меня в том, что я промолчал, — набравшись смелости, всё же решился высказаться визирь, глядя прямо в глаза султану. — Мы можем держать фронт только до тех пор, пока наши порты бесперебойно принимают оружие и провиант из Малой Азии, Синопа и Трапезунда, из Варны, или из самого Константинополя. Но урусы знают это наше уязвимое место. Если их галеры каким-то чудом заблокируют, например, Очаков, в армии очень скоро начнется голод. И кони станут столь слабыми, что сипахи просто не смогут повести их в атаку.
Султан брезгливо поморщился. Кому же будет приятно слышать столь бескомпромиссные и отнюдь не оптимистичные прогнозы накануне отъезда? Ахмед III и так бежал отсюда, словно чуя запах неминуемого, позорного поражения. Он спешил уехать, чтобы в случае катастрофы его самого не обвинили в неудаче. Чтобы именно этого визиря — раненого, мудрого, но уже, по всей видимости, потерявшего веру в победу — можно было швырнуть толпе, обвинить во всех смертных грехах и отвести от трона гнев фанатичного духовенства и буйных янычар.
Он, конечно, выслушает старика сейчас. Но потом, если случится худшее, султан будет со слезами на глазах утверждать перед Диваном, что умолял о совете, но Великий визирь ничего подобного ему не докладывал и никаких предупреждений с его стороны не поступало.
Но всё это было лишь возможным будущим, которое вовсе не обязательно должно было случиться. Война — девка переменчивая. Всё еще могло кардинальным образом обернуться в пользу Османов. В конце концов, степную войну можно было и выиграть, по крайней мере, если бросить сипахов на усиление охраны береговых коммуникаций и обеспечить доставку всего необходимого для регулярной армии.
— А почему ты не создаешь ту систему, которую сделали русские? — требовательно спросил Ахмед III. — Их малые крепости, поставленные ровно в одном конном переходе друг от друга — это такая дьявольская находка, что мы никак не сможем перерубить их пути снабжения! Если только, конечно, не перекроем полностью и целиком весь Перекоп.
«Он не понимает, что это работа не одного года? А еще если русские везли древесину с севера для постройки, то откуда ее брать туркам?» — подумал Дамат Ибрагим-паша.
Вот только ответить визирь не успел. Внезапно тяжелый шелковый полог на входе в великолепный шатер распахнулся. Внутрь, обдав присутствующих густым облаком сладких мускусных благовоний, шагнул Кызляр-ага — главный евнух и распорядитель султанского двора.
— О, Великий Падишах! Мы полностью готовы к отбытию. И почти весь военный флот стянут к берегу, чтобы сопровождать своего великого правителя на морском пути в Константинополь, — пафосно и торжественно, согнувшись в три погибели, пропел евнух.
Визирь скрипнул зубами. Этот скопец был единственным его серьезным соперником за уши султана, и то, что он уводил «почти весь флот» ради личной охраны трусливого владыки, оголяя линии снабжения армии, граничило с государственной изменой.
Неожиданно прытко, совершенно забыв о подобающем величии, султан вскочил с расшитых золотом подушек. Он рванул к выходу с такой скоростью, словно бы шатер уже полыхал огнем, а великое тело Повелителя правоверных никто не удосужился вынести на руках. Шелковые полы его халата лишь мелькнули в дверном проеме.
Визирь остался в гордом, звенящем одиночестве.
Единственное, в чем он мог найти хоть какую-то радость в случившемся позоре, было то, что этот огромный шатер со всем немыслимо дорогим содержимым оставался ему. Не сказать, что личное походное снаряжение Великого визиря сильно уступало султанскому, но разница все же была ощутимой.
Приятным дополнением стали и те три наложницы, которые чем-то провинились перед падишахом и были брошены здесь за ненадобностью. Молодые славянские женщины, взятые в плен где-то на приграничье, испуганно жались в дальнем углу шатра. Они, безусловно, будут радовать глаз старому сановнику. И, быть может, не только глаз — крепкое здоровье пока еще позволяло ему такие вольности.
Но все это казалось попыткой найти крупицу чистого жемчуга в огромной, зловонной яме дерьма. Это было равносильно тому, чтобы любоваться навозной мухой или копошащимся белым опарышем, утешая себя философской мыслью, что они — тоже божьи твари. Пусть копошатся в своей грязи, но человеку, облеченному властью над империей, там точно не место. Нельзя найти в плохом хорошее.
Однако визирь не был из тех слабовольных людей, которые в трудный час опускают руки и предаются жалкой меланхолии, ничего не делая. Он привык работать как вол. Даже в самой, казалось бы, безвыходной ситуации он не смотрел на пугающий ворох проблем целиком, а методично, одну за другой, начинал их распутывать. Главное — делать дело, а там, глядишь, и Аллах поможет усердному, и всё сложится так, как нужно для победы.
Сама ставка визиря пока находилась в Очакове. И не только потому, что за толстыми стенами обновленной цитадели было безопаснее. Главной причиной было то, что здесь французские и османские инженеры изрядно усилили береговую инфраструктуру, наладив глубоководные пирсы для бесперебойной приемки тяжелых транспортов. Некоторое время визирю жизненно необходимо лично следить за тем, чтобы порох, ядра и провиант сгружались вовремя. Ему приходилось лично стоять над душой у флотских командиров, от которых теперь зависел весь исход южной кампании.
Как известно, без крепкого пинка под зад мало кто хочет надрываться на казенной службе. То же самое касалось и османских капитанов. Если не давать им расхолаживаться и заставить портовые службы работать слаженно, как единый механизм, можно было ускорить оборачиваемость судов по морю буквально в два раза.
Для этого Великий визирь проводил личные беседы в казематах крепости едва ли не с каждым реисом торгового или военного корабля. В одной руке он держал тяжелый кошель с золотом, обещая капитану настоящие золотые горы за исправную и быструю доставку. В другой — незримо поигрывал шелковым шнурком палача, напоминая о цене за опоздание.
Пробыв в суете очаковского порта еще четыре дня и удостоверившись, что конвои пошли ритмично, визирь прислушался к своему телу. Раненая рука беспокоила все меньше, сукровица больше не сочилась сквозь бинты. Посчитав, что теперь его личное присутствие необходимо там, где решается судьба империи, Великий визирь приказал седлать коней и с сильным конвоем сипахов отправился прямиком к Перекопу.
Здесь, у горловины Крыма, вовсю кипела адская, изматывающая работа. Десятки тысяч воинов, согнанных со всех концов империи, словно муравьи, вгрызались в сухую таврическую землю. Даже надменных гордецов-степняков, презиравших любой труд, кроме воинского, свистом плетей и угрозой ятагана заставили встать на лопату. Только янычары исполняли роль надсмотрщиков. Да и это было уже принуждением для таких вот гвардейцев.
Все безостановочно копали глубокие траншеи, возводили реданы и люнеты, готовя одновременно и глубоко эшелонированную оборону, и разветвленную сеть подходов к мощной — восьмикилометровой оборонительной линии Перекопа.
Земляные работы велись настолько масштабные, что их можно было бы сравнить разве что с теми грандиозными сапами, которые османская армия тянула к стенам Вены в тысяча шестьсот восемьдесят третьем году. Или нет, если присмотреться к изрытой до неузнаваемости степи, здесь, возле Перекопа — как бы это ни звучало словно горький каламбур, — копали намного больше и яростнее.
Но не только на оборонительно-осадными сооружениями собирались турки воевать. Появился у них свой гений, может и не один.
— Вы уже знаете, паши и аги, по донесениям, что русские начали применять некие воздушные бомбы, сыплющие картечь прямо на головы защитникам крепостей. Так пал Азов. Как спастись от них в открытом поле? Я вижу выход только в одном, — голос Искандера Челеби, надзиравшего за фортификацией, звучал сухо и скрипуче, перекрывая гул тысячеголосой стройки. — Нам нужны большие, тяжелые щиты из бревен и сырых шкур. Они будут крепиться шарнирами над траншеями. Как только наблюдатели заметят, что в воздух взлетают вражеские гранаты, тут же должны срабатывать механизмы противовесов! Или же специально обученные люди должны резко натягивать канаты, роняя бревна-щиты, под которыми в траншеях смогут укрыться от осколков наши воины!
Все эти спасительные инженерные новшества, которые сейчас молча выслушивал прибывший в ставку Великий визирь, предлагал именно он — Искандер «Мюхендис» Челеби, которого в войсках за глаза уже прозвали Пороховой Искандер. На самом же деле звали его Искандер-паша Ал-Барут.
Босниец по происхождению, он, как и многие, в малолетнем возрасте был изъят у христианских родителей по налогу «девширме». Первоначально его обучали в корпусе янычар, готовя из него безжалостную машину для убийств. Но к строевой службе он оказался не слишком годен.
В какой-то момент юноша стал сильно прихрамывать. То была мутная, некрасивая история: в казармах Искандер сцепился с более сильными рекрутами, и ему жестоко сломали ногу. Чтобы избежать позора, он никому не признался, перетерпел боль, но кость срослась криво и неудачно. На повторную операцию, которую недавно, с показной бравадой, предлагал один заезжий французский хирург, жаждавший зарекомендовать себя в Стамбуле чуть ли не медиком от Бога, Искандер так и не решился. Не из-за страха. Времени не было катастрофически.
Впрочем, строевой шаг ему был и не нужен. Искандер вырос высоким, сутулым человеком, с въевшейся в кожу гарью. Но его острый ум компенсировал физические недостатки. Будучи еще совсем молодым писарем, он участвовал в Великом посольстве во Францию. Пока послы пили шербет в садах Тюильри, беззастенчиво пускали слюни на женские декольте, чтобы после рассказывать о беззастенчивом стыде дам высшего французского света, писарь работал.
Искандер вел тайные записи, жадно скупал чертежи и встречался с нужными людьми — прежде всего инженерами и мастерами артиллерийского дела.
По возвращении в империю он оказался никому не нужен со своими идеями. Многие его знания, и даже то, что он додумался в секретных мастерских смешивать качественную европейскую селитру с сырой нефтью-нафтой, получая зажигательные бомбы невероятной силы, пылились в архивах Топхане. Султана больше интересовали новые сорта тюльпанов, чем новые пушки.
Предыдущая война со Священной Римской империей в тысяча семьсот семнадцатом году прошла слишком скоротечно, чтобы вызвать глобальные реформы. Султан хотел их, общество не созрело, не получило свою «Нарву», поражения, которое привело к слому системы. Ну и Ахмед ни разу не был Петром Алексеевичем. Хотя все же куцые реформы в армии случились. Доказательством тому были солдаты на новый, европейский образец.
Да и тогда, во время последнего европейского конфликта Османской империи, Искандеру было маловато лет, чтобы к нему прислушивались паши; ему и сейчас было лишь тридцать три года. Проявить свой гений он нигде не мог, особенно учитывая то, что бесконечные пограничные стычки с Персией не требовали высоких технологий, и там даже казалось, что артиллерия играет сугубо второстепенную роль. Правда, сам Искандер прекрасно понимал: дело было лишь в том, что бездарные османские командиры просто не умели ее правильно применять.
И вот год назад, когда только закручивалась тяжелая Бахмутская авантюра, Великий визирь — человек куда более дальновидный, чем султан, — уже прогнозировал, что если русские выкрутятся из ловушки, то начнется фундаментальное, беспощадное противостояние между двумя империями. Именно тогда визирь начал тайно искать людей, способных не просто махать саблей, а изобрести хоть что-то новое, чем можно было бы больно ударить русских технологически.
Так из безвестности был извлечен этот сгорбленный человек. С вечно перепачканными чернилами пальцами, в дорогих, диковинных для Востока венецианских очках, да еще и прихрамывающий при ходьбе, он не вызывал уважения у пышных янычарских аг.
Но именно он, Искандер-паша Ал-Барут, стал сейчас главной и последней надеждой артиллерии основного войска Османской империи. И хотя французы в значительной степени помогали — десятки их тайных советников служили в корпусе пушкарей, — главным здесь, на Перекопе, был он. И его воле подчинялись беспрекословно.
А первым заместителем и правой рукой этого сутулого гения стал человек совершенно иного склада — молодой, непомерно амбициозный и на удивление одаренный французский аристократ Клод Александр де Бонневаль.
Узнав о том, что между Османской империей и Россией вот-вот вспыхнет полномасштабная война, он, гонимый жаждой славы и ссорой с собственным окружением, немедленно прибыл в Высокую Порту. Буквально за несколько месяцев де Бонневаль зарекомендовал себя как блестящий артиллерист и организатор.
Более того, он открыто демонстрировал, что готов всем сердцем принять ислам и служить султану до последней капли крови. Искандер-паша быстро взял толкового франка в оборот, и теперь они вдвоем, задыхаясь в клубах степной пыли, железной рукой продавливали крупномасштабную военную реформу в закостенелой османской армии.
Вот только не слишком ли поздно? Война уже выплеснулась в степи, а ресурсов — меди, качественного пороха, тягловых лошадей — выдавалось критически мало даже на артиллерию, которая должна была сыграть в грядущей бойне ключевую роль. Особенно с учетом того, что русским, опирающимся на новые уральские заводы, было чем ответить в этой высокотехнологичной части военного дела.
В просторном шатре ставки, склонившись над картой, Великий визирь отступил на шаг. Он только что перебил главного артиллериста, добавив в собрание эмоций, называя войну проверкой на прочность веры. Но вновь наступило время рационального.
— Предлагай ты, Искандер-паша. К чему мне забирать твой хлеб? Пусть все аги и беи знают, кому они обязаны громкими победоносными решениями, — произнес сановник, указывая здоровой рукой на главного артиллериста.
Визирь был далеко не дурак и, как многоопытный царедворец, старался заранее постелить себе соломку. Если грянет катастрофа, нужно иметь под рукой того, кого можно бросить на растерзание разъяренной толпе. Понятно, что за всё в конечном итоге отвечает Великий визирь, но если султану будет горько расставаться со своим старым другом, то почему бы не подсунуть ему на плаху этого боснийского выскочку? И сейчас визирь сам себе облегчал эту задачу.
— Я предлагаю активную эшелонированную оборону с последующим переходом в контрнаступление, — голос Искандера звучал ровно, палец, перепачканный пороховой сажей, уверенно чертил линии на пергаменте. — По господствующим высотам мы разобьем батареи смешанного типа. Старые, большие и громоздкие осадные орудия мы втащим на самый верх и разместим в глубоком тылу, чтобы их ядра били навесом. А впереди, на флешах, встанет новая мобильная артиллерия. При атаке русских она даст залп картечью и будет быстро отведена по скрытым аппарелям прямо под прикрытие пехотных линий янычар. Дальше, на средних ярусах, разместим мортиры хумбараджи. Если понадобится, они будут бить разрывными бомбами и снарядами с «земляным маслом» — нафтой — прямо поверх голов наших солдат, выжигая гущу наступающих русских порядков.
Звучало всё это настолько стройно, хитро и убийственно умно, что Великий визирь ловил себя на кощунственной мысли: а не посланник ли он небес? Может быть, именно этому прихрамывающему гению незримо шепчет на ухо нужные решения сам архангел Джибрил, чтобы спасти истинно верующих в час великих испытаний?
— Месье де Бонневаль, — когда Искандер-паша закончил выкладывать на стол свои тактические заготовки, Великий визирь неожиданно обратился к французу на чистом парижском диалекте. Этот перебежчик уже мало походил на своих соотечественников: он носил просторную турецкую одежду и высокий тюрбан. — Скажите, есть ли в этом плане то, с чем вы категорически не согласны? Или, быть может, мы можем чем-то усилить только что сказанное?
Француз немного манерно, с изяществом завсегдатая версальских салонов, поднялся со своего походного стула. Оттопырив тонкий мизинец, он изящно смахнул со лба каплю пота — жест, абсолютно нетипичный для сурового османского воина. Но во всем остальном, в жестком, цепком взгляде и прямой осанке, одежде, тюрбане, ятагане вместо шпаги, он уже был неотличим от представителя того воинственного народа, за который сейчас собирался проливать кровь. Показушно, конечно. И шпага все равно останется его главным оружием. Но очень уж он хотел быть своим для турок.
— В сложившейся обстановке я всецело согласен со всем, что только что изложил Искандер-паша, — де Бонневаль заговорил по-французски, его голос звучал твердо и деловито. — На любые иные, более масштабные решения нам понадобились бы совсем другие временные отрезки, огромные финансовые ресурсы и сотни опытных мастеровых. Нам нужно было бы как минимум два мирных года, чтобы выстроить всё по уму. Так, чтобы даже лучшие европейские армии содрогались только от гула подступающей османской артиллерии. Но этого драгоценного времени мы сейчас не имеем. Мы должны сражаться тем, что выковали.
Великий визирь тяжело вздохнул и задумался. Да, действительно, времени не было от слова совсем. Русские штыки уже блестели в степи. Вместе с тем, даже если передовая османская армия захлебнется кровью и проиграет здесь, на раскаленном Перекопе, мобилизационный ресурс и общая демография бескрайней державы были таковы, что можно было рассчитывать собрать, вооружить и обучить еще одну армию.
А значит, оставлять без внимания вопрос глобального переустройства пушкарского дела никак не стоило. Если эта реформа настолько жизненно важна и способна в будущем перевернуть ход войны, ее нужно начинать прямо сейчас.
— Вот что, де Бонневаль, — визирь перешел на турецкий, чтобы его слышали все присутствующие в шатре офицеры. — Как только ты официально примешь истинную веру перед муфтием, ты немедленно отправишься на Главный Литейный двор в Константинополь. С Повелителем я твое назначение уже согласовал. Ты будешь наделен особыми полномочиями и станешь заниматься там всем тем, о чем твой начальник, Искандер-паша, писал мне в своем секретном докладе. Эта война, по всему видно, растянется не на один год. Мы должны стать сильными. Мы обязаны вырвать победу, иначе империя рухнет.
Визирь обвел собравшихся тяжелым взглядом. Он хотел было перейти к другим насущным вопросам — снабжению кавалерии и фуражу, — но тут его вдруг резко дернуло. По раненой руке, от локтя до плеча, потянуло обжигающей, тупой болью. А в следующее мгновение боль, но уже иного толка — холодная, леденящая душу, — сковала все его тело.
Он услышал, как снаружи, за плотными, расшитыми шелком стенками ставки, нарастает невообразимый, панический гул. Это был не боевой клич и не шум строящихся таборов. Это был первобытный вой тысяч глоток, сливающийся в сплошной истерический рев.
Внезапно полог шатра рванули снаружи так, что затрещала ткань. Внутрь ввалился бледный, как мел, чавуш, потерявший чалму, с безумными, выкатившимися от ужаса глазами.
— Истанбул… Наш Истанбул… Урусы взяли! — закричал он, срывая голос и падая на колени. — Русские взяли Константинополь!!
От автора:
Его источник магии покрыт сгустком вязкой тьмы, отец — сумасшедший изгой рода Предателей крови, в предках первый оборотень, а дом — это старый хутор… И что делать? https://author.today/work/560243
Очаков.
Конец июня 1726 года.
Кажется, впервые за долгие годы безупречной службы Великий визирь позволил себе слабость: на его холеном лице ясно отразились растерянность и непонимание. Под высокими сводами султанского шатра, задрапированного изнутри тяжелым дамасским шелком, повисла звенящая тишина. Десятки глаз — от высших командиров янычарского корпуса до мелких писарей — неотрывно смотрели на Дамат Ибрагим-пашу.
Визирь едва заметно тряхнул головой, отгоняя наваждение.
«Быть такого не может… Константинополь сдать не могли,» — мелькнула паническая мысль, но вслух он произнес совершенно другое: — Срочно доложить мне, что происходит! — его голос, обычно тихий и вкрадчивый, сейчас резанул воздух, как удар плети.
Двух офицеров и личного помощника визиря словно ветром сдуло за полог шатра.
Оставшиеся военачальники тревожно переглядывались, не смея нарушить молчание. Ибрагим-паша, медленно обводя взглядом своих подчиненных, читал в их глазах самое страшное: обреченность. Огонь воли и жажда сопротивления угасали в этих людях прямо сейчас. Мудрый, изощренный в интригах и стратегии ум визиря уже начал складывать разрозненные детали происходящего воедино. И от этого понимания по спине Ибрагим-паши пополз ледяной холодок.
Русские снова ломали все привычные правила войны. Они действовали настолько нелинейно, дерзко и непредсказуемо, что это пугало по-настоящему.
Визирь уже почти не сомневался: эхо того, что сейчас творится здесь, неминуемо отзовется бунтом в Константинополе. Да, он был уверен, что столица империи не взята русскими. Это невозможно. Но слухи… паника…
А еще, ведь такая паника может быть и в империи. Он слишком хорошо знал настроения столичной черни! Сейчас достаточно одного, даже самого незначительного или вовсе выдуманного поражения, чтобы на рыночных площадях кто-то бросил в толпу слова против султана и его визиря. И тогда в столице вспыхнет пламя, которое не залить водой. Его можно утопить только в крови.
Но Ибрагим-паша, переживший не одну смуту, прекрасно понимал: жестокость работает лишь до определенного предела. Наступает момент, когда пролитая кровь порождает лишь новую ярость, и тогда этот ревущий поток сметает на своем пути всех.
— Что вы уставились друг на друга⁈ — вдруг сорвался визирь.
Для человека, который славился своей дипломатичностью и привычкой решать любые вопросы с маской неизменной доброжелательности на лице, эта вспышка гнева была сродни грому среди ясного неба. — Неужели вы думаете, что Константинополь можно вот так просто взять⁈
Он набрал в грудь воздуха, собираясь сказать что-то еще, но вдруг…
Земля ушла из-под ног. Оглушительный, утробный грохот ударил по перепонкам, разорвав ткань реальности. Сомнений в том, что именно взлетело на воздух, не оставалось.
Здесь, в укрепленном лагере под Очаковом, османская армия чувствовала себя в такой безопасности, что даже сам Великий визирь пренебрег правилами логистики. Зачем дробить арсенал, развозя порох по десяткам мелких погребов, если удобнее хранить все припасы в больших хранилищах под усиленной охраной? Пусть их было три, крупнейших склада, а не один, но сейчас эта самонадеянность обернулась катастрофой. Взлетел на воздух именно тот склад, который располагался гибельно близко к шатру главнокомандующего.
Ударная волна сжавшимся кулаком ударила в стены павильона. Плотную верблюжью шерсть, крытую снаружи шелком, со свистом начали прошивать сотни смертоносных осколков. Во все стороны слепым веером летела заготовленная для пушек французская картечь и рваные куски чугуна от разорвавшихся османских бомб.
Телохранители Ибрагим-паши отреагировали мгновенно. Эти отборные бойцы уже получили суровое взыскание — и чудом избежали шелкового шнурка — за недавнее ранение визиря у злосчастного лимана близ Хаджибея. Повторять своих ошибок они не собирались. Сметя по пути курильницы, они всей своей массой рухнули на хозяина, впечатав его в устланный персидскими коврами пол и закрывая своими телами от летящего металла.
Визирь не издал ни звука, хотя от удара из легких выбило воздух, а тело пронзила острая боль. И дело было не только в жестком падении. Хотя могучие янычары его личной охраны весили пудов по семь-восемь каждый, а ростом, казалось, не уступали самому русскому царю. Ибрагим-паша никогда не видел императора Петра воочию, но от послов твердо знал одно: русский царь пугающе высок, и горе тому, на кого падет его тень.
И сейчас эта тень череды взрывов пороха накрыла весь турецкий лагерь.
Вдобавок ко всему, словно в такт разрывам, начала дергать и хищно пульсировать боль в предплечье. Туда совсем недавно ударила русская пуля, и рваная рана никак не желала затягиваться, вскрываясь при каждом неосторожном движении.
Ад кромешный продолжался еще минут пятнадцать. За это время верные телохранители успели оттащить Ибрагим-пашу в дальний угол, укрыв за массивными коваными сундуками с казной. Вокруг, в удушливом дыму, лекари и слуги уже пытались оказывать помощь тем сановникам, кого накрыло осколками во время совещания.
Находившийся здесь же француз Бонневаль был ранен, но уже вскочил на ноги, хоть и струдом, ранение пришлось в правую ногу. В его руке тускло блестел обнаженный ятаган. Французский аристократ, готовящийся принять ислам и стать правоверным воином султана, смотрел на визиря горящими глазами, ожидая лишь одного слова, чтобы броситься в дым и резать подлых русских, устроивших эту диверсию.
Безрассудная, почти мальчишеская смелость. Но Бонневаль прекрасно понимал — именно в такие моменты зарабатывается кровное уважение Востока. Француз слышал, как со злым свистом режут воздух картечины, впиваясь в дерево и плоть где-то совсем рядом. Он чувствовал, как по бедру в сапог стекает липкая, теплая жидкость, но опьяненный адреналином мозг пока полностью блокировал саднящую боль.Наконец, грохот начал стихать.
Визирь, с силой сжав зубы, чтобы не застонать, тяжело поднялся на ноги. Он окинул взглядом то, что осталось от великолепнейшего шатра. Еще четверть часа назад этот двухэтажный походный дворец, собранный из хитроумных конструкций всего за час, был триумфом турецкой инженерной мысли и произведением искусства. Теперь же он представлял собой изорванный в клочья, дымящийся остов.
— Привести мне тех, кто это устроил! Живыми! Я лично спущу с них шкуру! — прохрипел Ибрагим-паша, совершенно забыв о том, что Великому визирю подобает сохранять каменное лицо при любых обстоятельствах.
Его брови сошлись на переносице, а лицо исказила гримаса такой первобытной ярости, какой не видел никто из его свиты. Обычно он позволял этому внутреннему зверю вырываться наружу только в одиночестве, перед зеркалом, с отвращением изучая, как исчезает под маской гнева весь его лоск и образ всезнающего мудреца. Но сейчас зверь вырвался на свободу на глазах у всех.
Снаружи, сквозь стоны раненых, отчетливо доносились звуки боя. Где-то вдали, на периферии лагеря, хлопали выстрелы. Неопытное ухо могло бы принять их за беспорядочную пальбу из обычных гладкоствольных фузей, которые всегда бьют густыми залпами. Но Ибрагим-паша слышал иное. Это был плотный, почти непрерывный, но состоящий из одиночных, резких щелчков огонь. Так били только из нарезных русских штуцеров. В османской армии подобные стрелки тоже имелись, но в ничтожно малом числе.
Прошло еще полчаса томительного ожидания, прежде чем в разоренный шатер втащили и бросили на колени перед визирем двух человек.
Оба воина были с ног до головы покрыты копотью и залиты кровью — и явно не только своей. Лучшим янычарам охраны, чьи мундиры были изорваны, а лица разбиты, пришлось заплатить высокую цену, прежде чем они смогли скрутить этих русских диверсантов.
Их взяли на отходе, у одного из трех главных пороховых складов. Взяли по сугубой, нелепой случайности. Хотя, для опытной диверсионной группы случайностей не бывает — это был прокол разведки. Русские шли по старым картам, не зная, что накануне турки разбили лагерь на подступах к Очакову совершенно иначе, сместив караулы не туда, где их ожидали увидеть ночные гости.
Данные русской разведки четко описывали стройную, математически выверенную систему расположения османских войск и логистических коридоров между транспортированными полками. Но турки, то ли по недосмотру, то ли из-за неразберихи на марше, взяли да и сломали собственный порядок.
Там, где, по всем правилам военной науки, должен был находиться свободный проход и спасительный выход из лагеря — откуда диверсантам оставалось бы пробежать каких-то пятьсот метров до спасительной темноты степи, — внезапно оказался глухой тупик, перекрытый обозными телегами. Пришлось возвращаться, теряя драгоценные секунды. А там их уже ждали.
Не помогло даже то, что участники этой конкретной группы подбирались с особой тщательностью. Внешне они ничем не отличались от крымских татар или османов: смуглые, невысокие, чернявые, с характерными профилями. Одеты они были в точности как воины одного из вспомогательных технических отрядов, что всегда в изобилии крутились на подхвате в турецком лагере. Идеальная маскировка дала сбой из-за глупой случайности.
— Что вы делаете? — недоуменно спросил Великий визирь, глядя на двух пленников. — Что вы сделали и по какому умыслу?
Стоя на коленях в растерзанном шатре, избитые диверсанты вовсе не пытались преклонить головы перед вторым человеком Османской империи. Раскачиваясь и закрыв глаза, они откровенно, истово молились Аллаху.
Ибрагим-паша поймал жесткий когнитивный диссонанс. Для него, как и для подавляющего большинства турок, эта война несла не столько политический или государственный характер, сколько сакральный. Они шли в бой не просто за султана, а во имя Аллаха, на священный джихад против гяуров, покусившихся на земли ислама. А тут…
Даже матерые охранники визиря, державшие пленников за шивороты, растерянно переглянулись, ожидая от господина объяснений этому богохульному чуду. Разумеется, вслух никто не осмелился проронить ни звука.
— Вы… правоверные? — Ибрагим-паша подался вперед, смерив пленников тяжелым взглядом.
— Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его, — хрипло, но твердо ответил один из них, казанский татарин Исмаил Ганзоев.
— Так почему же ты, правоверный, тогда служишь царю неверных⁈ — голос визиря зазвенел от искреннего непонимания.
Прежде чем отдать приказ вздернуть этих людей на дыбу — людей, которые силами жалкой группы в восемь человек нанесли урон, сопоставимый с поражением в кровопролитной битве, — Ибрагим-паша хотел знать. Ему жизненно важно было понять, что заставляет мусульман идти на верную смерть ради чужого русского царя.
— Мой император… — Исмаил начал отвечать на родном татарском, но, заметив, что к визирю спешно подскочил только переводчик с русского, со вздохом перешел на ломаный русский язык. — В Казани сейчас заложена великая мечеть. И мой император лично приедет на ее освящение.
Он сплюнул на ковер сгусток крови. Янычары от души прошлись по его лицу — губы Исмаила превратились в кровавое месиво, он шепелявил из-за выбитых передних зубов, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. Но взгляд татарина оставался жестким и ясным.
— Возможно, ты и прав, визирь, и я должен был бы служить твоему султану. Но разве не ваш султан сейчас служит французам? Разве не вы попрали веру нашего пророка Мухаммеда интригами с безбожниками из Парижа? — Исмаил криво, жутковато усмехнулся. — Так что я не вижу греха в том, что служу победителям. Ничего. Придет время, и ты сам будешь ему служить. Если, конечно, останешься в живых. Ты еще не понял, КТО именно главный Повелитель этих и других земель.
Слова избитого диверсанта, произнесенные с трудом, сквозь боль, прозвучали, возможно, не слишком гладко и изящно для утонченного слуха османского вельможи. Но суть их ударила Ибрагим-пашу наотмашь. Мудрый политик мгновенно уловил главное, взяв это на заметку: в стремительно меняющейся России, как и в передовых странах Европы, само понятие Государства и служения Отечеству становится выше и важнее религиозных догм. И эта новая, фанатичная имперская скрепа делала русских еще более опасным противником, чем он мог себе представить.
Ибрагим-паша мысленно усмехнулся, хотя лицо его оставалось непроницаемым. Ирония судьбы была поистине горькой. Ведь именно этого он, Великий визирь, десятилетиями добивался в Стамбуле: чтобы улемы и муфтии занимались спасением душ, но ни под каким видом не лезли в государственные и военные дела. Он тратил на эту борьбу с духовенством годы, плел интриги, рисковал головой. А здесь, в заснеженной, варварской России, этот высоченный царь Петр уже реализовал всё на практике, подчинив веру интересам Империи.
— Ладно, я тебя услышал, — холодно произнес Ибрагим-паша, отступая на шаг. — А теперь рассказывай. Сколько еще таких диверсионных групп подготовил ваш царь? Каковы их цели? И главное — откуда у вас точный план расположения наших пороховых арсеналов? Нет… Что с Константинополем?
Исмаил лишь кроваво усмехнулся, не собираясь отвечать. Но в этот момент в действие вступил его напарник, второй пленник-мусульманин, всё это время безмолвно стоявший на коленях.
Он рванулся с места с нечеловеческой, звериной резкостью.
Во время обыска янычары не заметили крошечный, но бритвенно-острый осколок металла — почти голое лезвие, которое диверсант умудрился спрятать, зажав между указательным и безымянным пальцами. Сжавшись в пружину, смертник бросился прямо на визиря.
Но один из телохранителей, матерый десятник, был начеку. Он шагнул наперерез, заслоняя Ибрагим-пашу широкой грудью.
Рука диверсанта взметнулась смазанной тенью. Кусочек заточенного металла с пугающей легкостью распорол могучую шею янычара, вскрывая артерию. Брызнула горячая, пульсирующая кровь. Однако охранник, в чье гаснущее сознание уже ворвалось понимание неизбежного конца, не упал. На одном лишь угасающем рефлексе, вложив в удар всю тяжесть своего огромного тела, уходящего в небытие, он обрушил пудовый кулак на голову русского диверсанта.
Хрустнула кость. Изможденного, отдавшего все силы на один единственный выпад смертника отбросило на несколько шагов, словно тряпичную куклу.
Увидев это, Исмаил тоже попытался вскочить, чтобы броситься врукопашную, но густые сумерки шатра разорвала дульная вспышка. Грохнул выстрел из тяжелого кремневого пистолета французского советника Бонневаля. Свинцовая пуля пробила грудь татарина, навсегда оборвав его жизнь.
Пороховой дым медленно плыл под уцелевшим сводом шатра. Визирь стоял, не шевелясь, и смотрел на тела двух убитых врагов, лежащие в лужах крови вперемешку с телом его верного охранника.
Эти люди не играли в религию. Они истово, искренне верили в волю Аллаха, они умирали с именем Всевышнего на разбитых губах — и при этом отдавали жизни за православного монарха. Что же такого невероятного обещает царь Петр своим подданным, что они готовы вот так, без колебаний, идти на верную смерть?
И следом за этим вопросом Ибрагим-пашу накрыла вторая, куда более мощная волна ледяного, липкого страха. Нет, сейчас он не беспокоился о собственной жизни и даже не рефлексировал о том, что секунду назад его отделял от смерти лишь взмах руки безымянного смертника.
Страх обуял его за другое. Это было отчаяние за само существование Османской империи. Глядя на этих фанатиков, визирь вдруг отчетливо понял: русские ведут войну не за клочок земли. Они дерутся с таким исступлением, словно это не турки угрожают им из Очакова, а османские полчища уже стоят на подступах к их новой столице, Петербургу.
Это была жестокая, подлая война без правил. И Великий визирь с горечью осознал, что турки оказались совершенно не готовы к такому формату противостояния. Да, Ибрагим-паша мог бы прямо сейчас приказать своим аскерам сотворить нечто подобное в русском лагере, ответить диверсией на диверсию. Но он знал наверняка — у него не найдется таких людей, способных так ювелирно, так хладнокровно и жертвенно выполнить задачу.
А еще через час, когда дым над лагерем немного рассеялся, пришло окончательное, сухое осознание масштаба катастрофы, которую сотворила горстка подготовленных людей.
— Триста шестнадцать убитых и тяжелораненых, мой господин. Более пяти десятков тягловых коней посекло осколками, — глухо докладывал комендант Очакова, чье лицо было черным от пороховой гари.
Цифры не укладывались в голове. Восемь человек уничтожили личный состав, сопоставимый с потерями в полноценном сражении. Но самым страшным было другое: на воздух взлетела четверть всех запасов лучшего пороха, вся дефицитная французская картечь и стратегический запас экспериментальных бомб, где в селитру добавлялась нефть для усиления горения.
Чтобы восполнить эти потери, нужно было опустошить арсеналы в глубине Империи. Но даже если порох и ядра найдутся, их доставка по осенней распутице займет не меньше двух-трех недель. Времени, которого у турок больше не было.
— Готовьте армию. Пора выдвигаться к Перекопу, — тихо, но твердо произнес Ибрагим-паша, глядя в пустоту. — Еще две такие вылазки русских, и мы уже вообще никуда не сможем выйти. И скажите, что Константинополь наш и так будет до веков…
Ему не все поверили. Что еще должен был сказать визирь? Ну не будет же он кричать, что все пропало.
Стоя посреди разоренного шатра, умнейший политик Востока, человек, державший в руках нити управления половиной мира, на склоне своих лет впервые с кристальной ясностью понял: гигантская, неповоротливая Османская империя прямо сейчас покачнулась на краю пропасти. И толкнули ее туда восемь теней в татарском тряпье. Те, кто погиб, ибо последним отрубили головы прямо тут, на коврах в султанском шатре. Но сколько же потерь они принесли!
Киев.
1 июля 1726 года.
Я принимал у себя комиссара Южной армии Стрельцова. Внимательно смотрел на этого человека, который явно стушевался, оказавшись в моём кабинете. И это неудивительно: ко мне непрерывным потоком стекались различные доносы, кляузы и прямые жалобы на его действия. Судя по этим бумагам, деятельный комиссар встал поперёк горла абсолютно всем, вплоть до самого командующего маршала.
Наверное, настоящий Пётр Великий, чьё бренное тело я теперь занимал, уже всерьёз подумывал бы о плахе для этого человека. По крайней мере, не поленился бы и пару ребер сломал бы Стрельцову. Когда на столе скапливается такая гора жалоб, одна другой краше расписывающих небывалые преступления, самоуправство и казнокрадство, впору взбеситься, проникнуться монаршим Гневом и собственноручно отрубить негодяю голову на площади.
Но я, как человек из будущего, прекрасно понимая реалии и смыслы нынешнего времени, а также всю ту далеко не идеальную, коррумпированную систему взаимоотношений, что сложилась в армейских верхах, был уверен в обратном. Раз жалуются все хором — значит, комиссар работает как надо, бьет по рукам и не даёт им воровать.
— Значит, утверждаешь, что все эти поклёпы на тебя — пустое? И казнокрадства за тобой нет? — строго, с тяжелым прищуром спросил я его.
На самом деле, если уж не кривить душой, этим внезапным вызовом Стрельцова в ставку я немного навредил общему делу. Ему бы сейчас находиться не здесь, в Киеве, держа ответ за преступления, которых он не совершал (или к которым имел лишь косвенное отношение во благо службы). Его место было там, на юге. Именно за срыв тайных операций я спросил бы с него куда строже, чем за все эти генеральские обиды.
Но чтобы успокоить высшие чины Южной армии, нужно было создать хотя бы видимость того, что государь в гневе отчитывает зарвавшегося комиссара. Реально убирать его с должности я, естественно, не собирался.
Да и лучше при мне, чтобы услышал он и еще один человек, с которым ему, Стрельцову, работать, решить многие вопросы и определить стратегии очень важного дела.
Я потянулся к чаю, отпил. Лето сырое выдается. Сплошные дожди, а нет их, что тоже случается, так облачность, все равно прохладно. На юге это может и ничего, даже хорошо местами, но тут, в Киеве хотелось бы тепла. А то насморк у меня почти что в середине лета? Это не правильно. Это немалые санитарные потери у нас. Благо, что легкими, что лекарств от простуды запаслись.
— Ваше величество… только о державном благе и пекусь, — глухо, но твёрдо меж тем отвечал Стрельцов, не смея поднять глаз. — Сказано было мне, что делать — я и не жалел живота своего. Что-то получается, что-то нет. Как добиваться воли вашей в точности, мы ещё не до конца научены, тайному делу не обучены, вот и приходится набивать шишки на ходу. Вполне резонно, государь…
Полтора года прошло с того момента, как я очнулся в этом мире. Мой новый сыскной аппарат и разведывательная сеть только-только заработали полноценно. Теперь можно было спрашивать с этих людей по всей строгости, но нужно было и понимать: они действительно должны были набить шишки на первых неудачах, чтобы опереться хоть на какой-то реальный оперативный опыт.
Конечно, не на пустом месте создается служба, не стоит на предков слишком уж откровенно грешить и клясть их в бездействии. И при моем «предшественнике» Россия имела шпионов. Были за рубежом люди, готовые за определённые преференции или русское золото сообщать то, что нужно было знать государю. Но использовали эти ресурсы, как по мне, не слишком активно, а порой и вовсе безграмотно.
— Тебе бояться меня нечего, — я смягчил тон, откинулся на спинку кресла и позволил себе легкую усмешку. — Теми операциями, что проводятся в тылу врага силами Южной армии, я доволен. То, что вести оттуда приходят ко мне в Киев с задержкой всего в два, редко в три дня — в этом немалая твоя заслуга. И то, что турецкий султан позорно покинул свою армию… Явно же испугался, чем сильно деморализовал войска. Что ты там ещё сделал, признавайся?
Стрельцов поднял взгляд, и на его лице промелькнула хитрая, почти разбойничья ухмылка.
— Панику посеял в турецких рядах, государь. Получилось пустить слух… да так ловко, что сами османы в него поверили. Будто наши корабли с моря взяли порт в Константинополе и весь их великий город дотла сожгли!
Знаю я. Комиссары — не единственный мой источник информации. Диверсанты начали работать. Частью успешно, частью и трагично такие операции заканчивались. Но это война. И бойцы моей охраны не все проходят выпускной квалификационный экзамен. Однако кровушки османам попили, не без этого.
И то, что слухи разные пускаются — это деморализация турецкой армии. Мало того, ведь мы всем сдавшимся еще и хорошее отношение обещаем. Насколько этот слух доходит от турецких войск, я не знаю. Но на фоне криков, что «мы все проср… проиграли», сдаются и турки. Такого я что-то в иной реальности и не припомню.
— А мечети, мол, специально целыми оставили — чтобы наши, русские татары и башкиры в них молились, когда придут, а не вражеские, басурманские… — довольно выдавал мне Стрельцов.
«Ай, молодец!» — мысленно похвалил я комиссара. Уловил-таки суть нынешней идеологической повестки обновленной Российской империи. Слишком много у меня теперь появилось подданных, исповедующих ислам. Да, при переходе в православие им теперь даже деньги будут платить — формируется отдельный государственный фонд, в котором заложено не менее миллиона рублей. Но насильно мил не будешь.
Нужно было грамотно разделять мусульманство на «наше» и «их, враждебное». Например, тем же башкирам и другим верным мусульманам, включая и отряды крымских татар, которые выступают на нашей стороне, было торжественно объявлено: одним из важнейших и непреложных пунктов будущего мирного соглашения с Османской империей станет беспрепятственный проход любого паломника для поклонения в Мекку. И что Россия сама будет отбирать тех достойных людей, которых общины удостаивают хаджа, снабжать их деньгами и жестко требовать от других стран, чтобы те помогали едой и охраной при сопровождении русских мусульман до святых мест.
Дать такое публичное обещание мне ничего не стоило. Я был уверен, что подобный пункт договора для турок вполне себе проходной, чтобы заострять на нем дипломатическое внимание. Османы могут, конечно, подумать, что в пути они сумеют этих самых паломников перевербовать.
Но то, что русское православное государство берет под защиту своих мусульман — это громкий звоночек для всех. И для многих правителей в Европе, кстати, тоже: как бы не началось сюда паломничество недобитых мавров из Испании и Португалии. Да и массовое еврейское переселение при такой веротерпимости весьма возможно. Со всем этим нужно было быть очень аккуратным.
— И как вы воспользовались тем, что враг ошеломлен бегством султана? — строго спросил я у Стрельцова, возвращаясь к делам насущным.
— Отряды метких стрелков подобрались вплотную к турецкой артиллерии под покровом ночи, — оживился комиссар, — и успели сделать не менее чем по семи выстрелов каждый, выбивая офицеров и пушкарей, прежде чем вскочили на коней и ускакали прочь. А ту малочисленную погоню, которую только и смогли в неразберихе организовать турки, наши заманили в засаду. Ударили с двух сторон и в сабли уничтожили не менее двух полков турецкой кавалерии.
— За такое тебя нужно к награде представлять, а не ругать, — хмыкнул я.
— Все операции были согласованы с фельдмаршалом Ласси и проводились при непосредственном участии его и штаба Южной армии, — четко, по-военному отрапортовал Стрельцов, но в глазах его плясали смешинки.
Впору было достать из ящика стола и показать ему все те обвинительные реляции, которые поступили от Ласси на «своевольного мужика» Стрельцова. Там были такие изощренные оскорбления, что комиссару, будь он благородных кровей, впору было бы вызывать фельдмаршала на дуэль и биться до смерти. Впрочем… орден Святого Владимира третьей степени, о котором я уже подумывал, подразумевает не только повышение в чине, но и дарует статус потомственного дворянина.
И пусть все в армии и при дворе видят, что за реальные дела буквально за год можно выслужиться в весьма серьезного человека, а то, глядишь, и до придворного чина дорасти. Впрочем, такие примеры у меня уже были — взять того же Корнея Чеботаря…
— Значит, так. Всем тем, кто у тебя в недоброжелателях ходит, я отпишусь, что сильно тебя пожурил. Можешь даже слух пустить, что ругался матом и едва ли не тростью по спине ударил, — произнес я, вставая из-за стола. — Работу свою на юге ты продолжать должен. Вот только нынче задачи у тебя изменятся…
Я еще раз внимательно посмотрел на этого человека, прикидывая в уме: справится ли? Находчивости и упертости ему точно достает. Изворотливого ума — вроде бы тоже хватает с избытком. Да и не в поле же ему войсками командовать. Ему нужно поручить кое-что совершенно другое…
— Высылай агентуру и шли резидентов в Валахию. Пусть пока что затаятся, укроются в лесах и неприступных горах. Ударят только тогда, когда… — Я снова замолчал, обдумывая масштаб задуманного.
Операция планировалась слишком лихой, дерзкой, сродни тому, что недавно произошло в Швеции. Но вот только зимний шведский поход по льду Ботнического залива — это то, что в реальной истории все-таки случалось, хотя и почти на целый век позже нынешнего времени.
А вот здесь… Я не мог припомнить в своей памяти из будущего, чтобы во время череды русско-турецких войн какой-либо серьёзный регулярный отряд, а тем более целая дивизия, действовали глубоко в тылу врага. Чтобы они создавали обширные партизанские зоны, абсолютно не подконтрольные туркам, куда могли бы безопасно стекаться все ненавидящие османское иго люди. Базы, где добровольцев бы вооружали, обучали, и где со временем мог бы взрасти полноценный Второй фронт.
Было ли такое в истории вообще? Конечно, было. Ярким примером служили партизанские края в Беларуси. Во время Великой Отечественной войны чуть ли не четверть всей белорусской земли находилась под реальной властью Советов, несмотря на то, что республика официально считалась глубоко оккупированной врагом.
Там создавались лесные отряды, соединяющиеся затем в целые бригады. В итоге более четырехсот тысяч партизан в белорусских лесах, по сути, открыли настоящий второй фронт. Они нападали уже не на мелкие разрозненные гарнизоны немцев, а громили целые полки, разрушали логистику и предоставили Красной Армии идеальный плацдарм для наступления во время операции «Багратион».
Получится ли провернуть нечто подобное в нынешнем, восемнадцатом веке? Мне казалось, что это вполне реально и резонно. Тем более, если действовать не в голой степи, а в лесистых Карпатах и на Балканах, относительно недалеко от границ Австрийской империи. Да еще и с нашим новейшим вооружением, которое просто не оставило бы туркам никаких шансов выбить из лесных чащоб готовые к круговой обороне, прекрасно обученные силы.
Я в деталях пересказал этот смелый план Стрельцову, а затем пригласил к нам Василия Ивановича Суворова. Он недавно прибыл в моей свите в Киев. Мы долго сидели втроем, обсуждая саму концепцию того, что из себя представляет партизанское движение.
Я разъяснял Суворову его будущие задачи — прежде всего как тайного организатора и снабженца, а не линейного полководца. Ему предстояло сделать так, чтобы это восстание на славянских землях расцвело таким бурным цветом, чтобы стало кровоточащей костью в горле у турок. Чтобы другие регионы, вдохновившись подвигом тех же сербов, болгар или валахов, тоже начали рвать империю на части.
Такого огромного слона, как Османская империя, России в одиночку быстро не сожрать — подавимся. А вот если те народы, что насильно были сделаны частью этого слона, сами начнут отгрызать от него куски плоти ради своего освобождения — вот тогда всё и случится. И колосс на глиняных ногах, коим сейчас является держава Османов, будет неминуемо раздавлен колоссом на стальных ногах — обновленной Российской империей.
Мы провели за обсуждениями практически целый день. Затем вышли из ставки, долго гуляли по закрытому полигону, продолжая разговор, и лично осматривали новые образцы специального вооружения, которые должны были применяться для этой беспрецедентной спецоперации.
— Сильные телеги… зело крепкие. Только где же коней взять, чтобы управлять такими тяжестями по бездорожью? — уважительно, но с сомнением отреагировал Стрельцов, когда увидел наши секретные боевые фургоны.
Да, эти повозки были настоящим прорывом — чем-то вроде эрзац-БТР или тяжелых бронированных тачанок. Обшитые листами легкого железа, с установленными внутри вертлюжными пушками и бойницами для стрелков. Но, в отличие от техники моего родного будущего, тяга здесь пока оставалась исключительно конская.
— Придётся четвёрку сильных лошадей запрягать. Иначе никак такую тяжесть не утянуть, — спокойно и со знанием дела ответил Суворов, похлопывая ладонью по бронированному борту. — Но эти кони у нас уже есть, государь. Голштинцы. Мощные звери, как раз для такого дела сгодились.
Созданная в секретном конструкторском бюро Андрея Нартова — или, проще говоря, в особой царёвой мастерской — экспериментальная скорострельная картечница в целом успешно прошла полигонные испытания. К слову, нельзя сказать, что по убойной дальности она с разгромным счётом выиграла у привычной чугунной карронады, но для установки на рессорные фургоны эта многоствольная система годилась куда больше.
Мы подошли к главному козырю наших мобильных отрядов. Никаких неуклюжих круглых батарей, вращающихся на неповоротливых осях, которые еще недавно по старинке пытались конструировать в наших мастерских. Толку от этакой «карусели» в тесном пространстве телеги не было никакого — громоздко, неудобно, газы бьют в лицо, да и расчету развернуться негде. Так что первый вариант, предложенный Нартовым, не подошел.
А то, что стояло перед нами сейчас, намертво закрепленное на тяжелом дубовом шкворне, было совсем иным зверем. Хищный, приземистый кусок смертоносного железа.
Восемь кованых граненых стволов, плотно стянутых широкими кольцами из темной литой бронзы, скалились черными провалами дул. Они были уложены не в круг, а в плоский, компактный пакет — в два ряда по четыре ствола. Строгая, беспощадная геометрия смерти. Пахло ружейным маслом, окалиной и тем специфическим железистым духом, который бывает только в хороших арсеналах, где куется победа.
Чтобы зарядить, нужно вставить кассету, которая заряжена не унитарными патронами, к сожалению, а составными пороховыми зарядами в малых каморах, которые при выстреле посылают в стволы пулю.
Кассета — массивный металлический брусок, есть рычаг, который служит спусковым крючком. Ну и барабанная основа. При сноровке восемьдесят выстрелов в минуту можно сделать. При кассете в пятьдесят зарядов.
К тому же внутри бронированного фургона оставалось достаточно места, чтобы пушкарский расчёт, как все равно называют картечников, мог безопасно укрыться от ответного огня, да еще и посадить туда двух метких стрелков, вооруженных нарезными штуцерами под новые конические пули. Выходила настоящая мобильная огневая точка. По нашим расчётам, один такой экипаж мог сходу остановить лаву до сотни вражеских кавалеристов. А при слаженной совместной работе звена из четырех фургонов — перемолоть в кровавую кашу целый кавалерийский полк. Стрелять можно было даже на ходу, при условии, что рельеф местности позволял телеге идти ровно, с минимальным количеством рытвин и кочек.
— А вот и те передвижные гранатомёты, которые в лесистых горах могут стать отличной заменой тяжелой полевой артиллерии, — словно заправский гид в музее, представил другое наше новшество Василий Иванович Суворов.
Оружие действительно больше всего напоминало ранние батальонные миномёты. Унитарные заряды к ним производить в этих реалиях было крайне сложно. Сперва наши кулибины вышли из положения весьма экстравагантно: придумали систему, где запальная игла, накалывающая пороховой сердечник, всегда должна была оставаться раскалённой. Для этого внизу казенника, прямо как в жаровом самоваре, в специальном поддоне постоянно тлели угли.
Однако эта машинка регулярно давала сбой: не каждый снаряд опускался в ствол ровно, четко утыкаясь капсюлем в калёную иглу. Мастера полгода ломали головы над тем, как исправить недостаток, и если бы не моё вмешательство, работы над проектом просто заглохли бы. Решение оказалось до гениального простым: помимо механизма с иглой, в казеннике высверлили дополнительное запальное отверстие, куда пушкарь мог вставить классический зажжённый фитиль. Уж тогда бомба вылетала из ствола наверняка, а в небе работала как шрапнель, разрываясь в воздухе и щедро осыпая неприятеля свинцовой картечью.
— Ко всему этому арсеналу придается усиленный егерский полк, где собраны лучшие инструкторы и наставники по военному делу с наших императорских полигонов, — я перевел тяжелый взгляд на Стрельцова. — Твоя задача состоит в том, чтобы при помощи этих кадров готовить в партизанских зонах новые полки, но уже из сербских воинов. И главное: совместно с нашим послом в Австрийской империи, графом Румянцевым, ты должен наладить бесперебойные тайные поставки русского огнестрельного оружия через австрийские земли.
Переговоры об этом транзите сейчас ведутся. Идут они невероятно тяжело — австрияки уперлись как бараны. И их логика вполне понятна. Выходит так, что через их приграничные территории мы не просто спонсируем освободительную войну сербского, а там, глядишь, хорватского и валашского народов. Мы тем самым стремительно распространяем своё влияние на умы этих людей.
Свалить Османскую империю чужими руками — это лишь половина дела. Национальные интересы Священной Римской империи германской нации недвусмысленно требуют, чтобы русское влияние на балканских землях оставалось нулевым. Венский двор с огромным удовольствием хотел бы присоединить эти славянские территории к себе, включая независимую Черногорию, и пробить для Габсбургов еще один выход в Средиземное море.
Но парадокс в том, что ровно этого же хотим и мы. И за это влияние мы будем драться. Правда, вряд ли с самими австрийцами придется воевать — если, конечно, у них хватит дипломатического ума пойти нам на уступку в балканском вопросе в обмен на то, что наши штыки принесут огромную пользу их империи где-нибудь в другом месте Европы.
Грядёт мировая война. Ну или, по крайней мере, масштабная общеевропейская, где каждая из сильных держав вынуждена будет выбрать свою сторону. И, как я уже неоднократно говорил: Россия — это та гиря на весах истории, которая решит исход. Чью сторону она выберет, тот военно-политический блок и получит подавляющее преимущество и все возможности для победы.
Да, формально у нас есть всеобъемлющий союзный договор с Австрийской империей, и он вроде бы подразумевает все эти совместные действия на Балканах. Но кулуарная дипломатия всё равно должна работать безостановочно. Я очень рассчитываю на Александра Румянцева. Надеюсь, что дипломатического таланта этого человека — отца будущего великого русского полководца, а пока еще сущего несмышленыша, только-только начавшего ходить, — хватит сполна. Ему предстоит вместе с прославленным принцем Евгением Савойским, которого я уже лично убедил в необходимости этих негласных операций, продвинуть нашу повестку. И сделать это так изящно, чтобы вышло хорошо и для России, и для Австрии.
— Готовьтесь, господа. Обсуждайте всё до малейших деталей, — строго произнес я, возвращаясь к своим собеседникам. — Можете пока ночами не спать, но в самое ближайшее время — не позднее чем через три дня — я должен видеть ваш подробный доклад. Мне нужно четкое понимание того, как и каким именно путём вы будете действовать. Точные топографические карты, которые нашей агентуре удалось добыть у австрийцев и турок, и которые были детально усовершенствованы Тайной канцелярией — всё это поступает в ваше полное распоряжение. Кроме того, наш сербский агент Милош Кобилич предоставил недавно свежие сведения о том, какие партизанские гайдуцкие отряды в горах уже существуют и готовы работать совместно с нашими инструкторами.
Я замолчал, оглядывая их уставшие, но сосредоточенные лица, заканчивая эту многочасовую тяжелую работу с двумя важнейшими людьми моей эпохи. Людьми, которым в очередной раз предстояло отправиться в неизвестность и совершить чудо ради грядущего величия Российской империи.
Перекоп.
2 июля 1726 года.
Генерал-аншеф Пётр Петрович Ласси стоял на продуваемой прохладным ветром смотровой башне. Внизу, в пыли и грязи, кипели масштабные инженерные работы, и, надо отдать должное, солдаты трудились исправно, не разгибая спин. Иначе было нельзя: каждый в армии знал, что главнокомандующий может внезапно нагрянуть на любой, даже самый отдаленный участок обороны, чтобы лично проверить, сколько саженей земли за ночь или за утро вырыто, или насколько, напротив, земли прибавилось, где наращивали земляные укрепления.
Генеральный план перестройки Перекопа утвердили еще год назад, сразу после того, как эта мощная оборонительная линия была с ходу взята русскими войсками. Теперь же, на протяжении более чем семи верст поперек всего перешейка, ощетинились частоколами пятнадцать новых опорных пунктов с выдвинутыми далеко вперед земляными равелинами.
Уцелевшие старые кирпичные здания турецкой постройки не стали сносить — инженеры превратили их в глухие блокгаузы, слегка достроив и укрепив мешками с песком. Теперь они представляли собой идеальные точки для круговой обороны. Даже если османская пехота прорвется сквозь первую линию валов, их встретит перекрестный шквальный огонь из пушек, ружей и штуцеров прямо в тылу.
Особенно тяжелые земляные работы велись на фланге, в районе Гнилого моря — озера Сиваш. Ласси был слишком опытным полководцем, чтобы допустить фатальную ошибку. Позволить туркам обойти русские позиции по мелководью и ударить в тыл, как это сделали в свое время сами русские войска, было категорически нельзя.
Поэтому топкий берег сейчас безжалостно срывался, превращаясь в крутой эскарп, над которым уже вырастал четырехметровый земляной вал с обустроенными артиллерийскими батареями и ложементами для стрелков.
И вот за этим всем смотрел Петр Петрович Ласси, ибо воля государя гласила не двусмысленно:
— Просрете Перекоп, до конца своих дней на цепи, как псов при себе держать буду.
Жестоко, конечно. Но язык не поворачивается ни у кого обвинять императора, что Петр Алексеевич разбрасывается словами. Столько все было… человек на цепи за серьезное происшествие? Вполне.
Фельдмаршал Ласси уже схватился за холодные деревянные перила, собираясь спуститься с башни, чтобы в очередной раз спустить шкуру с нерадивых инженеров третьего бастиона, явно не успевавших возвести перекрытия по графику, когда его порыв прервал запыхавшийся адъютант.
— Господин командующий! Через озеро прибыл вестовой. Сообщение от фельдмаршала Матюшкина, — офицер протянул запечатанный пакет.
Пётр Петрович тяжело посмотрел в сторону недостроенного третьего бастиона, подавив вспышку гнева.
— Инженера этого участка… немедленно вызвать ко мне в штаб. И… сам с ним поговоришь. Если за следующие два дня не нагонит, я его утоплю в озере, — отчеканил он, забирая депешу. — И созывайте военный совет.
Где-то вдалеке, со стороны степи, то и дело глухо бухали пристрелочные выстрелы турецких пушек. Там же, да и считай, что повсюду, не часто, но постоянно стреляли и русские штуцеры. Постоянно случались стычки в степи, турецкие иррегуляры уже столкнулись в русскими, которых численно оказалось больше. Да и подготовленными были башкиры, калмыки, хивинцы, бухарцы, казаки, киргизы… ногаи, крымские татары, вставшие на сторону России. Кого только не было в войске русского Царя.
Так что война, вялая, но уже велась. А стороны тщательно готовились к тому моменту, когда огромные армии сойдутся в решающем бое. Более полутора сотен тысяч турецкой орды, более ста двадцати тысяч русской… наследницы Великой Орды.
А пока главнокомандующий спокойным, размеренным шагом направлялся к своему штабу. Тот располагался в одной из бывших турецких цитаделей, изрядно усиленной за последние месяцы. Перед ее древними стенами теперь угрожающе возвышались первая и вторая полосы русской обороны, набитые порохом и свинцом, разными укреплениями, разной артиллерией от ручных мортирок до осадных мортир и гаубиц.
Спустя час под сводчатыми потолками бывших покоев турецкой крепости повис густой табачный дым. Ласси не любил табачный дым. Только узнал, что курение, на самом деле, не полезно, ни сколько не согревает нутро, так и бросил сие пагубное пристрастие. А вот другие офицеры все еще курят. Но в обществе установилось правило, что говорить о зловонных запахах, как и о неприятном табачном дыме — не комильфо, не правильно.
Фельдмаршал обвел всех своим строгим взглядом, как пересчитал детишек на прогулке, кивнул удовлетворенно головой.
— Господа, я получил сообщение от фельдмаршала Матюшкина. Наш план обороны должен переходить в острую фазу, как сказал бы наш государь, — торжественно и сухо произнес Ласси на английском языке.
Штабной толмач тут же звонко продублировал слова ирландца на русском. Несмотря на то, что командующий Южной армией за годы службы вполне сносно изъяснялся по-русски, в моменты крайнего утомления он предпочитал говорить на родном языке. Впрочем, его цепкий, холодный взгляд при этом всегда сверлил переводчика — Ласси подспудно следил за тем, чтобы толмач доносил до собравшихся офицеров не просто слова, но и нужный, жесткий посыл.
— Донская, а ныне переименованная в Азовскую, армия должна будет подойти не позднее чем через две недели, встав с опорой на озеро Сиваш, — Ласси уперся кулаками в разложенную на столе карту, не сводя тяжелого взгляда с главного инженера Южной армии. — Поэтому необходимо уже прямо сейчас, с сегодняшнего дня, проверить все плоты, понтоны и лодки. Мы должны быть готовы помогать друг другу огнем и маневром, а в случае крайней необходимости — обеспечить армии Матюшкина возможность быстрой переправы на полуостров.
Он выдержал паузу, от которой в воздухе, казалось, зазвенело напряжение.
— Я надеюсь, здесь никому не нужно объяснять, насколько нам важно иметь бесперебойную связь и согласовывать наши действия по часам?
Действительно, объяснять это было никому не нужно. У Петра Ласси имелась одна, может, и не самая приятная, но крайне эффективная черта — дотошная педантичность. Он мог повторять одни и те же приказы десятки раз, вколачивая их в головы подчиненных. План предстоящей операции все офицеры, собравшиеся сейчас в крепости, знали от и до. Даже если любого из этих усатых, прошедших не одну кампанию командиров разбудить в предрассветный час и спросить, что должно случиться на втором этапе сражения за Перекоп, он без запинки назовет оба варианта действий, в зависимости от того, откуда именно ударят османы.
— Раз с этим всё ясно, то прошу вас, ротмистр Чирков, доложите, как действуют ваши драгуны, — голос главнокомандующего Ласси стал суше. — И еще. Комиссар Стрельцов, который нынче обретается при государе, с таким жаром выпрашивал у меня дозволение на эту вашу так называемую «охоту». Ну и как? Много ли вы наохотились? Много ли подбили дичи? Честь и совесть не беспокоит ли?
Пётр Петрович позволил себе не свойственную ему пренебрежительную усмешку. Старый европеец не слишком жаловал новомодные, не вписывающиеся в правила линейной тактики выдумки. Ну и эти подлые новые методы войны…
Алексей Иванович Чирков — один из тех отчаянных рубак, кого еще генерал-майор Матюшкин привлекал к личной охране государя императора в тревожном январе тысяча семьсот двадцать пятого года, — ни на секунду не стушевался под тяжелым взглядом главнокомандующего. Он лишь упрямо вскинул подбородок.
Чирков был ярким порождением новой эпохи. Получив по чину личное дворянство, бывший сержант изрядно возгордился. У него откровенно кружилась голова от того, как стремительно он взлетел в ротмистры. Именно таких «выскочек» всегда будет презирать старая родовитая знать, даже если сама она извлекала немалую выгоду из реформ Петра Алексеевича.
Но пока это глухое противостояние старого боярства и новых петровских выдвиженцев оставалось неочевидным. Огромная, почти подавляющая фигура императора надежно закрывала своих птенцов, не позволяя никому усомниться: именно они, проливающие кровь, достойны считаться лучшими людьми империи (наравне с теми же пришлыми немцами). Наступало время, когда любой смышленый мужик мог выслужить шпагу и потомственное дворянство — лишь бы верой и правдой служил государству да был к наукам приспособлен.
Тот же Чирков, к примеру, уже успел окончить недавно созданную офицерскую школу. Теперь он, пусть и плохенько, но владел голландским, совсем примитивно изъяснялся по-французски, а главное — бегло читал и сносно, без грубых ошибок, писал. Этого скудного багажа знаний ему с лихвой хватило, чтобы начать манерничать и нести себя с таким апломбом, который был бы свойственен какому-нибудь потомственному князю или графу.
— В ходе так называемой охоты, господин главнокомандующий, достоверно известно, что мы ликва… ликво… — ротмистр запнулся, мучительно подбирая непривычное иностранное слово.
— Ликвидировали, — усмехаясь в пышные усы, пришел ему на выручку сидевший рядом генерал-майор Зубилин. — Вы, Алексей Иванович, если уж хотите щегольнуть словечками из речей государя, так сперва проговаривайте их про себя. Они вельми сложные.
Чирков густо зарделся, пятна румянца проступили даже на шее. Ему страсть как хотелось казаться умнее, оперируя модными терминами, которые ввел в обиход сам император и которые теперь столичная молодежь старалась ввернуть к месту и не к месту.
Но когда ротмистр справился со смущением и озвучил сухие цифры потерь противника, в штабе повисла изумленная тишина. Цифры оказались поистине внушительными.
Пётр Петрович Ласси прикусил губу и глубоко задумался, барабаня пальцами по столешнице. В его классической картине мира просто не укладывалось в голове, что можно воевать
Их тактика была пугающе грязной и эффективной. Отряды рассредоточились по всей протяженности оборонительных линий Перекопа. Каждую ночь двойки или тройки таких вот снайперов с нарезными штуцерами, накинув поверх мундиров бесформенные маскировочные балахоны цвета пожухлой степи, скрытно выдвигались на нейтральную полосу.
Они залегали в воронках, лощинах и кустарниках, сливаясь с землей. Они могли лежать часами в холодной грязи, не шевелясь и не разводя огня, ради того, чтобы сделать всего один-два выстрела — выцелить в османских траншеях разодетого, увешанного оружием турецкого офицера и всадить в него тяжелую пулю, после чего бесследно раствориться в сумерках.
Из тех сотен убитых турок, о которых доложил ротмистр, добрая четверть приходилась именно на командный состав. А обезглавить вражескую роту перед штурмом дорогого стоило. Ласси, как прагматичный военачальник, не мог не признать: значимость такой подлой, невидимой «охоты» многократно превосходила результаты десятка красивых линейных залпов.
Ласси так воевать не любил. Более того, эта новая тактика вызывала у него глухое, нутряное отторжение. Ему казалось, что он одобряет нечто запретное, неправильное, откровенно подлое. Пётр Петрович был плоть от плоти старой европейской военной школы, воспитанный в духе рыцарства и «правильной» линейной войны.
В его картине мира противнику нужно было смотреть в лицо, сходиться в честном строевом бою, демонстрируя солдатскую удаль. Враг должен был иметь если не равные шансы, то хотя бы возможность защититься. А хладнокровно, словно в тире, расстреливать ничего не подозревающих людей из новейшего нарезного оружия из-за кустов — это пахло не славной баталией, а банальным убийством.
Ротмистр Чирков стоял навытяжку. Все офицеры в штабе замерли, глядя на главнокомандующего Южной армией и ожидая от него хоть какой-то реакции на этот шокирующий доклад.
Ласси тяжело сглотнул, прокашлялся, словно поперхнувшись собственной слюной, и, отведя взгляд, не слишком решительным, хриплым голосом процедил: — Продолжайте эту работу, ротмистр.
Он отдал этот приказ, потому что память его была острее личных принципов. Пётр Петрович хорошо помнил наставления государя. В личных письмах, которые российский император нередко слал своему командующему, четко и безжалостно проводилась одна мысль: на войне нет ничего важнее самой Победы и результата.
Эти слова государя всякий раз впивались в мозг фельдмаршала раскаленной иглой, заставляя забыть о политесе и действовать предельно жестко.
Следом начались другие доклады. Слово взял заместитель комиссара Стрельцова — Никита Федотович Резник. Будучи хитрым, изворотливым карьеристом, он рассудил, что пока прямого начальника нет рядом, наступило идеальное время, чтобы полебезить перед фельдмаршалом и приписать все успехи ведомства лично себе.
Собравшиеся штабные офицеры слушали его вполуха. Резник вещал таким густым, пафосным тоном — словно оду самому себе пел. Обычно с такими театральными завываниями рассказывают сказки на ярмарках. Ирония заключалась в том, что Резник говорил правду, но из-за его манеры никто в штабе ему банально не верил. Не верили ни в то, что горстке диверсантов удалось взорвать в Очакове гигантский склад с боеприпасами, ни в то, что агентура успешно распустила среди османов панические слухи о падении Константинополя. Тем более не верили в озвученные цифры турок, якобы перебитых в суматохе русскими стрелками под стенами очаковской крепости.
— А чего же ты, Никита Федотович, говоришь, что всего тысячу турок побили в тех делах с подрывом склада? — вдруг прервал его Ласси. Главнокомандующий говорил с легким ирландским акцентом, но интонации скопировал мастерски. — Ты уж докладывай мне, что десять тысяч неприятеля убито! Чего его, басурмана, на бумаге-то жалеть?
Штаб грохнул от хохота. Эту шутку, которую Ласси когда-то услышал лично от государя императора, фельдмаршал рассказывал своим подчиненным уже не в первый раз. Поначалу некоторым непонятливым офицерам приходилось даже объяснять ее смысл. Но теперь смеялись все и громко — исключительно потому, что нужно было польстить командующему.
Никита Федотович Резник осекся и посмотрел на смеющегося фельдмаршала с выражением глубочайшей обиды. Он выглядел как ребенок, которого несправедливо выпорол отец: мол, я же к вам со всей душой, с такими новостями, а вы меня при всем штабе на смех поднимаете!
— Довольно, — Ласси резко поднял ладонь, и смех мгновенно оборвался, сменившись звенящей тишиной. Лицо командующего снова стало каменным. — Итак, господа. Радоваться нам еще рано. Сперва турка нужно отбить. Вот к этому мы и будем готовиться. Приводите полки в боевую готовность. Через две седмицы начнем действовать по плану.
Война переходила в ту самую «острую фазу», когда вот-вот и все решится.
Киев.
3 июля 1726 года.
И всё-таки я был абсолютно прав, когда думал о том, что столица Российской империи находится именно там, где находится император. То есть — я.
Киев еще никогда не видел столь масштабного дипломатического и чиновничьего представительства. Из-за этого образовалась существенная проблема: где прикажете разместить не только моих министров и раздутые штаты ведомств, но еще и целую ораву иностранных послов?
К моему крайнему удивлению, французский посол в России, тот самый Жак де Кампредон, успевший съездить во Францию за новыми инструкциями, по возвращении направился уже не в прохладный Петербург, а прямиком сюда, в Киев. Здесь же объявился и посланник Священной Римской империи, блистательный полководец Евгений Савойский. Впрочем, он был здесь скорее проездом — ему надлежало возглавить австрийскую армию в начавшемся конфликте.
Само собой разумеется, наши драгоценные союзники не спешили по-настоящему вступать в эту войну. Они выжидали. Им нужно было, чтобы произошло хотя бы одно генеральное сражение, чтобы понять, на чьей стороне реальная сила, прежде чем делать окончательные ставки. Я их не торопил. Ничего, будет еще мяч и на нашей половине поля.
Я сидел в своем временно оборудованном кабинете в губернаторском доме и методично работал с бумагами. От Посошкова пришел очередной квартальный отчет. Правда, старик немного поспешил его составить, а личная приписка к документу меня и вовсе расстроила.
Я со вздохом отложил свою диковинную шариковую ручку с золотым пером и идеально подогнанным серебряным шариком, снял очки и устало помассировал виски.
И всё же экономические вопросы Российской империи увлекали меня куда больше, чем война. Впрочем, любая война для меня — это, по сути, и есть концентрированная экономика. Даже эта кровавая заруба с Османской империей. Я твердо рассчитывал, что нам не придется останавливаться на полпути и заключать какой-то ущербный, промежуточный мирный договор, чтобы через пять-десять лет, скопив силы, начинать всё по новой. Эта война была для меня сугубо экономической, и решить проблему Юга требовалось раз и навсегда.
— Ты мне еще поуказывай, когда экономику выстраивать с Южной Европой! — пробормотал я. — Знаю, что спишь и видишь, когда с англичанами замиримся, да с датчанами. Жди… Бестужев.
Именно ему я поручил собрать воедино и проанализировать всю агентурную и дипломатическую информацию по Южной Европе. И не только Бестужева. Нужно было знать, как с одной стороны это направление русской политики станут ругать — Бестужев; или хвалить да нахваливать, как Посошков и Скорняков.
Пришло время обратить пристальное внимание не только на север Европейского континента, но и на южные рынки, оценивая перспективы нашей Империи.
— Не верят, гады, что мы сможем победить настолько убедительно, чтобы открыть Проливы и начать свободно торговать, — мрачно пробурчал я себе под нос.
Во всех аналитических записках, приходивших с юга Европы (и прежде всего из Испании), сквозила откровенная желчь. Тон их писем был таким, словно мы долгие годы были добрыми соседями, а теперь вдрызг рассорились из-за межи, вплоть до готовности объявить войну. Уж не знаю, из-за чего испанцы стали такими несговорчивыми. Может, дело в их фанатичной религии? Католичество там сильно как нигде, и эти гордецы воспринимают наше православие так, будто мы для них — сарацины или иудеи.
— Просрали свою империю, вот и злятся на чужие успехи, — жестко припечатал я, вслух подводя итог испанскому вопросу.
Однако в целом старик Посошков присылал вполне здравые выкладки. Цифры, с которыми я, пожалуй, был готов согласиться. Он утверждал: если мы прорубим «окно» еще и в Южную Европу, то сможем зарабатывать на морской торговле столько, что с лихвой покроем все астрономические расходы на противостояние с Османской империей. Даже если эта война приобретет затяжной, изматывающий характер.
Правда, во всем этом крылось одно грандиозное логическое противоречие. Замкнутый круг. Мы физически не сможем открыть это вожделенное окно в Южную Европу, если увязнем в бесконечной сухопутной войне с османами, и пока Черноморские проливы не станут полностью проходимыми для нашего военного и торгового флота.
У меня бродили мысли о том, чтобы дать возможность такому дряхлому левиафану, как Испания, еще немного продлить свою имперскую агонию. Пусть они и дальше бодаются с молодыми, зубастыми хищниками — прежде всего с Англией. Ну, и с хищником уже вполне заматеревшим, которого сама же Испания на свою голову когда-то и взрастила, — с Нидерландами. В мутной водичке, как известно, жирные караси ловятся куда сподручнее. Если все эти европейские морские державы будут увлеченно грызть друг другу глотки и топить чужие галеоны, тогда слаженный удар со стороны русского океанского флота станет фатальным.
Который, будем честны, пока существует лишь в моем воспаленном воображении да на корабельных верфях. Но! Если грамотно использовать ресурсы Остендской австрийской торговой компании, крупным акционером которой я всё-таки планирую стать, то замахиваться на солидный кусок пирога, связанного с контролем над Мировым океаном, можно будет уже не только в своих влажных фантазиях, но и на реальных морских картах.
Я еще раз с силой потер ноющие виски, когда в дверь кабинета тихо, но отчетливо постучали условным стуком.
Губы сами растянулись в усмешке. Я отлично знал, кто осмелился пожаловать ко мне в столь ранний, предрассветный час. И наверняка мой верный секретарь Макаров — который по привычке не спит, когда бодрствую и работаю я, — уже успел прошипеть этому визитеру, что государю надобно вздремнуть хоть пару часов после бессонной ночи над бумагами. Но того это, естественно, не остановило.
— Ну, входи, герой! — громко сказал я. — Заждался я тебя. Много чего, мой друг, есть тебе сказать.
Киев.
3 июля 1726 года.
Створки массивной дубовой двери — которую буквально вчера навесили плотники, ибо старая губернаторская была хлипкой и никуда не годилась — натужно скрипнули. На пороге показался Корней Чеботарь.
— Ну что? Я так понимаю, свой главный экзамен ты с честью выдержал? — произнес я, поднимаясь навстречу. — Спасибо тебе за Керчь. Мы сбили планы врага.
Я крепко, по-мужски обнял и троекратно расцеловал своего начальника тайной стражи, личного телохранителя, доверенника для особых поручений… и, наверное, одного из немногих людей в этом веке, кого я мог назвать настоящим другом.
— Во славу имени твоего, Ваше Императорское Величество, — сверкнув белозубой улыбкой сквозь въевшуюся походную пыль, ответил Корней.
Я жестом указал ему на мягкое кресло у небольшого круглого столика. Этот спартанский набор походной мебели был настолько привычен, что, пожалуй, являлся одним из немногих предметов интерьера, которые я таскал за собой повсюду, куда бы ни забрасывала меня война или дипломатия.
— Рассказывай, что удалось реализовать. Но самое главное — хочу услышать, какие в процессе возникли накладки и сложности. И что ты сам думаешь нужно сделать, чтобы в дальнейшем подобного избежать, — сменив тон с дружеского на подчеркнуто серьезный, деловой, потребовал я.
Похвалил — и будет. Теперь нужно было сугубо прагматично решать, как мне использовать дальше такой уникальный кадровый ресурс. И есть ли вовсе перспективы у подобных операций на постоянной основе, а не только руководствоваться удачей и безалаберностью противника.
Что самое главное в моей работе? И что получается у меня лучше всего? Этими вопросами я всерьез озабочен. И пока считаю, что мне в целом удалась кадровая политика. Вот и Корней тому пример.
У Чеботаря была холодная голова на плечах, неистребимый дух здорового авантюризма и тот бесценный багаж знаний, который я методично вливал ему в уши все эти годы. Опыт не столько мой личный, сколько выуженный из знания истории будущих войн и спецопераций. В такие переломные времена, как сейчас, держать такого специалиста при себе в качестве простого начальника охраны было бы преступным расточительством.
А еще мы привлекали и других наставников, чтобы и мне учиться, потому как важно понимать специфику времени, и Чеботарю, как и другим диверсантам. Документировались все известные примеры диверсионной работы, удачливых операций, как и провальных. Проводился анализ, фиксировались выводы на бумаге. Так что у нас теперь не такой подход, когда научился кулаками махать — вперед столицы вражеские брать. Нынче стараемся подходить к диверсионной работе научными методами.
Корней тяжело опустился в кресло, собираясь с мыслями. То, что он весьма рационально, без лишних эмоций и бахвальства подошел к анализу только что проведенной им дерзкой операции по взятию Керчи — безусловно повышало его статус в моих глазах с хорошего исполнителя до уровня стратега.
Я не стал говорить ему вслух о том, насколько доволен. Доволен тем, что он смог пересилить в себе это пьянящее чувство радости от победы, сбросить этот хмель от свершенного великого дела и с холодной головой найти немало изъянов в той операции, которая со стороны казалась прошедшей без сучка и задоринки. Такое критическое мышление в этом веке — товар штучный, на вес золота.
— Ты понимаешь, Корней, что тебя и твою команду, которая свершила такие дерзкие дела, я больше не могу держать просто возле себя в качестве телохранителей. Да, ты один из тех немногих, кому я доверяю свою жизнь без оглядки. Но и я тут не сам себе хозяин. Я — первый слуга Империи, — сказал я, не обращая внимания на вытаращенные, откровенно испуганные глаза своего собеседника.
Еще бы, в голове человека восемнадцатого века никак не укладывалось, что сам император, самодержец всероссийский, может называть себя чьим-то слугой, пусть даже и слугой государства. Но тут я демонстрирую еще и свое право на власть. Я — работяга, я истинный император. И таким же стараюсь вырастить Петра Алексеевича.
Однако, я не не стал подымать эту тему. Она только моя, но продолжил, чеканя слова:
— На юге Греции, в горах, обитает весьма занимательный народец — клефты. По сути, с точки зрения закона, они жестокие бандиты, ведущие полупиратский образ жизни. Мне нужно, чтобы ты отправился туда и поднял этих отчаянных головорезов на бескомпромиссную войну с Османской империей. Чтобы ты за наши деньги и нашими мушкетами помог сколотить из них полноценную дивизию и ударил туркам в тыл. В идеале — взял Салоники. При этом вся твоя штурмовая команда, которая была с тобой в Керчи, отправится вместе с тобой. Исключение — только моряки, да и то, часть флотских спецов я тебе выделю.
— Государь? Полномочия мои какие? Одно дело — город взять, иное — командовать разбойниками, — Корней хотел показать мне, что он нисколько не разочарован, что голов хоть куда отправиться, да хоть бы и в Пекло, если только я повелю.
— Полные… они почти язычники, их вера не понятна. Золота у тебя будет много. Купишь частью их, пообещаешь Лаконику в управление, когда все закончится. Они… некоторые из них… считают себя потомками спартанцев, — говорил я.
Говорил то, что знал из будущего. Были подтверждения, что эти бандиты существуют и сейчас. Вот пусть бы их и поднял на революцию. Пусть забирают себе даже весь Пелопоннес. Этого хватит им. Но а больше… нет.
Я пристально посмотрел в глаза Корнея, выискивая там страх или разочарование. Я отлично знал, чего он хочет на самом деле и к чему так отчаянно стремится. Была в столице одна девица из весьма знатного боярского рода, по которой мой начальник тайной стражи сох, как мальчишка.
Я, конечно, не был поборником подобных неравных браков, учитывая сословную пропасть между ними. К тому же, девице той исполнилось всего-то пятнадцать лет. Мой современный менталитет бунтовал, но здесь, в этом времени, даже мне, всесильному императору, было архисложно продавить закон, по которому девиц дозволялось бы выдавать замуж только по достижении совершеннолетия — с восемнадцати лет.
Хотя с высшими церковными иерархами мне в ближайшее время все же надлежит серьезно поговорить, чтобы браки не заключали хотя бы раньше, чем невесте стукнет шестнадцать. Как мне кажется, подобная прогрессивная мера может быть встречена косным обществом в штыки куда более агрессивно, чем мое лояльное отношение к тем же старообрядцам.
— Всё ли ты понял из того, чего я хочу от тебя в Греции? — прервав свои размышления, спросил я.
— Так точно, государь. Всё исполню, — глухо, но твердо ответил он.
— Не робей, Корней. Пригляжу я за твоей зазнобой, чтобы никому ее силой не выдали, пока ты по горам скачешь, — усмехнулся я, видя, как у парня отлегло от сердца. — Сам поговорю с князем, ее отцом. Но ты должен понимать, чего мне это будет стоить. И уж тебе-то — тем более. Вспомни историю, которую я тебе как-то рассказывал долгими зимними вечерами. Про норвежского короля Харальда Прекрасноволосого. Вспомни, сколько земель он прошел мечом, сколько добыл себе кровавой славы только для того, чтобы стать ровней для той девицы, которую полюбил.
Опершись на подлокотники кресла, я тяжело поднялся. Суставы предательски хрустнули, воистину как у глубокого старика. Спину заломило от многочасового сидения над картами. Я решил немного размяться. При ком-то другом, из чопорных царедворцев, я бы, возможно, постеснялся или просто счел не по чину заниматься физическими упражнениями прямо в кабинете. Но Корней был тем человеком, с которым мы провели на матах не одну сотню изнурительных тренировок.
— Ну что, разомнем кости? На кулачках? — хищно прищурился я, расстегивая ворот и скидывая тяжелый камзол на спинку кресла.
— Ваше Императорское Величество, так побью же как дитя, если в поддавки играть не стану! — широко усмехнулся Корней, мгновенно принимая привычный для нашего неформального общения шутливо-дерзкий тон. Он тоже начал закатывать рукава.
— Не кажи «гоп», пока не перепрыгнешь, щеня, — добродушно огрызнулся я, вставая в боксерскую стойку.
Хотя в глубине души я с горечью понимал: к сожалению, годы берут свое. Я уже объективно мог уступить в скорости этому молодому, сильному и удалому волкодаву. Тем более что он был изрядно натаскан мною же — обучен тем самым современным приемам рукопашного боя, которые я сам в него годами и вколачивал.
Он владел ухватками и безжалостными приемами армейского прикладного рукопашного боя. Я был абсолютно уверен — наше русское военно-прикладное искусство еще станет в этой эпохе настоящей притчей во языцех. И не только рукопашка.
Я ведь еще прекрасно помнил, как работать штыком. Да, в моей прошлой жизни базовым оружием для отработки этих приемов служил автомат Калашникова, но старая русская штыковая школа даже в двадцать первом веке оставляла свои жесткие отголоски в программах подготовки зеленых новобранцев. Короткий укол, сбив, сокрушительный удар прикладом — принципы переносились на тяжелые местные фузеи и даже штуцеры идеально.
И вот мы стоим в боевой стойке друг напротив друга на гладком наборном паркете. Корней Чеботарь смотрит мне прямо в глаза — в точности так, как я его и учил, не отвлекаясь на движения моих рук или ног. Всякий опытный боец знает: не нужно пялиться на кулаки, чтобы понять намерения оппонента. Ты либо читаешь его по микродвижениям плеч, либо периферийным зрением улавливаешь, откуда пойдет первый удар или начнется комбинированная атака.
Чеботарь резко выдохнул и попытался пробить меня прямым справа. Это стало его первой и сразу же фатальной ошибкой. Он банально пожалел меня — своего императора. Из-за внутренней скованности удар вышел смазанным, недостаточно быстрым и вполсилы. Возможно, подобный неуверенный заход и сработал бы в кабацкой драке с кем-то другим, но здесь это был провал.
Моих наработанных рефлексов и скорости с лихвой хватило, чтобы чуть сместиться с линии атаки. Я жестко перехватил его бьющую руку, выкрутил кисть на излом и, сделав подшаг, с силой впечатал локоть Чеботаря ему же между лопаток, одновременно укладывая грузного бойца лицом на пол.
— Контрольный пару раз тебе по затылку достучать? — тяжело дыша, поинтересовался я, фиксируя его на паркете. — Вообще забыл наши тренировки?
Корней глухо крякнул под моим весом, пытаясь вывернуть шею:
— Прости, государь… Отвык я от того, что право такое имею — бить тебя. За пределами дворцов твоих народ тебя так почитает и страшится, что и я грешным делом усомнился в своих спарринговых правах.
— Это тебя совершенно не оправдывает, — отрезал я, ослабляя хватку и позволяя ему подняться на ноги. — Если я приказал атаковать, значит, бей в полную силу. А что касаемо твоего «права бить российского императора» — забудь. Такого дозволения у тебя и близко не было. Бить… это кто вовсе такое право может иметь? Господь Бог? Только что. Просто мне нужно держать себя в тонусе и с кем-то тренироваться. Чтобы, случись вдруг какая оказия, я мог наглядно показать, на что реально годен русский государь.
Я отряхнул рукава и указал потирающему плечо Чеботарю на кресло у окна:
— Садись. Поговорим еще раз, и я выдам тебе кое-какие бумаги касательно того, что конкретно тебе предстоит сделать в Греции. Давай только быстрее. Ты парень понятливый, а ко мне скоро тот напыщенный французишка пожалует — нужно будет ему тоже хорошую трепку задать, чтобы знал свое место.
— В Керчи захватили мы два десятка французов, — напомнил мне Корней.
— Знаю… За это спрашивать буду. Но ты занимайся греками, — сказал я.
Месье Кампредон стоял передо мной, вытянувшись во фрунт, являя вполне неплохую, офицерскую выправку. При последней нашей встрече я видел перед собой исключительно рафинированного аристократа с напудренным париком, манерно оттопыренным мизинчиком и шагающим так, словно он слегка скользит по паркету Версаля.
Сейчас же француз разительно переменил свое поведение. Тем самым он лишь лишний раз доказал, что действительно является весьма грамотным, гибким и сообразительным дипломатом — возможно, лучшим из тех, кого сейчас мог бы предложить французский дипкорпус для работы в непредсказуемой России. Он менялся под меня и мое окружение.
Вот только в целом вводные для его дипломатической миссии были настолько ущербными, а местами и откровенно преступными (и лишь чудом пока еще не раскрытыми до конца), что я искренне не знал, как он сейчас будет выкручиваться.
— Слушаю вас, месье Кампредон, — начал я разговор. — Вы прибыли в Вышгород, потом в Киев.
Я вальяжно восседал в глубоком кресле, закинув ногу на ногу и, в пику его прошлой встрече, сам откровенно манерно постукивал пальцами по тяжелому золотому набалдашнику своей трости. Глухой, ритмичный стук разносился по кабинету, задавая нервный такт нашей беседе.
— Вы настойчиво искали встречи со мной. Я не отказал вам в аудиенции, но, признаться, совершенно не понимаю, зачем она вообще нужна. Разве что для того, чтобы вы официально сообщили мне: мой венценосный брат Людовик окончательно решил объявить мне войну. В конце концов, это было бы куда более честным и достойным решением, чем интриговать и воевать против России подло, исподтишка.
По едва уловимому движению лицевых мышц французского посла я понял, что он растерян. Он тут же попытался прикрыться маской непроницаемости, но было поздно. Кампредон уже прекрасно осознал: у нас на руках есть неопровержимые доказательства участия французов в тайной войне против короны.
— Вы, кажется, не приняли мои прошлые слова всерьез. Или, быть может, Версаль абсолютно не страшится того, что победоносные, вышколенные русские полки в один прекрасный день будут стоять лагерем на Рейне и напрямую угрожать… ну, скажем, Ла-Рошелю? — произнес я, делая нарочито долгую паузу и давая французскому послу возможность хоть как-то переварить сказанное.
Именно что «хоть как-то» он и ответил. Дипломат моргнул, сбитый с толку странной географией угрозы:
— Но… почему именно Ла-Рошелю, ваше императорское величество?
А действительно, что ему ответить? Сказать правду? То, что государь всероссийский при виде лощеного француза вдруг ни с того ни с сего вспомнил нетленное произведение Александра Дюма-старшего «Три мушкетера»? Первая книга заканчивается на осаде Ля-Рошели. Конечно же, нет. Тем более что этого романа еще даже в помине не существует, до его написания должно пройти больше ста лет.
— А почему бы и не этот славный городок? — я легкомысленно повел плечами, на ходу импровизируя и напуская на себя вид прожженного стратега. — Насколько мне известно, именно Ла-Рошель является одной из основ выживаемости экономики Франции. В Европе нет больших запасов соли, чем там. Да и порт сам по себе вполне выгодный и глубоководный — уверен, наша развивающаяся русская Ост-Индская компания с удовольствием использовала бы его для своих торговых нужд.
Сказав это с умным видом, я вдруг сам задумался: а действительно ли Ла-Рошель до сих пор остается таким важнейшим опорным пунктом для существования всей Франции? Пожалуй, нет. Если еще полтора века назад французская корона критически зависела от добычи соли в этой мятежной, населенной гугенотами провинции, то сейчас экономическая ситуация, насколько я помнил историю, несколько выровнялась. Соли во Франции теперь хватает везде. Как и мяса, которое этой солью нужно заготавливать впрок.
В целом, если анализировать макроэкономику и искать мощнейшую державу Европы — то это, безусловно, аграрно-демографическая Франция. Даже не Англия и не Голландия. Благополучие последних слишком сильно зависит от заморских колоний, а значит — от капризных океанских ветров, морских штормов, удивительной храбрости конкретных капитанов и множества других непредсказуемых факторов. Морская торговля не может давать стабильный, железобетонный прирост экономики, который можно легко просчитать, чтобы прогнозировать, куда государству двигаться дальше. А вот французская земля — может. И тем опаснее был стоящий передо мной враг.
Впрочем, не хватало мне еще на полном серьезе ломать голову над французской или голландской экономикой. Нам бы тут свою, российскую, выправить, поставить на нужные рельсы и сделать хоть сколько-нибудь прогнозируемой.
Но пора было заканчивать сыпать угрозами. Иначе мой «венценосный брат» Людовик в своем Версале и впрямь сочтет, что русский царь способен лишь яростно сотрясать воздух.
Я резко поднялся из кресла и тяжелым шагом принялся мерить кабинет из стороны в сторону. Во мне ледяной волной вновь зарождался гнев. Появилась даже навязчивая мысль: немедленно закончить эту бессмысленную аудиенцию или перенести ее на неопределенное «после». Того и гляди, сорвусь и просто прибью этого рафинированного французского посла тяжелым золотым набалдашником своей трости прямо здесь, на персидском ковре.
В этот момент внутри меня случился жесткий, болезненный диссонанс. Две части моей личности словно бы вступили в яростный физический спор. Биологическое естество Петра Алексеевича, подогретое дурной царской кровью, требовало немедленного выплеска эмоций и наказания для зарвавшегося француза — столь жестокого, насколько это вообще возможно. Петру было плевать на политическую конъюнктуру, дипломатический этикет и тонкие интриги на карте Европы. Разум же моего времени, который обязан всегда преобладать у грамотного правителя, отчаянно тянул поводья на себя.
И всё же… Я прекрасно понимал: если сейчас не дать выплеснуться наружу хоть малой капле этого исторического царского гнева, он завладеет мной целиком, и тогда французский посол совершенно точно распрощается с жизнью.
Я сделал резкий, хищный подскок. Оказавшись практически мгновенно на расстоянии вытянутой руки от француза, я увидел, как в его глазах мелькнул первобытный ужас. Кампредон даже успел рефлекторно дернуться рукой к эфесу своей парадной шпаги — непростительная дерзость в присутствии императора!
— Бам!
Мой тяжелый, пудовый кулак с хрустом обрушился в наглую, выбритую челюсть французского дипломата.
Кампредон рухнул на паркет как подкошенный. Я сверху вниз смотрел на него, лежащего в глубоком нокауте, и первую секунду даже мелькнула мысль: неужто и впрямь прибил с одного удара?
Но вскоре этот щеголь судорожно втянул воздух, открыл мутные глаза и начал ими так часто и испуганно моргать, что казалось, у него появилась шальная мысль взлететь на этих самых ресницах, как на крыльях, и убраться куда-нибудь подальше от моего монаршего гнева. Смотрел он на меня сейчас исключительно как на дикого, непредсказуемого зверя.
Наверняка в этот самый миг в гудящей голове просвещенного европейского дипломата роятся панические мысли о том, что я и есть тот самый библейский Антихрист. И что правы были те многие, кто до недавнего времени меня так и называл. Да, впрочем, и раскольники-никонианцы у нас тоже частенько грешили тем, что в тайных беседах наделяли меня столь злостными эпитетами. Ну а если я буду считаться исчадием ада и для католиков — что ж, в этом особого ужаса для себя я не видел. В конце концов, настоящими друзьями мы вряд ли станем даже с теми же австрийцами, с которыми у нас вроде бы подписан всеобъемлющий и глубокий союз. Политика не терпит дружбы, она терпит только силу.
— Вставай, француз! — резко бросил я, попутно схватив со стола хрустальный графин и щедро плеснув ледяной водой ему прямо в бледное лицо.
Это тоже было своеобразное, выверенное унижение. Правда, теперь мне было абсолютно все равно, что и как будет думать обо мне этот «Кардамон» — пусть он хоть трижды Жак де Кампредон.
— А теперь хорошенько вспомни, француз, те слова, которые я тебе уже говорил, — негромко, но веско произнес я, глядя, как он, отплевываясь и держась за челюсть, пытается подняться на колени. — Я говорил, что есть еще хоть какой-то мизерный шанс нашим державам держаться вдали от пушечных выстрелов и не направлять штыки друг против друга. Я просил о малом: лишь о том, чтобы вы не смели вмешиваться в наши прямые дела с турецким султаном!
Развернувшись на каблуках, я подошел к массивной дубовой двери и один раз тяжело стукнул в нее тростью. Тут же на пороге, словно из-под земли, вырос Корней Чеботарь.
Раз уж он пока еще находится при мне, то пусть и дальше исполняет обязанности моего главного телохранителя. А заодно — пусть тестирует тех гвардейцев, кто сейчас официально несет караульную службу во дворце, и сравнивает реальный уровень защищенности императора.
Кстати, для этой цели я им недавно даже особую игру придумал. Что-то вроде советской «Зарницы», но только со специфическим уклоном: с задачей в кровь набить друг другу морды, прорываясь к условной цели. Судя по разбитым носам гвардейцев в коридорах, игра прижилась.
— Давай, веди сюда того француза, которого наши орлы взяли под Азовом, — коротко приказал я стоящему у дверей Чеботарю.
Впрочем, пленный французик уже находился здесь, в приемной, под надежной охраной. Как бы ни складывался мой сегодняшний разговор с послом до этого спонтанного инцидента с рукоприкладством, я изначально планировал предъявить ему живое, дышащее свидетельство того, что просвещенная Франция вмешивается — причем самым активным и гнусным образом — в дела Османской и Российской империй.
Когда пленника втащили в кабинет, я указал на него тяжелой тростью: — Ну, говори представителю твоего монарха, месье Кампредону, как именно ты попал в Азов. Что ты там делал? И сколько еще таких же, как ты, инструкторов по войскам султана готовы проливать русскую кровь? — жестко произнес я и, не дожидаясь ответа, с силой и весьма чувствительно врезал золотым набалдашником трости французскому артиллеристу прямо под ребра. В то самое место, которое, как я думаю, и без того было у него не самым здоровым после бесед со следователями.
Пленный глухо охнул, согнулся, но устоял. А ведь строптивым поначалу оказался сукин сын! Но лишь до поры до времени. Ровно до того момента, пока мастера заплечных дел всё-таки не научили его матушку-Россию уважать, а русского государя почитать едва ли не за Боженьку.
У каждого, даже самого фанатичного и стойкого человека, есть свой болевой и, что куда важнее, психологический порог. Учитывая, что мои русские палачи теперь не только банально мучают плоть дыбой да каленым железом, но и начинают активно применять передовые методы психологического дознания, шансов у него не было.
Если раньше такие вещи делались инквизиторами в застенках интуитивно, то сейчас у Тайной канцелярии появились специальные методические брошюрки. Я сам их надиктовал по памяти из прошлой жизни и велел разослать в том числе в войска особого назначения — чтобы офицеры умели грамотно проводить полевой экспресс-допрос.
Я твердо знал: сломить человека до дна — это не просто тупо вырывать ногти или отрезать конечности, превращая ценного свидетеля в кусок мычащего мяса. Это целый комплекс весьма «забавных» психологических упражнений: деривация сна, температурные качели, игра на глубинных фобиях.
Так что этот французский офицер закономерно сломался и поплыл. Теперь он был готов хоть родную мать продать оптом и в розницу, лишь бы только от него отстали и позволили вдоволь выспаться и поесть.
Пока пленный артиллерист монотонно вещал, Кампредон на глазах всё больше терял тот лоск и напыщенно-важный вид, с которым еще недавно входил ко мне. И дело было даже не в том, что я, судя по багровеющей скуле, выбил послу пару зубов и у него зверски ныла челюсть. Просто на дипломата сейчас обрушилось пугающее откровение: оказывается, какой-то рядовой офицер может знать столько важнейших стратегических подробностей, которые, казалось бы, могли звучать исключительно в кулуарах королевского дворца в Версале! А тут — всё выложено чужакам как на духу.
— Французских военных инструкторов, о которых достоверно знаю только я, было тайно отправлено в Османскую империю не меньше тысячи человек. Значительная часть из них прямо сейчас продолжает активную подготовку турецкой пехоты по передовому европейскому образцу в крупных городах империи, — безжизненным, спокойным голосом вещал сломленный артиллерист, глядя в пустоту.
— Ну, будет с него! Уведите! — приказал я гвардейцам, брезгливо указывая на сгорбленного пленника.
Внешне он выглядел вполне целым, словно бы и не битым, стоя передо мной в щегольском мундире французского офицера. В этом крылась моя отдельная издевка. Когда наши орлы брали его под Азовом, на нем было турецкое одеяние, чтобы сойти за местного. Но мы специально, за казенный счет, пошили ему по мерке новенький королевский мундирчик, чтобы Кампредону было кристально ясно видно: кто это тут в белоснежных военных платьях по нашим южным рубежам расхаживает.
— Моя канцелярия тщательно переписала показания дознания не только от этого офицера, но и еще двадцати одного такого же «заблудившегося» инструктора. Все эти бумаги будут немедленно переданы вам, господин посол, — ледяным тоном произнес я, нависая над Кампредоном. — Разумеется, это лишь копии. А вот оригинальные, подписанные свидетельства французских злодеяний, прямого нарушения Францией дипломатических договоренностей, статуса нейтралитета и невраждебности между нашими странами — всё это будет передано с надежной оказией моему венценосному брату Людовику. Ну и, конечно же, всему европейскому дипломатическому корпусу. Пусть посмотрят, чего стоит ваше слово.
А потом сел за столик как будто они в чём не бывало принял читать книжку. Рене Декарта решил изучить. Понял, что этого не достаточно. Да и прочитал я уже его, на последней странице закладка была.
Так что я взял со стола первый попавшийся документ, делая вид, что углубился в государственные дела, чтобы дать французу время повариться в собственном соку. Однако, конечно же, чтение не шло. Адреналин от недавней вспышки гнева всё еще гулял по крови, и из прочитанных полстраницы убористого текста я в лучшем случае запомнил и усвоил пару-тройку предложений.
Оторвав взгляд от бумаг, я посмотрел на посла. Кампредон всё так же стоял передо мной, потирая начинающую распухать челюсть. Он напряженно ждал: либо я окончательно сформулирую свои претензии и прямым текстом пошлю его к черту, либо сменю гнев на милость и продолжу конструктивный разговор.
— Господин французский посол, — холодно произнес я, отбрасывая документ в сторону. — У вас есть еще что сказать мне по существу дела? Или вам до сих пор не до конца ясна та критическая обстановка, которая сложилась между нашими странами из-за ваших интриг? Знаете ли, у меня сегодня вечером назначена крайне важная встреча. И я уверен, что вы сейчас стоите в моем кабинете в том числе и по этому поводу, но отчего-то упорно не удосуживаетесь спросить о моих текущих отношениях с польской короной.
Кампредон нервно сглотнул, собираясь с мыслями.
— Ваше императорское величество… Стоит ли Франции ожидать скорой войны с Россией? — всё же выдавил из себя главный вопрос француз.
Правда, спрашивал он совершенно не о том, о чем я хотел бы сейчас вести диалог. Да и форма вопроса была не той, при которой монархи дают прямые ответы. Поэтому я лишь иронично рассмеялся, картинно разведя руки в стороны. Каков вопрос — таково и отсутствие ответа.
А чего он, собственно, ждал? Может, мне следовало услужливо предоставить ему на блюдечке подробный план военной кампании против Франции, разработанный Генеральным штабом Российской империи? Да если бы такой конкретный план на данный момент и существовал, я бы, разумеется, держал его под строжайшим замком, в абсолютной тайне.
По правде говоря, воевать с Францией прямо сейчас мы не собираемся. Хотя порой складывается стойкое ощущение, что Версаль своими тайными пакостями всеми силами подталкивает нас к этому и чуть ли не слезно умоляет начать полномасштабные боевые действия. Но я предпочитаю оставлять дипломатию именно в таком, подвешенном и нервном состоянии. Я четко дал послу понять, что война вполне вероятна, и что я нахожусь в состоянии крайней нелюбви к французской короне. При этом я ничего конкретного ему не пообещал и де-юре никаких резких шагов не совершил.
Если смотреть правде в глаза: у меня откровенно нет сейчас столько свободных войск, чтобы безболезненно открывать еще один европейский фронт. Тем более с Францией, которая находится на экономическом и демографическом подъеме, и армия которой, объективно говоря, является едва ли не лучшей и самой многочисленной в Европе на сегодняшний день.
Ну, это, конечно, если не брать в расчет те военно-технические и тактические новшества, которые я форсированно внедряю в России и которые уже отлично зарекомендовали себя как оружие массового поражения на полях сражений.
Но даже с учетом качественного скачка, численное превосходство пока на стороне Парижа. Даже при радикальном увеличении списочного состава российской армии за последний год, у французов всё равно примерно в два раза больше штыков и сабель. И это не просто какой-то набранный по деревням разноплеменный сброд. Во французских частях практически нет массовых иррегулярных войск, это хорошо обученная машина.
Впрочем, русская армия сейчас стремительно растет и, что важнее, очищается от скверны. Когда я только брал бразды правления империей в свои руки, первая же жестокая аудиторская проверка военного ведомства вскрыла чудовищные махинации. При заявленных на бумаге двухстах десяти тысячах солдат и офицеров (на которых исправно выделялась казна и провиант!), реально в строю находилось не более ста пятидесяти тысяч. Остальные существовали лишь в виде «мертвых душ» в карманах вороватых интендантов и генералов.
Теперь же благодаря массовым чисткам и расстрелам казнокрадов реальных людей в строю уже двести шестьдесят пять тысяч. Да, приходится брать много рекрутов, закручивая гайки. Однако в последнее время наметилась и другая, куда более радостная тенденция: немалое число городских мещан и вольных людей добровольно пошло в армию после того, как мы стали принимать новые, прогрессивные законы и дополнения к уставам о военной службе, дающие реальные социальные лифты толковым парням неблагородного происхождения.
Когда у какого-то небогатого мещанина или крестьянина подрастает шесть-семь сыновей, совершенно ясно, что уже третьему или четвертому от скудного отцовского надела не перепадет ровным счетом ничего. В лучшем случае — всю жизнь батрачить на старшего брата. Поэтому сейчас для многих крепких парней едва ли не единственный верный способ как-то утвердиться в жизни — это пойти в армию.
Если раньше, при старых порядках, рекрутчина была фактически пожизненной, и никакого просвета в этом темном царстве не предвиделось (оттого многие и пугались, калечили себя, сбегали в леса, даже не думая о подобных социальных лифтах), то теперь история в корне менялась. По новому уложению достаточно было прослужить десять лет верой и правдой, чтобы на законных основаниях претендовать на демобилизацию. Причем выходили в отставку с подъемными деньгами, небольшим земельным наделом от казны и весьма почетным статусом ветерана империи, дающим определенные налоговые льготы.
— Всё, господин французский посол, аудиенция окончена. Я более не желаю вас видеть на территории Российской империи, — отрезал я, ставя жирную точку в разговоре. — И запомните крепко: французские солдаты и офицеры, взявшие в руки оружие и воюющие против России в рядах турок, отныне будут считаться не военнопленными, а военными преступниками. И решения об их участи буду принимать лично я. Франция с этой минуты становится условно враждебным государством для Российской империи.
Сказав это, я небрежно махнул рукой. Внимательно подглядывающий за моими действиями в щель Корней Чеботарь тут же огромной тенью вынырнул из-за двери. Весьма настойчиво, без всякого политеса, он ухватил посла за предплечье, даже разок чувствительно подтолкнул плечом в спину, и жестко сопроводил опешившего Кампредона прочь из кабинета.
Пускай теперь он и его напыщенный король в Версале ломают свои напудренные головы над тем, что это за невиданное дипломатическое выражение такое — «условная враждебность». Самое забавное заключалось в том, что я и сам бы с ходу не смог юридически точно раскрыть этот принесенный из моего времени термин и описать, что конкретно имею в виду.
Но я твердо усвоил одно правило: никогда в большой политике нельзя закрывать дверь полностью, вешая на нее пудовый замок. Всегда нужно оставлять возможность приоткрыть створку, если вдруг появится хоть какое-то окно возможностей. И даже с французами, которые явно сейчас самые злобные и первейшие враги России (а отнюдь не англичане, потому как прагматичная Англия пока не занимается прямыми поставками вооружений и не обучает турецких солдат), нельзя вести себя абсолютно категорично. Если наступит момент, когда нам станет выгодно с ними если не замириться, то хотя бы установить временный нейтралитет, вот эта расплывчатая «условность» и сыграет свою первейшую, спасительную роль.
Остров Кауаи.
6 июля 1726 года.
Жаркое тропическое солнце нещадно палило. Не всегда даже спасали от удушливой жары и высокие деревья, которыми покрыт весь остров, отличающийся от других еще более пышной и разнообразной флорой. Тут же текли два ручья с прохладной, ключевой водой. Недалеко был и океан, который иногда приносил солоноватую прохладу.
Райское место, где молодые девушки часто ходили полуголыми, чтобы 'демонстрировать’себя парням, где случается голод, но редко. Живи себе и не тужи. Казалось… Вот только человеку, наверное скучно жить в мире и достатке. Нужно обязательно усложнить себе жизнь.
Красавица (хотя не каждый так считал, предпочитая девушек откровенно толстых), дочь вождя, Наниа неподвижно стояла перед большой, крытой сухими пальмовыми листьями длинной хижиной своего отца и отчаянно не хотела заходить внутрь. Этот шаг… он самый главный в жизни девушки. Так она считала.
— Ну же, сестра, не бойся гнева отца нашего. Разве он когда-нибудь был несправедлив к тебе? — тихо попытался поддержать ее брат Нему, переминаясь с ноги на ногу.
— Не твоего ума дело мои отношения с отцом! — зло огрызнулась на него Наниа, сверкнув темными глазами. — Определись уже с невестой сам, а то так и продолжишь гневать богов своими связями с девицами.
Нему был ее двойняшкой. Но, даже родившись всего на десяток минут позже сестры, этот крепкий юноша всю свою сознательную жизнь предпочитал уступать ей, лишь бы избежать лишних ссор и сложностей.
Он прекрасно знал: если уж упрямая Наниа что-то втемяшила себе в голову, то выбить оттуда это решение просто невозможно. Подобное не удавалось даже их отцу — суровому вождю племени, великому воину, который железом и кровью уже почти объединил под своей непререкаемой властью весь цветущий остров Кауаи. Отцу — славному Каумуалии.
Презрительно хмыкнув, строптивая дочь вождя откинула плетеную циновку и шагнула в спасительный полумрак длинной хижины.
Ее отец неподвижно восседал на возвышении. На его плечи был накинут великолепный церемониальный плащ, искусно сплетенный из тысяч драгоценных желтых перьев, а на голове покоился такой же красно-желтый шлем, своей причудливой формой напоминающий гребень бойцовой птицы. Рядом с вождем, поджав под себя смуглые ноги, расположилась его третья жена — молодая мачеха Канауя. Тут же, в густой тени у опорного деревянного столба, безмолвным изваянием замер верховный жрец племени, чье присутствие не сулило девушке ничего хорошего.
Как-то не заладились между строптивой Нанией и жрецом. Тот хотел женить своего сына на дочери возждя. Вот только на последних соревнованиях Нания опозорила парня, выиграв у того поединок на копьях.
— Я принял решение, дочь, и ты не смеешь ему противиться. Ты выйдешь замуж за сына вождя племени Тукуау, — тяжелым, не терпящим возражений тоном отец просто поставил ее перед фактом.
Повисла звенящая тишина. И сам вождь, и его молодая жена, и даже застывший в тени верховный жрец — все они напряженно ожидали, что сейчас своенравная Наниа взорвется и начнет отчаянно скандалить. Накануне верховный жрец даже предрекал вождю, что навязать подобное решение дочери будет крайне сложно, и она станет всеми силами, вплоть до побега в джунгли, отказываться участвовать в этом важнейшем династическом браке.
Он надеялся, что девушка так разозлит отца, что тот прикажет ее быстрее выдать замуж. По крайней мере именно такие решения в уши вождю вкладывал жрец.
От нее ждали взрыва вулкана. Вот только девушка лишь низко опустила голову.
— Я понимаю, отец, как это важно для тебя и как это необходимо для выживания нашего племени. Ты станешь, отец, правителем острова. Ты соберешь воинов и покоришь другие острова. Поэтому я повинуюсь твоей воле, — тихо, со слезами, блеснувшими на глазах, ответила она.
Было жаль потерянной любви. Нет, в ее племени не было юноши, которому она отдала бы свое сердце. Хотя дочь вождя — и по своему высокому статусу, и по расцветающей красоте — по праву считалась первой девушкой на всем острове Кауаи.
Как только она появлялась на берегу или у источника, перед ней постоянно разворачивались какие-то стычки между местными парнями: они громко выясняли отношения, поигрывали мускулами и всячески показывали свою воинскую удаль, лишь бы привлечь ее внимание.
Но всё это было настолько ей наскучившим и привычным, что стало абсолютно безразличным. Она давно не воспринимала всерьез никакие потуги местных воинов ей понравиться. При этом Наниа вовсе не была холодна к противоположному полу. Порой по ночам она даже мечтала о том, что однажды из-за океана приплывет какой-нибудь невероятно сильный, могучий воин. Он заберет ее из родного селения, и будет он настолько смелым, умным и знатным, что даже ее властный отец не сможет воспротивиться такому союзу. Но главное — чтобы этот герой был не из их племени.
Но выйти замуж за сына главного конкурента ее отца в борьбе за лидерство на острове? Это звучало как приговор.
— Я необычайно рад, дочь моя! Своим смирением ты делаешь нас сильнее! И по этому великому поводу я прямо сейчас прикажу зажарить мясо и накормлю им всё племя! — вождь, не ожидавший такой легкой покорности, на радостях решился даже использовать неприкосновенный стратегический запас, который берегли на случай голодных лет.
Уже скоро всё большое селение гудело и радовалось. Конечно, строго соблюдая древние законы
Но вместе с тем даже это была великая радость. Вкушая праздничную пищу, всё племя предвкушало, что теперь, благодаря этому браку, их родной остров объединится и станет несокрушимым. Они смогут противостоять воинственным племенам на других островах. И, возможно, случится так, что именно их династия и их остров смогут захватить власть во всем бескрайнем архипелаге. В мечтах люди заходили так далеко, что верили: в те будущие времена изобилия законы смягчатся, и тогда даже женщины смогут есть мясо вдоволь, почти наравне с мужчинами и богами!
Вдалеке ритмично били деревянные барабаны, пели раковины. Наниа сидела в одиночестве на краю утеса, слушала, как беззаботно веселятся в главной деревне, и тосковала.
Она, конечно же, знала своего жениха. Вернее того, кому ее, по сути, сейчас выгодно продавали. Он был заносчив, жесток и наверняка не станет ограничивать себя. Никто не запретит ему, помимо Наниа, взять себе еще двух или трех младших жен. Ведь на их островах не обязательно просить особого дозволения у богов или жрецов на многоженство, если у тебя как у вождя достаточно земель и ресурсов, чтобы прокормить всех этих женщин.
Девушка это прекрасно понимала. Хотя в глубине души она всегда мечтала оставаться единственной — той, без которой ее мужчина просто не сможет дышать. Она твердо знала и верила, что такая истинная любовь бывает на свете.
— Ну, сестрица, ты чего здесь совсем пригорюнилась? Праздник ведь, — неожиданно раздался тихий голос.
Ее брат Нему неслышно подошел сзади, сел рядом на теплую землю и ласково обнял Наниа за плечи. И было в этом столько нежности и теплоты, что девушка всерьез задумалась, что от мужа столько добра не получит никогда. Но брат… он был частью ее. Хотя они чаще всего ссорились и порой дрались так, как могут только злейшие враги.
И нет, это были совершенно не те объятия, которыми будущий вождь племени мог бы формально одарить свою сестру — будущую жену наследника другого клана. Это была самая настоящая, искренняя братская любовь и глубокое сожаление. Нему тонко чувствовал ее боль, прекрасно понимал, о чем именно переживает его сестра-двойняшка.
Между ними всегда существовала незримая связь: часто случалось так, что если она где-то тихо плакала, ему вдруг становилось невыносимо тоскливо, даже если в этот момент они находились на разных концах селения. Вот как случилось и сейчас.
Наниа с облегчением позволила себе расслабиться и тяжело облокотилась головой на надежное плечо сильного воина, который, к счастью, являлся ее родным братом. Она прекрасно понимала, что иного выбора, иного жизненного пути у нее просто нет.
Многие люди, из поколения в поколение живущие на этих клочках суши посреди бескрайнего океана, в конце концов мирятся с тем, что жизнь к ним абсолютно несправедлива. Ни у кого здесь не возникает даже мысли уехать или сбежать куда-либо — потому что бежать некуда.
Ограниченное пространство, где со всех сторон до самого горизонта простирается лишь великая, равнодушная вода, накладывает свой тяжелый отпечаток и на психику, и на фаталистичное отношение к судьбе у людей, живущих на этом архипелаге (который белые мореплаватели позже назовут Сандвичевыми островами, а еще позже — Гавайями).
А в деревне в это время вовсю веселились. До утеса доносились громкие, ритмичные удары в полые бревна и барабаны, обтянутые кожей. Судя по нарастающему темпу, явно начались дикие пляски — ритуальные танцы удачливых охотников и воинов. А это значило, что разгоряченные мужчины скоро начнут открыто зазывать к себе женщин для ночного интимного времяпровождения.
— Они там уже вдоволь напились забродившего сладкого сока. Скоро начнут творить всякие глупости, за которые утром самим же станет стыдно, — усмехнулся Нему, вслушиваясь в гул праздника.
— Скажи… когда ты станешь вождем, ты ведь сможешь все эти глупости запретить? — наивно спросила Наниа, вытирая слезы и растирая глаза до красноты, хотя уже и сама понимала, что изменить древние обычаи невозможно.
А еще более утопичным будет считать, что человеческие пороки можно победить и перевоспитать людей.
— Ну естественно! Мое слово будет законом! — предельно серьезно, выпятив грудь, произнес наследник.
Девушка невольно усмехнулась его напускной важности. А вот ее брат, словно они на миг перестали быть взрослыми людьми и снова превратились в детей, смешно насупился. Он, казалось, был готов задать сестре легкую трепку за то, что она посмела не проявить должного уважения ко второму по старшинству мужчине в роду.
Однако в этот самый момент внизу началось нечто непонятное и страшное.
Радостные, пьяные крики резко сменились на пронзительные вопли паники. Со стороны селения донеслись отчаянные призывы о помощи, женский визг и глухие удары. И это явно не было инсценировкой какого-то боевого столкновения, что нередко случалось во время экспрессивных танцев туземцев. Запахло кровью и дымом.
— На нас напали! — вскочив на ноги и сжав кулаки, констатировал страшный факт Нему. — Пусть боги покорят наших врагов, поправших все законы.
Девушка тоже всё поняла. На какой-то миг она даже испытала дикую, эгоистичную радость от того, что теперь-то ей точно не придется выходить замуж за нелюбимого! Но тут же осознала, насколько она не права и насколько сейчас висит на волоске жизнь всего ее племени, включая брата.
Такое неожиданное, подлое ночное нападение, да еще и в тот самый момент, когда большинство лучших воинов напились дурманящего забродившего сока и побросали оружие, — это верная смерть. Это истребление всего их рода подчистую.
Нему выхватил из-за пояса костяной кинжал и рванулся было вниз, к пылающим хижинам, но Наниа мертвой хваткой вцепилась в его руку.
— Не ходи туда! Слышишь, не смей! Ты ничем им уже не поможешь! Внезапное нападение, когда праздник — мы обречены, — отчаянно зашептала она, а по щекам градом покатились слезы. — Они именно этого и ждали. Они пришли тогда, когда многие спят, а остальные еле держатся на ногах. Это ловушка!
Она прекрасно понимала, что именно там сейчас происходит. И главное — она точно знала, кто именно стоит за этим кровавым нападением. Это были те самые люди, которые привыкли решать все дипломатические вопросы исключительно войной и предательством — племя ее «жениха».
Она ведь предупреждала отца! Пыталась открыть ему глаза на коварство соседей. Но отец не желал ничего слушать. В их обществе это было просто невообразимо — чтобы могучий вождь прислушивался к советам женщины в делах войны и мира. Если бы она тогда проявила еще чуть больше настойчивости и посмела влезть в разговор старших мужчин, это обрушило бы на нее столько гнева жрецов, что отцу пришлось бы с позором выгнать родную дочь из племени.
А теперь племени больше не было.
— Я должен быть там, — тихо ответил брат, и на его лице мелькнула печальная, обреченная улыбка.
Он наклонился и подобрал с земли свое любимое копье. Оружие с идеальным балансом, выточенное из самого твердого дерева на острове, которое он метал лучше всех в племени, превосходя в меткости даже собственного отца-вождя. Бросив на сестру последний прощальный взгляд, Нему сорвался с места. Быстро развивая необычайную скорость — а в беге ему тоже не было равных на всем побережье, — наследник вождя без колебаний ринулся вниз, прямо в самую гущу кровавого сражения.
Наниа осталась стоять на краю утеса, вглядываясь в озаренную сполохами пожаров темноту джунглей. Она холодно и рационально понимала, что может прямо сейчас сбежать. Она точно знала, где в тайной бухте спрятаны легкие быстроходные каноэ с балансирами, чтобы успеть переправиться на другой остров и там, в безопасности, начать новую жизнь.
Девушка прекрасно осознавала, насколько ценным ресурсом она является для любого вождя с соседних островов Оаху или Мауи. Ведь в ее жилах течет чистейшая кровь правителей, мана тех, кто издревле имел больше всего священных прав на эти земли. И если она выйдет замуж за кого-нибудь из знатных родов другого острова, этот род автоматически получит легитимное право претендовать на весь остров Кауаи.
Но могла ли она бросить своих?
Внизу кипела бойня. Не узнать в нападавших главных соперников за лидерство на острове было просто невозможно. Воины племени Тукуау обрядились в плотные накидки из серых перьев — в таком облачении в ночи, под сенью деревьев, человек практически сливался с тенями и переставал быть видимым. Но была в них и еще одна пугающая деталь: каждый из воинов напавшего племени сражался со свежим, кровоточащим надрезом у запястья. Так они сами себе пустили кровь в качестве жертвы. Ибо они осмелились начать войну во время священного сезона Макахики — времени царствования бога плодородия Лоно, когда проливать кровь ради бога войны Ку строжайше запрещалось табу.
— Своим подлым нападением вы разгневали богов! Вы нарушили табу, и вы все будете мертвы! Прокляты и мертвы! — яростно ревел раненный в ногу вождь племени, отбиваясь от наседающих врагов тяжелой деревянной палицей.
Хмель с него сошел с первым же предсмертным криком, который донесся от большого костра, куда бесшумно пришли убивать нарушители всех законов божественного мироустройства и человеческого гостеприимства.
Однако эти грозные слова вождя не достигали ушей и уж точно не оседали страхом в сердцах тех, кто пришел сегодня вырезать их род. Жрецы племени Тукуау убедили своих воинов в том, что ради выживания они теперь вне старых законов, что боги всё равно на их стороне. И нападавшие верили в это, опьяненные первой кровью. Неожиданное ночное нападение практически моментально перевернуло расклад сил с ног на голову. Племя, которое еще вчера считалось слабым и уже практически покорилось более сильному соседу, доказало, что может вот так подло напасть из темноты и в одночасье стать абсолютным гегемоном на острове.
Где-то в центре поселения Нему, старший сын вождя, бился как одержимый духами предков — один за троих, а то и за десятерых воинов. Порой случалось так, что он, уворачиваясь от ударов, на лету выхватывал копье из рук павших соплеменников и тут же метал его во врага. И каждое его копье безошибочно настигало свою цель, пробивая серые перья. В ту страшную ночь не было более удачливого, яростного и сильного воина по обе стороны противоборствующих сторон.
Наниа так и не сделала шаг к спасительным лодкам. Издав гортанный боевой клич, она бросилась вниз.
Очень скоро дочь вождя присоединилась к этой кровавой бойне. Скользнув в спасительную тень горящей хижины, она, используя свой ритуальный нож из остро заточенного вулканического стекла обсидиана, смогла бесшумно подкрасться со спины сразу к двум увлекшимся боем воинам противника. Молниеносным, отработанным движением она обоим перерезала сонные артерии, оставляя захватчиков умирать и булькать в собственной крови на истоптанной земле.
Не теряя ни секунды, она забрала их длинные копья. Да, по старым традициям считалось, что женщинам не суждено метать копья так сильно и точно, как это умеют делать мужчины. Но Наниа была не из простых. Такой девушки было не сыскать на всех других островах архипелага.
Втайне от жрецов она годами упорно тренировалась наравне с братом, и в учебных схватках нередко побеждала лучших мужчин. Возможно, именно поэтому она так быстро охладевала к тем традиционным брачным пляскам, ритуальным хвастовствам и игрищам, которые совершал любой мужчина племени, желающий заполучить ее в жены. Ей нужен был равный по силе, а не просто кривляющийся танцор.
— Вжух! — тяжелое копье, пущенное, казалось бы, хрупкими девичьими руками, со страшной силой впилось точно между лопаток одного из врагов, пробив грудную клетку насквозь.
Воин захрипел и рухнул лицом в костер, но на его место тут же выскочили двое других. Врагов было много, слишком много, чтобы иметь хоть какие-то реальные шансы побороться за родную деревню. Накануне немало лучших мужчин племени ушли в дозоры и соседние поселения, оставив столицу уязвимой. И те первые, самые важные секунды, когда вероломные, подлые захватчики только начали эту ночную бойню, навсегда остались за врагом.
Они не просто мгновенно сравнялись в численности с уцелевшими защитниками, но стали многократно превосходить их. В деревню непрерывным потоком вливались десятки мужчин, пришедших с одной целью: убивать конкурентов и забирать их женщин. Хотя нет, иллюзий строить не стоило: они будут убивать и большинство женщин, оставляя в живых лишь самых молодых, привлекательных и, что немаловажно, физически крепких, но не прожорливых.
С продовольствием на острове Кауаи в последние годы становилось всё хуже и хуже. Затяжная война не оставляла людям никакой возможности спокойно заниматься вопросами снабжения, рыбной ловлей, выращиванием таро, строительством и всем тем, что необходимо для мирного существования. Все, абсолютно все ресурсы племен уходили в топку войны. Так что прокормиться вдоволь могло только одно многочисленное племя. И теперь шла борьба за то, кто именно.
Вскоре почти полторы сотни свирепых мужчин, которых привел вождь враждебного племени Тукуау, плотной стеной выстроились напротив жалкой горстки уцелевших защитников. За спинами этих израненных воинов в ужасе жались друг к другу плачущие женщины и дети. Это была лишь малая часть жителей — в большой деревне уже вовсю гуляла безжалостная коса смерти, именем кровожадных богов забирающая десятки жизней под треск горящих хижин.
Наниа оказалась немного в стороне от этой последней линии обороны. Она укрылась в густых зарослях папоротника у ручья. И оттуда она увидела, как вперед вышел сам могучий вождь враждебного племени — отец ее «жениха». Поиграв мускулами, он неожиданно вскинул руки и невероятным по силе броском запустил сразу два длинных копья одновременно.
Одно из них со страшным хрустом впилось прямо в широкую грудь отца Наниа. Великий вождь пошатнулся, выронил палицу и рухнул на колени, глядя на торчащее из груди древко. Девушка не выдержала и отчаянно вскрикнула.
Этот крик словно стал сигналом. Тут же началась финальная резня. Но Нему, ее брат, ведомый глубинными родственными чувствами, а может, и ясным пониманием того, что никого, кроме сестры, у него в этом мире уже не осталось, не стал погибать вместе со всеми. Раскидав врагов, он хищной тенью рванул к тем кустам, где пряталась Наниа. Он узнал ее голос, он чувствовал ее.
Но брат немного опоздал с помощью сестры. Рядом с девушкой уже выросли три вражеских воина. Плодоядно усмехаясь, они плотным кольцом обступили добычу. Захватчики прекрасно понимали, кто именно перед ними. Из-за нее их вождь, поправший все законы богов, лично обещал огромную награду: новую хижину и право на лучшую еду тому, кто возьмет девчонку живой.
Наниа с ужасом осознала: она обречена. Она всё равно станет женщиной сына вождя. Всё обернется так, как и предполагалось до нападения… Так, да совершенно не так! Ее племя было практически уничтожено прямо у нее на глазах, и никто не сомневался, что те мелкие деревни, которые еще оставались верны ее отцу, к утру будут покорены победителями. Там просто не осталось мужчин, чтобы сопротивляться.
В новых реалиях она никогда не стала бы полноценной первой женой. Ее удел — стать бесправной наложницей, племенной рабыней. Ее единственная задача заключалась бы лишь в том, чтобы родить сына вражескому наследнику, передав ему священную ману. И вот этот ребенок, впитавший кровь двух знатных родов, по всем правилам и законам стал бы неоспоримым правителем всего острова. А саму Наниа после родов могли просто скормить акулам за ненадобностью.
Этим мыслям не суждено было развиться. Нему коршуном налетел на одного из ухмыляющихся воинов и с размаху ударил его по шее тяжелым
Двое других тут же обернулись на Нему. Один из них сделал резкий выпад. Наследник попытался увернуться, но промахнулся на долю секунды и получил болезненный удар копьем прямо в бедро. Острый наконечник пробил мышцу Нему.
Наниа не растерялась ни на миг. Пока второй враг замахивался на раненого брата, она подхватила окровавленное копье только что убитого ею же врага и с яростным криком, вложив в удар всю свою девичью силу и ненависть, вогнала его глубоко в живот одному из воинов. Тот выронил оружие и согнулся пополам.
В ту же секунду превозмогающий боль Нему завершил дело: перехватив свой традиционный кинжал из твердого дерева, он тремя быстрыми, жестокими ударами в голову добил последнего оставшегося на ногах врага.
Брат и сестра посмотрели друг другу в глаза. Как и раньше, им не нужно было произносить ни слова — они всё поняли по одним лишь взглядам. Лишь на мгновение Нему с отчаянной надеждой посмотрел себе за спину. А вдруг? Вдруг та горстка израненных смельчаков, что оставалась внизу, заслоняя собой тело мертвого отца-вождя, еще сопротивляется? Вдруг духи предков и боги вмешаются в эту распрю и придут на помощь именно сейчас, когда их родное племя практически стерто с лица земли?
Но нет. Непонятно, какие темные и страшные жертвы были принесены захватчиками богам, чтобы те закрыли глаза на это чудовищное вероломство во время священного перемирия, но небеса оставались глухи.
Наниа крепко взяла за руку своего брата и рванула ее на себя с такой силой, что буквально вырвала из гибельного оцепенения этого внезапно осиротевшего наследника уже несуществующего племени. И Нему побежал. Горько плача, не стесняясь своих мужских слез боли и бессилия, размазывая по лицу копоть, он устремился вслед за сестрой в спасительную чащу.
У него еще не было своей собственной семьи, но в племени были молодые женщины, которых, как оказалось в этот страшный миг, он по-настоящему любил. Двоих из них он только что видел мертвыми, безжалостно убитыми у костров. Лишь одна, возможно, избежала смерти, ибо была настолько красивой, что ее не посмели бы тронуть, даже с учетом того, что она любила плотно поесть и была явно в теле (а полнота на островах считалась верным признаком высшей знати и достатка).
«Быстрее! Еще быстрее!» — одна и та же мысль, пульсируя, билась в головах брата и сестры.
Они твердо знали холодную политическую истину: пока они живы — война не проиграна окончательно. Пока они дышат, а дочь убитого вождя не стала покорной наложницей или рабыней захватчиков, они имеют легитимное право вернуться. Пусть даже с чужими воинами. Пусть даже пообещав впоследствии отдать сюзеренитет над родным островом другому, более могущественному вождю. Возможно, даже правителю самого большого острова архипелага — Великих Гавайев.
Они бежали сквозь влажные заросли, а густая темная кровь безостановочно сочилась из пробитого бедра молодого воина. Первое время Нему, ведомый адреналином, конечно же, поспевал за сестрой. Не может же женщина бежать по джунглям быстрее тренированного охотника. Но кровь уходила, а вместе с ней неумолимо таяли его силы. Шаги Нему становились всё тяжелее, он начал спотыкаться о толстые корни баньянов.
— Тебе нужно остановить кровь! — Наниа резко затормозила, понимая, что если они продолжат бежать вот так, брат просто умрет на ходу от кровопотери.
— Если ты перетянешь ногу, я не смогу бежать. Тебе придется тащить меня на себе. Так что оставь меня здесь и спасайся сама, — он тяжело осел на влажный мох и криво, через боль усмехнулся. — Ты же знаешь, где в тайной бухте должны стоять лодки. Думаешь, я не знал о твоих планах сбежать с острова или хотя бы посмотреть, как живут люди за океаном?
— Я не брошу тебя! Слышишь? Никогда! — решительно и властно заявила сестра. — Мы вместе сбежим. За большой водой должны быть жизнь.
Не раздумывая ни секунды, она сдернула с себя верхнюю накидку из коры
Действуя ловко и уверенно, так, будто делала это каждый день, Наниа разорвала прочную ткань на полосы и туго перевязала раненое бедро Нему высоко над раной. Кровь тут же перестала пульсировать и стала сочиться гораздо слабее. Но брат оказался прав: с такой тугой повязкой, стянувшей мышцы, двигаться без посторонней помощи он больше не мог.
Наниа, тихо застонав от натуги, взгромоздила тяжелого брата на себя, перекинув его руку через свою шею, и потащила вверх по склону.
Вскоре им пришлось сделать привал в густых зарослях древесного папоротника. Несмотря на бешеную усталость и сбившееся дыхание, девушка, словно дикая кошка, бесшумно вскарабкалась на высокое дерево и стала внимательно рассматривать раскинувшиеся внизу джунгли.
Погоня за ними шла. И это было очевидно. Причем в лес по их следам отправилась не горстка следопытов, а как минимум полсотни матерых мужчин, цепью прочесывающих каждый куст. В темноте то и дело мелькали отблески их факелов. Абсолютно без шансов на то, чтобы оказать им хоть какое-то сопротивление или проскользнуть незамеченными вглубь острова.
Их грамотно обкладывали со всех сторон, словно диких кабанов на охоте. Враги целенаправленно гнали их в одном направлении, вынуждая спускаться обратно к «большой воде» — к океану.
А это означало только одно: нападавшие наверняка уже всё знают про тайную бухту. И никаких лодок там не будет. Эти опытные воины с самого начала забрали или уничтожили все каноэ на побережье, чтобы ни у кого из побежденных не имелось ни малейшей возможности сбежать с обреченного острова.
Ловушка захлопнулась.
А может, враги и не забрали лодки? Эта хрупкая надежда всё-таки продолжала теплиться в сердце девушки. Она не растерялась, не впала в панику и даже не смотрела в сторону невидимого пока моря. Сидя на ветке дерева, она с холодной рассудочностью подсчитывала, сколько примерно воинов отправилось за ними в погоню, каково расстояние между ними и через сколько минут преследователи смогут настигнуть беглецов. Особенно учитывая, какая тяжелая, истекающая кровью ноша висела теперь на шее и спине у казалось бы хрупкой, но на самом деле невероятно сильной женщины.
Она бесшумно слезла с дерева и ободряюще усмехнулась своему полубезумному от боли брату. Наниа ясно понимала, что с высокой долей вероятности окончит свою жизнь прямо здесь, рядом с ним, разделив одну судьбу, словно он был ее мужем. Но ведь их кровное родство — брат и сестра, двойняшки, родившиеся с разницей меньше чем в один день, — значило для их предков и богов ничуть не меньше.
И она снова потащила его вперед. В какой-то момент чудовищная усталость и едкий соленый пот окончательно застлали ей глаза. Девушка уже плохо понимала, что происходит в реальности, а что ей мерещится. Она просто шла и шла вперед, движимая исключительно какой-то невероятной, звериной волей к жизни.
И, должно быть, духи островов сжалились над ней. Вдруг густой лес резко расступился, потянуло соленым ветром. Но впереди показалась вовсе не райская лагуна. Нет, это были совершенно не те белоснежные гавайские пляжи, которые в далеком будущем будут восхищать тысячи беспечных туристов. Это была широкая полоса вязкой, темной прибрежной грязи.
Но девушка упрямо шла к воде, не замечая ничего вокруг. Ее стройные, худые по меркам племени ноги тяжело утопали по щиколотку, а местами и по самое колено, в зловонной жиже, но она не сдавалась, упорно волоча тяжелое тело уже начавшего бредить брата к спасительному океану.
Она не заметила тех глаз, которые с большим интересом рассматривали ее.
Остров Кауаи.
6 июля 1726 года.
Мичман Дмитрий Леонтьевич Овцын первым вывел исследовательский экспедиционный отряд на сушу. Поступал ровно так же, как и ранее, в Америке, на других островах этого архипелага, а ранее на Алеутских островах.
Каких-то особых признаков жизнедеятельности дикарей вокруг видно не было, хотя цепкий взгляд молодого, но подающего надежды, офицера сразу отметил глубокие борозды на влажном берегу. Это говорило о том, что вот здесь, совсем недавно, стояли тяжелые долбленые лодки-катамараны, присущие жителям всех этих островов, названных на картах Гавайскими.
Тут же виднелись и множественные отпечатки босых ног, хотя тяжелые океанские волны раз за разом накатывали на берег, порой столь сильно, что быстро сметали любые доказательства недавнего присутствия человека.
С корабля прибывали одна за одной тяжело груженные шлюпки. Трехмачтовый фрегат «Юнона» встал на якорь в бухте, развернувшись бортом к берегу, и внимательно следил за всем происходящим. Пушечные порты были открыты: при малейшей необходимости артиллеристы были готовы открыть убийственный огонь картечью поверх голов двадцати смельчаков, уже в который раз высаживающихся на эти неизведанные, дикие берега.
— Давай, братцы, живее! Чует мое сердце, что здесь всё просто не будет, — подгонял своих морских пехотинцев Овцын.
Он был молод, даже очень молод для командования таким десантом, но почему-то сам государь-император настоял, чтобы Овцына включили в эту важнейшую экспедицию к берегам Русской Америки и Гавайским островам. Так что теперь быстро ставший мичманом, а еще буквально вчера бывший простым гардемарином, Дмитрий Овцын изо всех сил старался оправдать возложенное на него высокое доверие.
Прямо сейчас бойцы лихорадочно набивали мокрым песком и прибрежной грязью холщовые мешки и выкладывали из них первое оборонительное препятствие — невысокий бруствер. Эта стенка должна была, в случае внезапного и агрессивного нападения туземцев, надежно укрыть русских моряков от первого удара.
Дмитрий Леонтьевич Овцын уже прекрасно знал из докладов других мореплавателей, из тайных, поросших легендами сообщений от самого императора, что самое страшное оружие местных — это тяжелые копья. И то, как эти дикари владели ими — почти сказочно, невероятно метко и смертоносно, — заставляло относиться к ним со всей серьезностью. Мичман строго-настрого запретил своим людям недооценивать как природную храбрость туземцев, так и их воинское мастерство.
Но против организованного укрепрайона, пусть и небольшого, местные воины ничего путного сделать не могут. И в какой-то момент, когда ряды мешков уже начали очерчивать контур будущего небольшого бастиона, призванного удержать плацдарм для высадки трех рот морской пехоты, кусты на краю грязевой отмели зашуршали.
Из темного леса, шатаясь, показались два человека. Это была картина, совершенно ломающая все те напряженные, кровавые ожидания, к которым готовился русский офицер и его настороженные бойцы.
Один из морских пехотинцев, стоявших в охранении у недостроенного бруствера, от неожиданности едва не выстрелил со испугу, когда буквально в десяти шагах от него из густых зарослей папоротника с хрустом вывалились эти двое. Палец матроса уже дрогнул на спусковом крючке тяжелого мушкета.
— Не стрелять! — рявкнул Овцын, резко ударив ладонью по стволу матросского ружья, уводя его в сторону океана.
Никто больше и не пытался стрелять. Да и вышедшие из джунглей беглецы были явно не вооружены. А когда рассеялась утренняя дымка и матросам удалось разглядеть их получше, весь передовой отряд и вовсе оцепенел от изумления, забыв о том, что нужно броситься на помощь. Картина была поистине поразительной: изможденная, с перепачканным грязью и золой лицом темноволосая девушка — считай, совершенно голая, лишь в разорванной набедренной повязке, — из последних сил тащила на себе дюжего туземца. Мужчина был не просто высоким и жилистым, а по-настоящему мускулистым, тяжелым воином, чье бедро было туго перетянуто куском окровавленной ткани.
Овцын первым сбросил с себя оцепенение и подскочил к девушке в тот самый момент, когда она уже слепо ступала по топкому океанскому побережью. Мичман ловко перехватил раненого мужчину, забирая его тяжесть на свои крепкие плечи.
— Сержант! Сюда, живо! — тут же крикнул он ротному фельдшеру, отвечавшему за медицину в их десантном отряде. — Осмотреть раненого и немедленно принять на излечение! Остановить кровь!
Но более всего русских моряков поразило другое. Девушка словно бы вообще не заметила, что у нее на плечах теперь нет неподъемной ноши. Она находилась в состоянии глубочайшего, парализующего шока. Не видя перед собой абсолютно ничего, она по инерции продолжала шагать вперед, прямо в набегающий прибой, всё так же натужно сгорбившись, словно продолжала тащить этого тяжелого мужчину.
Овцын бросился к ней, преградил путь и не дал войти в океан, мягко, но твердо взяв за плечи. Девушка медленно распрямилась и посмотрела на него. Но она явно не видела ни белого лица офицера, ни его мундира с золотыми пуговицами. В ее огромных, темных глазах плескалась такая бездонная усталость, она казалась настолько опустошенной и почти сошедшей с ума от пережитого ужаса, что Дмитрий Леонтьевич не на шутку испугался за ее рассудок.
А в следующее мгновение он испугался собственных чувств. Его словно ударило молнией от ее невероятной, магнетической красоты. Это была абсолютно первозданная, дикая, естественная женственность, без каких-либо пудр, корсетов, белил или красок, к которым он так привык в петербургских светских салонах. Эта измученная туземная девушка в одно мгновение пробила глухую брешь в сердце амбициозного юного мичмана.
И они вот так замерли, стоя друг напротив друга на кромке воды. Она смотрела прямо на него, но всё еще не видела своего спасителя, продолжая витать в ночных кошмарах. А он смотрел на нее и жадно подмечал в ней всё, боясь упустить хоть малейшую деталь их первой встречи. Он разглядывал ее экзотические черты, уже совершенно невзирая ни на какие офицерские приличия, забыв обо всем на свете.
Время для Дмитрия остановилось, но реальность вокруг не собиралась ждать. Романтическое наваждение грубо разорвал тревожный крик дозорного.
Овцын очнулся от того, что за его спиной сухо щелкнули оружейные замки — его пехотинцы спешно изготовились к бою. На краю леса, откуда только что вышли беглецы, зловещими тенями показались преследователи. Это были десятки вооруженных длинными копьями местных дикарей — то ли свирепых охотников, то ли профессиональных воинов. Они яростно скалились, были явно настроены убивать свидетелей, а их смуглые тела блестели в лучах рассветного солнца от свежей крови. И кровь эта была явно не их собственной.
Две бесконечно далекие друг от друга цивилизации замерли, сверля друг друга враждебными взглядами. Островитяне отрывисто, по-собачьи пролаяли несколько фраз. Слов Дмитрий Овцын не понял, но первобытная интонация, общая для всего человечества, сомнений не оставляла: за пиршественный стол пришельцев никто не приглашает, и мирную трубку раскуривать не собирается. Воздух звенел от напряжения.
Но было в этой сцене и кое-что еще. Та самая роковая слабость, за которую Дмитрий уже жестоко поплатился в иной реальности, и за которую имел все шансы сложить голову в этой. Под строгим сукном флотского мундира билось сердце излишне влюбчивого, отчаянно-романтичного человека. Овцын был из той породы офицеров, что готовы бросить жизнь на алтарь ради одного лишь благосклонного взгляда по-настоящему запавшей в душу женщины. И эта смуглая дикарка, Нания, за какие-то минуты умудрилась поднять в его душе настоящий шторм.
— Они требуют, чтобы мы немедленно выдали беглецов. Обоих, включая девицу, — сглотнув вязкую слюну, вполголоса перевел младший корабельный научник.
В сухопутных вылазках на неисследованные берега он всегда сопровождал Овцына, отвечая за лингвистику и этнографию. С самого начала экспедиций подобное повелось от Великого Петра. В любой серьезной экспедиции числился штат подобных «научников» — от младших до старших, чье количество зависело от масштабности поставленных империей задач.
На Гавайский архипелаг русские корабли шли не вслепую, а основательно, с четким пониманием местной специфики. Тайные архивы, доступные лишь узкому кругу лиц с соизволения государя, подробно раскрывали нравы здешних племен. Чего ожидать от туземцев, команда знала.
Более того, офицеры были осведомлены: сейчас на всех островах архипелага властвует великий «цикл плодородия». Время, когда любые междоусобицы и кровопролитие строжайше запрещены. Обнажить оружие в месяцы господства бога урожая — не просто нарушение табу. Для местных это вероломство и кощунство, соразмерное разве что с сожжением Библии и поклонением Сатане прямо на алтаре в самом центре Ватикана.
— Думаешь, они все же решатся нарушить табу? — не разжимая челюстей, бросил Овцын.
При этом он ни на секунду не отводил тяжелого взгляда от вождя оторопевших, но разъяренных воинов. Полуголые дикари сжимали в руках копья и странные деревянные предметы, похожие на толстые лопатки. Русские моряки уже знали, что на деле эти «лопатки», густо усаженные острыми акульими зубами — жуткое, разрывающее плоть смертоносное оружие.
Зрительный контакт с вождем рвать было категорически нельзя. Один неверный жест — и хрупкое равновесие рухнет. Но как же дьявольски сильно Овцыну хотелось сейчас обернуться назад, за строй примкнутых штыков своего отряда, чтобы хоть мельком взглянуть на девушку, которая уже зябко куталась в наброшенный на ее плечи матросский плащ.
— Девица, кстати, тоже твердит о нарушении табу, — не отрывая взгляда от дикарей, быстро проговорил младший научник Джон Свенсон. — Я всего разобрать не могу, сложный у них диалект, но она явно возмущается их вероломством. Кричит, что нападение в эти дни — гнев богов. И, кажется… кажется, в нас она видит не самих небожителей, но грозных вестников, посланных свыше для усмирения святотатцев.
Свенсон был одним из тех сомнительных, но талантливых кадров, кого в самом начале своего существования дерзкая и финансово агрессивная Русская компания буквально выкупила из британской тюрьмы. И парень был абсолютно доволен таким поворотом судьбы.
На родине в Англии ему светила верная каторга, а то и болтающаяся на рее петля: он не только самовольно покинул свой корабль, но и умудрился в пьяной драке в портовом кабаке раскроить лицо офицеру флота Его Величества. Если бы не заступничество его большой семьи — небогатой, но уважаемой в порту (все Свенсоны испокон веков ходили в море, а некоторые даже дослужились до боцманов), парня бы точно вздернули.
А тут — живи не хочу! Служит России, причем на том поприще, о котором простой матрос и мечтать не смел: открывает новые берега, изучает неведомые племена, расширяя горизонты европейской науки.
Между тем туземцы, не получив ожидаемого повиновения, начали понимать: пришельцы с белой кожей отдавать им добычу не собираются. Ни смуглую девицу, ни того израненного парня, над которым прямо на песке уже возился корабельный лекарь, туго бинтуя рваные раны.
Вперед шагнул один из воинов. Стоит отметить, что местные мужчины поражали своими габаритами. Если женщины-гавайки в большинстве своем были миниатюрными и хрупкими, то воины выглядели как настоящие исполины, вытесанные из темного камня. Горы тугих, рельефных мышц. Неустанные ежедневные тренировки, постоянное плавание в тяжелых океанских волнах, метание тяжелых копий и свирепая борьба — всё это делало из многих гавайцев настоящих гигантов, способных голыми руками сломать человеку хребет.
Но они еще не знали, что такое огнестрельное оружие.
Овцын, не сводя глаз с гиганта, плавно, с чувством холодного превосходства цивилизации стали над цивилизацией кости и дерева, поднял руку с кремневым пистолетом. Выждал секунду. И мягко выжал спусковой крючок.
В тишине тропического берега громоподобный хлопок выстрела прозвучал как раскат грома. Выплюнув облако сизого порохового дыма, пуля ударила в песок перед ногами вождя. Большинство туземцев испуганно поморщились и инстинктивно подались назад, прикрывая лица руками.
Все, кроме одного. Вождь, который был еще крупнее остальных, не шелохнулся. Этот дикарь, явно обладавший стальными нервами, лишь чуть прищурился, демонстрируя холодную выдержку и готовность идти до конца. Он поднял свое усаженное акульими зубами весло, издавая гортанный боевой клич.
— К бою готовсь! — процедил Овцын с явным сожалением.
Начинать первый контакт с туземцами с большой крови ему ох как не хотелось. За подобную дипломатию командование на корабле по головке не погладит, а когда экспедиция вернется в строящийся на Аляске Ново-Архангельск, тамошнее руководство и вовсе может пустить Овцына под трибунал за срыв торговых отношений. Но выбор был сделан. Жребий брошен. На кону стояла жизнь отряда и… честь русского офицера.
— Свенсон! Скажи им, что девку мы не отдадим! — жестко приказал Овцын. — И переведи этим детям природы, что здесь, на этом клочке песка, куда ступил мой сапог — отныне земля Русского Императора! Пусть и временно!
Младший научник недоуменно захлопал белесыми ресницами. Подобных политических и пафосных конструкций на местном диалекте он еще не знал, хотя весь штат переводчиков последние месяцы отчаянно бился над гавайским наречием.
Впрочем, переводить не понадобилось. Из густых зеленых зарослей джунглей, примыкающих к пляжу, с диким воем выскочило еще не менее двух десятков раскрашенных аборигенов, потрясающих копьями и дубинами. Они явно собирались сбросить белых чужаков в море.
— Пали! — рявкнул Овцын, отступая на шаг.
Слитный, оглушительный залп из тридцати армейских гладкоствольных фузей разорвал воздух. Свинец с чавканьем впился в плотную массу атакующих, разом выкосив не меньше десятка воинов. Русские солдаты, не тратя драгоценные секунды на долгую перезарядку ружей с шомполом, тут же выхватили из-за поясов тяжелые пистолеты. Началась выверенная, многократно отрепетированная на палубах смертоносная карусель: первая шеренга стреляла, вторая готовилась, методично и хладнокровно отстреливая наседающего врага.
Гулко, с тяжелым раскатистым эхом забухали четыре нарезных штуцера. Меткие стрелки, заранее занявшие позиции на флангах, начали методично контролировать тот участок пляжа, где мокрая глина и песок уже обильно окрашивались в багровый цвет.
Короткое оцепенение туземцев, столкнувшихся со стеной свинца, полностью перечеркнуло их шанс задавить чужаков в первой, самой яростной рукопашной сшибке. Численный перевес таял с каждой секундой. Лишь спустя долгих полминуты замешательства в сторону русского строя со свистом полетело первое копье.
Оно нашло свою цель. Молодой морской пехотинец, смышленый и расторопный новобранец, которому бы еще служить и служить Империи верой и правдой, коротко охнул и осел на песок. Тяжелое копье с наконечником из обожженного дерева, не будучи ни железным, ни стальным, с пугающей легкостью распороло плотное сукно мундира, раздвинуло ребра и вошло точно в сердце.
Дьявольская точность броска могла бы ошеломить Овцына и его солдат, но они уже насмотрелись подобного на других островах архипелага. Лимит удивления был исчерпан. Смерть товарища не подарила врагу и десяти секунд заминки. Русский строй сомкнулся.
Звякали шомпола, загоняя пули в стволы — фузеи безостановочно перезаряжались. А вот брошенные туземцами копья оставались лежать на песке, назад их дикарям никто не возвращал. Между тем, граненые штыки уже были примкнуты, и в воздухе повис вопрос: чье искусство ближнего боя окажется смертоноснее — первобытное копье или совершенная европейская фузея.
Впрочем, до врага оставалось еще не менее пятидесяти шагов. Русские пехотинцы, повинуясь приказам, предпочитали расстреливать строй аборигенов на дистанции, не переходя в лихие и бессмысленные штыковые атаки. И эта тактика работала безотказно. Поле боя у кромки воды представляло собой вязкую жижу. Огромные, тяжелые воины-гавайцы проваливались в нее чуть ли не по колено, теряя скорость и становясь отличными мишенями. Лезть в эту же топь, чтобы испытать судьбу в рукопашной, было верхом глупости. Овцыну даже пришлось жестким окриком осадить пару горячих голов в своем отряде, рвавшихся вперед отомстить за убитого юнца.
— Упорные, суки! — сквозь зубы процедил Овцын. Его пальцы совершали отточенные, быстрые движения, перезаряжая кремневый пистолет.
В этот момент несколько туземцев, словно разорвав невидимые путы, вырвались из общей массы и рванули вперед. Они безошибочно определили в человеке с офицерскими знаками отличия командира белых людей.
— Бах! — Овцын успел вскинуть руку и разрядить пистолет в грудь ближайшему дикарю.
Но на этом возможности огнестрельного оружия пока исчерпали себя. Офицер отбросил пистолет и выхватил тяжелую армейскую шпагу. Этим клинком он владел виртуозно, ежедневно упражняясь на палубе корабля с лучшими фехтовальщиками экспедиции.
Рядом с командиром мгновенно выросли два дюжих пехотинца с примкнутыми штыками — оба только что разрядили стволы в последнем залпе.
Один из нападавших гавайцев, оказавшийся прямо перед строем, продемонстрировал невероятную звериную грацию. Едва уловимым движением он отбил направленную в него фузею и тут же, на возвратном движении, глубоко всадил свое оружие в бок русского солдата.
Но развить успех дикарь не успел. Овцын, сделав короткий выпад, точным и безжалостным ударом шпаги пробил грудь этого гиганта — как оказалось позже, одного из лучших воинов племени Тукуава.
Второму пехотинцу, стоявшему слева, повезло больше. Увидев летящее прямо в сердце копье, он успел резко довернуть корпус. Снаряд просвистел мимо. Не имея пространства для укола штыком, солдат с размаху, как тяжелой дубиной, впечатал окованный приклад прямо в челюсть следующего туземца, сваливая его в кровавую грязь.
— Бах! — хлестко ударил с фланга далекий штуцер меткого стрелка. Еще один бросившийся на Овцына абориген споткнулся на полном ходу, зарывшись лицом в песок.
Раздались гортанные, надрывные крики — уже не приказы вождя, а скорее вопли отчаяния и боли. Оставшиеся на ногах туземцы, подхватывая раненых, начали медленно пятиться к густой зелени джунглей. Они уходили неохотно, не опуская оружия, то и дело бросая на незыблемый строй русских солдат полные дикой, первобытной злобы взгляды.
— Держать линию! Ждем! — хрипло скомандовал Овцын, не опуская дымящегося пистолета.
В неподвижном, влажном воздухе тяжело висел кислый запах сгоревшего пороха и солоноватый дух свежей крови. В таком напряжении, не расслабляя мышц и не опуская ружей, отряд простоял еще минут двадцать. Лишь когда несколько опытных егерей осторожно приблизились к кромке леса, прислушались к звукам джунглей и условным знаком показали, что враг окончательно растворился в чаще, напряжение спало.
— Да уж, натворили мы делов… — тяжело выдохнул Дмитрий Леонтьевич, вытирая клинок шпаги о чистый лоскут ткани. Дипломатическая миссия началась с большой крови.
Убрав оружие в ножны, он развернулся и медленно подошел к спасенной девушке. Она сидела на песке, сжавшись в комок, словно затравленный пушной зверек, и неотрывно смотрела на высокого, пропахшего порохом «бледнолицего» воина. Зло. Остро. Непримиримо. Вот только на самом дне этих огромных, темных глаз плескалось еще кое-что, заставившее сердце Овцына пропустить удар…
Киев. Летняя резиденция
5 июля 1726 года
— Принц! Вот уж кого я действительно искренне рад здесь видеть, так это вас! — воскликнул я, шагнув навстречу и крепко, по-русски, заключая в объятия опешившего от такого напора гостя. Троекратный поцелуй окончательно сбил с него спесь европейского политеса.
Фридрих Август Саксонский. Именно этот человек прибыл ко мне сегодня на закрытую аудиенцию. Наследник саксонского курфюршества и, при правильном розыгрыше политических карт, весьма вероятный будущий король Речи Посполитой. Он был той фигурой, которая меня должна заботить больше, чем уже его папочка. Болезненный, вот-вот и преставится, Август Сильный.
Так что, когда я узнал, что с саксонским корпусом, который в рамках союзных отношений все же прислал Август II, ну и чтобы не платить по долгам, которые я ему все время предъявляю… мне кажется, что именно это главная причина, почему тут саксонцы и немного поляков… Узнал, что прибыл Фридрих Август, обрадовался. Есть у этого человека немало слабых мест, способных усилить в будущем Россию.
— Ваше Величество, я также безмерно счастлив лицезреть вас, — учтиво, но с легкой заминкой ответил Фридрих Август, поправляя кружевной жабо. — Но позвольте узнать… в чем же кроется причина столь бурной радости при встрече со мной?
В общении с сильными мира сего — или с теми, кому только предстояло примерить корону, — я давно научился читать между строк. Опыт обеих моих жизней стал здесь великолепным подспорьем. Я безошибочно улавливал в его голосе эти тонкие нотки настороженности и скрытой тревоги. Он уже понимает, что все неспроста и его будут играть.
Важно еще дать понять этому молодому мужчине, что если и не я «играть» его буду, то это обязательно сделают другие. Фридрих Август — это не та фигура, которая может самостоятельно решать, что делать. Так что лучше уж я буду его аккуратно подвигать в нужном мне направлении, чем кто иной, но топорно. А ласково вербовать Фридриха Августа не получится, я не позволю.
— Не думайте, принц, что моя радость продиктована исключительно прагматичным расчетом, — я с улыбкой указал ему на кресло, — и вызвана лишь тем, что вы привели с собой два превосходных драгунских полка, саксонскую пехоту, великолепную легкую полевую артиллерию и полк кирасир. И тем, что, пусть неофициально, но де-факто, именно вы сейчас являетесь командующим польско-саксонским войском, которое прибыло в рамках нашего союза на помощь, чтобы окончательно решить «турецкий вопрос». Вы мне симпатичны и как человек. Нам предстоит с вами жить… ну или с моим наследником. И лучше уж заручится правилась общежития загодя.
Его отец, Август II Сильный — политический игрок, которого я не мог назвать ни преданным другом, ни заклятым врагом — и не друг и не враг, а так… Он в последнее время сильно сдал. Даже дамочек меняет не чаще, чем раз в неделю.
Легендарная физическая мощь уходила, и теперь старый интриган бросал все ресурсы на то, чтобы удержать польский престол для своего отпрыска. Единственного признанного сына, несмотря на то, что бастардов там… более двух сотен. И еще только один бастард признан сыном, это Борька-зятек.
Признаться честно, оценивая ситуацию холодно и рационально, я до сих пор не мог до конца понять, на кой черт этому саксонскому семейству сдалась эта беспокойная, вечно бунтующая шляхетская вольница. Чего они за Польшу держатся так цепко, порой даже проглатывая унижения от Сейма.
Тем более что в самой протестантской Саксонии подданные так и не переварили демарш своего наследника: принц внезапно взял и перешел в католичество. Мотив был прозрачен — только ревностный католик мог возложить на себя корону Польши. Но подобное пренебрежение верой даже в наши циничные времена не вызывало уважения. Да, Европа стала чуть более толерантной после кровавой мясорубки Тридцатилетней войны, когда католики и протестанты резали друг друга тысячами, но менять Бога ради трона… Это оставляло неприятный душок.
— Давайте начистоту, Фридрих Август, — я налил в кубки легкого вина. — Уверен, что по дороге сюда вы, человек просвещенный, тонко чувствующий искусство, не раз ловили себя на мысли, что встретите в Киеве дикого варвара. Этакого степного медведя, не способного отличить мазок Рембрандта от кисти Рубенса. Ведь в последний раз мы виделись с вами очень давно, вначале Северной войны. Вы тогда были весьма молоды… четыре или пять лет вам было. Но я хочу сразу расставить точки. Я вижу перед собой будущего короля Речи Посполитой. Если мы договоримся прямо здесь и сейчас, то вы — король.
В большой политике людей порой нужно шокировать откровенностью. И сейчас я применил этот прием против единственного законного наследника Августа Второго. Точнее, против того, кто имел неоспоримое право наследования. Был ведь еще и Мориц Саксонский — нынешний мой зять.
В свое время ловкому дипломату Борису Куракину удалось выбить бумагу, где Август де-юре признавал Морица своей кровью. И хотя в том документе не было откровенно написано слово «бастард», весь его тон говорил о том, что статус Морица не идет ни в какое сравнение со статусом человека, сидящего сейчас передо мной.
Но шокировали и меня. Причем, если я делал это сознательно, выстраивая линию разговора с Фридрихом Августом тщательно и выверенно, то он показал… Политика для этого человека, как и судьба Польши ничего не стоят. Вернее, столь мало, то он готов был бы совершить обмен: Речь Посполитая, скажем так… на Сикстинскую Капеллу.
— Я наслышан, Ваше Величество, что ваша супруга — еще даже до того, как официально стала оной, — через своих доверенных лиц скупила в Европе практически всё, что представляло хоть какую-то художественную ценность! — горячился Фридрих Август, явно считая именно этот вопрос самым насущным на нашей встрече. — Конечно, у саксонского двора никогда не будет столько средств, чтобы соревноваться с вами в аукционных баталиях. Но оставьте хоть что-то и для меня! Как же я смогу пополнить свою скромную коллекцию, когда все торговцы антиквариатом усвоили одно: стоит привезти полотно признанного мастера или редкую книгу, и русские обязательно купят ее за любые деньги!
Этот человек был бесконечно далек от суровой политики, а от военных дел — еще дальше. Главной целью и подлинной страстью его жизни, как мне уже докладывала тайная канцелярия, являлось изящное искусство. Он самозабвенно собирал свою коллекцию: редкие образцы живописи, античные статуи, изысканные ювелирные изделия.
Вот только финансовые реалии наследника саксонского курфюрста разительно отличались от тех колоссальных сумм, которыми мог спокойно оперировать, к примеру, мой наследник Петр Алексеевич. Большинство европейских дворов жили весьма скромно. Было бы иначе и те войска, что прибыли ко мне для усиления от Августа, не составляли бы как бы не четверть всех сил, которыми обладает польский король и одновременно саксонский курфюрст.
И, глядя на сидящего передо мной принца, я всё больше укреплялся в мысли: корону Речи Посполитой он жаждет получить прежде всего ради того, чтобы расширить финансовые возможности для своих эстетических изысканий, а вовсе не для того, чтобы утруждать себя дипломатией и нудным управлением.
— Я безмерно благодарю вас, Ваше Величество, за то, что вы соблаговолили предоставить мне подробный реестр тех замечательных картин, которые скупила по всей Европе ваша супруга, — тем временем с придыханием добавил он.
Я мысленно усмехнулся. А ведь в самом начале нашей беседы из моих уст прозвучал даже не тонкий намек, а прямое, тяжеловесное предложение от лица императора Всероссийского. Я открыто заявил, что готов поддержать Фридриха Августа в его скорых претензиях на польский престол. Я собирался с холодным расчетом обсудить именно это. Как и то, какие конкретные территориальные преференции получит Россия в Речи Посполитой, когда королем нашего извечного политического соперника станет вот этот увлеченный холстами молодой мужчина. А он всё о картинах…
Признаться, память из моей прошлой жизни услужливо подкидывала мне хрестоматийный портрет Августа III. И тот человек, что сейчас гостил в моей резиденции, был абсолютно, категорически не похож на то изображение, доступное мне в будущем. На том музейном холсте я помнил одутловатого, откровенно страдающего тяжелым ожирением монарха с обрюзгшим лицом — не с одним и даже не с двумя, а, наверное, с тремя тяжелыми подбородками. Сейчас же в кресле напротив сидел относительно стройный, подтянутый, явно не пренебрегающий физическими упражнениями мужчина, который был мало похож на себя же образца эдак через пятнадцать лет.
— Я думаю, принц, что моя супруга непременно подберет в наших запасниках какое-нибудь несомненно великое произведение искусства, дабы сделать лично вам достойный подарок, — мягко произнес я, аккуратно заманивая будущего польского короля в свои цепкие политические лапы.
В моей же голове в этот момент зрел куда более масштабный план. Для меня несомненно стоял главный вопрос: а нужна ли вообще Польша в том виде, в котором она существует сейчас, Российской Империи? Мой внутренний стратег отвечал: категорически нет. И, возможно, коренные польские территории — так называемую Великую Польшу или Мазовию — я бы не стал интегрировать в состав Империи, оставляя их как буфер. А вот исконно русские земли, восточные кресы — белорусские территории и земли Малой Руси (то, что поляки прибрали к рукам, а в будущем назовут Малороссией и Украиной) — вот это всё нам было жизненно необходимо вернуть под скипетр Романовых.
— Так может, друг мой, отложим ненадолго дела искусства и поговорим о том, что может ждать Польшу и Саксонию в ближайшем будущем? — я слегка подался вперед, глядя ему прямо в глаза. — Не кажется ли вам, принц, что Речь Посполитая окончательно изжила себя как государство?
— Да? Вы так считаете?
Провокация была запущена.
Я неплохо знал историю и помнил, из-за какого сложного комплекса причин в свое время распалась Речь Посполитая. Дело было даже не в том, что элементарно усилились соседи, которые в итоге просто сожрали эту огромную, но внутренне слабую страну, поначалу даже не поперхнувшись.
Хотя стоит признать, что тяжелая «изжога» от интеграции этих строптивых польских земель потом ощущалась во всей Российской Империи веками, вплоть до того момента, пока поляки не получили новую государственность. Впрочем, после этого наше противостояние стало еще жестче.
Знал я и другой весьма примечательный факт. За всю историю, пока этот самый Август Третий номинально являлся королем Польши, он соизволил побывать в Варшаве или Кракове — да и вообще на подвластных ему польских землях — от силы раза два или три. Один раз на пышных похоронах своего отца, а другой — на собственной коронации. Всё остальное время он предпочитал безмятежно жить в Дрездене. Именно такая слабая, фактически обезглавленная Речь Посполитая нам сейчас и была нужна. Настоящая мутная водичка шляхетской вольницы, в которой так легко и удобно ловить жирную политическую рыбу. Этакого Карася, чтобы утушить его в сметане…
Что-то есть захотелось… Но это чуть позже.
— Что вы предлагаете мне, Ваше Императорское Величество? — тихо спросил принц. — Вовсе уничтожить Польшу? Даже и я на такое не пойду, это бесчестно.
О как! Оказывается, не такой уж он и простак. Быстро сориентировался в расстановке сил и без запинки назвал меня Императором. А ведь юридический казус на данный момент заключался в том, что его отец, Август Второй Сильный, признавал мой императорский титул как король польский, но категорически отказывался это делать как курфюрст саксонский. Ну, это пока.
Бюрократическая машина в этот век работает невыносимо медленно. Любые законы и международные хартии проходят инстанции годами. Тот всеобъемлющий союз между Священной Римской Империей и Империей Российской, который мы сейчас выстраивали, подразумевал не просто формальное признание равноценности титулов двух держав. Он требовал прямого упоминания русского государя именно как полноправного Императора, равного Габсбургам.
Между прочим, даже прославленный полководец Евгений Савойский, когда мы обсуждали этот, казалось бы, проходной дипломатический момент, внезапно уперся. Савойский — человек, который всем сердцем желал заключить прочный военный союз с Россией — внезапно зарубился за формулировки так жестко, что в какой-то момент моим посланникам показалось, будто они общаются не с русофилом, а с отпетым русофобом, желающим сорвать переговоры любой ценой.
А вся проблема крылась в глубоких, фундаментальных смыслах: кто является истинным правопреемником древнего Рима. И претендентов на это наследие было с избытком. Дело не только в России с ее укоренившейся концепцией «Москва — Третий Рим». И не только в Священной Римской Империи, которая считала себя Вторым Рейхом и на дух не переносила даже мысль о том, чтобы признать Константинополь законным наследником. Была ведь еще и Османская Империя. Султаны в Стамбуле на полном серьезе заявляли, что именно они, владея Царьградом, являются прямыми правопреемниками Византии и восточных римских василевсов.
И вопрос этот был ой каким непраздным. Священная Римская Империя германской нации представляла собой лоскутное одеяло из сотен княжеств и епископств. Она держалась не только на экономике и династических браках, но, в первую очередь, на этой идеологической скрепе — идее преемственности величия Рима. Выбей этот незримый фундамент, и лоскуты неминуемо расползутся.
— Ваше Императорское Величество… вы предлагаете мне взойти на престол Речи Посполитой лишь для того, чтобы тут же ее развалить и передать эти земли в ваши руки? — после долгой, напряженной паузы медленно произнес Фридрих Август, наконец-то осознав масштаб предложенной игры.
— Когда вы, мой милый друг, — я сделал нарочитую паузу, — а точнее, если так сложатся звезды, что вы станете королем Речи Посполитой… А вы, как человек неглупый, должны понимать: без штыков Российской Империи этому просто не суждено осуществиться. Так вот, когда это произойдет, вы будете делать абсолютно всё, что я вам скажу. Вплоть до того, что, если мне однажды понадобится расчленить Речь Посполитую на части, вы безропотно подпишете этот указ. Иначе вы просто не получите корону.
Фридрих Август побледнел, пальцы его судорожно вцепились в подлокотники кресла. Но я не дал ему вставить ни слова.
— С другой стороны, не стоит так пугаться. На политическом театре мы всё обставим максимально изящно. Мы сделаем так, что перед историей и народом во всем будет виноват исключительно строптивый польский Сейм и жадные магнаты, но никак не вы. Ваша главная задача на троне будет заключаться в другом: безмятежно наслаждаться искусством. Вы сможете возвести культуру в Варшаве или Дрездене до таких небывалых высот, каких человечество еще не видывало со времен Ренессанса. Мы это профинансируем. И всё. Больше от вас не потребуется ничего. Но я говорю вам эту жестокую правду прямо сейчас, глядя в глаза, чтобы потом, когда вы прозреете и поймете, что на самом деле происходит с вашим королевством, вы не стали с обнаженной шпагой метаться по дворам Европы в поисках военной помощи. Вы должны четко усвоить уже сегодня: за всем этим стою я.
Такое предельное откровение было даже не то чтобы вульгарным — по меркам европейских кабинетов оно являлось неслыханным дипломатическим преступлением. Но, с другой стороны, дипломатия — это та же война, только без грохота пушек. Здесь бьют не картечью, а словами, ультиматумами и кулуарными сделками. И на войне, если удается применить нечто совершенно новое, шокировать противника невиданным оружием, разрушающим все прежние тактические шаблоны, битва часто выигрывается одним ударом.
Так что будем считать мою вопиющую грубость хладнокровно рассчитанным ходом. До утонченного Фридриха Августа должно было раз и навсегда дойти: русский император с ним не шутит. Я буду действовать предельно жестко. Если он вдруг решит затеять за моей спиной свою элегантную самостоятельную игру, наивно полагая, что благодаря монаршему статусу ему за это ничего не будет… Будет. Еще как будет. Скорее всего, этого человека просто не станет.
— А теперь, мой милый друг, я настоятельно прошу вас ничего мне не отвечать, — я примирительно улыбнулся, снимая напряжение. — Вы должны подумать на досуге. Взвесить все риски и понять, к чему вы на самом деле стремитесь в этой жизни. Задайте себе вопрос: кто вы? Являетесь ли вы Александром Македонским или Юлием Цезарем, готовым сгореть в пламени великих свершений? Или же вы с радостью удовольствуетесь благополучной и созерцательной ролью Сенеки или Плутарха?
С этими словами я неспешно поднял кубок, до краев наполненный густым темно-рубиновым вином, и жестом пригласил своего ошеломленного гостя тоже отведать напиток.
Это было весьма недурное крымское вино. Признаться, когда мы только заняли полуостров, я был приятно удивлен тем, что в Крымском ханстве дела с виноградарством обстояли отнюдь не так плачевно, как можно было ожидать. Да, конечно, накладывался строгий отпечаток исламской религиозности. Но ведь, кроме самих крымских татар-мусульман, в Крыму издревле проживало огромное множество иных народов. Там обитали крымские готы, бывшие в основном христианами, общины евреев и караимов, множество православных греков. Хватало и католиков — потомков тех самых генуэзцев и венецианцев, чьи торговые фактории когда-то усеивали всё побережье.
Так что официально, для татарских властей, виноград там веками выращивали «исключительно для того, чтобы подавать к столу как ягоду». А вот тайком — хотя, разумеется, все всё прекрасно знали, просто говорить об этом вслух было не принято, — этот виноград благополучно давили, он бродил и превращался в вино. Качество, правда, пока вызывало вопросы. На мой искушенный вкус напиток был излишне терпким, тяжеловатым и слегка горьковатым. Но это были мелочи. Земля там благодатная. Выпишем из Франции и Италии лучших иноземных виноделов, дадим им волю — и скоро устроим на наших южных берегах настоящий винный рай.
Да у меня вообще есть идея создать тут, в Новороссии, рай. По крайней мере, заложить основы его. И я этим занимаюсь. Вот бы только еще выдержать турецкий накат на Перекоп.
От автора:
Наш коллега по ДиКо в честь 40-летия дарит скидки на все книги — 40%. Подробнее тут: https://auhtor.todey/post/890079
Киев. Летняя резиденция
5 июля 1726 года
— А теперь, отложив высокие политические материи, предлагаю послушать, что скажут наши военные командующие, — ровным тоном произнес я, отставляя кубок.
Фридрих Август явственно поморщился, словно от зубной боли. Ему явно не хотелось ни при каких обстоятельствах лицезреть одного конкретного русского фельдмаршала. Да и кому, скажите на милость, будет приятно, когда вдруг получаешь не очевидного, но все же конкурента за звание единственного сына у очень-приочень любвеобильного отца?
Почти тридцать лет принц жил в твердой уверенности, что он — единственный законный сын своего отца. Ну, может быть, в глубине души он и допускал мысль, что многочисленные европейские слухи про легендарную любвеобильность Августа Сильного не совсем беспочвенны, но одно дело слухи, а другое — официальное признание.
И тут, как гром среди ясного неба — прям грамота-признание Бориски своим сыном — правящий монарх во всеуслышание объявляет, что у него есть бастард. Да, пусть этот внебрачный сын де-юре не претендует ни на саксонскую, ни на польскую короны. Пусть он не имеет прав на основное наследство. Однако отныне он — официально признанный сын своего отца, облеченный властью, славой и родством с русским императором.
— Ваше Императорское Величество… — принц нервно сглотнул, пытаясь сохранить лицо. — Вы, верно, хотите мне прозрачно намекнуть на то, что если я не соглашусь на ваши условия, то вы без труда найдете другого исполнителя? Того, кто уж точно сделает всё так, как вы ему прикажете? Я сомневаюсь, что подобное возможно, чтобы бастард стал во главе Польши, к примеру. Но судя по всему, вы намерены рвать в клочья неписанные, да и те, что на бумаге, правила европейской дипломатии. Сила берет верх над порядком?
— Сила — и есть порядок! — отвечал ему я.
— Тогда нужен ли я вам?
Надо же, какую догадливость проявил Фридрих Август. Я лишь неопределенно пожал плечами, не подтверждая и не опровергая его слова. Пусть думает, что хочет. В подобных дипломатических играх такая таинственность и зловещая двусмысленность всегда играют только на пользу. Пусть у будущего короля работает фантазия, пытаясь разгадать, что именно я скрыл за этими недомолвками.
На самом же деле я всерьез задумывался о том, что, возможно, и впрямь стоило бы начать активнее разыгрывать карту Морица Саксонского — Борьки нашего, Августовича. Фигура получалась крайне перспективная. Человек он молодой, дерзкий, а его полководческая слава сейчас гремит по всей Европе. Все-таки основные лавры победителя в шведской кампании и этот безумный, бесшабашный, авантюрный Ледяной переход через Ботнический залив европейская молва приписывает прежде всего ему.
Признаться, в глубине души мне даже было немного обидно осознавать, что я в этой истории славы как-то вовсе выпал из обоймы. Как будто бы русский император никакого отношения к шведским делам не имел, а только лениво махал рукой из столицы, указывая, в каком направлении двигать полки. Ну да ладно. Мне нужна империя, а не дешевые панегирики.
На руку нам сейчас играло и то, что и турки, и французы (которые, пусть и в крайне урезанном, скрытом формате, но всё же помогали Османской Империи военными советниками), откровенно боялись Морица Саксонского. Они ждали от него каких-нибудь безумных тактических операций, которые по всем законам военного искусства казались просто бессмысленными и невозможными. И мы будем всячески подкреплять это пугающее реноме. Пусть у его корпуса будет лозунг: «Там, где мы — там победа». И да простят меня морпехи из будущего.
Вскоре двери моего кабинета распахнулись, и внутрь уверенным шагом вошел граф Флеминг — командующий тем самым экспедиционным войском, которое прибыло мне на помощь от моего венценосного брата, короля Польши и по совместительству курфюрста Саксонии.
Справедливости ради стоит сказать, что Август Второй не оставил меня без реальной помощи и не прислал отряд лишь для номинального присутствия. Напротив, старый интриган видимо хотел показать, что он и сам еще не лыком шит. Потому сейчас под моим стратегическим началом находился превосходный корпус из двенадцати тысяч свежих воинов.
Для понимания всей ценности этого дара нужно знать сухие цифры: вся регулярная армия Саксонии насчитывала от силы тридцать пять — сорок тысяч солдат и офицеров. Отдать почти треть армии союзнику — это жест. В корпусе, который по численности все же скорее дивизия, были и польские войска. Две хоругви отжитых, ретроградных, польских гусар. Хотя, я был уверен, что использовать этих, закованных в латы, воинов при некоторых обстоятельствах — очень даже можно.
Что же касается в целом польских войск, то в Речи Посполитой буквально недавно, и десяти лет не прошло, как Сейм начал безжалостно урезать армию. Шляхта просто не могла и не хотела полноценно кормить своих солдат. Никаких военных реформ там не проводилось, поэтому польское войско сейчас представляло собой скорее неорганизованную разбойничью шайку, чем регулярную европейскую армию.
Так что саксонские пехотинцы и драгуны — вышколенные, дисциплинированные, одетые с иголочки солдаты и офицеры графа Флеминга — были для нашего предстоящего турецкого похода весьма и весьма ценным приобретением.
В Киеве уже собирался корпус Бориса Саксонского. В крайне урезанном составе, все же была необходимость большую его часть оставлять в Швеции, в том числе, чтобы у Дании не возникло желание, пользуясь случаем отвлечения России на юге, начать действовать и оттяпать себе юг Швеции. Но лучших бойцов Борис Августович привел с собой и даже совершил беспрецедентный переход. За двадцать дней умудрился прибыть в Киев.
— Итак, господа, что мы имеем с этим долгожданным пополнением… Корпус из восемнадцати тысяч штыков и сабель под командованием Бориса Августовича Саксонского и двенадцать тысяч человек в корпусе под командованием фельдмаршала Флеминга. Первое, что нам жизненно необходимо решить прямо сейчас, — это утвердить, кто же будет осуществлять общее оперативное командование этим объединенным соединением, — произнес я и в упор, не мигая, посмотрел на Флеминга.
Это был уже старый, глубоко больной и уставший человек. При взгляде на него складывалось стойкое ощущение, что ему бы последний год, ну максимум два своей жизни, лучше провести где-нибудь в покойном кресле у камина, рассказывая внукам о былых заслугах и, возможно, неспешно диктуя мемуары.
Но нет! Дрезден назначает этого престарелого, задыхающегося фельдмаршала командовать корпусом, которому в грядущей кампании предстоит крайне быстро перемещаться и воевать отнюдь не так, как привык за свою долгую кабинетную и плацевую карьеру саксонский военачальник. Что это? Тонкий саботаж со стороны моего союзника? Мол, чтобы русский царь не искал легких путей и помучился с нерасторопными генералами?
То, как уже научился воевать наш Мориц — он же Борька — с теми легкими и мобильными войсками, что были у него в наличии, требовало совершенно иного ритма. Мышление старого вояки, физически и морально не способного принимать тактические новшества, будет только губительно для общего дела.
Я был абсолютно уверен: Флеминг на склоне лет, на самом излете своей карьеры — когда старые полководцы обычно лишь идеализируют свои былые заслуги и цепляются за замшелые парадные уставы, — просто не способен принять абсолютно новый подход к ведению маневренной войны. Ну не Суворов же он, Александр Васильевич, чтобы оставаться непобедимым и всегда прогрессивным?
— Не хотели бы вы, господин Флеминг, остаться при мне и стать моим старшим военным советником во всей этой огромной, сложной, многогранной кампании? — мягко, но с явным монаршим нажимом спросил я у старика. — Мне нужны мнения.
Подспудно всё это звучало весьма прозрачно: не хотел бы он прекратить заниматься ерундой, поберечь остатки здоровья и отдать все свои войска — вполне на законных основаниях, в рамках наших прямых договоренностей с польским королем — под начало молодого и хищного Бориса Августовича.
Флеминг тяжело вздохнул и перевел взгляд на Фридриха Августа — на принца, служить которому в качестве суверена этому старому фельдмаршалу уже вряд ли когда-нибудь придется. Хотя из столиц регулярно приходили тайные донесения о том, что Август Второй Сильный тоже изрядно сдал.
Агенты докладывали, что вот-вот какая-нибудь из его застарелых болезней обострится окончательно, и сластолюбивый монарх преставится. Но всё же, глядя на бледное лицо саксонского полководца, я понимал: скорее Флеминг окажется на суде Божьем, чем нынешний польский король. Такое себе соревнование: кто раньше.
Да и помнится мне из истории моей прошлой жизни, что полномасштабная Война за польское наследство началась где-то в начале тридцатых годов. Значит, хотя бы до 1731-го или 1732-го Август Второй точно должен дотянуть. Конечно, при условии, что мое активное вмешательство в ход времени каким-то образом не повлияет на ситуацию… А вероятность того, что эффект бабочки сработает, была весьма велика.
На самом деле, я для себя еще ничего окончательно не решил. Вот если бы Август Второй не прислал войска в рамках нашего с ним союзного договора…
Да, этот корпус достаточно скромен по меркам больших войн, но с учетом ограниченных ресурсов Саксонии это весьма ощутимая и искренняя помощь. Вот если бы он попытался увильнуть, тогда я был бы более жесток. Тогда я бы решил, что жить Августу Второму на троне не стоит слишком долго, и что польский вопрос со всеми его территориальными прелестями мне нужно будет обязательно решить еще при своей жизни.
А ведь я тоже хожу по тоненькому льду. Тело человеческое не железное, годы и колоссальное напряжение берут свое. То суставы по утрам скрипят так, что с кровати не подняться, то вон спину вчера на сквозняке схватило так, что до сих пор отдает. Времени мало. Действовать нужно решительно.
Всё-таки пятьдесят три года для монарха в эту эпоху — возраст уже достаточно почтенный, граничащий со старческим. Особенно если вспомнить, какой разрушительный для здоровья образ жизни вел мой предшественник в этом теле.
Я почти уверен: если бы я не остановился, если бы с той же удалью проводил пьяные, безбашенные ассамблеи, если бы пренебрегал режимом сна и не изнурял свое обновленное тело регулярными тренировками, то уже давным-давно слёг бы в могилу. Впрочем, я ведь там уже одной ногой был. Я для себя давно решил, что то мое пробуждение в январе 1725 года было сродни мистическому воскрешению.
— Почел бы за великую честь, Ваше Величество, остаться при вас и быть вашим советником. Я постараюсь быть максимально полезным для вас ровно до того момента, пока мой законный король не сочтет нужным меня отозвать, — наконец произнес старый саксонский фельдмаршал.
Эту фразу он выдавил из себя после довольно продолжительной паузы, окончательно поняв, что не найдет ни малейшей поддержки у Фридриха Августа. Принц в это время лишь напряженно разглядывал своего новоявленного брата-бастарда и вступаться за старого генерала явно не собирался.
А я, слушая согласие Флеминга, внезапно поймал себя на мысли, что это, возможно, действительно блестящее кадровое решение. Изначально-то я хотел лишь одного: чтобы старый, замшелый служака не мешал саксонскому Борьке воевать по-новому. А вот сейчас прикинул: было бы весьма недурно приставить Флеминга в помощь графу Чернышёву, взвалив на него часть логистики. Уж в чем в чем, а в вопросах организации тыла, интендантства и провианта такие старые кабинетные фельдмаршалы обычно собаку съели. Главное, чтобы они работали достаточно и не вынуждали солдат есть с голодухи собак.
Тем более, когда на войну выложены такие средства… беспрецедентные. Три миллиона рублей дополнительными деньгами на создание резервов и накопление ресурсов. Опять пришлось бы порох закупать у голландцев, если бы не взяли огромные запасы у шведов.
Кстати… скоро, может через неделю, должны прийти и три шведские полка. Так… для демонстрации нынешней ситуации, ну и другой мой зять, Карл XIII, мой вассал, выполняет свой долг передо мной. Так что на Киев формируется немалый такой поток резервов.
Вот пусть Флемминг мне второй поток снабжения и пополнение южных армий через Киев и организует! И, кстати, не только через Киев. Можно наладить мощную перевалочную базу в Могилёве. Да, это город Речи Посполитой. Ну и что? Мы же скупать там будем все нужное, местные торговцы только расцветут.
Маршрут вырисовывается отличный: до Киева можно сплавляться на баржах прямо по Днепру, а в Могилёв грузы будут прибывать из Смоленска, что логистически куда разумнее и безопаснее.
В целом на театре военных действий вырисовывалась крайне интересная диспозиция. На данный момент у нас полноценно действуют две огромные армии — Донская и Южная. А прямо сейчас, на наших глазах, происходит формирование, по сути, третьей армии. Да, технически это пока корпус. Да, численно он будет заметно уступать и Донской, и Южной группировкам. Но у него есть козыри посерьезнее штыковой массы.
Именно в корпусе Бориса Августовича собрано максимальное количество первоклассных, метких стрелков. Этот корпус — высокомобильная, стремительная сила, имеющая возможность жалить и поражать противника на марше задолго до того, как тяжеловесные османские колонны успеют развернуться в боевые порядки.
Опять же, вооружение. В распоряжении Морица есть легкие карронады, хитроумно установленные прямо в укрепленных телегах-вагенбургах, и ручные мортирки. А главное — новые боеприпасы, разрывающиеся по принципу шрапнели, буквально выкашивающие пехоту. Так что корпус-то получается невероятно зубастым. А если добавить к этому ту самую, весьма качественную тяжелую артиллерию, которую предоставляют саксонцы…
Между прочим, именно саксонская артиллерия сейчас считается едва ли не лучшей во всей Европе, серьезно конкурируя только с французскими пушками. Правда, до парижских литейных дворов и дрезденских пушкарских заводов еще, видимо, не долетели пугающие вести о том, что русские мастера втайне изобрели и отлили такие новые виды артиллерийских орудий, какие ни французам, ни саксонцам пока даже в кошмарах не снились. Ну и славно. Пусть эти слухи ползут до наших врагов как можно дольше. Чем позже они узнают о наших сюрпризах, тем меньше у них будет времени на подготовку к той всеобщей большой европейской войне, которая, как я уже четко понимал, абсолютно неизбежна.
— Так что главная стратегическая задача, господа, — я обвел взглядом присутствующих, подводя итог военному совету, — которая прямо сейчас стоит перед нашими славными войсками, а именно перед Императорским корпусом под командованием Бориса Августовича Саксонского, заключается в следующем: необходимо намертво перерезать все пути снабжения по суше нашим врагам. Вы должны добыть для меня город Хаджибей. Займите его, закрепитесь и создайте там такую опорную базу, такой неприступный укрепленный район, чтобы турки, когда они будут панически отходить после проигранного сражения под Перекопом, даже помыслить не решились осаждать эту крепость!
На этом я дал понять, что встреча окончена.
Впрочем, если быть до конца откровенным с самим собой, у турок и так были серьезнейшие проблемы с сухопутной логистикой. Главной нашей болевой точкой оставалось море. Здесь у нас царила определенного рода тактическая нерешительность. Пытаться дать османам полноценный морской бой, располагая лишь жалкими четырьмя фрегатами и тремя десятками легких галер различного типа, было бы чистым самоубийством. Против огромного турецкого флота с таким морским вооружением выстоять в генеральном сражении просто невозможно. Даже если на наших палубах будут стоять те самые новейшие пушки, о которых пока не догадываются ни французы, ни англичане, ни тем более турки.
Но ничего. Безвыходных ситуаций не бывает. Решение всегда найдется, если есть холодная голова на плечах и знание славных побед былых лет. Или побед будущего, о которых в этом времени знаю пока только я.
Хотя, признаться, я уже не был так самонадеянно уверен, что могу служить безупречным предсказателем грядущего. Уж слишком много шестеренок истории я успел сдвинуть. Уж слишком многое в этом мире безвозвратно изменилось по моей воле.
Перекоп.
6 июля 1726 года.
Душный шатер был раскален полуденным солнцем. Прохладная, даже где-то и аномальная погода сменилась привычной жарой. Привычной для турок. Однако, и русским, если находится на месте, с нормальным подвозом воды, под навесами, вполне можно было пережить и пекло.
Великий визирь Ибрагим-паша, тяжело опираясь на стол, рассматривал подробные карты русских укреплений. Напротив него, то и дело отирая пот со лба платком, сидел молодой французский штабист Шарль Леворан.
Пора было начинать генеральный штурм. Погода, наконец, благоволила османам: затяжные дожди прекратились, уступив место иссушающему степному зною. Ибрагим-паша, как и многие в его окружении, усердно убеждал себя, что русские переносят эту невыносимую жару куда хуже, чем турки или другие южные народы, подчиненные Блистательной Порте.
К тому же, высохшая земля означала возвращение маневренности. Палящее солнце гарантировало полноценную работу кавалерии, главную ставку на которую традиционно делало османское командование, учитывая огромные массы закованных в броню сипахов и легких вспомогательных отрядов.
Со всех концов империи к Перекопу стянулись колоссальные силы — сейчас армия насчитывала свыше ста шестидесяти пяти тысяч человек. Но эта внушительная цифра была обманчива. Турки уже потеряли более восьми тысяч убитыми и ранеными в изматывающих стычках и от бесконечных «комариных укусов» — дерзких рейдов русских стрелков, драгун и казаков.
А если присовокупить к этому санитарные потери — около двадцати тысяч человек, слегших от лихорадки, дизентерии, других болезней — то сухие цифры статистики выглядели отнюдь не героически. С такой математикой войны не выигрывают и в веках не прославляются.
Единственное, что могло сейчас спасти положение, — это немедленное начало масштабных боевых действий. В пороховом дыму генерального сражения можно было спрятать и провалы интендантской службы, и чудовищно ухудшающееся санитарно-гигиеническое состояние османских лагерей. Оспа… она начала распространяться. Пока удалось локализовать очаги, но мало ли…
Так что пора бы и начать активные действия. Тем более, что приходили сведения из Константинополя, что там растет недовольство из-за отсутствия побед. Обвиняют визиря в трусости. Да и султана тоже. Так что нужна победа, необходимо ускорять войну. И сейчас были последние приготовления к сражению.
— О, Великий визирь, я предлагаю ударить вот сюда, по Донской армии, — Шарль Леворан ткнул тонким пальцем в карту, указывая на восток, где русские возвели укрепления с опорой на соленое озеро. — Эти редуты куда слабее тех, что они выстроили на самом Перекопе. И мы скинем их в озеро.
Ибрагим-паша слушал молча. Он намеренно не стал приближать к своей ставке чванливых французских офицеров высших чинов. Вместо этого визирь выбрал молодого штабного офицера, обученного воевать по современным европейским лекалам.
Ибрагим-паша спрашивал у него не совета, а лишь профессионального мнения. Ему было жизненно важно понять логику действий европейцев в подобной ситуации. С младшим чином было меньше препирательств и пустых споров. Старшие же французы имели дурную привычку лезть в каждую мелочь, всем своим видом показывая туркам, что они здесь — не главные. И это начинало насколько раздражать, что того и гляди, а дело дойдет до крови.
В последнее время Великий визирь начал всерьез пересматривать свою политику слепой европеизации Османской империи. По его мнению, далеко не всё, что было создано в Европе, являлось благом. Прямо сейчас он с раздражением наблюдал за тем, как французские советники, по сути, бесполезно пытаются огрызаться своей артиллерией на русские батареи.
Да, опытный французский, хотя уже и не француз, уже принял ислам, Клод Александр де Бонневаль, которого уже отправили в Стамбул налаживать литейное дело, был весьма значительным приобретением для Порты. Но с другой стороны, перед глазами был пример русских: их безымянный самородок-артиллерист выстроил на перешейке смертоносную трехступенчатую оборону.
И пусть она прикрывала лишь самые опасные участки, ее эффективность уже с лихвой доказывала свою состоятельность, перечеркивая европейские догмы. Чего стоят русские гаубицы и воздушные бомбы.
Ибрагим-паша оторвал взгляд от карты и тяжело посмотрел на француза.
— Хорошо. Допустим, мы пойдем на восток, — произнес Великий визирь тоном строгого экзаменатора, проверяющего нерадивого студента. — Но что это нам даст? Мы неизбежно увязнем в боях с Донской русской армией. Да, численно она меньше нашей. Но сможем ли мы в таком случае удержать Южную армию? Что помешает ей сняться с места и ударить нам прямо во фланг?
Француз, если уж быть до конца откровенным, и впрямь вел себя так, словно сдавал строгий экзамен. Он так до конца и не понял, почему из всего блестящего сонма прибывших французских офицеров Великий визирь выбрал для стратегической консультации именно его, скромного штабиста.
Они общались в таком напряженном ритме уже минут двадцать. Командующие корпусами и начальники отдельных родов войск неподвижно стояли по краям просторного зала — ставку главнокомандующего перенесли в наспех сложенный из жженого кирпича дом, сменивший душный шатер. Паши и беи стояли молча, уподобляясь изваяниям. Но каждый внимательно слушал, впитывая, какие решения готовятся и к каким тактическим ходам склоняется Великий визирь. Каждому из них впоследствии будет дано право высказаться.
Но был среди них один нетерпеливый. Точнее сказать, терпения-то у него хватало даже с избытком — иначе в его ремесле было не выжить. В артиллерийском деле спешка никогда не приводит к нужному результату, оборачиваясь лишь разорванными стволами.
Вот только начальник османской артиллерии, патологически берег свое время. Он спал не более четырех часов в сутки, педантично деля этот отдых на две части: два часа днем и два часа ночью. Он изматывал свой организм до крайних пределов, поддерживая в себе жизнь невероятным количеством крепкого кофе и тонизирующими снадобьями, порой откровенно наркотического свойства. Безжалостно сжигал себя изнутри, разрушал собственное здоровье ради одной цели: успеть сделать как можно больше для грядущей победы. Никто в огромном османском войске не трудился с такой одержимостью.
— Мой господин, дозволь мне сказать! — звонко нарушая строгий этикет, установленный Великим визирем, подался вперед Мехлис-паша.
Сколько раз Ибрагим-паша уже тайно расспрашивал инженеров, шпионов, даже одного пленного русского офицера привлекал для дознания, чтобы уяснить: что же такого поистине гениального изобрел его главный артиллерист? Сам визирь до конца не понимал, но видел, что многие восхищаются.
И способны ли эти новшества работать в реальном бою? И всякий раз визирь получал подтверждение правоты этого молодого выскочки. Только благодаря этому Мехлису пока прощалась его дерзость. Любому другому Ибрагим-паша быстро бы напомнил, что перед ним — второй человек в Империи. Тот, в чьем присутствии нельзя не то что говорить без спроса, но даже косо смотреть, дабы в ту же секунду не лишиться головы.
— Я рассчитываю на то, что твои реальные заслуги всё же перевесят твою дерзость. Иначе, так и знай: я лично отрублю тебе голову, если хоть что-то из предложенного тобой окажется ущербным, — холодно процедил визирь, однако властным жестом позволил артиллеристу выйти вперед.
Глаза Мехлиса-паши лихорадочно блеснули.
— Я предлагаю немедленно начать атаку на Донскую армию! — горячо заговорил он. — Одновременно с этим мы выставим мощные заслоны. У нас хватит стволов и людей, чтобы показать русским: мы не настолько слабы и не собираемся оголять свои оборонительные линии перед Перекопом. Иначе они просто не купятся на уловку. А они должны купиться! Такого шанса их командующий не упустит. Он неизбежно пойдет на масштабную вылазку, чтобы прорубить коридор и соединиться по суше — а не только через озеро, как они это делают сейчас, — с армией генерала Матюшкина.
Артиллерист хищно улыбнулся:
— Вот тут мы и ударим по ним из множества стволов. Наша сосредоточенная артиллерия сломит их дух. А еще мы покажем им все новые бомбы, которые успели сделать. Пусть русские трепещут! Пусть поймут, что спрятаться за теми земляными укреплениями, которые они сейчас нарыли, невозможно. Да, у нас пока мало таких снарядов. Но эффект будет таков, что русские в панике затратят колоссальные силы и время на то, чтобы зарыться в землю еще глубже, пытаясь уберечься от нашего огня!
Великий визирь внимательно посмотрел на этого молодого, снедаемого амбициями человека и внезапно поймал себя на мысли, что искренне сожалеет о том, что у него нет такого сына. Мехлис был не просто дерзок. Он мыслил стратегически, государственными категориями, а не только категориями пушкаря, заботящегося лишь о том, чтобы ядро летело далеко и попадало точно в цель.
Заставить русских нервничать. Вынудить их зарываться в землю еще глубже, бессмысленно тратя на это колоссальные ресурсы — прежде всего, физические силы солдат, которые отнюдь не бесконечны. Это был серьезный, зрелый ход в тактическом отношении. Вот только жаль, что времени на то, чтобы эта изматывающая игра сработала в полную силу, у Порты уже не оставалось. Воевать нужно было всерьез и прямо сейчас. Впрочем, если русские изведут себя земляными работами еще несколько ночей, возможно, следующий генеральный штурм окажется куда более удачным. Но пока следовало думать о насущном.
— Мехлис-паша, — торжественно произнес визирь, тяжело поднявшись из-за стола, — теперь я доверяю тебе организовать эту засаду. Спровоцируй русских. Вынуди их пойти на большую вылазку. Поймай их в капкан и разбей. Дай им понять, что они здесь не хозяева. Пусть они боятся! И тогда этот страх в итоге сожрет их изнутри.
Произнеся эти слова, Ибрагим-паша почувствовал мрачное удовлетворение. Еще недавно, глядя на сводки потерь, он сам ловил себя на мысли, что откровенно боится этих упрямых северян. А теперь у него в руках была реальная возможность заставить их трепетать. Это была своеобразная месть за собственный пережитый страх. Для гордого восточного мужчины тот, кто заставил его хоть на мгновение усомниться в себе и испугаться, автоматически становится злейшим врагом на всю оставшуюся жизнь. И Великий визирь не собирался прощать русским свой собственный недавний ужас.
Едва восток начал наливаться свинцовым светом, предвещая новый день… Ещё не вступило в свои полные права безжалостное южное солнце, ещё не испарилась редкая, спасительная роса на пожухлой степной траве, а в глубоких, недавно вырытых рвах всё ещё клубилась сизая утренняя дымка, как тишину спящего мира безжалостно разорвали тяжелые, раскатистые удары турецкой артиллерии.
Генерал Пётр Петрович Ласси был готов к этому. Он не сомневался, что со дня на день, с часа на час турки бросятся в генеральный штурм. Следили за визирем и другими османскими высшими командирами.
Штаб командующего турецкой армией располагался в относительно высоком — целых три этажа — здании, наспех сложенном из жженого кирпича. Оно резко и даже нелепо выделялось на фоне окружающего военного ландшафта, где основным жилищем вражеских солдат и офицеров служила в лучшем случае парусиновая палатка, а чаще всего — простой дощатый навес над головой. Разумеется, это стратегически важное строение было взято под максимально плотную опеку.
Здание «вели» группы «царёвых» — так в регулярных войсках всё чаще, с уважительной опаской, называли диверсантов и бойцов особых отрядов, действовавших по совершенно иным, секретным регламентам и тактическим уставам. Эти немногочисленные, но смертоносные группы взяли штаб в плотное кольцо оцепления.
У «царёвых» на вооружении была самая современная оптика. Они вели непрерывное наблюдение не только в превосходные зрительные трубы. У одного из командиров, недавно прибывшего в расположение Южной армии — Степана, из числа доверенных «ближников» императора Петра — имелась поразительная новинка. Диковинный оптический прибор, который называли странным словом «бинокля».
Говорили, что таких невероятно удобных сдвоенных труб во всей империи изготовлено пока только пять экземпляров. Один находился лично у Петра Великого, два других — у его самых доверенных лиц. Пётр Петрович Ласси с нетерпением ждал, когда и ему доставят этот бесценный для полководца прибор. Но сегодня отправленному из столицы курьеру, видимо, так и не удалось пробиться сквозь плотное вражеское кольцо оцепления на Перекопе.
Так вот, эти особые группы не просто несли охрану они же вели непрерывное наблюдение за вражескими позициями, объектами. Находясь на передовых редутах, бойцы тщательно следили за тем, кто входит и выходит из здания турецкой ставки на той стороне. Диверсанты постоянно тренировались: на глаз и по приборам брали расстояние до целей, высчитывали упреждение на ветер и отрабатывали прицеливание из новейших ружей, оснащенных невиданными доселе оптическими прицелами.
Эти удивительные приборы собирала молодая и уже прославившая себя на поприще научных изысканий парочка. Адъюнкты Петербургской Академии наук Ломоносов и Виноградов трудились над военной оптикой в свое свободное время. Хотя, откровенно говоря, откуда у них вообще могло взяться это свободное время при их сумасшедшем графике работы и бесконечной учебы? Говорили, что сам государь помог им концептуально подойти к чертежам, чтобы изобрести и прицелы, и ту самую диковинную «биноклю».
Имя Ломоносова, к слову, всё чаще и с глубоким уважением поминали в армейских рядах. Среди солдат ходили упорные слухи, что именно Михаил Васильевич изобрел ту самую пулю особой формы, которая теперь позволяла русским полкам безраздельно доминировать на поле боя, буквально выкашивая ряды противника — если, конечно, враг не преподносил каких-то уж совсем исключительных сюрпризов.
Так что наблюдателям с передовой достаточно было лишь засечь, что в каменном доме на турецкой стороне собрался высший военный совет, куда стянулись наиболее значимые османские военачальники в сопровождении спесивых французских союзников. Одного этого факта хватило, чтобы понять: дело стремительно движется к генеральному штурму.
Да и в целом, турки никогда не умели скрытно готовиться к масштабным действиям. Вся степь гудела от передвижения их огромных масс. Не получилось у османов скрыть и то, что свой первый, массированный удар они собираются нанести на востоке — по позициям Донской армии. Зачем они это делают? Этот серьезный вопрос живо обсуждался на последнем военном совете. Однако ни сам генерал Пётр Петрович Ласси, ни другие военачальники, ни даже фельдмаршал Матюшкин, специально прибывший на это совещание на лодках через гнилое озеро Сиваш, так и не смогли дать логичного ответа.
Тем не менее, русское командование успело провести ряд быстрых, оперативных маневров. Ловушка была готова. Враг должен был умыться кровью за свою отчаянную авантюру.
— Доклад! — зычно вскричал Пётр Петрович, стремительно взбираясь по крутым ступеням на смотровую башню.
Это была старая каменная каланча, доставшаяся в наследство от турок при взятии Перекопа. Русские инженеры надстроили ее деревом сразу на семь метров. Теперь с этой верхотуры в хорошую оптику можно было осматривать практически всё протяжение перекопских оборонительных линий.
Ласси уверенно раздвинул звенья своей тяжелой подзорной трубы голландского производства, которую искренне считал лучшей во всей армии (ведь в государев бинокль ему смотреть еще не доводилось). Взгляд генерала скользнул по степи, за исключением лишь самых дальних западных кордонов.
Однако ему было практически ничего не видно там, на скрытом маревом востоке, где в эту самую минуту принимала на себя страшный удар Донская русская армия, по указу императора уже переименованная в Новороссийскую. Там лишь вспухали густые клубы порохового дыма.
Ласси резко сложил трубу и повернулся к замершим в ожидании адъютантам. Лицо его было жестким:
— Готовьте масштабную вылазку! Такого шанса мы упускать не имеем права. Мы ударим во фланг туркам всей своей силой. Разворачивать порядки линиями, а при малейшей угрозе кавалерии — немедленно перестраиваться в каре! Пусть сейчас же выдвигаются наши лучшие силы. Все те свежие полки, что недавно прибыли, полностью сформированы и умеют быстро маневрировать на поле боя. С Богом, господа!
Пётр Петрович Ласси давил в себе эту жгучую, отравляющую разум ревность. Эмоции были неправильными, совершенно не подобающими его высокому чину, но ничего поделать с собой опытный генерал не мог. Его терзала навязчивая мысль, что всё самое важное и передовое в армии словно бы происходит без его прямого участия.
И даже тот неоспоримый факт, что в конце концов именно он является командующим Южной русской армией, имеющей стратегический приоритет перед армией Донской, не спасал положения. Выходило, что здесь, на южном театре военных действий, где рядом нет государя-императора, Ласси — полновластный главнокомандующий. Но даже это осознание не слишком-то тешило его уязвленное амбициозное самолюбие.
Он отправлял в дело новые полки. Те самые, которые по всем канонам следовало беречь исключительно для правильного линейного боя, где подобным регулярным войскам не должно быть равных ни в дикой Азии, ни уж тем более в просвещенной Европе.
В столице шептались, мол, настоящие, лучшие войска теперь готовят только на новых закрытых полигонах. А разве у Ласси войска хуже? Разве не он весь последний год, остро осознав, насколько ревностно государь относится к своим новым армейским любимчикам, муштровал вверенные ему дивизии до кровавых мозолей? Разве его пехота не умеет наступать ровными, несокрушимыми линиями? Да он лично выделил из числа своих лучших пехотинцев и гренадеров три отборных полка и выучил их атаковать «косым строем»! А ведь этот сложнейший маневр считался просто невообразимым, недостижимым идеалом всей линейной тактики.
Ну да ладно. Своих, лично проверенных ветеранов он пока побережет в резерве. Ласси хищно прищурился. Ему до смерти хотелось посмотреть, как покажут себя в настоящей кровавой бане те хваленые части, что были вымуштрованы молодым Суворовым на столичных полигонах. Или тем дерзким выскочкой, которого так страстно любит фортуна — учитывая, как феноменально прошла зимне-весенняя кампания, в результате которой гордая Швеция фактически превратилась в покорного вассала Российской империи. Вот пусть теперь эти любимчики понюхают турецкого пороха.
— Ждать! — рявкнул фельдмаршал Матюшкин, жестко одергивая своих порывавшихся в атаку полковников. — Дайте им выйти в атаку. Не трогайте турецкие пушки, пусть они думают, что мы не способны накрыть. После все сделаем.
В нынешней России насчитывалось всего четыре фельдмаршала — разумеется, не считая самого государя, носившего звание генералиссимуса. Примечательно, что из этой четверки высших военачальников трое получили свой фельдмаршальский жезл буквально в течение последнего года, а то и считанных месяцев.
Но Матюшкин, доводящийся императору дальним родственником, искренне считал (и государь это мнение разделял), что он получил вполне серьезный боевой опыт и не зря носит свои эполеты. А уж та новейшая теоретическая — да и практическая — база, в которую его тайно посвятили, делала его полководцем совершенно иной формации. Далеко не каждому генералу в империи было дозволено хотя бы близко прикоснуться к подобным секретным тактическим знаниям.
И именно эти знания диктовали фельдмаршалу непреложное правило: сейчас нельзя даже намеком показывать врагу, какие именно страшные сюрпризы для него уготованы. Никакой преждевременной суеты.
Сквозь утреннюю дымку было видно, как османы, наглея, выдвинули свои тяжелые бронзовые пушки далеко вперед. Турецкие артиллеристы занимали позиции, самоуверенно полагая, что находятся в полной безопасности.
Пятьсот шагов. Для обычного гладкоствольного ружья — дистанция недосягаемая. Но для метких штуцерников, вооруженных нарезными стволами с новыми пулями, это было вполне рабочее расстояние. Да, на такой огромной дистанции не стоит ожидать ювелирных попаданий «в яблочко». Но у русских стрелков была своя, математически выверенная тактика. Если, к примеру, сразу три снайпера брали на мушку одну цель — пушкаря с пальником или разряженного османского офицера, — то эта цель была гарантированно обречена.
Чугунные турецкие ядра тяжело били по русским позициям, вздымая фонтаны сухой земли. Вражеская артиллерия хоть и добивала до передовых линий, но глубоко отрытые траншеи, мощные плетневые фашины и выставленные деревянные щиты надежно спасали пехоту. Инженерные войска потрудились на славу, оборудовав надежные схроны с мощными перекрытиями, словно заранее зная, что враг будет применять навесной огонь.
И даже после долгих десяти минут практически непрерывного обстрела потери на этом участке оказались минимальными. Погибли лишь двое нерадивых рекрутов, которые по глупости позволили себе полюбопытствовать, что же происходит снаружи: высунулись за бруствер и тут же были убиты осколками. Еще с два десятка солдат получили легкие ранения от разлетевшихся камней и щепы.
Фельдмаршал Матюшкин стал откровенно скучать. Он ждал массированного броска турецкой пехоты, но османы почему-то не шли в атаку.
— Ваше высокопревосходительство! Разведка доносит: замечены турки, которые залегают в высокой траве в точности по примеру наших штуцерников! — тяжело дыша, доложил прискакавший вестовой.
Матюшкин внезапно похолодел. Неужели турки переняли русскую передовую науку? Неужели они теперь будут бить его солдат той же тактикой и почти таким же дальнобойным вооружением, на которое делала главную ставку русская армия?
Фельдмаршал не знал того, что у турок, во многом благодаря стараниям французских советников, на всем этом огромном участке появилось от силы полсотни таких стрелков. Остальные, не успев отлить себе нужных пуль да еще и не освоив как следует баллистику стрельбы новыми конусными пулями, собирались работать по русским позициям из нарезных штуцеров старого французского образца. Это оружие заряжалось мучительно долго: у лучших европейских стрелков на это уходило полторы минуты, а у турок процесс и вовсе занимал все две.
Но русские ждали. Ждали, когда у османских командиров наконец лопнет терпение и они поймут, что их слепые артиллерийские обстрелы ни к чему толком не приводят. Когда из порохового дыма густыми цепями выйдет турецкая пехота и начнет штурм. Вот в этот самый момент и должны были начать свою смертоносную работу два полка русских метких стрелков. И всё это — при сокрушительной поддержке собственных батарей, которые по математическим выкладкам должны были накрыть турецкие пушки одновременно с идущей на приступ пехотой.
Матюшкин даже приказал готовить масштабную вылазку: он собирался ударить кавалерией и вывести вперед как минимум три пехотных полка, специально обученных маневренному бою с возможностью стремительно перестраиваться прямо под огнем.
Но тут…
Гулкие, утробные хлопки привлекли особое внимание фельдмаршала. Этот звук разительно отличался от привычного грохота пушек.
Турецкие бомбы полетели по неестественно крутой, высокой траектории — точно так, как это обычно делали русские мортиры.
— Матерь Божья… — только и смог выдохнуть Матюшкин.
Он с ужасом понял замысел врага: черные шары бомб начали разрываться прямо в воздухе, прямо над головами русских солдат, уже изготовившихся к отражению пехотной атаки.
В небе вспыхивали грязные облака, и бомбы щедро сыпали сверху свинцовым дождем картечи, беспощадно накрывая открытые русские позиции. Те, кто всё еще оставался в глубоких укрытиях, имели шанс спастись от этого стального урагана. Но некоторые из турецких снарядов таили в себе иную смерть: они разрывались не картечью, а воспламеняющейся жидкостью. Липкая горючая смесь огненными брызгами окатывала русские траншеи, мгновенно сжигая всё живое.
В рядах русских войск, секунду назад бывших образцом дисциплины, началась паника. Завопили заживо горящие люди. Заметались лошади. Никто здесь не ожидал, что турки умеют воевать так.
Впервые за весь этот победоносный год липкие сомнения и первобытный страх сковали разум и сердце фельдмаршала Матюшкина. Он смотрел на огненный ад, разверзшийся над его позициями, и непоправимо запаздывал с нужными приказами, теряя драгоценные секунды, оплаченные солдатской кровью.
Перекоп
7 июля 1726 года
Бойцы вжимались в землю именно так, как их уже успели натаскать отцы-командиры. Которых, в свою очередь, натаскивали на полигонах. Треть офицерского состава среднего звена от капитанов и ротмистров до премьер-майоров прошли подготовку на Полигоне под Петербургом и в Москве. Так что было от кого научиться, как прятаться, как воевать по-новому, как вспоминать очень старое, но эффективное и неожиданное для врага.
Когда на полях сражений начали массово применять разрывные воздушные бомбы, осыпающие окопы шрапнелью-картечью, русское командование тут же приняло решение: срочно готовить личный состав к противодействию этой новой угрозе.
Появилось в России — точно появится и у других. Дай Бог и эффективная работа Тайной канцелярии не подведет, пройдет все же некоторое время и не сразу русская армия растеряет явное преимущество на поле боя. Но готовиться нужно уже сейчас. Чтобы и в подготовке опережать врага на года два минимум. Правильно, судя по всему… Турки использовали воздушные бомбы.
Обучить такому, как эффективно прятаться от картечи, конечно, было чертовски сложно. Смертоносная, она от высотного разрыва бомбы устремляется плотным веером сверху вниз, и над каждым идущим в атаку солдатом невозможно соорудить персональный щит, чтобы вражеский свинец или чугун его не пробил.
Однако смерть от таких коварных боеприпасов далеко не всегда бьет строго вертикально. Чаще всего это косой, безжалостный ливень из осколков. И поэтому, если грамотно, до хруста в суставах вжаться в землю, слиться с ней воедино, да еще и успеть найти какое-нибудь естественное углубление — а в наскоро вырытых русских траншеях спасительных ям и рытвин хватало, — то шансы уцелеть возрастали кратно.
Но сейчас все русские бойцы упали на землю и словно бы слились с ней, вжимаясь. Но если бы кто посмотрел на солдат первой линии, выдвинутых вперед, под самый град из картечи, был бы сильно удивлен. Многие смеялись. Нет, это не был вызов смерти, насмешка над старухой с косой. Просто буквально же вечером, на построении, был зачитан приказ «Об увольнении в запас». Не всех, но три взвода в полном составе отправляли на поселение. Деньги давали, звания сохраняли, которые приравнивались к мещанским, с возможностью выплат, если отказаться от хозяйства. И много такого, от чего голова кругом. Не все понятно, но звучит, как елей на уши. Вот и улыбались. Скоро же…
Однако сержанту Гаврилову, которому еще совсем недавно даже война и перспектива тяжелых боев не мешали радоваться грядущему увольнению в запас, сейчас приходилось стиснуть зубы. Улыбка исчезала, приходило понимание, что эти пару месяцев еще нужно прожить, что очень сложно, если война будет вот такая…
Он лежал, боясь лишний раз пошевелиться, и молча терпел. Терпел, чувствуя, как по покрытым въевшейся гарью щекам предательски стекают жгучие слезы бессилия, а по спине и лбу ручьями катится едкий пот.
И всё бы ничего, можно было бы пережить и этот обстрел, но в небольшую ложбинку, где укрывался от турецкой шрапнели сержант, вдруг начала густо затекать чужая кровь.
Ефрейтор Третьяк его бездыханное тело было рядом, ему прилетели сразу три картечины в спину. Причем, как минимум одна могла бы попасть и в Гаврилова, если бы не Третьяк.
Их взводный балагур, вечно смеющийся весельчак, которого даже суровые экзекуции с ударами палок на плацу не могли привести в уныние. Тот самый Третьяк, который в любой штыковой свалке неизменно отличался стальной волей, холодной головой и четким пониманием своей задачи на поле боя. Тот, кто был одним из лучших бойцов, освоивших приемы штыкового боя, рукопашного, кто ножами работал так, как иным не дано во век.
Этот неунывающий ефрейтор сейчас лежал мертвым в двух шагах. И именно его еще теплая кровь медленной струйкой затекала в укрытие Гаврилова. Здесь она смешивалась с сухим песком, соленым потом и слезами сержанта, превращая землю на дне траншеи в бесконечно жестокое, липкое месиво, пропитанное горечью потерь, бессилием что-либо сделать, наказать врага за смерти побратимов.
Всего через два неполных месяца сержанту Гаврилову предстояло вместе с убитым ефрейтором и всем своим взводом отбыть на поселение. Далеко, в Дикое поле. С казенным оружием, плотницким инструментом, с десятью крепкими конями на весь взвод и огромным, жгучим желанием построить новую, мирную жизнь.
Хотелось жениться, осесть на земле, а тем из ветеранов, у кого уже были солдатские жены — перевезти своих домочадцев в нормальные человеческие условия. Император твердо гарантировал каждому переселенцу дом, корову, двух свиней и десяток кур. А с учетом тех призовых денег, что должны были поступить из казны… Тот же Третьяк, который еще за отличия в Крымской кампании (правда, только недавно, из-за неторопливой военной бюрократии) получил наконец Солдатский Георгиевский крест, имел к нему дополнительно двадцать полновесных рублей. Зажили бы! Рядышком, по соседству. Глядишь, какую-никакую маслобойню открыли бы на паях с Третьяком…
Но нет. Мечты тонули в кровавой грязи. Похоже, эта война оказалась совсем не той яркой и победоносной прогулкой, какой ее рисовали штабные.
Грохот разрывов пошел на убыль. Сержант Гаврилов осторожно приподнял голову, стряхивая с себя комья земли, и огляделся. Потери были, но их еще нужно было осознать и подсчитать.
Его второй взвод входил в состав Ударной роты Первого егерского Царскосельского полка — так теперь гордо именовали сформированные из лучших ветеранов полки метких стрелков. Именно этому взводу, наравне с первым и третьим, предстояло сейчас первыми подниматься в штыковую атаку на позиции неприятеля.
У них на вооружении не было нарезных штуцеров, хотя каждый боец во взводе Гаврилова проходил специальную стрелковую подготовку и умел бить из такого оружия без промаха. Но для ударников главное было не это. То, чем они должны были прорубать вражеский строй при огневой поддержке стрелков — это максимально облегченные фузеи.
Главным их достоинством были особые, чуть удлиненные клинки-штыки. В тесной рукопашной ими можно было не только колоть, но и с оттягом подрезать. А некоторые ветераны, обладавшие особой физической силой и сноровкой — или, напротив, поправшие все уставные правила штыкового боя — умудрялись такими тесаками с размаху рубить своих врагов наотмашь.
По тактике ударникам предписывалось принимать ближний бой. Они должны были намертво связывать противника в штыковой свалке, сдерживая на себе наступающие цепи и предоставляя возможность своим метким стрелкам-штуцерникам хладнокровно истреблять вражеское поголовье с относительно безопасного расстояния. Ну и сам факт того, что вражеская линия ломается и все преимущество европейского строя исчезает из-за действий «ударников» — тоже большой плюс. Особенно в будущих европейских войнах.
И вот, когда взвод Гаврилова, согласно приказу, уже выдвинулся вперед, чтобы занять рубеж, когда бойцы покинули относительно безопасную траншею и развернулись на ничейной полосе… Вдруг небеса разверзлись. Начался этот проклятый обстрел новыми разрывными воздушными бомбами. Оружием, которого, по всем солдатским понятиям, у турок просто не могло и не должно было быть.
— Каковы потери⁈ — выкрикнул Гаврилов, улучив короткий момент относительной тишины между разрывами.
Перекличка под огнем, пусть и ослабшем сильно, но все же была опасной. И заняла некоторое время, хотя порядок выявления потерь в егерских частях был отработан досконально. Лишь через тяжелую, томительную минуту младшие сержанты, командовавшие тремя плутонгами взвода, поочередно доложились.
С одной стороны, казалось бы, всё не так уж и критично: семеро убиты наповал, еще восьмеро получили ранения разной степени тяжести. Если бы османские пушкари поймали на открытом пространстве не тертых егерей, а обычную пехоту, идущую густыми сомкнутыми колоннами, то этот свинцовый дождь положил бы батальон практически целиком.
То ли у врага эти новые снаряды были еще «сырыми» и недоработанными, то ли пушки для такой стрельбы подходили не лучшим образом, но кучность подвела турок. Однако, с другой стороны, пятнадцать выбывших из строя бойцов — это больше трети от всего личного состава второго взвода ударной роты. Страшная цифра для элитного подразделения.
Гаврилов на мгновение растерялся. Приказа от ротного командира об отходе или продолжении атаки не поступало. Да и сам сержант стал командиром взвода не от хорошей жизни, а, скорее всего, потому, что их прежний офицер пошел на повышение, а сам взвод уже через два месяца должен был в полном составе отправиться на вольную.
Среди остальных унтеров Гаврилов выделялся грамотностью: умел бегло читать, писать и даже имел допуск к картам уровня до роты. Он ранее на «отлично» отучился в дивизионной школе сержантов и в бою почти всегда принимал на удивление верные тактические решения.
Тот молодой, считай еще совсем безусый подпоручик, когда уходил на новое место службы, искренне пророчил Гаврилову большое будущее. Даже советовал подавать рапорт в так называемую офицерскую армейскую школу, открытую для особо отличившихся нижних чинов.
— Какой-нибудь иностранный язык там подучишь, — напутствовал его тогда офицер, хлопая по плечу. — Вон, по-татарски да по-турецки ты уже с пленными почти сносно лопочешь. Возьмешь себе в полон какого-нибудь турку не из дураков, глядишь — он тебя еще и турецкому письму обучит. Коли такое вообще существует. А татары пишут?
Оказалось, что никто и не знал, есть ли у татар письменность, ну кроме только арабской вязи. Подпоручику стало стыдно, но в целом его слова были участливые, искренние. Да только барин этот был из мелкопоместных. По пьяной лавочке он порой с горечью признавался сержанту, что до юнкерского училища ему самому приходилось за плугом стоять. А что было делать? Крепостных душ у его семьи числилось меньше десятка, зато землицы, наоборот, досталось немало.
Вот и приходилось батюшке, да и самому будущему офицерику землю пахать, за скудным хозяйством присматривать, чтобы семья хоть как-то могла концы с концами сводить. Вон, как из последнего полученного из дома письма было видно: батюшка поднатужился и целую семью крепостных прикупил. Да из шестерых взрослых. Это очень серьезный Ходили, конечно, упорные слухи, что государь-император вот-вот вообще крепостное право отменит. Но когда это еще случится? А жить в сытости и достатке хочется уже прямо сейчас.
От раздумий Гаврилова оторвала наступившая над полем боя тишина.
— Кажись, закончились адские бомбы у турок… — громко, чтобы слышали уцелевшие бойцы, произнес сержант. — Все, неча боле нам накидывать. Нынче наша очередь пришла. Так что, братцы, повоюем.
Но в глубине души он сам не верил в то, что османы вдруг взяли и в одночасье расстреляли все свои запасы новых снарядов. Такие страшные, что у Гаврилова даже тряслись колени. Лучше уже рукопашная схватка, чем вот это все, летящее с неба, от чего спасенья нет.
Не верилось ему, что турки устроили этот обстрел лишь демонстративно, чтобы показать русским: мол, мы уже знаем ваши военные секреты. Скорее всего, наладить массовое производство таких сложных боеприпасов у них просто не получалось.
Хотя слухи о том самом турецком артиллеристе-самородке, наладившем для османов литье шрапнели, уже дошли даже до солдатских окопов ударных егерских полков. За голову этого мастера-оружейника русским командованием была выставлена награда — просто невообразимая для вечного солдата сумма в пятьсот серебряных рублей. Деньги, ради которых стоило рискнуть головой.
Гаврилов, будучи мужиком далеко не глупым, прекрасно понимал: раз уж у турок, или у их французских союзников, нашелся смекалистый инженер, способный ладить такие пушки и снаряды, то это лишь вопрос времени. Скоро у врага окажется достаточно и шрапнельных бомб, и тех, начиненных горючей жидкостью, что прямо сейчас падали на позиции соседних рот.
Оттуда, с левого фланга, сквозь пороховой смрад уже доносились леденящие душу нечеловеческие крики. Не дожидаясь окончания массированного обстрела — невиданного доселе русскими бойцами по своей плотности, — солдаты пытались спасать товарищей. Людей заживо пожирала турецкая горючая смерть, созданная на основе селитры и сырой нефти. В панике пехотинцы пытались тушить пылающих заживо однополчан, даже бегали за водой к ручью, не понимая, что вода лишь разносит адское пламя, отчего русские потери возрастали кратно. Запах паленого мяса густым саваном накрывал траншеи.
— Да уж, показали турки зубы. Крепко причесали нас, — раздался сверху хриплый голос.
К Гаврилову подошел один из его младших сержантов. Вернее, не подошел, а поднялся во весь рост из соседней воронки. До выстраивающихся в линию турецких штурмовиков было не менее четырех сотен шагов. Чего уж тут бояться, рассудил старый служака, если вражеские пушки пока замолчали, а из гладкоствольного ружья на такую дистанцию разве что в небо палить.
В Священном Писании есть упоминание про Фому неверующего, который никак не мог поверить в чудо Господне. Вот и во взводе Гаврилова был свой Фома — по прозвищу Бормотун. И он не верил, что убьют его, что облегчат, как он считал, участь, ибо это не жизнь солдатская…
И сейчас этот уже пожилой солдат, с густыми, прокуренными махоркой седыми усами, просто физически не мог молчать. Своим вечным стариковским ворчанием он, скорее всего, прикрывал тот липкий, животный страх, который жил глубоко внутри.
А может, просто характер был такой, въедливый. При этом Фома оставался исполнительным служакой и всецело соответствовал поговорке «старый конь борозды не портит». Правда, как добавляли в роте, и «пашет неглубоко». Поэтому продвигать Фому в чинах дальше младшего унтера ни у кого из офицеров и в мыслях не было.
Но свой солдатский Георгиевский крест этот старый воин выслужил честно. И вот сейчас он гордо возвышался над своим командиром, сержантом Гавриловым, который лишь слегка приподнял голову от земли, готовый в любую секунду снова вжаться в спасительную грязь, едва услышит далекий гул орудийного выстрела.
— Ну и чего там, товарищ сержант, лежать изволите? Испужались, что ли? — Фома не упустил случая покуражиться.
Он сам до одури боялся смерти, но вел себя порой безрассудно, напоказ. Обычная психологическая уловка: когда боец нутром чует, что трусоват, что паника может в любой момент сковать его ледяными тисками, он начинает бравировать. Демонстрировать себе и окружающим показную удаль даже там, где это совершенно излишне.
Фома откровенно наслаждался сконфуженным, как ему казалось, видом своего командира. А ведь когда-то, в бытность Гаврилова зеленым рекрутом, именно Фома был его «дядькой» — опытным наставником, обучавшим молодого всем премудростям солдатского быта и выживания на войне. Оттого и сквозило в его словах ревностное ехидство: ученик давно и сильно перерос своего учителя, став над ним начальником.
— Ну дык чего, вставать будем или…
Договорить он не успел. Неожиданно Фома Бормотун, стоявший почти в изголовье у Гаврилова, вдруг как-то неестественно дернулся. Его грузное тело слегка подлетело в воздухе, словно в грудь старику с размаху всадили невидимую кувалду, и с тяжелым, влажным хрустом рухнуло на бруствер. На лицо Гаврилова брызнула горячая кровь.
Только секунду спустя над полем боя раскатился сухой, хлесткий щелчок выстрела.
— Всем залечь!! — истошно заорал Гаврилов, рывком впечатываясь в землю и стягивая за собой обмякшее тело убитого старика. — Не высовываться! У турок штуцерники на позициях!
Но пока Гаврилов успел выкрикнуть эту спасительную команду, его взвод безвозвратно потерял еще троих бойцов. Выученных, матерых, обстрелянных ветеранов, потому как других в ударные егерские роты попросту не брали.
Это были именно те стальные люди, которые в грядущей рукопашной схватке могли бы своими длинными штыками сдерживать накатывающую волну целого турецкого пехотного полка. Конечно, при условии, что стрелки-штуцерники с тыла будут метким огнем помогать им и методично уменьшать численность атакующих. Но сейчас эти бесценные воины лежали в грязи с пробитыми головами. Они умерли глупо, не успев сделать ни единого выстрела. Считай, что зазря.
Эта предательская, горькая и оттого совершенно ничтожная мысль молнией пронеслась в воспаленном мозгу сержанта. Но психика старого солдата тут же нашла суровое оправдание. На войне как на войне: кому-то ведь всё равно пришлось бы сегодня умереть под этими новыми османскими бомбами, просто чтобы русское командование поняло — такое страшное оружие у врага теперь есть. Подобное циничное оправдание, на самом деле, не приносило никакого успокоения, от него лишь тянуло могильным холодом. Но это была хоть какая-то логика, и она точно так же работала в отношении внезапно появившихся турецких снайперов. За знания всегда платят солдатской кровью.
— Бах! Бах! Бах! Бах! — тяжелые, раскатистые удары сотрясли землю за спинами русских пехотинцев.
Для измученного обстрелом Гаврилова этот грохот прозвучал слаще маменькиной колыбельной. Настолько радостно было слышать мощные залпы и понимать: это наконец-то начала свою убийственную работу родная русская артиллерия.
— Вот теперь-то поднасыпем перца под хвост турке! — обрадовался Гаврилов.
Но все ли получится легко? Турки-то уже показали, что не лыком шиты.
От автора:
1987 год, СССР. Молодого журналиста призывают из запаса и отправляют уничтожать внезапно расплодившихся в лесах хищников-мутантов. Но не все так просто в этой зоне… https://author.today/work/619859
Перекоп
7 июля 1726 года
Словно бы буря собралась со все своими силами и, немного подгадав момент, неистово обрушилась на турков.
Одновременно с пушкарями сухо защелкали винтовки — заработали меткие стрелки Первого егерского Царскосельского полка. Они открыли огонь ровно в тот момент, когда турки густыми цепями поднялись в атаку и как раз пересекли роковую отметку в двести пятьдесят шагов. И теперь по этой наступающей линии, по тем самым османским полкам, которых даже вечно придирчивые французские советники считали более чем боеспособными, начала прилетать густая чугунная смерть.
Ударили русские гаубицы с инновационной конусной каморой, прозванные единорогами. Их новые чугунные стволы позволяли артиллеристам безопасно досыпать в заряд немного больше пороха, чем предписывали старые уставы. А сами снаряды — разрывные воздушные бомбы — были куда легче цельных ядер, еще и камора была эффективной, не выпускала пороховые газы, оттого и летели на недосягаемую ранее дистанцию. Разрывы ложились далеко в турецком тылу. Намного дальше, чем сержант Гаврилов вообще мог себе представить, хотя он лично присутствовал на последних дивизионных учениях, где унтерам наглядно демонстрировали возросшие возможности артиллерии. Но то в спокойных условиях. А это в бою — другие эмоции, иное впечатление.
— Накидайте им под хвост, робяты!! — радостно, срывая голос, заорал двадцатипятилетний сержант.
Поймав какую-то жуткую, нездоровую адреналиновую эйфорию и желая как можно больше крови своим врагам, Гаврилов вдруг вскочил на бруствер в полный рост. Он уже ничего не опасался. Он исступленно махал руками в сторону наступающих турок, словно дирижер невидимого оркестра.
Казалось, сержант искренне верит, что от этих его пассов русские снаряды начнут лететь еще точнее и в правильном направлении. Что они полетят еще дальше, чтобы, не мелочась, прямым попаданием разнести в щепки сразу походную ставку самого Великого визиря.
За всем этим кровавым хаосом, творящимся на передовой, хладнокровно наблюдал подполковник Юрий Фёдорович Лесли, командующий егерским Царскосельским полком. Он принадлежал к той редкой породе офицеров, которым даже если под страхом расстрела прикажешь отсиживаться во время боя в тылу, они всё равно не удержатся, нарушат приказ и отправятся в самое пекло.
Лесли прекрасно знал за собой эту черту и обычно как мог сдерживал свои порывы. Но только не в этот раз. Сейчас он прибыл непосредственно в расположение своего полка на передовую. Игнорируя свист пуль, подполковник расхаживал по траншее в полный рост. Своим видом он наглядно показывал подчиненным, что для него закон страха не писан. Однако от солдат он жестко требовал укрываться и действовать строго по уставу егерских полков. Лесли шел вдоль линии обороны, лично подбадривая и грамотно расставляя бойцов, которым вот-вот предстояло первыми принять на штыки османских штурмовиков.
В какой-то момент командир полка остановился и обернулся.
— Господин поручик, — негромко обратился Лесли к молодому, перспективному офицеру Афанасию Петровичу Никитскому, нынче командовавшему ударной ротой.
Подполковник указал затянутой в перчатку рукой в сторону бруствера, где бесновался Гаврилов.
— Скажите на милость, Афанасий Петрович… И вот из-за этого самого сержанта вы намедни просили меня хлопотать? Чтобы я посодействовал его поступлению в армейскую офицерскую школу?
Под непрекращающийся грохот артиллерийской канонады и сухой треск выстрелов штуцерников, перекрикивая весь этот адский шум, подполковник Лесли почти в самое ухо спрашивал ротного командира.
Никитский перевел тяжелый взгляд на бруствер, где всё ещё бесновался Гаврилов. Да, именно за этого сержанта он совсем недавно просил перед начальством. В этом простом мужике поручик видел редкое сочетание: тягу к наукам, живой народный ум, холодную рассудительность и отчаянную смелость.
Все эти качества действительно были присущи Гаврилову. Но то, что происходило сейчас… Сержант, забыв об укрытии, дико прыгал под вражеским огнем и исступленно махал руками. На него с нескрываемым недоумением и тревогой смотрели собственные подчиненные — та жалкая горстка измазанных в копоти солдат, примерно половина взвода, которая еще оставалась на ногах и могла держать строй против турок. Это нездоровое безумие разительно противоречило всему, что Никитский знал о своем унтере.
— Я впервые вижу его таким, господин подполковник! — несколько опешив, но даже не подумав ругать Гаврилова перед старшим офицером, прокричал в ответ Никитский.
— Во многом вы мне поэтому и нравитесь, Афанасий Петрович! Я и впредь буду двигать вас по службе, насколько это будет в моих силах, ибо сам пока не в таких уж больших чинах. Вы не лебезите перед начальством и не пытаетесь прикрыться солдатом. При этом вы наверняка понимаете, что мне крайне не нравится подобное поведение вашего подчиненного! Открестились бы от него… но вы не такой, — успел скороговоркой бросить Лесли.
Он еще хотел поумничать, но договорить подполковнику не дали. В этот момент полковые сигнальщики — а такие по новому штату теперь полагались в каждом полку — начали передавать новые вводные. Замелькали цветные флажки семафора, над траншеями взмыла тревожная мелодия медной трубы, тут же подхваченная сухой, ритмичной дробью барабанов. Поступили новые разведданные и приказ из ставки: пора было готовиться к следующему этапу сражения.
— Действуйте, господин поручик! Разрешаю вам снять с фланга еще одну роту. А эту горстку израненных людей, что осталась от вашей бывшей роты, можете на передовой больше не держать — отводите. С Гавриловым… И встаньте так, чтобы стоять насмерть или до победы! И совершенно неважно, сколько там на нас прет врага! — жестко отчеканил полковник.
— Гаврилову и так скоро в увольнение, коли не поступит в офицерскую школу. Пусть послужит, — принял решение поручик.
В любом другом случае — когда противник накатывает густыми пехотными линиями в три-четыре ряда, да еще и численностью более десяти тысяч штыков — оставлять отражение такого штурма на откуп всего двум потрепанным егерским полкам казалось бы чистым самоубийством. Впору было заподозрить, что в квартирмейстерской части, которая нынче на новый манер стала именоваться штабом, кто-то продался врагу.
Но сейчас реальность диктовала свои условия. Выдвинутые для удара порядки османов представляли собой не грозный монолитный строй, а неровную, изорванную русской артиллерией зигзагообразную полосу. Задние ряды отчаянно напирали. Турецкие командиры безжалостными ударами тяжелых палок гнали свою пехоту прямо под огонь.
Впрочем, нельзя сказать, что османы шли на смерть только лишь из страха перед палочной дисциплиной. Полковые муллы перед боем так накачали аскеров религиозным экстазом, что многие шли вперед с совершенно туманными, фанатичными взорами, порой даже забывая о зажатом в руках оружии. Их единственной целью было дойти до русских укреплений, чтобы уже там с облегчающим любые страхи боевым кличем рвануть на штурм.
Но когда передовые цепи подошли на дистанцию в сто пятьдесят шагов к траншеям, земля вдруг стала уходить у них из-под ног.
Одурманенные штурмовики с жуткими воплями начали десятками проваливаться в искусно замаскированные «волчьи ямы». Все подходы к позициям были щедро засеяны железным «чесноком». Изначально этот кованый четырехконечный шип предназначался против лошадиных копыт, но если в густой траве на него всем своим весом наступал бегущий человек — мало точно не казалось. Ступня распарывалась глубоко до кости, и ранение получалось настолько скверным, что идти дальше становилось физически невозможно. Турецкое наступление начало захлебываться в крови и агонии первых рядов.
Но русские полевые инженеры, обустраивая позиции, намеренно оставили для вражеских штурмовиков гибельную ловушку — относительно чистый проход шириной едва ли в сотню шагов. И теперь турецкие солдаты, выученные по французским лекалам наступать ровными линиями, окончательно ломая свой пехотный строй, инстинктивно стекались в это узкое дефиле, пытаясь обойти страшные «волчьи ямы».
— Бах! Бах! Бах! — пуще прежнего, сливаясь в единый оглушительный гул, русские тяжелые мортиры и гаубицы начали с остервенением посылать в воздух шрапнельные снаряды.
Сверху на вражеское скопление пролился свинцовый дождь. Турецкие бойцы в этом искусственном коридоре уже терлись плечами друг о друга, сдавленные сзади и спереди обезумевшей от плотного огня толпой. Против такой скученной массы этот новейший вид разрывных воздушных бомб работал просто катастрофически. Шрапнель выкашивала турецкую пехоту целыми рядами, перемалывая кости и мясо с такой ужасающей скоростью, словно это было некое дьявольское оружие массового поражения. Да оно, по сути, таковым для этой эпохи и являлось.
— В штыки!! — надрывая связки, прокричал поручик Никитский.
Он резким, заученным движением извлек из ножен тяжелую офицерскую шпагу и неспешно, но уверенно зашагал вперед, на бруствер. По этой команде в траншеях начали подниматься даже те, кто уже был легко ранен осколками и кому успели наскоро оказать первую помощь. Спасением жизней здесь занимались не случайные люди: в каждом взводе егерей по новому уставу состояло не менее трех бойцов, прошедших пусть примитивную, но все-таки строгую медицинскую подготовку. Они умели наложить жгут, остановить кровь, сделать тугую перевязку прямо в полевых условиях, отвоевывая у смерти тот самый «золотой час», благодаря которому теперь удавалось спасать до двух третей всех раненых.
Русские ударники, ощетинившись сталью, взошли на ретраншементы и в гробовом молчании стали поджидать врага. Несмотря на чудовищные потери, упрямо переступая через окровавленные трупы своих собратьев, турки неумолимо лезли вперед. До русских позиций оставалось уже сто шагов… Пятьдесят… Меньше.
В этот момент один из специализированных взводов Первого егерского Царскосельского полка — мортирщики — уперли приклады своих тяжелых ручных мортирок в землю. По отмашке офицера, молодого подпоручика, они единым залпом выпустили прямо в лицо набегающей толпе град небольших, но смертоносных чугунных гранат.
— Бах-бах-бах-бах! — без остановки продолжали работать меткие стрелки с флангов. Они хладнокровно выбивали передовые ряды османов, которые, словно в мясорубку, всё плотнее втискивались в узкое, оставленное специально для них дефиле.
Турки почти остановились. Наступление захлебывалось. И не от страха, а потому, что для продвижения дальше им приходилось буквально растаскивать горы тел своих убитых и бьющихся в агонии раненых. А сзади слепо напирали всё новые и новые турецкие отряды, которых командиры гнали в это проклятое ущелье смерти.
Другие османские отряды, поняв, что в центре не пройти, в отчаянии пытались закидывать ров фашинами из прутьев, которые изначально несли для преодоления основных русских укреплений. Ими же пытались гатить «волчьи ямы». Под шквальным ружейным огнем происходило некое подобие самоубийственного разминирования: турки, падая замертво один за другим, рыскали по полю боя на карачках, голыми руками собирая острый железный «чеснок», рвущий плоть.
— И почему же они всё еще прут вперед, на верную смерть? — тихо, спрашивая скорее в никуда, чем у своего штаба, произнес фельдмаршал Михаил Матюшкин, хладнокровно наблюдая в подзорную трубу за тем, как развивается турецкая атака.
Для полководца уже было очевидно, что она захлебнется. Что крови у врага прольется столько, что в долину обязательно придут страшные болезни и смрад, если эти тысячи изувеченных тел вовремя не предать огню. Он уже понимал, что его Донской армии придется крайне сложно, если вдруг поступит приказ перейти в контрнаступление — просто потому, что невозможно выстроить правильную линию атаки там, где целыми горами, в человеческий рост, возвышаются мертвецы.
Но вот сквозь пороховой дым Матюшкин заметил, как самым отчаянным туркам — не более чем нескольким десяткам, прорвавшимся сквозь ад, — всё же удалось добежать до бруствера. И там их молча, без выстрелов, на одни только штыки начали принимать ударные роты егерских полков.
В этой сшибке один русский солдат стоил двоих, а то и троих османов. Обучению штыковому бою в полках новой формации в последнее время уделяли столько внимания, что не проходило ни дня без изнурительных тренировок на чучелах. За долгие месяцы муштры движения были отточены до пугающего автоматизма.
В гуще схватки солдат уже не думал, как именно парировать или колоть — за него работали натренированные мышцы, рефлексы и инстинкты. А в голове пульсировала лишь одна, выжженная каленым железом мысль: идти только вперед. Не сдаться. Не отступить.
И вот уже один, самый проворный турок с диким воплем забрался на земляной гребень вала. Но тут же был безжалостно сброшен вниз на штыках бойцами Гаврилова — того самого сержанта, чью не совсем адекватную реакцию на обстрел не так давно наблюдал в подзорную трубу фельдмаршал Матюшкин. Следом на вал вскочил еще один осман, за ним еще…
Сейчас этот странный сержант бился как разъяренный лев. На гребне ретраншемента его взяли в клещи сразу четверо турецких аскеров. Они грамотно теснили его, отрезая от своих и не давая другим русским егерям подойти на выручку командиру. Судя по тому, что они кололи штыками с оглядкой, Гаврилова явно желали взять в плен живым.
Матюшкин, наблюдавший за этой схваткой со своего наблюдательного пункта, поначалу даже дернулся, инстинктивно повернувшись к адъютанту, чтобы отдать какой-то приказ… Но тут же осекся. Чем он, главнокомандующий армией, мог сейчас помочь одному-единственному сержанту в этой мясорубке? Ничем.
Так что фельдмаршалу оставалось лишь стиснуть зубы и наблюдать. И, к его удивлению, развязка наступила мгновенно. В какой-то момент, когда кольцо врагов сжалось до предела, Гаврилов неуловимым движением выхватил из-за спины заряженный пистолет и в упор разрядил его в грудь ближайшему турку. Тут же откинув дымящийся ствол, сержант выхватил второй и снова выстрелил, пробив голову второму нападавшему. Матюшкин даже крякнул от одобрения: это ж какую железную выдержку и хладнокровие нужно было иметь унтеру, чтобы не поддаться панике, не разрядить пистолеты раньше времени, а сберечь их на самый критичный, смертельный момент!
Расчистив пространство, Гаврилов рванул чуть в сторону, навстречу третьему осману, который уже заходил ему почти за спину. Сержант сделал короткий ложный выпад. Турок купился и жестко подставил блок, скрестив свою фузею со штыком русского, но Гаврилов гибко извернулся и с невероятной силой, снизу-вверх, впечатал окованный железом приклад прямо в челюсть врага. Раздался тошнотворный хруст. Удар был такой страшной силы, что казалось, голова турка прямо сейчас оторвется от туловища и полетит в ров. Осман рухнул как подкошенный, закончив свой жизненный путь.
Воспользовавшись замешательством последнего выжившего врага, сержант разорвал дистанцию, отскочив метров на двадцать по траншее, и тут к нему на помощь наконец-то подоспели свои. С фланга по прорвавшимся на гребень туркам тут же ударил дружный залп метких стрелков, который мгновенно проредил ряды наиболее сильных и удачливых штурмовиков, сумевших дожить до этого момента.
— Трубите первое отступление! — резко опустив подзорную трубу, бросил Матюшкин.
Он буквально спиной почувствовал, как напряглись штабные. Он прекрасно видел эти немые, недоуменные взгляды других офицеров свиты. Они явно считали, что своим приказом главнокомандующий прямо сейчас обесценивает кровь и героизм русских солдат, продолжавших отчаянно рубиться на гребне вала.
И это было странно. Ведь все эти тактические маневры с заманиванием противника подробно обсуждались на военных советах накануне! Более того, Матюшкин понимал, что даже в какой-то степени повременил с этим приказом. Начинать отход нужно было именно сейчас, иначе станет слишком поздно. Главный страх фельдмаршала заключался в том, что обезумевшие от крови турки на плечах отступающих русских егерей могут на рывке ворваться во вторую, основную линию обороны.
Сквозь грохот боя Гаврилов услышал пронзительный сигнал рожка.
— Всем уходить за вторую линию!! — срывая голос, прокричал сержант, дублируя приказ.
Егеря начали организованно откатываться назад, по ходам сообщения. Но сам Гаврилов остался на месте, лицом к наступающему врагу. С ним же, не сговариваясь, остался и его плутонг — те десять обстрелянных, верных товарищей, которые за месяцы боев спаялись в единый, нерушимый боевой организм.
Они собирались стать арьергардом. Их задачей было любой ценой хоть ненадолго задержать турок здесь, на первой линии, чтобы османы не смогли разогнаться и ворваться на спинах отступающих егерей в основные редуты. Гаврилов, как опытный вояка, прекрасно понимал страшную истину: если возникнет реальная угроза прорыва второй линии, русская артиллерия не будет разбирать, где свои, а где чужие, и ударит шрапнелью, накрывая в том числе и отступающие русские части. Этого допустить было нельзя.
В пролом на валу, завывая, выскочила свежая толпа — человек двадцать янычар устремились прямо на этих десятерых смельчаков.
Русские ответили синхронно. Прогремел слитный залп из пистолетов и неразряженных штуцеров. Пятерых передовых турок словно ураганным ветром сдуло с насыпи. Падая под ноги своим же, убитые и раненые османы своими телами создали кровавую пробку, помешав задним рядам с ходу перепрыгнуть бруствер. Тем самым они спасли плутонг Гаврилова — враги не смогли навалиться всем скопом, и теперь их ждала плотная стена из десяти ощетинившихся русских штыков.
А потом началась та самая беспощадная рукопашная схватка. Новые армейские уставы, написанные по передовым правилам войны, гласили: если командир допустил дело до штыковой — значит, тактика провалилась, и бой уже наполовину проигран. Но, парадоксальным образом, именно к этому «провалу» русские полки готовили с устрашающей основательностью.
Уклон. Резкий, ломающий кость удар кованым сапогом в коленную чашечку одному из наседающих турок. Тут же молниеносный перенос внимания на другого — тот делал отчаянный выпад тяжелым ружьем с примкнутым граненым штыком. Гаврилов, танцуя в этой кровавой мясорубке, сделал спасительный шаг в сторону, уходя с линии атаки, но… спиной натолкнулся на точно такой же выпад третьего османа. Холодная сталь с тошнотворным хрустом вошла в бок, легко пропоров плотное сукно егерского мундира и глубоко разрезая плоть.
В эту краткую секунду Гаврилов горько пожалел, что до их взвода так и не доехали легкие стальные кольчуги, которыми командование в последнее время решило экипировать подобные штурмовые и ударные роты. В пробитом боку резко стало горячо. Густая, липкая кровь обильно, толчками полилась вниз, пропитывая панталоны. Но эта страшная боль почему-то не парализовала волю, а лишь подстегнула сержанта, впрыснув в кровь звериную ярость. Он начал действовать еще более решительно и безжалостно.
Уклон от очередного турецкого лезвия. Страшный, дробящий ребра удар прикладом в живот опешившему осману. Тут же сержант вывернулся всем корпусом и снизу-вверх нанес жесточайший удар локтем, напрочь вышибая дух из следующего вражеского солдата. Кто-то из своих бойцов сбоку тут же добил оседающего турка коротким уколом в грудь.
Мясорубка на гребне продолжалась. Меткие стрелки с флангов сконцентрировали весь свой огонь именно на этом пятачке. Турки скапливались здесь в огромном количестве, но из-за узости прохода и плотного русского свинца не могли навалиться всей массой на десяток… Нет, уже всего лишь на семерых оставшихся на ногах русских защитников.
— Господь Вседержитель, сбереги их души! — тихо перекрестившись, прошептал бледный прапорщик-артиллерист.
Ему на батарею только что поступил страшный приказ: двумя гаубицами закинуть разрывные воздушные бомбы прямо на этот гребень вала. Туда, где горстка смельчаков всё еще сдерживала османскую орду. Командованию было кристально ясно, что жить и сражаться этим егерям оставалось от силы пару минут, а прорыва допустить было нельзя.
Каким-то животным, первобытным чутьем Гаврилов спиной почувствовал, что в их сторону уже летят русские бомбы. Он хотел было вскинуть голову, посмотреть на затянутое пороховым дымом небо, возможно, в самый последний раз в своей жизни, но на это не было времени. Руки действовали сами по себе. Его штык, обагренный кровью не менее чем семерых врагов, молниеносно устремился к восьмому, с хрустом пробивая осману череп прямо между глаз — и намертво застревая в кости.
Сержант попробовал резким, заученным движением выдернуть свою облегченную фузею, служившую ему сейчас копьем. Но силы от потери крови уже стремительно покидали его. Мощи на рывок не хватило. И в это же мгновение один из подскочивших янычар со всего размаху ударил Гаврилова кованым прикладом по голове, сбивая унтера с ног. На упавшего русского сержанта тут же навалилась гора тяжелых турецких тел. Раненые, убитые, да и живые османы, сбитые с ног напирающей сзади толпой, сплошным ковром падали в эту жуткую кучу-малу, погребая под собой теряющего сознание Гаврилова.
Оставшиеся бойцы его плутонга — теперь их было всего лишь четверо — продолжали истошно, люто отбиваться. Они четко осознавали, что проживают последние секунды своей земной жизни, но желали лишь одного: забрать с собой в ад как можно больше врагов.
По полкам давно ходила дерзкая байка, будто государь-император как-то в сердцах сказал: «Если по какому-то нелепому недоразумению или канцелярской ошибке русский солдат и попадет в ад, то поверьте — в аду он быстро станет лучшим!». Раньше, сидя у костров, молодые рекруты испуганно крестились на эти слова, считая их страшным богохульством. А сейчас… сейчас на закопченных, залитых кровью лицах умирающих егерей вдруг появились жуткие, оскаленные улыбки. Они умирали, получив уже по нескольку тяжелых ран, истекая кровью, едва держась на непослушных ногах. У них уже не было сил на правильные фехтовальные выпады, но они, сбившись в кучу, слепо тыкали в напирающую толпу окровавленными штыками, пытаясь достать хотя бы еще одного турка, прежде чем свет окончательно померкнет.
— Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах! — прямо в воздухе, над самым гребнем первой линии обороны, с оглушительным треском разорвались русские шрапнельные снаряды.
Артиллеристы применили особый вид боеприпаса: поражающих элементов в этих разрывных бомбах было куда больше обычного, хотя сами свинцовые и стальные шарики были мельче. Но этого смертоносного града оказалось настолько много, что весь гребень покинутого вала был им буквально перепахан. Не осталось ни единого квадратного метра изувеченной земли, куда бы с дьявольским свистом не впились десятки картечин, безжалостно перемалывая плоть — как живых, так и мертвых. Турецкий авангард, погребший под собой плутонг Гаврилова, оказался в самом эпицентре этого стального шторма.
А в это время измученные остатки Первого и Второго егерских полков, успевшие разорвать дистанцию, уже организованно откатились на вторую линию обороны. Там их встретил и поддержал плотным ружейным огнем свежий егерский полк, сформированный буквально пару месяцев назад из молодых рекрутов. Необстрелянная молодежь била не совсем умело, порой торопясь и суетясь с перезарядкой, но даже этой свинцовой стены оказалось более чем достаточно. Наступательный порыв турок к тому моменту уже окончательно выдохся.
Те передовые порядки османов, что всё-таки сумели преодолеть первый вал и вырваться на оперативный простор перед второй линией русских редутов, по инерции рванули вперед. Вначале они бежали бешено, с фанатичным ревом, даже не до конца понимая, что происходит вокруг. Но когда этих обезумевших штурмовиков разом, словно невидимой косой, срезала плотная стена из русских пуль, задние ряды вдруг замерли.
Турки, спешащие следом по трупам своих товарищей, резко осознали страшную реальность. В их затуманенных религиозным экстазом головах резко прояснилось, и инстинкт самосохранения властно взял верх над слепой яростью. Они развернулись и в панике побежали прочь, побросав тяжелые фузеи. Османские офицеры уже ничего не могли поделать с этой лавиной обезумевших от ужаса беглецов. Тем более что самих командиров у турок осталось критически мало: одной из главных тактических задач русских егерей на протяжении всего боя было прицельно выбивать именно офицерский состав противника.
А позади, над первой линией русской обороны — теперь полностью оставленной вместе с искореженными, заклепанными при отходе артиллерийскими орудиями — продолжала безжалостно свистеть шрапнель. Тяжелые русские гаубицы методично укладывали в толпу воздушные бомбы, сея окончательную смерть и первобытную панику в рядах застрявших в дефиле турок.
В это же самое время, пока османская пехота умывалась кровью в центре, на левом фланге с тяжелым скрипом открывались массивные крепостные ворота. Из них стройными, безупречными колоннами начали выходить и выстраиваться для масштабной вылазки свежие регулярные части.
Их вел в решительную обходную контратаку во фланг увязшему турецкому воинству опытный полководец — фельдмаршал Петр Петрович Ласси. Русские штыки грозно блестели в пороховой мгле, полки шли как на парад, готовые одним ударом смять порядки визиря.
Вот только убеленный сединами фельдмаршал еще не знал, что именно этот дерзкий маневр хитроумное турецкое командование предвидело заранее и готово к нему.
От автора:
Артист из 90-х очутился в нашем времени в теле молодого парня-неудачника. Вместо красных дорожек утренники, гонорар — шаурма. Но он вернет себе славу и популярность! https://author.today/reader/623501
Перекоп.
7 июля 1726 года.
Русские линейные полки вышли из укрытий Перекопа и выстраивались по всем законам передового воинского искусства. Более того, строй был инновационный. Никто в Европе еще даже не помышлял о том, чтобы использовать во время подобных масштабных баталий знаменитый «косой строй» и перестраиваться прямо по ходу сражения, гибко реагируя на действия противника.
Век классической линейной тактики превращал войну в примитивный балет слепых исполинов. Две многотысячные армии выстраивались в параллельные линии, сближались под барабанный бой и начинали методично, залп за залпом, расстреливать друг друга в упор сквозь густой пороховой дым.
Побеждал тот, как правило, у кого оказывались крепче нервы и толще слой пушечного мяса. Ну и кто держал строй, быстрее перезаряжался. Это была война на истощение, прямолинейная и безжалостная, где любая попытка сложного маневра приводила к разрыву строя, хаосу и неминуемой гибели.
А вот косой строй, который в иной реальности ввел Фридрих Прусский, прозываемый еще некоторыми историками будущего, как Великий, ломал эту порочную геометрию смерти. Она и позволила пруссакам, имея куда как меньше ресурсов и численности армии, побеждать на полях европейских войн.
Суть построения была гениальна в своей жестокой расчетливости: вместо того чтобы равномерно размазывать силы по всему фронту, армия намеренно «оттягивала» один из своих флангов назад, выводя его из-под удара противника. Одновременно на другом фланге, за счет высвободившихся резервов, концентрировался бронированный, подавляющий кулак.
Ну и часть вражеской линии оставалась либо не у дел, либо же ломана строй, пытаясь маневрировать. Добиться от войск такой дисциплины, чтобы иметь возможность быстро выстроить маневр по косой линии… Нет, почти невозможно.
В кинематографичной реальности боя это выглядело бы так: враг ждет фронтального удара, его линия натянута, как струна. И вдруг наступающая русская армия, прямо на ходу, в клубах дыма, начинает смещать центр тяжести. Левое крыло притормаживает шаг, оставаясь вне зоны эффективного мушкетного огня, а правое, усиленное отборными гренадерами и артиллерией, ускоряется, обрушиваясь на край вражеского построения сокрушительной стальной волной.
Это удар тяжелого топора в хрупкий сустав. Вражеский фланг сминается, линия лопается, и русские полки начинают сматывать порядки противника, как ковер, расстреливая их во фланг и тыл.
Но знать теорию — одно. Воплотить ее на изрытом ядрами поле — задача почти невозможная для армий этого времени. Как русским полкам удалось достичь этого абсолютного превосходства?
Ответ крылся в дьявольском труде и полном сломе устаревшей военной машины.
Во-первых, шаг. Точный, выверенный до миллиметра единый каданс. Русские батальоны учились маршировать не под крики офицеров, а под глухой, гипнотический метроном полковых барабанов. Семьдесят пять шагов в минуту — в атаке, сто двадцать — при перестроении. Месяцы изнурительной муштры на плацах сделали из крестьянских парней единый живой организм, способный не ломая строя переходить из колонны в линию и обратно прямо под огнем.
Впрочем, ведь не новичков учили, хотя на двух старослужащих и приходился один новобранец. Это были лучшие из лучших.
Во-вторых, унтер-офицерский каркас. Сержанты с эспонтонами и алебардами перестали быть просто «палочниками», избивающими отстающих. Они стали железными ребрами батальона. Именно они, ориентируясь на флажки линейных, выравнивали ряды на ходу, заставляя шеренги накатываться на врага идеальной диагональю, не разрывая дистанции.
И, наконец, психология. Традиционная армия Европы держалась на страхе перед палкой капрала. Новая русская армия держалась на осознанной ярости и доверии к маневру. Солдату объясняли, зачем и почему. Ему дали надежду на то, что можно будет еще успеть начать новую жизнь после армии. Но то, как ты будешь служить, от этого зависит, с каким стартовыми подъемными начинать новую жизнь.
Ну и награды… Георгиевский крест, Солдатский, сулил не только серебряную побрякушку на груди, но и деньги. Солдат мог получить еще и медали «За мужество», «За честную службу», «За наставничество» «За ранение». И все это так же сопровождается выплатами. Не большими, но все же, и три-пять рублей получить солдату — это великое благо.
Солдаты были мотивированы и это тоже влияло на возможности исполнения косого строя. Они оттягиваемого фланга больше не паниковали, видя, что товарищи уходят вперед, — они знали свой маневр. Бойцы хладнокровно стояли под редким огнем, опираясь на мушкеты, и наблюдали, как их ударное крыло неумолимой зеленой лавиной вгрызается во вражеские порядки.
Фельдмаршал Петр Петрович Ласси прекрасно понимал, что сильно рискует, когда приказал использовать инновационную тактику. Турки могли просто не пойти в правильные пехотные линии. Они могли по старинке начать хаотичную, но сокрушительную атаку всем корпусом янычар, стремясь смять порядок массой, как неоднократно делали это в прежних кампаниях.
Однако не использовать такую возможность — когда османы сконцентрировали свой главный удар на позициях Донской армии — и не попытаться зайти к ним во фланг быстрым и, как рассчитывали в русском штабе, победоносным маневром, казалось сущим преступлением.
— А вот это хорошо! — словно пропел какую-то веселую детскую песенку старый фельдмаршал Ласси, произнеся это по-английски.
А потом он еще взял «царской воды» — лимонада, привезенного в составе «генеральского довольствия» из самого Петербурга. Дорогая вещь… И вкусная и газы щекочут нос.
Действительно, всё складывалось как минимум неплохо и в рамках самых оптимистичных ожиданий штаба. Турки начали выводить свои линии навстречу.
Мерно, словно биение огромного сердца, стучали русские барабаны, трубачи выдували медь из своих труб, задавая ритм наступлению. Русская пехота, монолитно выйдя за Первую линию обороны и выстроившись, начала неумолимое движение в сторону своих оппонентов.
Намеренно, чтобы турки не замешкались и начали встречное построение своих линий, вперед выдвигалось всего лишь три полка. Но это были не просто рядовые солдаты, прошедшие стандартную муштру. Это были избранные из лучших, чьи подразделения на пыльных плацах освоили сложнейшую науку косого строя лучше, чем кто бы то ни было в Российской империи.
Они шли пугающе красиво, идеально чеканя шаг. Заходили немного наискось, уступом, чтобы подставлять турецким стрелкам как можно меньшую фронтальную площадь. Те же батальоны, что шли косым строем и перестраивались на ходу, заходили османам почти в тыл, создавая на одном узком участке колоссальное огневое и численное преимущество даже этими относительно скромными силами.
По сути, косой маневр отсекал практически половину всей турецкой линии, которая мгновенно терялась и не знала, что делать. Османские паши могли бы попробовать сомкнуть ряды и попытаться зайти русскому строю во фланг, но линейная пехота Ласси отрабатывала подобные контрмеры до слепого автоматизма. К тому же русская артиллерия начала работать с такой убийственной частотой, что туркам было физически немыслимо даже помыслить о начале сложного флангового удара.
Да и для того, чтобы быстро собрать рассыпающиеся под огнем войска и произвести столь сложный маневр прямо в поле, турецкая армия была просто не приспособлена. Никому из османских командиров даже в голову не пришло бы пробовать совершать подобные перестроения — это неминуемо вызвало бы полнейший хаос. В такой неразберихе плотные турецкие соединения оказались бы как слепые котята перед стаей волков, без малейших шансов на успех или хотя бы на выживание.
Петр Петрович Ласси знал в теории, как должна работать косая атака, и догадывался о ее высокой результативности, но всё равно — чтобы до конца понять, насколько эффективно подобное построение, необходимо было проверить его в настоящей кровавой мясорубке. И результат превосходил ожидания.
И вот теперь османы просто растерялись. Пространство между двумя оборонительными линиями, ставшее полем для классического линейного боя, окончательно и бесповоротно оставалось за русскими войсками — за их передовой тактикой, новейшим вооружением и железной, недрогнувшей выучкой солдат.
Некоторые турецкие офицеры, стиснув зубы, откровенно ждали приказа на отступление. Они, как люди военные, прекрасно понимали, что их пехота сейчас является всего лишь приманкой. То и дело посматривали себе за спину, нет ли какого приказа. Нервозность сказывалась и на солдатах.
Но быть тем самым глупым живцом, на которого ловят крупную рыбу, и непременно погибнуть в этой мясорубке ради чужих маневров, никому не хотелось. Однако спасительного приказа на отход так и не последовало.
— Бах! Бах! Бах! — с флангов начали методично работать русские меткие стрелки, которых в этих русских полках, исполняющих «косой маневр», набиралось до целой роты.
Когда по сбитым турецким линиям ударяет почти сотня нарезных штуцеров, да еще и без права на промах — а промахнуться было невозможно, так как турецкие солдаты стояли, плотно прижавшись плечом к плечу, — это превращалось в устрашающую силу. За один только нестройный залп штуцерников на землю валилось до полусотни убитых и раненых османов, хотя русские стрелки-штуцерники били не залпами, а каждый по своей цели, выцеливая командиров.
А линия шла… Из-за убийственной эффективности русского косого строя получалось, что половина всей турецкой линии, состоящая из более чем шести тысяч пехотинцев, просто оставалась не у дел, не имея возможности вступить в бой. Другая же часть начала стремительно таять еще до непосредственного огневого соприкосновения, теряя под метким огнем штуцеров практически по два бойца каждую секунду.
Это было бы не так критично, если бы у турок оставался хоть малейший шанс ответить русским свинцом. Какая-то одна османская рота, у которой сдали нервы, наверняка нарушая приказы своего командования, в панике открыла неприцельный огонь в сторону наступающих егерей. Но дистанция была слишком велика, и этот жидкий залп лишь распугал парящих в небесах воронов, которые уже стягивались к полю в ожидании скорого кровавого пиршества.
Наверное, с тактической точки зрения было бы логичным, чтобы русские полки сейчас остановились или крайне медленно продолжили продвижение, чтобы иметь возможность вот так, без прямого соприкосновения, безнаказанно расстреливать турок издали. Однако разведка доносила, что на сцену этого кровавого спектакля уже готовилась выйти тяжелая турецкая кавалерия — закованные в броню сипахи. Они собирались обрушиться на фланги русского косого строя и тем самым поставить под серьезную угрозу всю вылазку Ласси.
Поэтому медлить было нельзя. Пространство постепенно, но неуклонно сжималось, оставляя всё меньше и меньше спасительного расстояния между двумя армиями.
И вот дистанция сократилась до ста пятидесяти метров. Чуть меньше… Русская косая линия как по команде замерла, встав монолитной стеной. Турки судорожно попытались выровнять свое построение, чтобы оказаться фронтом напротив русских, однако в суете лишь окончательно изломали и перемешали собственную линию.
— Ба-бах! Бах! Бах! — раздался оглушительный, слаженный до звона в ушах залп тысяч новых русских фузей.
К слову, это оружие было не только русского производства. Из-за огромных потребностей армии, помимо тульских и демидовских заводов, часть заказов на изготовление новых облегченных фузей была размещена еще и на голландских мануфактурах. Но в целом технология и чертежи были полностью русскими.
А главное — именно русские солдаты сейчас держали эти фузеи в мозолистых руках и хладнокровно стреляли из них, демонстрируя великолепные, для большинства турок просто недосягаемые навыки скоростной и меткой стрельбы.
В нынешней русской армии боевые стрельбы проводились никак не реже одного раза в неделю. До шести раз в месяц! По меркам европейских армий того времени это была просто немыслимая, колоссальная трата пороха, свинца и ресурсов на обучение личного состава. Для сравнения: даже в легендарной армии Петра Великого, которую император выстраивал в спешном порядке, чтобы противостоять вышколенной шведской машине, пороховые стрельбы проводились от силы раз в месяц.
И эти тренировки дали страшный результат. Турецкую пехоту словно выкашивала огромная невидимая старуха с косой — люди падали десятками и сотнями, сметенные свинцовым шквалом. На поле боя уже было практически ничего не разглядеть. Густые, едкие пороховые газы белесым саваном заволокли всё пространство между оборонительными линиями, скрывая в своих клубах кровь, смерть и агонию противоборствующих сторон.
Но русские пехотинцы продолжали методично перезаряжать фузеи и наступать, а вот от турок ответного слаженного залпа так и не последовало. Да там просто уже некому было стрелять. Оставшиеся в живых османские офицеры было дело попытались выстроить своих ошеломленных солдат в некое подобие боевой линии, но ряды приходилось постоянно и крайне сильно ужимать, переступая через тела убитых товарищей и тех, кто сейчас в агонии корчился на земле от смертельных ранений.
И вот, как и предполагалось, у кого-то из турок не выдержали нервы — один турок бросил ружье и побежал, следом за ним сорвался другой, и уже через секунду началось повальное, паническое бегство назад.
Фельдмаршал Ласси мысленно потер руки, выпил «царской воды», из которой правда уже вышел газ. Но разочарования по этому поводу не случилось.
В его понимании тактически это сражение на данном участке было уже выиграно. Оставалось лишь грамотно закрепить результат. Потому он немедленно дал приказ на выдвижение резервов вперед, обоснованно полагая, что если с налета будет захвачена ближайшая турецкая траншея, то это только укрепит обороноспособность всего Перекопа.
А возможно, этот стремительный контрудар даже станет тем самым переломным моментом во всей этой изматывающей войне. Ведь, судя по тому, какие обнадеживающие сведения стали приходить со стороны Донской армии, фельдмаршал Матюшкин тоже начал масштабную контратаку и уже успешно теснит турок на многих направлениях.
— Пошлите на усиление пехоте еще два драгунских полка! — распорядился Ласси, не отрывая взгляда от подзорной трубы.
В его резервном распоряжении был еще и тяжелый кирасирский полк. Как обоснованно считал главнокомандующий, эти закованные в кирасы гиганты могли бы прямо сейчас одним своим грозным видом распугать всех турецких сипахов, которые стали выходить на исходные позиции и выстраиваться для контратаки. Но Ласси пока жалел элитную тяжелую кавалерию, приберегая ее для самого решающего удара.
Между тем монолитный русский косой строй, как единый живой организм, развернулся фронтом по отношению к той части турецкой пехотной линии, что до этого оставалась не у дел. К той самой, которую благодаря блестящему геометрическому маневру удалось отсечь в начале боя и оставить лишь в роли беспомощных зрителей, наблюдавших, как их товарищей перемалывает русская передовая тактика и огневая мощь.
Теперь настал и их черед. Всё повторилось в точности, как и минутами ранее. А с учетом того, что меткие стрелки-штуцерники начали отрабатывать по этой части турецкого построения еще заранее, методично выбивая командиров, многие османы даже не стали дожидаться очередного свинцового шквала из русских фузей и начали панически разбегаться.
Так что русские пехотинцы, когда произвели очередной сокрушительный залп и с громогласным «Ура!» ринулись в штыковую атаку, чаще всего кололи турок уже в спину. Они почти не встречали организованного сопротивления, так как османы массово бросали тяжелые ружья и амуницию, дабы иметь больше шансов налегке убежать от преследования.
А учитывая тот немаловажный фактор, что в новой русской армии огромное внимание стали уделять физической подготовке солдат, в том числе и марш-броскам в полной выкладке, русские егеря оказывались выносливее, быстрее и ловчее своих противников. Прибавьте к этому боевой азарт, пьянящую эйфорию и несокрушимый дух победы, вселившийся в сердца солдат, — и станет ясно, что у этих бегущих турок просто не оставалось шансов на спасение.
Их безжалостно кололи штыками, им стреляли вслед. Вся первая турецкая линия, составлявшая еще недавно почти шесть тысяч отборных, прекрасно подготовленных воинов, буквально растворялась на глазах, превращаясь в одно сплошное кровавое пятно на страницах крайне неприятных для Османской империи исторических воспоминаний.
Но посреди этого грандиозного успеха что-то начало сильно настораживать старого главнокомандующего.
— Почему их сипахи до сих пор не идут в бой? — прищурившись, резко спросил командующий Южной русской армией у своей свиты.
Но никто из штабных офицеров не смог ему ответить, лишь недоуменно переглядываясь. У самого фельдмаршала в мыслях крутилась какая-то ускользающая деталь, зудящее предчувствие подвоха, не дававшее возможности сформировать правильный ответ на свой же вопрос. И с каждой секундой промедления турецкой кавалерии в душе старого, опытного вояки зарождалось всё больше и больше тягучей тревожности.
И тут, когда наступающие русские полки уже подошли практически вплотную к первой линии турецких укреплений, когда солдаты с примкнутыми штыками уже готовились с победным криком прыгать в траншеи, чтобы начать беспощадный рукопашный бой…
— Ба-бах! Бах-бах-бах!
Искусно замаскированная за ветками, фальшивыми кустами и земляными брустверами, до последней секунды молчавшая турецкая артиллерия яростно выплюнула в упор тонны свинца.
Наступающие русские батальоны, уже практически рассыпавшиеся по плутонгам для удобства атаки, в одно мгновение умылись кровью.
Перекоп.
7 июля 1726 года.
Турецкая ловушка сработала. Пусть и огромными для себя жертвами, но прямо сейчас шло уничтожение лучших русских солдат и офицеров.
Отборная французская картечь с ужасающим воем рвала человеческую плоть. На такой убийственно короткой дистанции каждый стальной шарик легко прошивал навылет одного, а то и двух-трех русских бойцов, буквально отбрасывая их истерзанные тела прочь от турецких траншей.
Тотчас же тревожно забили полковые барабанщики, отчаянно трубя сигнал к отступлению. Уцелевшие офицеры, срывая голоса в пороховом грохоте, стали командовать, пытаясь привести в чувство оставшихся на ногах солдат и не дать организованному отходу превратиться в паническое бегство. Они порой за вороты тянули солдат, направляя растерявшихся, а других так и получивших контузию, солдат. Другие залегали, понимая, что картечь тогда имеет куда как меньше шансов убить. Выгадывали моменты перезарядки турецких пушек, только после вставали и бежали прочь. Но таких, полностью сохранивших рассудительность, оказалось меньше половины.
Но потери от этого внезапного огневого мешка были поистине колоссальными.
Следом вновь ударили турецкие пушки. Но теперь били не те легкие орудия, что были укрыты в засаде и беспощадно фаршировали картечью тела русских героев. Это заговорили тяжелые батареи, стоявшие высоко на валу — мортиры и гаубицы, начавшие вести огонь по высокой траектории, прямо поверх голов своих же пехотинцев.
Если бы в этот момент у турок на батареях оказались еще и разрывные бомбы или шрапнель, то потери атакующих стали бы настолько катастрофическими, что и сотни русских солдат не вернулись бы живыми из этой безумной вылазки.
Но, по счастью для егерей, все снаряды подобного толка османы уже истратили на Донском направлении. Сейчас на головы отступающих летели тяжелые чугунные ядра и болванки. Турки делали это скорее для психологического подавления: чтобы показать свою мощь, заставить русских в страхе шарахаться от каждого залпа и полностью сломать строй при отходе.
Фельдмаршал Петр Петрович Ласси стоял на командном пункте, сжав кулаки до такого хруста, что ногти глубоко впились в ладони, до пускающей сок крови. Он наконец-то понял, что именно не давало ему покоя.
Ловушка! Вокруг него кричали штабные, многие с отчаянием смотрели на главнокомандующего, будто старый ирландец мог прямо сейчас извергнуть из себя некий чудодейственный приказ, способный кардинально всё изменить. Но таких приказов в природе не существовало. Оставалось только стиснуть зубы и смотреть на то, как лучшие русские солдаты истекают кровью, спасая свои жизни и отбегая прочь от смертоносных траншей.
И вот именно в этот критический момент пришли в движение турецкие сипахи. Тяжелая османская кавалерия грозной, закованной в сталь волной начала выдвигаться навстречу отступающим русским. Они шли, чтобы намотать бегущую пехоту на пики и поставить жирную, окончательную кровавую точку во всем этом локальном сражении.
Однако на поле боя уже находились русские резервы. Пусть первоначально они выводились Ласси совершенно для иных целей — для закрепления успеха, — но сейчас свежие драгунские полки не задумываясь бросились спасать свою пехоту. Разворачиваясь на ходу, они стремительной лавиной рванули наперерез двум полкам сипахов, которые вот-вот должны были окончательно растоптать и вырезать русские линейные части.
— Бах-бах-бах-бах! — разнеслось над полем.
По мере скачкообразного приближения к сипахам, русские драгуны, не снижая скорости, хладнокровно разряжали в османскую конницу свои короткие кавалерийские карабины. Тотчас же дымящееся оружие привычным движением отправлялось в специальные чехлы у седел. Из седельных сумок-ольстр тут же выхватывались тяжелые пистолеты. Драгуны сближались, стреляли почти в упор, выбивая вражеских всадников из седел, и лишь только после всего этого с лязгом доставали из ножен свои тяжелые прямые палаши, готовясь к рубке.
Но главное преимущество русской драгунской конницы заключалось, конечно же, в ее огневой мощи. Когда же все стволы оказались разряжены и началась жестокая свалка, выяснилась страшная истина: длинные копья сипахов оказались куда более смертоносным и эффективным оружием для ближнего боя, чем русские тяжелые палаши.
Да и если говорить откровенно, то в новой армии кавалерийской, рукопашной составляющей обучения драгунских полков занимались не так чтобы очень много. Львиная доля времени на полигонах уходила на строевую пехотную подготовку и меткую стрельбу, ведь драгуны рассматривались в первую очередь как ездящая пехота.
Поэтому сейчас, столкнувшись лоб в лоб с прирожденными наездниками, русская кавалерия оказалась в невыгодном положении. Даже от той горстки сипахов, что чудом удержалась в седлах после губительного встречного огня драгун, русские всадники начали нести тяжелые потери. Османы умело орудовали пиками, доставая наших солдат задолго до того, как те успевали нанести удар палашом, и драгунские полки прямо на глазах теряли в этой безжалостной рубке своих лучших бойцов.
Нет, русская конница теряла своих людей не беззубо. Она отчаянно сражалась, рубилась насмерть и всё же не пустила закованных в броню сипахов на оперативный простор, не дав им возможности отомстить и ударить в беззащитную спину уже далеко отошедших русских пехотинцев. Своей кровью драгуны купили пехоте жизнь.
Петр Петрович тяжело опустился на походный стул, который ему вовремя подставил расторопный адъютант. У старого полководца мелкой дрожью подрагивали колени. Да и в целом нервное перевозбуждение, охватившее его после осознания ловушки, было каким-то слишком явным, недопустимым, какого по определению не должно быть у главнокомандующего, хладнокровно отвечающего за жизни более чем восьмидесяти тысяч русских солдат и офицеров.
И дело было вовсе не в том, что этот человек был неопытным юнцом. Напротив, Петр Петрович Ласси являлся одним из самых заслуженных, прошедших огонь и воду командиров, которые вообще оставались сейчас в действующей русской армии. Но прожженный фельдмаршал слишком хорошо понимал, что за такие неоправданные, глупые потери государь император его по головке точно не погладит.
Если первая часть локального сражения была выиграна русскими буквально в одну калитку — с османской линейной пехотой расправились легко, как с несмышлеными младенцами, — то такого кровавого сюрприза от турок, и прежде всего от их искусно замаскированной артиллерии, русский фельдмаршал никак не ожидал. Враг оказался хитрее.
— Это наше явное поражение на данном участке обороны, господа, и я полностью признаю это! — решительно и мрачно произнес Петр Петрович, словно в штабе уже прозвучал суровый обвинительный приговор, и он, как командующий, с горькой честью с ним согласился.
В какой-то момент внутри него поселилось столько сомнений в собственных талантах и возможностей, что он всерьез собирался тут же сложить с себя полномочия главнокомандующего Южной армией — человека, который принимает главные стратегические решения и стоит по иерархии выше, чем успешно наступающий на соседнем фланге фельдмаршал Матюшкин.
Однако, как учил его еще покойный государь император Петр Великий, Ласси волевым усилием заставил себя сделать долгую паузу, перед тем как принимать столь скоропалительное и гибельное для армии решение, основанное только лишь на сиюминутных эмоциях.
— Ваше высокопревосходительство, не казните себя! Это ведь всего лишь одна тактическая вылазка. Турков в ней мы покрошили несоизмеримо больше, чем потеряли сами! — попытался робко приободрить его преданный адъютант.
— Много ты знаешь, юнец! — огрызнулся Ласси, всё же беря себя в руки. Он вовремя вспомнил, что на него во все глаза смотрят подчиненные, и что он уж точно не вправе поддаваться панике, ломая ту систему управления, которую своей монаршей волей утвердил государь. — К утру чтобы у меня на столе лежали все подробные выкладки по тому, как действуют турки! Как разведка допустила то, что мы в упор не заметили скрытых турецких батарей перед самыми траншеями⁈ Что это за высотные пушки на валах, которые прицельно бьют навесом по нашим отступающим порядкам⁈ И еще: я лично из своих собственных денег даю тысячу рублей тому смельчаку, который притащит ко мне на аркане этого хитроумного турецкого пашу-артиллериста, который всю эту засаду устроил!
Пожалуй, впервые за всю кампанию Петр Петрович Ласси искренне сожалел о том, что в расположение войск еще не вернулся Стрельцов, неуловимый комиссар Южной армии. Вот этот человек, с его невероятными шпионскими талантами и диверсиями, наверняка смог бы заранее вскрыть замысел врага или предложить хоть какой-то действенный контрплан.
Но обещание выплатить полторы тысячи рублей серебром за живого и, как потом цинично прояснили адъютанты, тысячу рублей за мертвого турецкого командира — это была весьма внушительная сумма. Целое состояние! Таких денег с лихвой хватало, чтобы в полках немедленно нашлись отчаянные горячие головы, готовые рискнуть всем и ночью отправиться за линию фронта, чтобы достать этого турецкого артиллерийского самородка и приволочь его в русский штаб.
Между тем, когда к позднему вечеру штабными писарями были окончательно подсчитаны все кровавые итоги двух локальных сражений, была составлена общая реляция для столицы. Фельдмаршал Матюшкин, проявив благородство, не настаивал на том, чтобы в итоговом документе пестрели обличительные строки про явную неудачную вылазку войск Ласси. Разумеется, командующие честно описали государю сам факт засады. Но они постарались грамотно сгладить впечатление, перекрыв эту неудачу поистине огромными цифрами общих потерь османской стороны.
— До двенадцати тысяч отборных солдат и офицеров безвозвратно потеряла турецкая армия всего… — сообщали скоро Ласси на Военном Совете.
Казалось, — елей на уши, при том, что русские потеряли шесть тысяч. Но… Такие размены уже укоренились, как поражение.
Но все же в этих коротких локальных столкновениях Россия выигрывала. И если в ближайшие дни случится еще хотя бы три-четыре подобных кровопролитных стычки, они вполне могли бы стать финалом этого нескончаемого генерального боя за Перекоп, окончательно сломив хребет обороняющимся османам.
Нужно только бы решить вопрос с турецкой, или все же скорее, с французской артиллерией.
— Воздушные бомбы у неприятеля, — докладывал Матюшкин. — Сие говорит о том, что нужно быстрее бить ворога.
— Побили уже, — парировал Ласси.
Как же изменилось положение дел и позиции! Ранее было все наоборот, Ласси просто не верил в то, что активным сидением за линией обороны можно наносить большой урон противнику. Теперь, после работы османской артиллерии, он, пусть не хотел себе в этом признаться, начинал опасаться идти в лоб на врага.
Между тем, доклад продолжался.
В качестве трофеев были захвачены тридцать два турецких орудия, пять расшитых золотом полковых знамен и чуть менее двух тысяч пленными. Легкораненых османов в этот раз в турецкие потери даже не стали вписывать, хотя счет им шел на многие сотни.
При этом Матюшкин сознательно не хотел, чтобы итоговая реляция о прошедшем сражении получилась слишком уж бравурной и хвалебной. Как ни крути, а между ним и фельдмаршалом Ласси всегда существовала негласная, но весьма жесткая конкуренция за милость государя.
— Стоим, господа. Пока мы переходим в глухую оборону, — решительно отчеканил Ласси на срочном Военном Совете. — Турки, а может быть, их хитроумные учителя-французы, кажется, нащупали способ, как с нами воевать. Но мы не дадим им передышки. Продолжаем отрабатывать передовые позиции врага меткими стрелками. Дозволяю свободную снайперскую «охоту» всем егерям, свободным от дежурств и караулов. Кроме того, требую от комиссаров Тайной канцелярии немедленно предоставить мне детальные планы работы по подрыву боеспособности противника в его тылу!
Фельдмаршал теперь окончательно и бесповоротно принял стратегию активной обороны, решив по максимуму использовать те технологические и тактические преимущества, которые имелись у новой русской армии. И уже к утру тройки метких штуцерных стрелков в зеленых мундирах массово выползали на охоту в нейтральную полосу. Даже если выбивать в день всего по две сотни турок — а с учетом того, что главная охота будет вестись целенаправленно на турецких офицеров и артиллеристов, — то это нанесет врагу невосполнимый урон.
Параллельно оба командующих договорились о том, что необходимо срочно усилить санитарные правила в своих многотысячных лагерях. Был издан строжайший приказ: русские солдаты должны чаще мыться в походных банях, пить исключительно кипяченую воду, а лагеря надлежит оснастить глубокими, правильно оборудованными отхожими местами.
Война, как на практике убеждались генералы, — это не только картинное соприкосновение пехотных линий или лихая кавалерийская атака. Это еще и строжайший тыловой порядок, при котором у тебя будут меньше болеть дизентерией и лихорадкой, чем у противника. Солдаты и офицеры должны быть вовремя накормлены, а батальонные комиссары обязаны регулярно разъяснять нижним чинам важность всего происходящего и ту великую историческую роль, которую играет простой русский солдат под мудрым командованием офицера-отца.
Киев.
12 июля 1726 год.
Старшенькая родила. И в этот день никто и ничто не могло поколебать моего отличного настроения или стереть довольную улыбку с моего лица. Я даже ловил себя на мысли, что был счастлив вдвойне именно оттого, что родила она девочку. Счастье…
Не было в прошлой жизни таких эмоций от рождения внуков. У меня и семьи там не было, чтобы понять, насколько это важно, фундаментально для любого мужчины.
Сложности семейной жизни преследуют меня в новой жизни, но это такая мелочь по сравнению с тем, чтобы не было ничего, никого… Это словно бы вакуум, ничто, где жизни нет, если без семьи. Вот так у меня… Но никому о подобном не скажу, бровью не поведу, ибо не гоже государю печься о семье больше, чем о державе.
Я задавал себе вопрос: а как бы я поступил на месте Николая II, который посылал верные ему силы не в Петербург на подавление революционного движения, а в Царское Село, чтобы защитить свою семью. Очень сложный вопрос, на самом деле. Не дай Бог когда-либо, чтобы стоял такой выбор. Но я ответил… Держава — вот главный крест, я не принадлежу себе.
Но никто не заберет мое право радоваться пополнению в семействе.
Безусловно, с династической точки зрения, для надежной опоры русского трона было бы куда важнее, чтобы в семье рождалось как можно больше мальчиков-наследников. Но, признаться честно, я откровенно боялся того, что этот политический союз моей дочери Аннушки и нынешнего короля Швеции Карла Фридриха даст отпрыска, который всей душой будет ненавидеть Россию. Я опасался, что, возможно, даже воспитание в строгих русских традициях не поможет, и на свет в итоге появится аналог того самого исторического недоразумения — Петра III.
Я прекрасно понимаю, что многие историки будущего, да и просто люди, увлекающиеся альтернативной историей, часто пытаются найти в фигурах Павла I Петровича и Петра III Федоровича (в том самом реальном отпрыске гольштинского герцога и моей старшей дочери) много чего рационального. Мол, правители они были неплохие, просто недооцененные и непонятые своими современниками.
Историю первого, Павла, якобы злонамеренно очернил его собственный сын Александр, который, по сути, и дал молчаливое согласие на убийство своего отца заговорщиками, а потом переписал летописи. Ну а что касается Петра III Федоровича, то тут всё очевидно: Екатерина II просто обязана была опорочить его имя в веках настолько, чтобы ни у кого из подданных даже мысли не возникало усомниться в ее праве на власть. Ей жизненно необходимо было доказать, что насильственная смерть законного императора Петра Федоровича стала исключительно великим благом для спасения всей Российской империи.
Умная и невероятно хитрая была женщина, эта узурпаторша российского трона Екатерина. Ради того, чтобы удержаться на престоле и сохранить абсолютную власть, она не только мужа в грязь втоптала, но и собственного сына Павла в глазах двора выставила едва ли не полоумным психопатом. Так что я нисколько не собираюсь ее обелять. Моя империя и моя династия пойдут совсем по другому пути.
Но вместе с тем этот самый исторический Петр III совершил, на мой взгляд, самое ужасное, самое непростительное преступление, которое махом перечеркнуло вообще всё то немногое рациональное, что он пытался делать, включая подготовку к введению бумажных денег и попытки создания зачатков банковской системы. Он предал русскую армию. Он обесценил великие русские завоевания в Семилетней войне, в горниле которой наша страна потеряла колоссальное количество людей убитыми, умершими от ран и болезней.
Я вот даже не знаю точных исторических цифр, но по моим внутренним ощущениям и выкладкам, впоследствии только кровавая Отечественная война 1812 года могла бы сравниться по масштабам демографических потерь с тем, что отдала Россия за победу в Семилетней войне. Войне, которую мы де-факто блестяще выиграли!
Мы тогда присоединили к Российской империи Восточную Пруссию, жители Кенигсберга уже присягнули на верность нашей короне, а русские полки триумфально взяли ключи от Берлина, вытряся из прусской столицы огромный выкуп только за то, чтобы на ее улицы не зашли вдоволь пошалить дикие калмыки и казаки. И всё это было отдано просто так, одним росчерком пера, ради фанатичной любви к прусскому королю!
И вот подспудно — причем я даже не сразу осознал, что же меня истинно гложет изнутри, — я до одури боялся, что у моей дочери родится именно этот человек. Тот самый предатель русских интересов. А раз на свет появилась девочка — так это же просто замечательно! Найдем ей со временем достойного, знатного жениха в Европе и постараемся сделать так, чтобы Российская империя еще больше укрепила свои позиции на континенте благодаря этому династическому браку.
Очнувшись от этих глубоких размышлений, я огляделся. Сейчас я находился в Киеве и стоял на залитой солнцем площади у древних стен Киево-Печерской лавры. Прямо на моих глазах заканчивался торжественный молебен уходящим на южный фронт солдатам свежего корпуса.
Мне было откровенно плевать на то, что изрядная часть этого регулярного войска, особенно среди наемных офицеров и новых специалистов, состояла либо из убежденных протестантов, либо из ревностных католиков. По моему негласному, но строгому распоряжению все желающие, вне зависимости от их личной веры и конфессии, имели полное право присутствовать на этом православном молебне, стоя плечом к плечу со своими боевыми товарищами.
Более того, я сам настоял на том, чтобы военные полковые священники перед походом не делили солдат на «своих» и «чужих», ведь проливать кровь за интересы России им всем предстояло одинаково красную… И мы потратили время на то, чтобы решить, как быть с этими религиозными аспектами.
Но я стоял и сдерживал глупую улыбку. Что там? Сражение было у Перекопа? Знаю, без подробностей, без подсчета последствий. Пусть ведомство военное проанализирует и доложит. А пока… Господи, спаси и сохрани всех воинов православных, а такоже и иных, кто готов кровь пролить за Россию.
Киев.
12 июля 1726 года.
Звучали разные молитвы, на многих языках. Но прежде всего работали православные священники. Всех, кто был в Киеве вывели на молебен. И в этом была еще одна важная задумка — занять представителей киевского духовенства, чтобы они меньше реагировали на некоторые обстоятельства, что параллельно проходили в городе.
Разумеется, перед этим следовало озаботиться волокитой — выбить письменные дозволения солдат-инородцев, чтобы в случае смертельной раны и отсутствия их полкового пастора, отпеть бедолаг по нашему, православному обряду. Для человека сугубо гражданского, нюхавшего порох разве что на праздничных фейерверках, такой прагматичный, почти бухгалтерский подход к смерти казался бы кощунственным сумасшествием. Они ведь еще даже не выступили, еще не познали вшивой окопной правды, дизентерии и рваного железа в животе!
Но я-то знал наверняка: под картечью атеистов не бывает. Смерть всех ровняет. Я был абсолютно уверен, что больше половины этих бравых протестантов — саксонцев, шведов, немцев, — умирая в душных русских лазаретах под крики хирургов, примут причастие из рук нашего батюшки с потертым крестом, если рядом не окажется кальвиниста или лютеранина. Православные полковые священники, само собой разумеется, проявят должную пастырскую гибкость.
С католиками, правда, всё обстояло куда сквернее. Имперская машина выстраивалась так, что для православного уха скупой протестантский хорал был куда терпимее, чем латинская месса. Католики с их Папой, иезуитами и недавними польскими обидами находились на противоположном, враждебном полюсе. Но ничего, посмотрим, как можно вывернуть и эту проблему на пользу государству…
Грохнул сигнальный выстрел из двенадцатифунтовой пушки, заставив вздрогнуть стекла в окнах. Пора было махать платочками, включать «Марш Славянки», пускать скупую мужскую слезу. Но ничего из этого не было.
Корпус выступал. Мерный, тяжелый гул тысяч кованых сапог и копыт ударил в спрессованную сухую землю, поднимая над киевскими улицами желтое облако пыли. В лучах утреннего солнца слепяще блестели граненые штыки-багинеты, начищенные медные бляхи сумок и тяжелые эфесы офицерских шпаг. Солдаты шли ровными, вколоченными шпицрутенами «коробками», готовые лить свою и чужую кровь за Российскую Империю.
Это было чертовски эмоциональное зрелище. Провожать войско высыпал, казалось, весь Киев. Толпы облепили обочины, деревянные заборы, лезли на крыши подольских камениц. Женщины голосили в голос, бросая под ноги марширующим гренадерам цветы и крестя их вслед; суровые усатые мещане хмуро терли кулаками покрасневшие глаза. Во всем этом разливалось нечто древнее, сакральное — великая жертва на алтарь грядущей победы.
Но главное, ради чего я стоял здесь, на возвышении, вдыхая смешанный запах конского навоза, оружейного масла и дешевого табака, было достигнуто. Киевляне прониклись. Толпа, еще недавно глухо роптавшая на постой войск и реквизиции, теперь чувствовала себя единым организмом с этой армией. Дарованная им сильная эмоция пробила броню местечкового упрямства.
А ведь еще неделю назад пахло порохом совсем иного свойства. Я всерьез ожидал бунта. Ждал, что казацкая старшина мутнет воду, а городские низы возьмутся за вилы. Но сейчас, вглядываясь в эти заплаканные, но восторженные лица, я понимал: мы выиграли эту битву за умы. Мощные, отдающие громом проповеди во всех соборах и, самое главное, в Успенском соборе Киево-Печерской лавры, сделали свое дело.
Напечатанные в лаврской типографии пафосные газетные реляции и раскиданные по ночам агентами «подметные письма» с грамотными призывами — вся эта информационная кампания блестяще сыграла на окончательное укоренение имперского духа в этом древнем русском городе.
В этом мире считай, что никто и не работал с общественным мнением. А зря, судя по всему, что уже было сделано здесь, в Киеве, ранее в Петербурге, подобная работа давала немалые дивиденды. Шло формирование русской нации, сплоченной, монолита, а не лоскутного одеяла, где каждый городок сам по себе.
Как только последний запыленный солдат арьергарда корпуса Бориса Августовича Саксонского скрылся за поворотом, а тяжелые фуры обоза втянулись в лесную просеку, спасительная меланхолия слетела с меня, как старый парик.
Я резко развернулся на каблуках, едва не сбив с ног зазевавшегося адъютанта.
— Срочный государев совет! — рявкнул я, делая первый размашистый шаг в сторону своей временной резиденции.
Свита мгновенно пришла в движение, зашуршала шелками и зазвенела шпорами, семеня следом.
— К себе сходите, доклады возьмите, быстро переговорите с подчиненными. Неча заявляться на Совет неподготовленными, — сказал я, выпроваживая свиту. А сам направился в резиденцию.
Выбирая ставку в Киеве, я стоял перед выбором из двух укрепленных локаций. Первая — Губернаторский двор внутри грандиозной Печерской фортеции, опоясавшей Лавру. Эти неприступные бастионы, гласисы и равелины приказал насыпать еще мой предшественник в этом теле, в далеком тысяча семьсот шестом году. Там, за земляными валами, находились арсеналы, гауптвахты и главные казармы. Место надежное, как сейф, но суровое. Я выбрал его сперва, когда еще не решил вопрос о потенциальных бунтарей-казаков. Сейчас они должны быть уже где-то на подходе к Воронежу, чтобы дальше… В Сибирь.
Однако я выбрал второй вариант для своей резиденции — куда более роскошный, но потребовавший спешной фортификации. Дом Митрополита Киевского в Верхнем, Старом городе. Великолепные двухэтажные палаты в стиле вычурного мазепинского барокко с лепниной, позолоченном резном дереве и изразцовыми печами. Правда, чтобы спать спокойно, мне пришлось приказать обнести подворье двойной цепью рогаток, выставить усиленные гвардейские караулы с заряженными фузеями и перекрыть соседние улицы деревянными шанцами.
Зато теперь Губернаторский двор и Печерская крепость полностью ушли под нужды армии и части моего правительства, которые вынуждены были прибыть в южную столицу Российской империи.
Весь город стал сплошным военным хабом, как сказали бы в будущем. Война требовала таких чудовищных объемов фуража, пороха и провианта, что старых лаврских складов не хватило. Интенданты выгребли всё. Под военные нужды реквизировали даже богатые каменные усадьбы казацкой старшины на Подоле.
Кстати, на днях, инспектируя эти склады на Нижнем городе, я зашел в одну такую усадьбу. Массивные своды, слюдяные оконца, тяжелые дубовые двери с коваными жиковинами… Она мало чем отличалась от теремов, в которых сидели бояре еще в начале правления моего «батюшки» — тишайшего царя Алексея Михайловича. Город застыл в прошлом, но моя армия, печатая шаг, прямо сейчас уносила его в будущее. Правда еще немного постарались зодчие начала века.
А ведь этот Дом митрополита был настолько статусным зданием, что я, признаться, поначалу его просто недооценил. Сам Варлаам Вонатович исправно являлся ко мне на аудиенции в суровую Печерскую цитадель, всем своим видом демонстрируя иноческое смирение. О том, какое вызывающее роскошество скрывается за стенами его резиденции в Верхнем городе, я узнал много позже, да и то — из случайно оброненной фразы одного из киевских дьяков. Явно не лестной фразы. Здесь, впрочем, как и в будущем, люди крайне ревностно относились к стяжательству и жизни в роскоши представителей духовного сословия.
Когда я впервые переступил порог этого здания, то даже крякнул от удивления. По сути, это было эталонное барокко. То самое, которое искусствоведы моего времени назовут «украинским», а кое-кто, скрипя зубами — и «мазепинским».
Внутри резиденция подавляла великолепием. Высоченные своды, тяжелая, покрытая сусальным золотом резьба по дереву, масштабные фрески на библейские сюжеты, в которых явно угадывались лица местных благотворителей. Но истинным произведением искусства были печи, облицованные дорогим полихромным изразцовым кафелем. Изумительная лепота, в которую были вбуханы колоссальные деньги.
Мой Летний дворец в Петербурге, со своими спартанскими голландскими интерьерами, на фоне этих хором казался домиком зажиточного бюргера, да и Зимний серьезно уступал этому царству золота и глазури. Помнится, что Петр Великий как-то Меншикова отчитал за то, что у того во дворце в Петербурге были такие роскошества, что и русский царь позволить себе не мог.
Я шел пешком, в окружении своей охраны. Опасно, не без этого. Но именно тут важно было еще показать, что я не боюсь этого народа, что я считаю его своими подданными. Ну и пусть бы еще дали мне повод затянуть удила, а кому и удавку на шее.
— Государь, Ваше Императорское Величество… — внезапно одернул меня за рукав камзола Макаров.
Я недовольно повернул голову, смерив кабинет-секретаря тяжелым взглядом. Подобная фамильярность, граничащая с нарушением субординации, была совершенно не свойственна моему самому тактичному и доверенному помощнику.
— Что стряслось, Алексей Васильевич? — Ваше Величество, низвергнутый Варлаам… Он вновь у ворот своего былого дома прямо в пыль дорожную улегся. Путь преграждает, — понизив голос, быстро сообщил Макаров, нервно комкая в руках треуголку.
Я усмехнулся. Но быстро посерьезнел.
— Прикажете силком прогнать? Али бока намять? То мигом, — сказал мой сегодняшний начальник смены телохранителей.
Я покачал головой. Еще не хватало делать его мучеником. Ведь того и добивается. Не глупый он, Варлаам.
— Вот же неуемный старец… — я тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ну да сам напросился. Давай-ка его, Алеша, под шумок от сегодняшнего праздничного марша, праздника ухода корпуса на войну, тихонько в крытую карету. И с надежным конвоем — на восток. До Казани, а там посмотрим. Думается мне, мы только что обрели первого архиепископа Американского, — криво усмехнулся я.
Макаров понимающе кивнул и растворился в толпе свиты.
А я продолжил шаг, перебирая в голове историю падения этого строптивого иерарха. Варлаам Вонатович был фигурой крупной, и именно он мог составить серьезнейшую оппозицию моему верному цепному псу, патриарху — Феофану Прокоповичу. Собственно, митрополит и встал в глухую оппозицию. Этот киевский владыка просто не соизволил приехать в столицу, посчитав ниже своего достоинства присутствовать на действе, которое я повелел назвать церковным собором, и на котором новым русским Патриархом был избран Феофан.
Логика Варлаама была прозрачна: мол, без присутствия древнейшей Киевской кафедры подобные выборы русского Патриарха не могут считаться каноническими и легитимными. И этим своим высокомерным демаршем он сам, собственноручно, подписал себе политический и духовный приговор.
Однако, рубить с плеча я тогда не стал. Ситуация в Малороссии висела на волоске: часть казацкой старшины уже сидела в казематах Тайной канцелярии, Киев находился в предбунташном состоянии. Если бы я тогда жестко ударил еще и по митрополиту — горожане могли бы взяться за дреколье. Пришлось проявить дипломатическую гибкость.
Варлаам не был арестован. Он просто получил сухое официальное уведомление за подписью нового Патриарха Всея Руси о том, что статус его кафедры понижен. Киевская митрополия прекращала свое существование, становясь отныне Архиепископством Малоросским. Причем территории новой Новороссии из его юрисдикции изымались в отдельную епархию. А следом легла бумага с выражением моей высочайшей монаршей воли: явиться в Петербург для получения дальнейших распоряжений о своей судьбе.
И что вы думаете? Этот деятель примчался ко мне сюда, в Киев! Добился аудиенции и принялся сладко петь о том, что дескать всецело поддерживает мои реформы. Но тут же, мягко стеля, начал гнуть свою линию: мол, нужно выстроить особый порядок, вернуть Киеву былую автономию, как в те благословенные для них времена, когда местное духовенство почти не подчинялось Москве, а их представители откровенно игнорировали заседания Синода.
К чему мне подобная фронда в тылу воюющей империи? Да и не нравится мне, когда кто-то пытается сделать из меня простофилю, податливого на лесть и ложь. А ведь пробовали окрутить, словно бы прививки от малоросской лжи Мазепы мне недостаточно было.
Скоро мы свернули на широкую улицу Верхнего города. Впереди, за линией свежевырытых шанцев и рогаток, возвышалась громада бывших митрополичьих палат. Мне подали коня. Рядом было грязно. Шли земляные работы по оборудованию дополнительных укреплений у моей резиденции.
Еще метров четыреста и я натянул поводья, осаживая коня. Прямо у кованых ворот разворачивалась немая, но от того не менее драматичная сцена. Двое дюжих гвардейцев Преображенского полка, не обращая внимания на летящие из-под рясы проклятия, безжалостно запихивали упирающегося, растрепанного Варлаама в неприметную черную кибитку с задернутыми шторками. Дверца захлопнулась, щелкнул замок, и возница тут же хлестнул лошадей нагайкой.
Я провожал взглядом удаляющийся экипаж без капли жалости. Я почти каждому даю шанс одуматься и встроиться в новую систему. Но на Варлаама в архивах Тайной канцелярии скопилась уже пухлая папка.
Слухачи доносили мне всё. И то, как он тайно сносился с недобитыми мазепинцами. И как вел переписку с Пилипом Орликом, который, сидя в Европе, попытался взять знамя сепаратизма в свои руки. Мало того, этот «святой старец» умудрился наладить контакты с казаками-предателями, бежавшими под крыло османского султана, и — что самое непростительное! — с некрасовцами.
С теми самыми отщепенцами Дона, которые стали настолько откровенными врагами мне и всей Российской Империи, что я отдал недвусмысленный приказ и одновременно посыл им: если в ближайшее время не придут с повинной головой — сжечь их камышовые городки дотла, пустить на дно, беспощадно выжигая из истории само упоминание о том, что такие когда-то топтали русскую землю.
Варлаам играл в слишком опасные игры. А в моей империи монополия на опасные игры принадлежала только одному человеку. Мне.
Варлаам, видимо, всерьез уверовал, что сможет и дальше безнаказанно гнуть свою линию. Наверняка этот упрямец окончательно утвердился в своей неприкосновенности в тот самый день, когда был избран новый русский Патриарх. Логика у низвергнутого митрополита была железобетонная, чисто византийская: мол, я — светский государь, и со своей земной властью уже не посмею влезть в церковные дела и тронуть второго после Патриарха человека в иерархии. Тем более Патриарха, которого сам Варлаам в душе считал нелегитимным. Просчитался, святой отец. В моей империи неприкасаемых нет.
Я криво усмехнулся, шагая по гулким коридорам своей временной резиденции. А ведь интересная мысль мелькнула. Если я всех этих упрямых вольнодумцев, буйных казаков, привыкших к степной анархии, да это малороссийское духовенство, вечно тянущееся к шляхетским вольностям, скопом отправлю осваивать Америку… Как скоро там, за океаном, появится Новая Украина?
Мысль была настолько дерзкой, что я даже остановился у окна. А что? Освоение новых земель требует отчаянных, зубастых людей. Интересно, а как в их казацком понимании будут представлены индейцы? Впрочем, для сплочения любой нации нужен внешний враг. Значит, вместо крымчаков и турок врагами будут назначены какие-нибудь ирокезы или команчи. Пусть там строят свои сечи и льют кровь во славу Российского герба над Новым Светом.
Я отвернулся от окна и прошел в кабинет, где уже вовсю кипела работа.
Если быть до конца честным, я сам был поражен тем, как стремительно здесь, на юге, меняется общественное мнение. Буквально недавно Киев, да и в целом вся Малороссия, напоминали пороховую бочку, готовую взорваться от одной искры. А сейчас… Сейчас я нутром чуял, как каждому, от последнего подольского школяра до богатого войта, до одури хочется быть сопричастным этой надвигающейся Великой войне. Хочется греться в лучах славы грядущих побед русской армии.
— Вот для этого нам и нужно как можно больше побед. Люди хотят быть сопричастными к великому. И Россия тогда выглядит сильной, с которой воевать, все равно, что И я рассчитываю, что они не заставят себя ждать, — негромко, но веско произнес я, оглядывая свой «походный кабинет». За длинным дубовым столом, заваленным картами и реляциями, замерли несколько моих доверенных учеников-секретарей, ловя каждое слово. — Всё ли вам понятно, господа?
— Ваше Императорское Величество… Тут ведь как, — с места поднялся один из моих «цыплят», Иван Матвеевич Зезюлин. — Нам бы сейчас денег не жалеть. Газеты тут, в Киеве, начать издавать регулярно. Да следить в оба глаза за тем, что в них писаки строчить будут! Прямо по городам и станицам развозить, чтобы народ правильным духом питался.
Я с интересом посмотрел на него. Мещанский сын, стриженый под горшок, в суконном камзоле не по размеру. Он попал ко мне не так давно, став блестящим результатом моих недавних циркуляров, разосланных по всей необъятной Империи с одной целью — искать таланты в любых сословиях.
История его появления в моей свите была примечательной. Семья уперлась рогом: не хотели отпускать смышленого, уже совершеннолетнего парня на государеву службу, планируя посадить его в лавку. Пришлось моим эмиссарам не только припугнуть их, но и отсыпать немало казенных рублей отступных. Обычно я в такие мелкие подробности не вникаю, но этот юноша заинтересовал меня настолько, что я приказал поднять всю его подноготную, а затем приблизил к себе.
У Ивана была потрясающая, почти пугающая сообразительность. Для меня, человека из будущего, такие самородки всегда казались чем-то мистическим. Его мозг не был затуманен сословными предрассудками, пыльной латынью схоластов или дворцовыми интригами. Чистый лист. Tabula rasa. Он моментально схватывал самую суть, а его природная, звериная смекалка позволяла развить брошенную идею до государственного масштаба. Ему достаточно было сказать «А», чтобы он не просто выпалил весь алфавит, но и сложил из него правильные слова. (К слову, распоряжение о назначении одного такого же самородка на ведомство экономики я на днях уже отослал с фельдъегерем в Петербург).
— Газеты, говоришь? — я прищурился, подходя к столу и упираясь в него костяшками пальцев. — Вот тебе, Иван Матвеевич, и первое самостоятельное задание. Бери казну, бери типографских и организовывай здесь газету. Пока — еженедельник. Но выстрой систему так, чтобы в скором времени выйти на тираж минимум три раза в неделю. Сможешь?
Я пристально смотрел на Зезюлина, ожидая, как он отреагирует на непреложное армейское правило: инициатива всегда сношает инициатора.
Но парень не дрогнул. Я кожей чувствовал, как в нем закипает адреналин. Он прекрасно понимал: ему только что выпал билет в высшую лигу. Шанс всей жизни. Провалишься — хоть сам в петлю лезь, навсегда в писарчуках сгниешь. Справишься — взлетишь к звездам. Ни один мускул не дрогнул на его молодом, скуластом лице. Вернее, дрогнул — но в глазах вспыхнул такой азарт, что я понял: эта «курсовая работа» будет выполнена блестяще.
— Сделаю, Ваше Величество, — твердо, без лишних расшаркиваний ответил он.
«Вот если бы все мои министры так учились», — с легкой завистью подумал я. Ну пусть занимается. А как наладит выпуск — отправлю его доучиваться в Университет. Тот самый, первый настоящий Русский Университет, который должен распахнуть свои двери первого сентября.
От мысли о сентябре на душе стало тяжело. Я вдруг остро, до физической боли осознал, как сильно жалею, что не смогу там быть. Моя зазноба, любимая женщина, на чьи хрупкие плечи легли все последние заботы по открытию, приехать ко мне не могла, да и я был намертво привязан к армии. Война диктовала свои правила. А ведь как было бы славно поприсутствовать там, среди свежевыкрашенных парт и блестящих астролябий, где прямо сейчас рождалось будущее моей Империи…
Но вместо запаха типографской краски и новых книг, мне в ближайшие месяцы предстояло дышать гарью и порохом.
Но пока я был намертво прикован к Киеву. Отбыть в столицу, к запаху типографской краски и университетским аудиториям, я не мог физически.
Срочный Государственный совет, который я повелел собрать немедленно, начался лишь спустя два томительных часа. Пока со всего города, сквозь забитые войсками и обозами улицы, съезжались министры, генералы и советники, я мерил шагами свой кабинет, вслушиваясь в стук собственных каблуков по наборному паркету.
Наконец, тяжелые дубовые двери закрылись с глухим стуком, отсекая шум внешнего мира. В зале воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием толстых восковых свечей в шандалах да скрипом кресел.
Я обвел тяжелым взглядом собравшихся вокруг огромного стола сановников.
— У нас много вопросов, много работы. И вы расслабились. Не вижу дел ни канцлера, ни министров. Вновь воровство… Мне казнить вас всех? — начал я Государственный Совет.
И никто не испортит мне настроение. Леночка же родилась. И я скоро стану папой… вновь.
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: