Виктор молчал. Не смог выдать ответ сразу.

Я наблюдал за ним и даже без Круга Тишины прекрасно видел, как внутри охотника кружились мысли. Ему приходилось принимать тяжёлое решение. В таких ситуациях у него обычно всё на лице написано.

Желваки на скулах, взгляд, упёртый в одну точку. Пальцы сначала медленно сжимаются в кулак, потом разжимаются — и так по кругу. Я дал ему непростой выбор. Но уверен, что он примет правильное решение.

Со стороны могло показаться, что я и в самом деле передал ему право решать. Теперь кажется, будто жизнь Северского теперь зависит от слова сына, которого этот человек когда-то выкинул из дома.

На деле всё обстояло иначе.

Санаторий мой. Исток мой. Земля моя. Кого пускать к источнику, а кого нет, решаю только я и никто другой. Если бы я захотел, то вылечил бы Северского, не спрашивая ничьего мнения. Или отказал бы ему и тоже никого бы не спросил.

Но я намеренно отдал слово Виктору. И дело вовсе не в том, что мне хотелось снять с себя ответственность. Причина иная.

Между этими двумя висит конфликт длиной в тринадцать лет, и закрыть его может только сам Виктор. Я здесь играю совершенно другую роль.

В прошлой жизни я усвоил простую вещь: некоторые конфликты нельзя разрулить сверху, отдав один безоговорочный приказ. Стороны должны договориться сами, иначе проблема всплывёт снова через год, через два, в самый неподходящий момент.

Я просто создал условия. Привёз сюда Виктора. Привёз штырь. Заставил Северского полностью выговориться. А теперь отдал последний ход тому, кто имел на него полное право.

Виктор поднял голову, выдохнул, а затем решительно заявил:

— Пусть лечится, Всеволод. Заберём его в санаторий.

Северский вздрогнул, его голова ненадолго оторвалась от подушки. Он явно не мог поверить услышанному.

— Витька…

— Помолчи, — оборвал его Виктор, не повышая голоса. — Я не ради тебя это говорю.

Он встал со стула. Прошёлся вдоль кровати до окна и обратно.

— Я тринадцать лет тебя ненавидел, — произнёс он. — Просыпался с этой ненавистью, засыпал с ней. Она меня держала на плаву, когда жрать было нечего. И знаешь, к чему я пришёл?

Северский молчал, глядя на сына снизу вверх.

— Я стал на тебя похож, — продолжил Виктор. — Ты сам сказал. Та же злоба, та же кровь. Я выслеживал тварей в аномалии и получал от этого удовольствие. Не от того, что спасал людей. Мне просто нравилось убивать этих монстров. А это — твоя черта. Злоба в чистом виде.

Я стоял у стены и не вмешивался. Сейчас любая моя реплика была бы лишней. Человек проговаривал вслух то, что не решался сказать даже самому себе, и моя задача сводилась к одному: не мешать.

— Если я скажу «пусть подыхает», — Виктор остановился у изножья кровати, — значит, ты победил. Значит, я и в самом деле — молодая версия тебя. А я не хочу быть тобой. Поэтому будешь жить. Как доказательство того, что я принял правильное решение, потушил этот чёртов конфликт и выбрал собственный путь. Таково моё решение.

В комнате повисла тишина, которую нарушал только ветер за окном.

Я мысленно поставил галочку. Решение принято, и принято правильно. Не из жалости, которая выгорает за неделю, а из принципа, который Виктор будет держать всю жизнь. Такие решения обычно не отменяются. Вернуться к изначальной точке и ошибочному мышлению Виктор уже не сможет. Только что он создал самый надёжный фундамент из всех возможных.

Хотя… Была и другая причина такого решения. Виктор об этом промолчал, но я чётко видел, как мыслит мой телохранитель. Показания Северского нужны мне для суда против Озёрова. Виктор это понимал. И делая выбор в пользу отца, он одновременно решал и мою проблему. Помогал нашей команде. Охотник никогда не признался бы, что думает о таких вещах в столь напряжённый для него момент. Но я-то вижу! Расчёт в его словах был. Просто он удачно совпал с принципом.

Лучшая сделка та, где интересы сторон сходятся сами собой.

Северский закрыл глаза. Грудь его поднималась и опускалась тяжело, с хрипом.

— Спасибо, — выдохнул он.

— Не меня нужно благодарить, — отрезал Виктор. — А его, — он кивнул в мою сторону. — Санаторий принадлежит господину Дубровскому. И последнее слово всегда будет за ним. Я лишь поделился своим мнением — вот и всё.

Прозвучало грубовато, но по сути своей верно. Я мысленно усмехнулся. Охотник раскусил мою игру, по крайней мере отчасти. Понял, что решение в любом случае принимать буду я, и не стал делать вид, будто решает судьбы. Это мне в нём и нравилось. Никакого позёрства.

— Тогда спасибо вам, господин Дубровский, — Северский с усилием повернул голову ко мне. — Я благодарен вам обоим. За то, что Пашку смогли спасти. За то, что приехали. Я ведь думал, что сдохну тут один и никто даже не плюнет на могилу.

— Благодарить будете, когда встанете на ноги, — сдержанно ответил я. — Дорога вам предстоит тяжёлая, а состояние у вас, прямо скажем, слабо подходит для путешествий.

Северский помолчал. Потом снова заговорил, и голос его неожиданно окреп.

— Витька, — сказал он. — Я тут лежу и думаю. Наследников у меня нет. Имение пустует. А ты… ты моей крови. Если я тебя признаю официально, заверю у нотариуса, всё это, — он слабо повёл рукой, обводя комнату, дом и свои земли, — отойдёт тебе. По закону. Никто не посмеет оспорить моё решение.

Виктор отшатнулся, будто на него змею ядовитую кинули.

— Не нужно мне твоё имение, — бросил он. — И фамилия твоя не нужна. Я тринадцать лет прожил без неё и дальше проживу.

— Я не про имение, — возразил Северский. — Я про то, что ты мой сын. И всегда им был. Даже когда я это отрицал. Мы можем это узаконить.

— Поздно спохватился, — хмыкнул Виктор.

Вот тут я решил вмешаться. Виктор рубил сплеча, на эмоциях, а такие решения принимать на эмоциях ни в коем случае нельзя. Это я знал твёрдо. Отказаться от наследства целого дворянского рода в запале обиды легко. Но потом братья Сокольниковы могут об этом пожалеть.

— Виктор, — твёрдо произнёс я. — Не торопись с ответом. У тебя есть время обдумать это решение.

Он обернулся ко мне.

— Признание в дворянский род это не только фамилия и старое имение, — продолжил я. — Это статус. Земля. Голос в губернских делах. Бастард барона и признанный наследник дворянина имеют совершенно разный вес, в том числе и в графском совете. Не принимай решение сейчас. Обратной дороги уже не будет.

Виктор нахмурился. Ему мои слова явно не пришлись по духу, но он всё же решил прислушаться. В отличие от многих, он умел слушать, даже когда был зол.

— Я не говорю «соглашайся», — добавил я. — Я говорю «подумай». Решение слишком серьёзное, чтобы принимать его в спальне умирающего за полминуты. У нас впереди дорога. Вот по пути и обсудим, на свежую голову.

Северский перевёл взгляд с меня на сына и обратно. В мутных глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.

— Дельный совет, — прошелестел он. — Слушай барона, Витька. Он умнее нас с тобой вместе взятых.

— Умнее, не спорю, — проворчал Виктор. — Я подумаю.

Отлично, я подвёл заключительную черту. Эмоциональная часть закончена, остаётся решить только организационные моменты. А уж с этим я справляюсь отлично.

— Сергей Викентьевич, — заговорил я. — Тогда поступим следующим образом. Вы поедете с нами, сегодня же. Ваших людей возьмём для охраны. Пусть ваш капитан выберет нескольких человек.

Последнее я добавил намеренно. Пускать чужую вооружённую охрану на свою территорию удовольствие сомнительное. Особенно если учесть, каких гадостей мы уже успели натерпеться от Северского. Но отказать умирающему взять своих людей — значит сразу выстроить стену недоверия. А мне сейчас нужен союзник, а не пленник.

К тому же горстку стражников Северского мои егеря под присмотром Виктора удержат в любой момент. Это контролируемый риск — на такой я всегда готов пойти.

Параллельно я уже прикидывал, куда разместить Сергея Викентьевича и его солдат, как отделить их от моих людей и кого приставить наблюдать. Но это — мелочи. Лес подскажет, если кто-то из них замыслит лишнее. На своей земле я слышу каждый чужой шаг.

— Кузьмича возьмите, — сказал Северский. — Он один мне верен по-настоящему. Остальных… на его усмотрение.

— Договорились, — кивнул я.

Старый капитан стоял в коридоре, привалившись плечом к стене, и явно слышал большую часть разговора. По лицу его, обычно каменному, расползалось облегчение.

— Кузьмич, — сказал я. — Готовь повозку. Помягче, с лежанкой. Сергей Викентьевич едет под Волгин — в мой санаторий. И соберите всё, что может понадобиться в дороге больному.

— Сей же час, господин Дубровский, — откликнулся он и заспешил вниз по лестнице с прытью, какой я в нём не подозревал.

Дорога обратно тянулась медленнее, чем сюда. В Хвалынск мы гнали под адреналином. Всю дорогу думали, как пройдёт встреча. А теперь гормоны схлынули и сознание расслабилось.

Кроме того, приходилось подстраиваться под скорость повозки с Северским. Её вели шагом, чтобы не растрясти больного. Двое его стражников ехали верхом по бокам, а Кузьмич направлял. Мы с Виктором двигались следом, чуть поодаль, и могли говорить, не опасаясь чужих ушей.

Я воспользовался моментом.

— Ну так что? — спросил я. — Подумал?

Виктор какое-то время молчал, глядя в спину едущему впереди стражнику.

— Не понимаю я тебя, Всеволод, — сказал он наконец. — Зачем ты меня в это толкаешь. Тебе-то какая выгода, чтобы я в род Северских вошёл?

Вопрос правильный. Виктор не дурак и привык искать второе дно. Я и не собирался прятать от него свою мотивацию.

— Прямая выгода, — ответил я честно. — Признанный дворянин у меня на службе — это серьёзный вес. Сейчас ты мой человек, охотник, телохранитель. Пользы от тебя и без титула много, но в глазах того же графского совета ты пока что — пустое место. А наследник рода Северских с землёй и голосом — это уже серьёзная фигура. Твоё слово в мою пользу будет дорого стоить. И я, в свою очередь, смогу тебя поддержать. Тебя и Павла.

— Значит, это выгодно нам обоим… — задумался он.

— Именно, — заключил я. — Мы друг другу полезны, Виктор. На том и держимся. Я никогда тебе не врал, и ты это знаешь. Мной всегда движут и добрые намерения и сухой расчёт. Нет смысла этого скрывать.

Виктор хмыкнул. Кажется, такой ответ его устроил больше, чем красивые слова о дружбе. Он всегда доверял прямоте.

— Кроме того, — добавил я. — Отказываться от наследства из обиды это глупость. А ты не глуп. Обида пройдёт, Виктор, а упущенная земля не вернётся. Я видел людей, которые рубили сплеча в гневе, а потом всю жизнь жалели. Не повторяй их ошибку.

Виктор долго молчал.

— Подумаю, — кивнул он. — Но пока ничего обещать не могу.

— А я о большем и не прошу.

Этого мне было достаточно. Если охотник сказал, что подумает, значит, и правда будет думать, всерьёз взвешивая каждый довод. А думающий человек почти всегда приходит к выгодному решению. Нужно лишь подкинуть ему верные исходные данные и не мешать.

Я перевёл взгляд на повозку впереди. Под рогожей виднелась исхудавшая фигура Северского. Какую роль этот дворянин только не сыграл…

Враг, разрушивший мой барьер. Отец моего телохранителя. Важный свидетель в деле против Озёрова. А теперь ещё и пациент моего санатория.

Слишком много ролей для одного полумёртвого старика. Но я верю, что мы с Виктором приняли верное решение. Теперь остаётся только привести Северского в порядок, не дать ему умереть раньше времени.

До санатория мы добрались уже к сумеркам. Я коротко обрисовал Лизе и Степану положение дел — без лишних подробностей, только то, что нужно.

Гость особый, в какой-то степени опасный, но мне он нужен живым и в здравом уме.

Пока Лиза осматривала старика, я распоряжался по хозяйству. Северского велел разместить в дальней комнате восточного крыла — подальше от других постояльцев и поближе к моим людям. Его охрану — двоих угрюмых бойцов — поселил рядом, но оружие попросил сдать. Они поначалу спорили, но всё же согласились. После я предупредил егерей, чтобы с охраны Северского глаз не спускали.

Управившись, я вернулся к Лизе.

Она ждала меня в коридоре. И по одному её лицу я понял — новости скверные.

— Идём, — коротко бросила она и потянула меня в свободную комнату, подальше от чужих ушей.

Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и только тогда выдохнула.

— Всеволод, ты вообще понимаешь, кого ты мне привёз? — прошептала она.

— Старого больного мага земли, — коротко ответил я. — Знаю, что он плох.

— Плох⁈ — она чуть дара речи не лишилась. — Да это — не «плох», Всеволод. Чудо, что он вообще до сих пор дышит! Я когда через линзу смотрела — у меня чуть волосы дыбом не встали.

Я промолчал, дал девушке перевести дух. Она собиралась с мыслями, чтобы выдать мне подробный отчёт.

— Во-первых, почки. Обе. Почти не работают — водянка по всему телу, оттого и отёки пошли, — объяснила она. — Дыхание тяжёлое, с хрипом — в лёгких вода стоит. Плюс ко всему ещё и грудная жаба мучает. Сердце… — она покачала головой. — Сердце еле тянет. Бьётся через раз, того и гляди остановится. Печень увеличена, твёрдая. Желтуха вот-вот проступит. А всё тело будто изнутри высушено — ни сил, ни соков. Я такое видела только у тех, кто годами себя травит.

— Травит, — усмехнулся я и тут же вспомнил старика-отравителя Уварова. — Знакомая история.

— Только с этим ситуация во много раз хуже, — Лиза посмотрела мне прямо в глаза. — Всеволод, ты мне ходячий труп привёз. Я даже не уверена, что сумею его спасти. По всему выходит — ему и недели не продержаться. Без преувеличений, я бы дала ему дней пять. И это в лучшем случае. Удивительно, что вы вообще застали его живым!

Проклятье… Вот этого я и боялся. Земли у меня сильные, и целительница могущественная. Но я понимаю, что даже Лиза не способна сделать невозможное.

Однако пускать всё на самотёк нельзя.

— Дни — это плохо, — заключил я. — Мы не можем позволить ему умереть. Лиза, его необходимо поставить на ноги. И быстро. У тебя два дня. Три — край.

Она уставилась на меня как на сумасшедшего.

— Два дня⁈ Всеволод, ты меня вообще слушал? Я говорю — он умирает! А ты — «два дня»!

— Слушал, — спокойно кивнул я. — Но я дал ему обещание. Кроме того, его показания нужны на суде. Без живого Северского, способного говорить и соображать, мы с Озёровым ни за что не справимся. Мёртвый свидетель мне не поможет. Так что выбора у нас нет. Хоть наизнанку вывернемся, но его восстановим.

— Всеволод, я всё прекрасно понимаю, но я — целительница, а не некромантка! — Лиза устало приземлилась на ближайший стул. — Его и в самом деле проще будет из мёртвых воскресить, чем лечить сейчас.

— Сейчас не до шуток. Я прошу лишь не дать ему умереть ещё несколько дней. Остальное уже — моя забота.

Я знал, что Лиза не умеет сдаваться. Она потому и не хочет браться за это дело, поскольку не уверена в своих силах. Обычно, если уж она берёт пациента, то ведёт его до конца. До полного выздоровления.

Однако мои слова всё же на неё повлияли. В ней загорелся азарт. На то и был расчёт — с таким тяжёлым пациентом она ещё никогда не работала.

— Одна я не справлюсь, — успокоившись, заговорила она. — Тут одной маной не вытянуть. Обычное целительство даже в сочетании с друидической магией на этот раз не поможет. Слишком много всего разом сыплется. Залатаю почки — встанет сердце. Возьмусь за сердце — откажут лёгкие.

— Значит, будем латать не по очереди, а всё разом, — предложил я. — И не только твоими силами. Лиза, у нас под боком целый санаторий. Единственный в своём роде. Так давай используем всё, что есть. Подчистую!

Я подошёл к столу, придвинул лист бумаги. Привычка с прошлой жизни — когда дело сложное, его надо разложить по полочкам.

— Целебная вода, — начал я, загибая пальцы. — Будем поить каждые два часа. Понемногу, но постоянно. Она почкам поможет, лишнюю жидкость из тела погонит.

— Поможет, — согласилась Лиза, подойдя ближе. — Если на отварах её настоять — мочегонных трав добавить, брусничного листа, можжевельника — вдвое сильнее пойдёт.

— Отлично! — улыбнулся я. — Дальше — соляные пещеры. Дыхание у него паршивое. Соляной воздух лёгкие прочистит, мокроту разобьёт.

— Только недолго! — тут же подметила она. — С таким сердцем его в пещере больше четверти часа держать нельзя. Свалится.

— Значит, по четверти часа. Но трижды в день. Пусть Архип за этим проследит.

Лиза кивнула, уже что-то прикидывая про себя. Спор наш незаметно превратился в работу — мы перестали грызться и начали думать в одном направлении. Так оно всегда у нас и выходило.

— Кристаллы-накопители я заранее заряжу, — перечисляла она дальше. — Сама за день столько маны не вытяну, а с запасом смогу работать по нескольку часов кряду. Сердце поддержу, кровь разгоню. Печень… С печенью сложнее. Тут чисто моих сил надолго не хватит.

— А ты не одна будешь, — напомнил я. — Я подпитаю. Жизненную силу подведу — мне есть откуда черпать. Ты лечи, а топливо — с меня.

Она глянула на меня искоса. В её взгляде читалась смесь уважения и опаски. Это происходит каждый раз, когда речь заходит о моих способностях.

— Иногда мне кажется, в тебе силы как в целой армии магов, — пробормотала она. — Ладно, ты прав. С твоей подпиткой я протяну дольше. Может, и впрямь шанс есть.

Мы продолжили составлять план. Лист передо мной заполнялся. Вода, пещеры, кристаллы, мои силы. Артиллерия серьёзная. И всё же чего-то не хватало. Я чувствовал это нутром — мы латаем дыры, но не цепляем главное. Не достаём до самой сути его недуга.

— Лиза, — медленно произнёс я. — Всё, что мы перечислили, — это про кровь, про лёгкие, про воду. А ведь он маг земли. Понимаешь? Сама его природа — иная. Не получится ли так, что мы лечим тело, а до его силы — до самого корня — не дотягиваемся?

Лиза задумалась, прикусила губу.

— Маги стихий… — прошептала она. — Да, у них тело напрямую с природным аспектом связано. Если стихия в разладе — и тело страдать начинает. Отец рассказывал, водников лечат купаниями, огневиков — теплом да паром… А землю чем? — она развела руками. — Про такие случаи мне пока что слышать не доводилось.

И тут меня осенило.

— Грязью, — заявил я.

— Чем? — вскинула брови Лиза.

— Грязью! — я вскочил из-за стола. — Лечебной грязью, Лиза! Маг земли тянется к земле. Ты сама меня к этой мысли подтолкнула. А что, если взять землю, напитанную нашей целебной водой, травами и силой леса? Это самая что ни на есть живая грязь. Если уложить его в тёплую грязевую ванну — стихия откликнется. Тело само начнёт тянуть силу из родной среды. Изнутри подлечится.

— Идея хорошая… — Лиза задумалась. — Но у нас тут отродясь грязевых ванн не было. Ни купелей, ни самой грязи подходящей. С нуля всё делать придётся.

— Значит, сделаем, — отрезал я. — Есть тут глинистые места. Воду целебную туда подведём, трав намешаем и на солнце прогреем. Завтра же с утра позову мужиков копать купель. К вечеру управятся.

— Но мы всё равно с тобой сильно рискуем, — покачала она головой и тут же усмехнулась. — Такого ни в одном учебнике нет.

— Так мы с тобой по учебникам и не работаем, — хмыкнул я в ответ.

Вот теперь моя целительница окончательно загорелась. Она уже готова работать. Безнадёжный старик на глазах превращался для неё в настоящий вызов. А от вызовов Лиза никогда не бежит.

Был у нас и другой вариант, который мог значительно повысить шансы на исцеление Северского. Но я его даже упоминать не стал.

Исток.

Туда я Сергея Викентьевича ни за что не поведу. Показывать самое сердце моего леса опасному, скользкому магу земли… Нет. Этого я не сделаю, даже если на кону будет победа в суде, война с Озёровым и все мои земли разом.

Пусть выкарабкивается за счёт того, что есть. А есть у нас, как выяснилось, немало.

— Тогда за дело, — сказала Лиза. — Я пойду готовить отвары и заряжать кристаллы. Времени в обрез.

— Иди, — кивнул я. — А я распоряжусь насчёт купели.

Она уже взялась за ручку двери, но обернулась:

— Всеволод… а если не вытянем? Если он всё-таки помрёт?

Я выдержал её взгляд.

— Тогда будем думать. Но сперва — попробуем. Я своё слово ему дал. А слово, Лиза, я держу. Даже если договор заключён с таким, как он.

Вышел я во двор уже затемно. Хотел перевести дух, обмозговать всё на свежем воздухе.

И замер.

На опушке, у самой кромки леса, стоял Мох.

Огромный дух-лось застыл неподвижно, и, очевидно, он ждал меня. Я не видел Мха уже давно. Несколько недель точно. А Мох не из тех, кто появляется без повода. Если он пришёл, значит, дело серьёзное.

Я спустился с крыльца и направился к нему. Атмосфера была странная. Я впервые уловил столь непривычные колебания в жизни леса.

Будто он затаился перед чем-то. Мох ещё не объяснил причину своего появления, но я уже понял — что-то намечается.

— Давно тебя не было, — поприветствовал духа я. — Что-то случилось?

Мох медленно повернул ко мне голову. Его глаза, как и аура леса, тоже изменились. Блестели, но как-то по-особенному.

— Сегодняшней ночью в лесу состоится совет духов, — заявил он. — Впервые за долгие годы соберутся все. И ты, друид, тоже должен быть там.

Мох повёл меня в самую глубь леса. Мы миновали дубовую рощу, спустились в низину, где под сапогами проступала холодная вода, и двинулись туда, где деревья росли реже и между стволами уже угадывался блеск реки. Дух-лось ступал впереди тяжело и совершенно беззвучно, как умеют ходить только лесные хозяева, и ни разу не обернулся проверить, иду ли я следом. Он и так знал, что иду.

Лес вокруг вёл себя необычно. Ночью я обыкновенно ловил знакомый фон: сонную тяжесть стволов, мелкую возню под корнями, ровную работу корневых нитей, тянущих влагу из почвы. Сейчас всё это притихло.

Мох вышел на просторную поляну у излучины широкого ручья и остановился. Я встал рядом и в первое мгновение забыл, зачем пришёл, потому что всё открытое пространство перед нами светилось мягким живым огнём.

Точнее, огней было очень-очень много. По траве, по самой кромке воды, среди корней и на нижних ветвях деревьев сидели, стояли и парили сотни существ, и каждое из них тлело собственным светом, как будто кто-то рассыпал по ночному лесу горсть остывающих углей, и углям этим вздумалось дышать.

У самой травы возились лесавки, мелкие и юркие, похожие на ожившие пучки сухой травы с любопытными глазами. Над ними плавали мавки, бледные, с дымчатым свечением по краям. Под корнями старого вяза тлели угольным жаром огневки, и от них на стволах дрожали тёплые рыжие пятна.

Глубже, у самой стены деревьев, стояли лешие, рослые и кряжистые. Между ними мелькали существа, названия которых я не знал: то клубок голубоватых искр, то приземистая фигура с грибной шляпкой на месте головы, то длинная тень, скользившая по верху и тихо аукавшая сама себе.

Обычно лесной народ не показывался мне. Я знал, что они есть, чувствовал их присутствие в общем дыхании леса, иногда ловил краем сознания чей-то взгляд из подлеска. Но видеть их вот так, всех разом, в полный рост, в собственном свете, мне ещё не доводилось.

Я повидал в двух жизнях немало. И всё же поймал себя на простой мысли: ради того, чтобы однажды увидеть это, пожалуй, стоило умереть и родиться заново.

В центре поляны меня ждали трое.

Дух-медведь сидел на задних лапах, и даже так, неподвижный, он подавлял своими размерами всё вокруг. Бурая шерсть отливала тёмным металлом, янтарные глаза смотрели ясно.

Рядом стоял Мох, склонив тяжёлую рогатую голову. А чуть в стороне, неподвижный настолько, что его легко было принять за вкопанный столб, замер Ярослав в человеческом теле. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками ловили свет и не отражали его, как обычные. Он пришёл сюда раньше меня, всего на несколько минут. Видимо, чтобы произвести именно такое впечатление.

Стоило мне ступить на поляну, как свет вокруг колыхнулся в мою сторону. Лес здоровался со своим хозяином, одним движением света и общего настроения. Я принял это приветствие коротким кивком.

Миха поднялся на все четыре лапы и шагнул вперёд. Земля под ним просела.

— Хозяин леса, — прогудел он, и его низкий голос пронёсся по поляне, отдаваясь в стволах. — Я лично звал тебя на этот совет. Совет не собирался так давно, что многие из молодых видят его впервые. Но дело не терпит.

— Говори, — ответил я.

— Тенелист забрал многих наших, — Медведь повёл огромной головой в сторону, туда, где за рекой и за ельниками начиналась мёртвая зона. — Тех, кого я когда-то знал. Тех, с кем делил эти земли до того, как он пришёл. Они теперь служат ему. Ходят его тропами, стерегут его границы, нападают на всё живое по его слову. Я сам был таким, пока ты не прогнал из меня тьму. Я помню эту черноту изнутри. И не желаю её больше никому из нашего рода.

По поляне прокатился отклик. Свет стал ярче, гуще, кое-где вспыхнул резче. Огневки под вязом разгорелись до бела. Лешие у стены деревьев качнулись вперёд единой массой. Простое и горячее, это настроение читалось без труда.

— Я предлагаю дать ему отпор, — закончил Миха, говоря за всех. — Всем лесом. Пока он не забрал остальных.

Поляна откликнулась согласием, и оно было оглушительным даже без единого звука. Свет хлынул вверх по стволам, река у берега вскипела зеленью, и я ощутил, как сотни чужих воль разом потянулись в одну сторону, к отравленным землям, готовые сорваться туда хоть сейчас.

Лесные жители рвались в бой.

Я выждал, дал этой волне прокатиться и осесть. Спорить с разгорячённой толпой в первую же минуту бессмысленно, это я усвоил ещё за переговорными столами прошлой жизни. Сначала пусть выскажутся. И пусть почувствуют, что их услышали.

Потом я шагнул вперёд, в самый центр света, и поднял руку. Огоньки притихли.

— Прежде чем мы решим, как быть, я хочу понять одну вещь, — произнёс я и повернулся к медведю. — Скольких он уже подчинил, Миха?

— Половину всех наших, — проговорил он. — Может, и того больше. Восточные распадки за Гнилым оврагом почти все под ним. Северные ельники наполовину. Считай, каждого второго в этом лесу он уже держит за горло!

— Половину, — повторил я негромко, уже для себя.

И обвёл взглядом поляну. Сотни огней смотрели на меня в ответ.

— Тогда послушайте, что это значит на деле, — сказал я. Говорил спокойно, чтобы каждое слово было услышано. — Половина леса под Тенелистом. Это ваши братья, ваши соседи, те, с кем вы делили эти земли веками. Если мы ударим в лоб, всем лесом, как предлагает Миха, нам придётся убивать их. Своих же. Тех, кто ни в чём не виноват, кроме того, что не сумел сбросить чужую волю. Каждого, кто встанет у нас на пути, придётся убить, потому что договориться с порабощённым нельзя, а отступать они не станут, — я помолчал. — Вы этого хотите?

И тогда наступила тишина.

Замолчала река. Застыл свет. Огневки под вязом разом потускнели до тлеющего рыжего.

Они не думали об этом. В этом всё и дело.

Я смотрел на застывшие огни и видел их насквозь. Они чувствовали несправедливость, чувствовали, как отравляют их дом и воруют их сородичей, и не желали это терпеть. Это делало им честь. Это я уважал. Но мыслили они не как люди. За тёплым светом и древней силой стоял простой механизм: есть враг, значит, надо напасть. Инстинкт давал одну-единственную команду и не умел давать другой. Просчитать на три хода вперёд, увидеть цену, отделить врага от его жертвы они не могли. Им для этого не хватало того самого холодного человеческого расчёта, который мне самому всю жизнь и помогал, и мешал жить.

Самим им сложный план составить не по силам. Значит, придётся разработать его мне.

Свет на поляне дрогнул. Один из огней качнулся ко мне, и я уловил исходящий от него вопрос, неоформленный, цепляющийся за образ освобождённого Михи. Мох повернул рогатую голову и облёк этот общий вопрос в слова, как умел только он.

— А ты не можешь снять черноту с остальных? — спросил дух-лось своим простым говором. — Как с Михи снял. Подойти да вылечить. Они ж тогда сами к нам и вернутся.

Хороший вопрос. Только ответить на него я мог одним-единственным словом.

— Нет, — сказал я. — Не могу.

Огни разом потускнели, и я поспешил объяснить, пока разочарование не расползлось по поляне.

— Когда я снимал черноту с Михи, я выложился без остатка. Едва на ногах устоял после. А это был один дух, понимаете? — я обвёл рукой светящееся собрание. — А их у Тенелиста сотни. Если я возьмусь чистить их по одному, меня хватит на нескольких, а потом я свалюсь без сил у его границы и он возьмёт меня тёпленьким. Сил не хватит даже близко. Я не стану вам врать и обещать того, чего не могу.

Мох понимающе качнул головой. Обитатели поляны приняли отказ с тяжестью, но без обиды.

— Но это не значит, что мы будем сидеть и ждать, — продолжил я, и свет снова потянулся ко мне, цепляясь за надежду в моём голосе. — Драться мы будем. Только не так, как велит вам ваша кровь. Не в лоб.

Я говорил, а сам уже видел, как складывается схема, и не мог не отметить про себя одну вещь: то, что я собирался предложить, было выгодно и мне самому.

Я давно знал, где у Тенелиста логово. Но подобраться к нему я не мог. Любого разведчика, которого я бы туда послал, Тенелист засекал на подходе: что человека, что зверя, что собственный мой росток, пущенный по корням. Враг чувствовал чужую волю и чужую магию издалека.

А решение всё это время сидело прямо у меня под ногами.

— Скажи, Мох, — повернулся я к лосю. — Есть в лесу мелкий народ, совсем мелкий. Что не колдует, не помнит себя, а просто шуршит под ногами и носится с ветром. Как их у вас называют?

Дух-лось пошевелил ушами, соображая.

— Опадыши, что ли? — протянул он. — Дак мелочь же. Их и за духов-то никто не держит. Они и есть лес, считай. Палый лист да и палый лист. Думки у них своей нету, оттого и толку с них никакого.

— Вот они мне и нужны.

По поляне прошёл недоумённый шелест света. Я уже привык, что мои решения поначалу кажутся странными всем, кроме меня самого.

Из-под корней и из-под травы поднялась горсть существ, которых я прежде не замечал даже здесь, среди прочих. Ростом меньше ногтя, похожие на свёрнутые сухие листочки на ниточках-лапках, они едва тлели тусклым бурым светом и держались рыхлым облачком, в котором не разобрать, где кончается один и начинается другой. Самый незаметный, самый, казалось бы, бесполезный народ во всём лесу.

И именно поэтому, как ни странно, самый ценный.

— Послушайте, — сказал я и понял, что обращаюсь к облаку палой листвы так же серьёзно, как обращался бы к совету директоров. — Тенелист ловит всех, кто к нему подбирается. Любую волю, любую магию он чувствует за версту. Но у вас нет ни того, ни другого. Ему будет не за что ухватиться. Он вас в упор не заметит. Так что вы проберётесь туда, куда не пройдёт ни один из других духов.

Облачко тусклых огоньков качнулось, прислушиваясь.

Я опустился на одно колено, чтобы оказаться к ним ближе, и заговорил медленно, чётко, разбивая задачу на простые шаги, как привык объяснять самому бестолковому, но самому важному исполнителю.

— Никому не показываться. Ни единому существу, ни живому, ни мёртвому. Пробраться в логово. Посмотреть, как оно охраняется: сколько у него порабощённых при себе, расположение мёртвых деревьев, есть ли ловушки. Запомнить всё и вернуться ко мне. Не лезть на рожон, не пытаться ничего сделать самим. Только посмотреть и вернуться. Это всё, что от вас нужно.

Облако дрогнуло и, к моему удивлению, отозвалось слабым, едва уловимым отблеском понимания. Своего разума у них не было, но воля хозяина леса проходила сквозь них напрямую, без сопротивления, и этого оказалось достаточно.

Я поднялся и обвёл взглядом всю поляну, все сотни горящих глаз.

— Вот так мы и будем драться, — сказал я. — Сначала разведка, удар следом. Я узнаю всё про его логово изнутри, и тогда мы пойдём туда вместе, с лесом и силой, зная, где у него слабые места. И когда мы доберёмся до Тенелиста, я разрушу его власть над вашими сородичами. Верну им разум. Так, чтобы при этом не пострадал никто из наших.

Это была сделка, которую они понимали. Я давал им то, чего жаждала сама их суть — бой и месть, — но снимал с них единственное, чего они страшились по-настоящему: не смерти, нет, а необходимости поднять руку на своих.

Свет ещё не успел отозваться, когда в центр поляны бесшумно скользнул Ярослав.

— Я скажу, — произнёс он, растягивая слова. — Чтобы вы знали. Среди нас растёт ещё одна. Тишь. Дитя, которое я кормлю и берегу. Сейчас она мала и пьёт молоко, но кровь в ней древняя, и взгляд её останавливает живое на месте. Когда она станет сильнее, ни одна тварь Тенелиста не пройдёт мимо неё. Она тоже встанет грудью за этот лес. Хозяин знает.

Я подтвердил кивком. Ход был тонкий, и я оценил его. Ярослав подбросил собранию надежду, дал им увидеть, что их ряды растут, что рядом с лесом поднимается новый страж. Для духов, привыкших считать века, такое обещание стоило многого.

И поляна вспыхнула.

Свет хлынул вверх единой волной, залил стволы до самых крон, и река у берега забурлила зелёным огнём. Лесавки заплясали в траве, мавки закружились над водой, лешие у стены деревьев качнулись, как сосны под ветром.

Облако опадышей оторвалось от земли, поднялось рыхлым бурым роем и поплыло в сторону мёртвой зоны, растворяясь в темноте.

А лесной народ ликовал. Я дал им порадоваться. Заслужили.

Совет был окончен. Один за другим огни начали гаснуть, существа растворялись в подлеске, уходили под корни, погружались в реку. Поляна медленно возвращалась к обычной ночной темноте, и только примятая трава и оседающее в воздухе тепло говорили о том, что здесь только что собирался весь лес.

Я развернулся и пошёл обратно к поместью. Ярослав двинулся следом, чуть позади.

Какое-то время мы шли молча. Под ногами хрустели ветки, над головой смыкались чёрные кроны, и привычное сонное дыхание леса понемногу возвращалось, вытесняя ту звенящую собранность, что держала его весь вечер.

— Хороший план, хозяин, — обронил наконец Ярослав, не поворачивая головы. — Опадыши пройдут. Я их и сам никогда не замечал.

— На то и расчёт, — сказал я.

Мы прошли ещё немного, и тут от ближайшего ствола отделилась тень и шагнула нам наперерез.

— Красивая речь, Дубровский!

Я остановился. Из темноты, привалившись плечом к берёзе и сложив руки на груди, на меня смотрела Ярина. На плече у неё сидел Скрип и поскрипывал суставчиками, поворачивая голову то на меня, то на Ярослава.

Я не удивился. Поражаться появлению Ярины в самых неожиданных местах я перестал ещё месяц назад. С тем же успехом можно удивляться тому, что кошка снова забралась туда, куда ей соваться запрещено.

— А ты как тут оказалась? — спросил я ровным голосом.

— Следила за Ярославом, — она кивнула в его сторону без тени смущения. — Он засобирался куда-то на ночь глядя с такой постной мордой, будто на собственные похороны. Я и пошла за ним. Интересно же.

Ярослав на это лишь повёл плечом. Слежку он, судя по всему, заметил давно и просто не счёл нужным поднимать шум. Но и мне не сказал, что не очень хорошо. На эту тему мы отдельно поговорим.

Я скользнул взглядом по поляне, которую мы только что покинули. И сделал зарубку в памяти. Ярина всё это время простояла у самой границы поляны, в двух шагах от сотен духов. Они не могли её не заметить. Чутьё у них острое, чужака чуют за версту. А раз не тронули, не подали мне знака, значит, попросту пропустили друидку, признав за свою.

— Я всё слышала, — сказала Ярина и оттолкнулась от берёзы. Скрип на плече качнулся и вцепился крепче. — И духи правы. Давно пора что-то предпринять, пока Тенелист не оттяпал твой лес до последней сосны. Я-то знаю, чем это кончается, если сидеть и ждать.

Она провела пальцами по левому предплечью, где под рукавом прятался рубец. След того же врага, на тех же лесах, только давних, сгоревших дотла. Жест был мимолётный, и она сама, кажется, его не заметила.

— А что, по-твоему, раньше мы сидели сложа руки? — хмыкнул я.

— Почти, — Ярина склонила голову набок и посмотрела на меня внимательно, без обычной своей насмешки. — Ты всё больше копил силы и отбивался. Залатал печать, поставил Круг, отбил пару наскоков и снова с головой ушёл в свои мирские дрязги. Будто магический враг для тебя где-то на втором месте, после всех этих людских хлопот. Будто ты до сих пор не привык, что магическое стоит выше прочего.

Она замолчала, давая мне переварить сказанное.

И ведь была раздражающе права. Поначалу мне и в самом деле было трудно всерьёз воспринимать магического противника.

Граф Озёров с его комиссиями и бумажными уловками укладывался в привычную мне с прошлой жизни картину мира. С таким я знал, как работать, такого я разбирал по косточкам и переигрывал.

А тёмный маг, отравляющий лес из глубины отравленных земель, в эту схему долго не вписывался, и какая-то часть меня всё откладывала его на потом, в очередь после понятных людских забот. К тому же я тянул время намеренно. Копил силы, выстраивал оборону с опорой на лес. Сегодня я наконец получил то, чего ждал: не только деревья, но и поддержку от духов.

Признавать всё это вслух перед Яриной я, разумеется, не собирался.

— Учту твоё ценное наблюдение, — сказал я сухо.

— Учти-учти, — она ухмыльнулась, и привычная дерзость вернулась на её лицо. — Слушай, Дубровский. Раз такое дело затевается, большая война и всё такое… может, мне у тебя сегодня переночевать? А? Так точно спокойнее…

— Нет.

— Я даже договорить не успела.

— И не нужно. Ответ всё равно один: нет, — я зашагал дальше, и она пристроилась рядом, ничуть не стесняясь.

— Бессердечный ты человек, барон, — Ярина попыталась изобразить обиду, но вышло так себе.

Впереди за деревьями уже проступали тёмные очертания особняка и тёплый отсвет окон. Мы вышли из леса на знакомую тропу, и я невольно прибавил шагу.

Но ещё не дошёл до ворот, когда от крыльца отделилась фигура и метнулась мне навстречу через двор. Лиза. В наброшенной на плечи шали бежала, спотыкаясь о собственный подол.

— Лиза! — я ускорился ей навстречу. — Такой поздний час. Что случилось?

Она остановилась передо мной, переводя дыхание, и в свете окон я разглядел её лицо. Бледное до серости, без обычной спокойной собранности целителя.

— Я тебя искала, — выговорила она, всё ещё задыхаясь после бега. — Везде искала: во дворе, у флигеля, к лесу ходила. Всеволод, я всё это время сидела при Северском, как мы и условились. Давала ему отвар каждые три часа, точно по схеме, всё как ты велел…

Она запнулась и сглотнула.

— И, кажется, он совсем сошёл с ума, — закончила она тихо. — Несёт какую-то чепуху. Я таких речей в жизни не слышала. Всеволод… Боюсь, он теперь никакие показания дать не сможет.

Лиза бежала впереди. Я шёл следом, и чувствовал, что аура леса всё ещё источала собранность после завершённого совета, но я уже думал о другом.

Северский был моим единственным козырем против обвинений Озёрова. Если он даст слабину раньше дворянского собрания, я останусь с пустыми руками за пару дней до суда.

В нашей лечебнице горел свет. Как только я вошёл в палату, где лежал Северский, в нос сразу же ударил кисловатый запах. Приходилось мне пару раз такое чувствовать. Обычно такая «аура» исходит от тяжёлого больного, который вот-вот отправится на тот свет.

Сергей Викентьевич метался на постели. Простыни сбились, седые волосы прилипли ко лбу, тонкие пальцы цеплялись за край одеяла, то мяли его, то отпускали. Он что-то выговаривал, торопливо и сбивчиво, глотая половину слов.

— Камень держит воду, — бормотал он. — Камень держит, а вода точит. Кто кормит реку, тот и хозяин броду. Слышишь? Хозяин броду…

Да, Лиза не преувеличила. Он и в самом деле будто сошёл с ума.

Я подошёл ближе. Жар от него шёл волнами. Я сразу ощутил разницу. Ночь выдалась холодная, я изрядно промёрз. А в палате, где лежал Северский, было невыносимо душно. Даже не смотря на то, что все окна были открыты нараспашку.

— Давно так? — спросил я.

— С полуночи, — Лиза стояла рядом, прижав ладони к груди. — Сперва тихо лежал, а потом вот это началось. То мечется, то затихает. Я отвар дала, по схеме, всё как ты велел. Не помогает.

Северский вдруг замолчал. Метания прекратились, он откинулся на подушку, его лицо расслабилось. Губы зашевелились медленно, но извергать бред он не закончил.

— Зелёный камень в зелёной воде, — прошептал он. — При себе носи, при себе. Не отдавай служивому. Служивый забудет. Служивый всегда забудет…

И снова заметался.

Лиза коснулась моего плеча.

— Он сошёл с ума, Всеволод, — сказала она. — Я такое видела однажды, у старика в горячке перед самым концом. Мозг угасает, и человек несёт что попало. Это не лечится отварами. Это уже не разум за него говорит.

Я молча слушал несвязную речь Северского. Но что-то в его словах не давало мне покоя. Так уж вышло, что в прошлой жизни я провёл очень много переговоров. Научился понимать людей, читать между строк.

Да, Северский бредит, спору нет. Но даже в бреду он возвращался к одним и тем же образам. «Камень. Зелёная вода. Служивый, который забудет».

Это не похоже на случайное совпадение. Создаётся впечатление, что он намеренно повторяет эти фразы. Изо всех сил пытается что-то до нас донести.

— Он не сходит с ума, — заявил я. — Думаю, Сергей Викентьевич хочет нам что-то сказать.

Лиза посмотрела на меня так, будто я сам бредить начал.

— Всеволод, при всём уважении. Я целитель, а не толковательница снов. Он сошёл с ума. Разве не очевидно?

— Осмотри его ещё раз, — велел я. — Всё, что только можно. Кожу, глаза, дыхание, пульс. Я в твоём деле почти ничего не смыслю, это правда. Но меня не покидает чувство, будто я с чем-то подобным уже сталкивался. Только понять не могу где…

И это правда. Что-то скребётся на краю памяти. Словно я уже видел подобную картину в прошлой жизни. Но вспомнить почему-то не могу.

Я решил временно отложить попытки докопаться до своих воспоминаний и вернулся к осмотру Северского.

Лиза тяжело вздохнула, но спорить со мной больше не стала. Опустилась на табурет у изголовья кровати, достала свою линзу и приступила к повторному осмотру. Я смотрел, как она работает, и пытался придумать новый план.

Ситуация всё хуже и хуже…

— Дай камня. Камень у служивого. У служивого камень… — повторял больной.

— Пульс частый и слабый, — проговорила Лиза. — Кожа влажная, холодная на лбу, а тело горит. Я уже всё перебрала, Всеволод. Не за что тут зацепиться. У него весь организм больной. Печень села, почки еле тянут, кровь совсем уже дурная. Этот бред мог начаться от чего угодно. Хоть от печени, хоть от сердца.

Я её слушал вполуха. У меня в голове начала складываться совершенно другая картина.

Камень. Зелёный камень в зелёной воде. Северский повторил это трижды и трижды добавил про служивого, который забудет и которому нельзя отдавать.

Я знал, что Северский маг земли. Знал и то, что приехал он сюда не один, а с капитаном своей стражи, грузным усачом по имени Кузьмич.

Служивый. Капитан стражи и есть служивый. Тут и гадать нечего. Если моя теория верна, Северский пытается сказать нам что-то про Кузьмича.

А зелёный камень…

В прошлой жизни я бы назвал это интуицией, наработанной за годы чтения людей. И эта интуиция в очередной раз мне пригодилась.

Он ведь маг земли! А зелёный камень… Вот теперь всё сходится.

Человек, который из последних сил держится на плаву, должен эти силы откуда-то черпать. Тело ослабло, родовой земли под ногами здесь нет.

Может, Северскому нужны какие-то камни? Об этом меня никто не предупреждал, но теория звучит очень реалистично.

Магические кристаллы. Камни с заточённой в них силой земли. Возможно, он подпитывался от них, чтобы держать тело в узде, а хранил их сам не всегда, потому что был слишком слаб и предельно осторожен. Доверил капитану. И капитан, видимо, про них и думать забыл. Вряд ли он укрыл их намеренно. На нервах и не такое забудешь.

Цепочка сложилась целиком, и я даже усмехнулся про себя. Умирающий, который не может связать двух слов, оказался единственным здравомыслящим человеком в этой комнате. Он не бредил. Он намекал, просил о помощи. Просто мозг работает плохо — вот он и говорит загадками!

— Лиза, продолжай, — бросил я уже у двери. — Я скоро.

— Всеволод, ты куда⁈

— За единственным лекарством, которое может ему помочь, — объяснил я. — И которого нет в твоём шкафу.

Кузьмича я нашёл во флигеле егерей, в дальнем крыле. Он спал одетым, привалившись к стене, и сабля стояла у его колена. Капитан старой выучки спит вполглаза, и стоило мне войти, как он уже был на ногах, рука на эфесе.

— Барон? — он узнал меня и опустил руку, но плечи остались напряжёнными. — Случилось чего?

— Кристаллы, — сказал я. — Зелёные камни Северского. Они у тебя?

У него тут же дёрнулись лицевые мышцы, зрачки расширились. Он напрягся сразу по двум причинам. Первая — Кузьмич удивлён, что я знаю о кристаллах. Вторая — он действительно про них забыл.

— Откуда вы… — начал он и осёкся. — Сергей Викентьевич не велел про них болтать!

— Сергей Викентьевич сейчас умирает в моей лечебнице, — отрезал я. — Потому что ты забыл мне о них сказать. Неси. Все, сколько есть. Быстро!

Он не стал препираться. Капитаны старой выучки понимают, когда приказ нужно выполнять без лишних рассуждений. Даже если приказ отдаёт человек, который не имеет над ним прямой власти.

Кузьмич метнулся к своему сундуку, и через минуту мы уже шли через двор обратно к лечебнице. В руках он нёс небольшой ларец, и я кожей чувствовал, как от него тянет ровным земляным теплом.

Прав был Виктор. Магия земли чем-то очень похожа на мою — друидическую. Фон такой же, но функции разные.

— Я ж не со зла, барон, — бубнил Кузьмич на ходу. — Кто ж знал, что так получится! Сергей Викентьевич три дня назад один камень осушил, как раз незадолго до отправления сюда. У него в этом плане всё строго. Один камень — и на неделю спокоен. А тут и недели не прошло, а он уже плох. Сроду такого не бывало. Один камень его всегда держал крепко.

Я внимательно слушал капитана и мысленно анализировал его слова.

Один кристалл на неделю. А слёг через три дня. Видимо, что-то жрёт его силу вдвое быстрее обычного. И ухудшение наступило именно здесь, на моей земле. Вряд ли это обычное совпадение.

Но эти мысли я решил временно отложить. Сначала надо вытащить человека, потом будем разбираться что к чему.

Оказавшись в палате, я открыл ларец и достал оттуда кристалл. Тяжёлый, мутно-зелёный. От прикосновения по руке прошла волна энергии, и я тут же почувствовал недовольство леса.

Ага… А вот и различия между нашими ветвями магии. Лесу эта сила не нравится. Чужая, не моя и не природная.

Земля, оторванная от корней. Так её воспринимает лес.

— Дай ему, — я протянул Лизе камень. — В руку вложи, пусть держит. Должно полегчать.

Она не стала задавать лишних вопросов и сделала, как я велел. Едва зелёный минерал лёг Северскому в ладонь, как его скрюченные пальцы сами собой сжались. Метания утихли, дыхание выровнялось. Лицо выражало только одно — облегчение. И впервые за всё это время он перестал нести чепуху, замолчал.

Лиза глядела на него, приоткрыв рот.

— Магия земли, — выдохнула она. — Она его поддерживает. А я-то всё отварами пыталась его поднять…

— Отвары тоже нужны, — сказал я. — Камень его поддержит, но не вылечит. Во всём остальном ты права, как и всегда. Теперь говори, удалось ли что-то выяснить по твоей части?

Она нахмурилась, собираясь с мыслями, и снова склонилась над больным. Я смотрел, как она подняла ему веко, заглянула в глаз, проверила дыхание, тронула холодный влажный лоб.

— Есть у меня одна теория… Недавно столичные лекари сделали одно открытие. Оно ещё не подтвердилось, но… В общем, думаю, что дело в сахаре, — заявила она.

Она замолчала. Видимо, боялась, что я рассмеюсь над её теорией. Оно и понятно, в начале двадцатого века о болезнях, связанных с обменом глюкозы, было почти ничего не известно. Это в моей эпохе о диабете вещали из каждой трубы.

— Продолжай, — попросил я.

— Дыхание у него странное и пот холодный, липкий. Всеволод, у него в крови сахару не осталось. Бывает, что человеку плохо становится, когда этого сахара в теле слишком много. А тут наоборот. Тело голодает, понимаешь? Говорят, печень у здорового человека держит запас сладкого и подкармливает им кровь. Понемногу, время от времени. А у него печень ведь совсем не работает. Запас держать нечем, вот сахар и упал до самого дна. Мозг сейчас голодает, оттого Северский и бредит.

Я слушал и мысленно переводил это на понятный мне язык. Проще говоря, печень была складом. Склад прогнил, товар не держится, и линия производства встала из-за нехватки сырья. А мозг в данном случае — это самый прожорливый цех. Вот он и сдал первым. Теперь картина предельно ясна.

— Что будем делать? — спросил я.

— Сладкое ему надо дать, — ответила целительница. — Мёду развести в тёплой воде, поить понемногу. И отвар на сладком корне. У меня всё есть. Это поможет, но ненадолго. Печень-то всё равно никакущая. Её саму лечить надо, а это не на одну ночь.

— Готовь мёд. Камень его пока подержит.

Она кивнула и вышла. Я остался у постели один, и тут лес дёрнул меня изнутри.

Не словом и не образом. Просто ровное, настойчивое давление под рёбрами, как будто кто-то тянул меня за невидимую нить в сторону Истока. Я научился доверять этому чувству. Лес ничего не объяснял, но показывал направление, а думать дальше приходилось самому.

И я понял, что пыталась сообщить мне природа.

Кристалл был подпоркой. Подпорок у Северского в ларце едва хватит на пару дней, я успел сосчитать камни, пока открывал крышку. Их осталось три. Мёд поднимет сахар на час, отвар на полдня. Всё это латание дыр на тонущем корабле. А лечить нужно само нутро, печень и почки, и лечить основательно.

Нужна грязевая ванна. Купель с торфом и илом со дна Истока, насыщенная живой силой леса.

Только купель не готова. А лес настойчиво твердил, что тянуть нельзя. До утра самое позднее. Интуиция подсказывала, что дольше он не протянет.

Я вышел на крыльцо. Двор тонул в густой предрассветной черноте. Часа три ночи, не больше.

В прошлом я бы поднял своё производство среди ночи и это стоило бы мне тройного тарифа и большого скандала с профсоюзом. Но здесь, благо, профсоюзов нет.

Зато здесь есть Архип!

Я разглядел у ворот тёмную фигуру с фонарём. Один из егерей обходил двор.

Фома.

— Эй! — окликнул его я. — Бегом к Архипу, буди. Скажи, барон велел: нужны мужики, прямо сейчас, человек десять. Копать купель за лечебницей, чтобы к рассвету была готова. Платим вдвое больше, чем днём. Хоть из постелей пусть тащит. Понял?

— Понял, барин! — ответил Фома и рванул в сторону деревни.

К рассвету двор за лечебницей превратился в стройплощадку.

Архип своё дело знал. Он поднял деревню так, как умел только он. Криками, руганью, и, могу поспорить, без его фирменных манипуляций дело не обошлось.

К четырём часам за лечебницей уже вовсю светили факелы, а десяток мужиков, заспанных и злых, долбили мёрзлую землю. Архип расхаживал между ними, покрикивал и явно довольствовался возможностью почувствовать себя чьим-то начальником.

— Глубже бери, глубже! — кричал он. — Барин сказал к рассвету, значит, к рассвету. Емеля, не спи, не дома лежишь!

Я работал вместе с лесом. Опустился на колени у края растущей ямы, прижал ладони к холодной земле и попросил о помощи. Мысленно показал лесу образ: купель, торф, живая вода и человек, которого надо таким образом вылечить.

Лес ответил незамедлительно. По подземным каналам, связанным с Истоком, к яме потянулась влага, насыщенная илом. Корни деревьев разошлись, пропустили воду, и яма начала наполняться сама собой.

Отлично! Ни вёдер, ни коромысел нам по итогу не понадобилось. Мужики при виде этого оторопели, а затем принялись копать с удвоенным усердием. Видимо, хотели поскорее убраться отсюда, чтобы не наблюдать творящуюся чертовщину. Простой народ магии побаивается, поэтому я стараюсь лишний раз при них не колдовать.

Едва начало светать, а купель уже была готова.

Северского перенесли на носилках. Раздели, опустили в торфяную жижу по грудь, и он сразу обмяк, словно вода приняла на себя половину его веса. В одну руку Лиза вложила ему кристалл, другой влила в губы медовый отвар. Я опустился на край ямы, погрузил ладони в воду рядом с его телом и стал направлять магические потоки.

Работа тонкая, придётся поднапрячься. Я гнал живую силу туда, где у Сергея Викентьевича находились больные органы. Подлатал печень, часть силы направил в почки, а затем разогнал застоявшуюся дурную кровь. Параллельно с этим свою работу делал и кристалл. Он служил чем-то вроде резервного источника энергии. Отвар поднимал сахар, а лес через мои ладони чинил телесные ткани.

Три потока разом, и всеми управлял я.

К рассвету интенсивная терапия подошла к концу. Северский дышал ровно, жар спал, а лицо приобрело живой цвет.

Лиза, измотанная не меньше моего, опустилась на табурет у края купели да так и задремала, уронив голову на грудь.

Я её будить не стал. Она хорошо поработала. Путь отдыхает.

Мужики разошлись, каждый получил достойную оплату, как и было обещано. Архип увёл последних, напоследок свирепо шикнув на них, чтоб не болтали по деревне про то, что творилось в лесу этой ночью.

Над купелью стоял лёгкий пар. Я сидел у самого края и не мог заставить себя встать. Мышцы от усталости словно свинцом налились.

— Барон, — раздался слабый голос.

Северский смотрел на меня. Взгляд его прояснился. Сейчас он выглядел куда лучше, чем при нашей первой встречи. Он всё ещё был слаб, но к, счастью, перестал походить на бредящий труп.

— Вы меня с того света достали, — проговорил он, с трудом ворочая языком. — Я ведь чувствовал, как ухожу. Темноту видел… Думал, что настал мой час. Спасибо вам, Всеволод Сергеевич.

— Лежите молча, — сухо ответил я. — Не тратьте силы. Говорить вам ещё придётся на суде. Там и отплатите мне добром на добро.

— Дайте старику сказать, пока в голове ясно, — настоял он. — Странное дело, барон. Я ведь не первый год так живу, питаясь силой камней. Привык уже. Один камень держит меня неделю. Всегда так было. А как приехал в ваши края, так сразу и силы пропали. Будто жизнь из меня уходить стала вдвое скорее. Сроду такого не было.

Он говорил то же, что и Кузьмич, слово в слово. Значит, на это точно стоит обратить внимание.

— Может, дорога вас подкосила, — предположил я. — Возраст, тряска, да и организм слабый.

— Может, и так, — Северский прикрыл глаза. — А может, и нет. Я своё тело знаю. Оно давно уже гниёт. Но медленно, по чуть-чуть. А тут… Совсем другие ощущения.

Он замолчал и тут же провалился в дрёму.

Я ещё какое-то время сидел рядом с ним. Пытался обдумать все возможные варианты. Действительно странно… Обычно в моём санатории людям сразу становится лучше. Даже безнадёжно больным.

Чем же Северский отличается от остальных? Почему всё сработало в точности до наоборот?

Первое объяснение — это обычное совпадение. Старик надорвался в дороге, организм и так еле работает. А тут добавилась тряска, холод и нервы перед судом. Сахар упал, и всё посыпалось. Это, пожалуй, самое простое объяснение. И потому, как мне кажется, оно ошибочное. Ни разу ещё ни одна моя проблема не объяснялась такими банальными аргументами.

Второе моё предположение оказалось куда тревожнее. Кузьмич сказал, один камень держал хозяина неделю. Так, может быть, камни с каким-то изъяном? Дело в них?

Подменили, испортили, подсунули пустышку взамен настоящих. Вполне может оказаться, что кто-то намеренно пытался навредить Сергею Викентьевичу. Но кто? Кузьмич? Вряд ли. Уж больно он своему барину верен — это я чувствую.

Виктор? Мотив у него есть, но он бы не стал так поступать после всего, что мы с ним обсудили. Только-только разобрался с отцом — и сразу же покушаться на его жизнь? Не может быть такого.

Но есть ещё и третий вариант. И он мне нравится куда меньше всех остальных. В произошедшем может быть виновата моя земля.

Что, если моя территория попросту не давала его чужой силе держаться? Может, лес воспринял Северского как врага и начал выдавливать из него последние силы? Тогда камни тут ни при чём. Получается, сама моя земля медленно убивает Северского, не сообщая мне об этом.

Три объяснения, и ни одно я не могу проверить прямо сейчас. Но каждое следует держать в уме. Особенно последнее.

Я поднялся, разминая затёкшие ноги. Кристаллов в ларце осталось три. На одних камнях Северский долго не протянет, это я понял твёрдо. Значит, лечить нутро нужно всерьёз, купелями, отварами, день за днём. И заодно выяснить, куда уходит его сила.

В особняк я вернулся, когда солнце уже поднялось над лесом.

Сна не осталось ни в одном глазу, только тяжёлая, звенящая ясность, какая накатывает после бессонной ночи, когда тело уже махнуло на отдых рукой. Я не стал ложиться. До дворянского собрания оставались дни, нужно быть готовым ко всему.

Я сел за стол в кабинете, придвинул стопку бумаг и взялся за отчёты. Расходы на купель, плата мужикам, запас отваров, счета за стройматериалы для нового корпуса санатория.

Цифры меня успокаивали. Так было всегда. Есть в них какой-то особый порядок, который ни за что в жизни не найдёшь в окружающем хаосе.

За этим медитативным занятием меня и застал Степан.

Он вошёл без стука, чего за ним прежде не водилось, и встал у порога, переминаясь. Я отложил перо.

— Барин, — начал он и тут же запнулся. — Тут такое дело. Похоже, не будет нынче у Тиши завтрака.

Я посмотрел на него поверх бумаг. После такой ночи известие об отсутствии завтрака у питомицы было последним, что могло бы испортить мне настроение.

Он с дубу, что ли, рухнул? Какой завтрак? Только от работы меня отвлекает, причём без толку.

— Степан, — вздохнул я. — Мы всю ночь человека с того света вытаскивали. Честно тебе скажу, отсутствие завтрака у Тишь я уж как-нибудь переживу.

— Да беда-то в другом, барин, я неправильно выразился, — он понизил голос. — Не у кого больше молоко брать. Глафира-то пропала!

— Какая Глафира? — не понял я. Мозг стал хуже соображать из-за недостатка сна.

— Да у которой мы молоко в всегда брали. Деревенская баба, — напомнил Степан. — Я нынче утром к ней зашёл, как заведено. А изба пустая. Коровы и куры не кормлены, печь холодная. Будто её там уже несколько дней нет. Я к старосте пошёл. Игнат Прохорович тоже сам не свой. Говорит, нету Глафиры. Со вчерашнего вечера как сквозь землю провалилась.

Я отодвинул в сторону бумаги. История Степана меня напрягла. Может, и пустяки какие-то, но лучше обратить на это внимание. Всё-таки на моей земле это происходит.

— Сбежала? — предположил я. — Может, к родне уехала?

— Куда ей бежать, барин? — Степан развёл руками. — Старуха одинокая, вся родня в земле уже. Хозяйство, куры, корова — всё, что у неё осталось. Такие люди обычно никуда не бегают. Им бежать-то попросту некуда. А самое чудное, барин, — он снова понизил голос, — староста сказал, мол, она не первая. С неделю назад парень один пропал, Гришка, кузнецов сын. Тоже сгинул, будто и не было его тут никогда. Только вот про него как раз и подумали, что в город он подался. Молодой, дурной, чего с него взять? А теперь вот и Глафира пропала. Странно всё это…

— Степан, — проговорил я. — Гришка пропал неделю назад, а мне об этом говорят только сейчас? Только потому, что у нас дефицит молока возник?

— Так ведь… — он замялся. — Думали, сам ушёл, барин. Дело-то житейское. Кто ж знал!

В этом и крылся весь корень проблемы. Никто ничего не заподозрит, пока не пропадёт второй человек. Один сбежавший парень — мелочь. Двое пропавших за месяц — это уже повод срочно начинать расследование.

Идеальное время выбрали мои неприятности. До собрания суда остаются считанные дни, Озёров точит на меня зубы со своими бумагами, в моём лесу зреет война с Тенелистом, а Северский стремительно угасает.

Так теперь ещё и люди в Васильевке начали исчезать!

— Готовь лошадь, — велел я. — Едем в деревню.

Менее чем через полчаса мы уже оказались на месте.

Староста Васильевки, крепкий мужик по имени Игнат, встретил меня у своей избы, мял в руках шапку и кланялся чаще, чем нужно. Боялся он не столько меня, сколько того факта, что барин сам приехал по такому делу.

— Виноваты, ваша милость, — твердил он. — Не доглядели. Думали, сама объявится!

— Прекращай оправдываться, — попросил я. — Веди к избе Глафиры. Открой мне её. Хочу сам на всё глянуть.

Игнат засеменил впереди по утренней деревне. Бабы провожали меня взглядами из-за плетней и тут же отворачивались, шептались. Деревня знала — что-то не так. И это меня напрягало. Поздно до меня дошли слухи.

Изба Глафиры стояла на отшибе, у самой опушки. Последний двор перед лесом. Я отметил это сразу. Важная ведь деталь. Если какой-нибудь вредитель приходит из леса, эта изба первая на его пути.

Прохор завозился с воротами, отодвинул жердь, толкнул дверь.

— Не заперто было, барин, — пробормотал он. — Глафира сроду на ночь не запиралась, бояться-то некого. По крайней мере… раньше было некого.

Я вошёл внутрь. В доме было тихо. На первый взгляд, ничего необычного. Холодная печь, аккуратно застеленная постель. Прялка у окна, моток шерсти упал на пол и так и лежал. Глиняная миска на столе с засохшей кашей.

Всё говорило об одном: хозяйка вышла на минуту и не вернулась. В дорогу не собиралась, узлов не паковала. Просто встала и вышла.

Следов борьбы тоже не видно. Замки целы, окна целы. Ничего не перевёрнуто, ничего не разбито. Если её и увели, то увели тихо. Вполне может быть, что она пошла сама, не сопротивлялась. Либо же её взяли так быстро, что она не даже дёрнуться не успела.

Я уж было решил, что зацепиться тут не за что, что осмотр ничего не дал и придётся искать иначе. Развернулся к двери.

И тут мой взгляд зацепился за порог.

Я замер.

Возле самого порога, на земляном полу лежало то, чего в крестьянской избе быть не могло.

Проклятье… А это ещё что такое?

Я опустился на корточки у самого порога, но трогать находку не стал. Мало ли чем мне это может грозить в мире, где магия встречается чуть ли не на каждом шагу.

На утоптанном земляном полу лежал маленький кристалл. Размером с фалангу пальца, тускло-серый, с прожилками глубокого фиолетового цвета внутри.

— Барин, что это? — Степан вытянул шею, заглядывая мне через плечо.

Я не ответил сразу. Повертел головой так и эдак, разглядывая камень со всех сторон, но не касаясь его. Прожилки внутри едва заметно мерцали, словно в глубине минерала ворочалось что-то живое.

Деревенской старухе такая вещь была без надобности. Глафира пряла шерсть, доила корову и кормила кур. Откуда у неё, на земляном полу у порога, взялся обработанный магический кристалл? А в магическом происхождении можно было не сомневаться.

Любо она его сюда сама принесла, — но тогда странно, что он лежит на пороге, — либо его обронил тот, кто за ней пришёл. Вот это более вероятно.

— Это, Степан, — ответил я наконец, поднимаясь, — сулит нам всем большие проблемы.

Я достал из кармана платок, опустился снова и осторожно, краем ткани, поддел камень. Касаться его голой рукой я по-прежнему не желал. Завернул в платок, сложил вдвое, убрал во внутренний карман сюртука.

Кристалл едва ощущался сквозь ткань, но это слабое присутствие неприятно давило, как мелкий камешек в сапоге, о котором помнишь каждый шаг.

Степан переступал с ноги на ногу. Перепугался он не на шутку, это читалось по тому, как он мял рукав рубахи и косился то на меня, то на тёмный угол избы.

Игнат у двери побледнел и привалился плечом к косяку. Староста, может, и не понял, что за камень я только что упрятал в карман, но прекрасно сообразил: раз барин с таким лицом заворачивает находку в платок, добра от неё не жди.

— Что ж теперь делать-то, барин? — спросил Степан совсем тихо.

— Едем в Волгин, — велел я. А затем обернулся к Игнат. — О находке никому не говорить. Не хватало ещё народ пугать. Ясно?

— Понял, барин, — кивнул староста.

Хотя по глазам было видно, что он едва боролся с желанием пойти и всем рассказать о произошедшем. Всё-таки в деревне мало что происходит, а потому и слухи разлетаются со скоростью света.

Дорога до города у нас со Степаном заняла около часа.

В Волгине я первым же делом велел Степану повернуть к доходному дому на тихой улочке за почтой. Там снимал квартиру Михаил Горенков.

— Жди здесь, присмотри за лошадьми пока, — велел я, а сам подошел к подъезду.

Затем поднялся по лестнице и постучал. За дверью что-то стукнуло, скрипнул отодвигаемый стул, и на пороге возник Горенков. Растрёпанный, в распахнутой на груди рубахе, с улыбкой до ушей.

— Всеволод? — он явно не ждал гостей и оттого расплылся ещё шире. — А ты чего это без предупреждения? Случилось чего хорошее?

— Дело срочное есть, — сразу перешёл я к сути. — Ты как-то говорил, что знаешь в Волгине артефактора. Хвалил его не сильно, помнится. Говорил, мастер он так себе, ничего сложного не делает. Но если надо что попроще подсказать, он сможет.

— Говорил, было дело, — Горенков почесал затылок, припоминая. Он ещё тогда говорил, что со штырём этот человек мне не поможет. — Есть тут один. Гаврила Силыч. Особых талантов за ним не водится, по мелочи перебивается, амулеты на удачу клепает, бабкам обереги. Но глаз намётанный, в камнях разбирается. Если что попроще — глянет, скажет.

— Вот он мне срочно и нужен. Веди.

Горенков замялся. Улыбка с его лица не сошла, но в ней появилось виноватое выражение.

— Всеволод, я сейчас немного… того… — он не успел договорить.

Из глубины квартиры, из-за неплотно прикрытой двери донёсся звонкий девичий смех. Кто-то там явно скучал в одиночестве и был не прочь, чтобы хозяин вернулся поскорее.

Я молча посмотрел на Горенкова. Не сказал ни слова, лишь чуть приподнял бровь и выдержал паузу. Иногда взгляд работает лучше любых распоряжений.

Горенков всё понял мгновенно.

— Так, ладно, ладно, — он метнулся обратно в комнату, что-то торопливо проговорил вполголоса, послышался обиженный девичий возглас, а через минуту посыльный уже выскочил на лестницу, на ходу застёгивая рубаху. — Идём, Всеволод. Тут недалеко, две улицы всего.

Мастерская Гаврилы Силыча располагалась в полуподвале старого дома и спускаться к ней пришлось по выщербленным ступеням.

Внутри было тесно, пыльно и пахло канифолью и металлом. На полках теснились коробки, склянки, мотки проволоки, груды необработанных камешков. За верстаком, среди этого хаоса, сидел сам хозяин — щуплый человечек неопределённых лет, с залысинами и въедливым прищуром, какой бывает у тех, кто полжизни проводит, разглядывая мелочь под лупой.

— Гаврила Силыч, — Горенков подтолкнул меня вперёд. — Вот, господин Дубровский к тебе. По делу. Глянуть надо одну вещицу.

Артефактор смерил меня взглядом, оценил покрой сюртука, задержался на лице. Понял, что к нему не бабка пришла за оберегом.

— Показывайте, что у вас, — проскрипел он.

Я достал платок, развернул его на верстаке, по-прежнему не трогая камень руками. Гаврила Силыч склонился над находкой, и прищур его сделался ещё цепче. Он взял лупу, повертел её, но к самому кристаллу тоже не притронулся, лишь поднёс ладонь, замер, прислушиваясь к чему-то своему. К чутью, наверное.

— Ого, — выдохнул он через несколько секунд. — Это вы где такое раздобыли, господин хороший?

— Это потом, — отрезал я. — Сперва скажите, что это.

Артефактор пожевал губами, ещё раз провёл ладонью над камнем.

— Дешёвка, — вынес он вердикт, и в голосе его смешались презрение знатока и опасливое уважение. — На редкость пакостная. Ментальный кристалл, господин Дубровский. Самый что ни на есть простенький. Одноразовый. Сработал — и выкинуть можно, проку больше нет.

— Поясните, — велел я. — Что значит ментальный? Что он делает?

— А то и делает, что волю человека давит, — Гаврила Силыч откинулся на табурете и сложил руки на впалой груди. — Подносишь такой к человеку, ломаешь печать — и всё. Человек на короткое время делается как телёнок на верёвочке. Сам идёт, куда поведут, сам делает, что велят, а после и не вспомнит толком, что с ним было. Только один раз. Сила в нём малая, на большее не хватает.

Я слушал и чувствовал, как картина в голове складывается. Глафира вышла из избы сама. Просто встала и пошла за тем, кто поднёс к ней этот камень. Вот почему ни следов борьбы, ни сломанных замков. Её не тащили. Её увели.

— Где такое достать можно? — спросил я.

— В том-то и беда, что мало где, — артефактор покачал головой. — Вещь запрещённая, господин Дубровский, и давно запрещённая. Сознание подавляет, а за такое по головке не гладят. В деревне или в уездном городишке вроде нашего вы такого днём с огнём не сыщете. Это товар столичный, либо уж из Саратова. Из большого города. И даже там его так просто не купишь, надо знать, к кому подойти.

Любопытно. Камень простой, а достать его непросто. Кто-то либо привёз эту дрянь из крупного города загодя, либо имел выходы на тех, кто такими вещами торгует из-под полы. Деревенский лиходей с такой штукой возиться не станет, ему она ни к чему. Значит, охотник на людей в моих краях завёлся не из простых.

— А кто торгует таким, не подскажете? — спросил я без особой надежды. — Имена, места.

— Не моя это епархия, господин хороший, — Гаврила Силыч развёл руками. — Я человек маленький, обереги клепаю да амулеты. С такими делами не знаюсь и знаться не хочу. Кто этим промышляет, мне неведомо.

Тупик. Камень указывал на чужака с деньгами и связями в большом городе, но дальше ниточка обрывалась. Я уже собирался поблагодарить артефактора и уйти, когда он вдруг снова склонился над кристаллом, поднёс ладонь и нахмурился.

— Постойте-ка, — пробормотал он. — Чудно́…

— Что такое?

— Да тут ещё что-то есть, — он водил рукой над камнем, и въедливый прищур сменился искренним недоумением. — Поверх ментальной силы. Слабый совсем след, едва уловимый, я его сперва-то и не заметил. Чужая аура, господин Дубровский. Тёмная. И не похожа она ни на что, что я раньше встречал. От камня одно, а это — другое, поверх легло. Будто его держал кто-то… не пойми кто. С такой силой, какую я и не знаю.

Я снова взял кристалл сквозь платок и прикрыл глаза. Прислушался к нему так, как прислушивался к лесу. И уловил то, о чём говорил артефактор: тонкий, маслянистый налёт чужой воли, осевший на камне, как копоть на стекле.

Но это был не Тенелист.

Я слишком хорошо изучил врага из мёртвой зоны. Его магию я узнал бы из тысячи. Эта аура была иной. Похожей по природе, такой же тёмной и враждебной, но другой.

И от этого открытия мне стало совсем не по себе.

Выходит, в моих землях или где-то поблизости завёлся ещё один тёмный маг. И этот новый деревенских старух похищает. Зачем — я пока не знал. Но твёрдо знал одно: одного тёмного колдуна на свою голову мне было более чем достаточно.

— Благодарю, Гаврила Силыч, — сказал я, заворачивая камень обратно в платок. — Вы мне очень помогли. Больше, чем можете представить.

Я положил на верстак оплату, и щуплый артефактор проворно её сгрёб, кланяясь и бормоча, что всегда рад услужить. Горенков проводил меня до выхода.

— Можешь возвращаться. Как понадобишься — пришлю весточку, — сказал я ему.

— А что там случилось-то, Всеволод? — любопытство в нём боролось с явным желанием поскорее вернуться к гостье на квартире.

— Ничего, что тебя касается, — успокоил я его. — Развлекайся.

Горенков просиял и нырнул обратно в переулок. А мы со Степаном двинулись в обратный путь, к поместью.

Всю дорогу я молчал, перебирая варианты. Степан тоже помалкивал, лишь изредка косился на мой карман.

Дома я первым делом отослал его заниматься хозяйством.

— Иди, Степан. По дому дел невпроворот. С Тишью что-нибудь придумай. Коров Глафиры явно кому-нибудь пристроили. А я займусь остальным.

— Пристроить-то пристроили, но они так распереживались, что молока не дают, — ответил Степан.

Вот уж проблема! Стресс у коров!

— В соседних деревнях тогда возьми, — сказал я, помня, что на этих землях ещё два поселения. — Понимаю, что далеко. Возьми кого-то из егерей для безопасности.

— Будет сделано, барин, — он засеменил к дому, явно радуясь, что страшное дело с камнем берёт на себя кто-то другой. Поездка по сравнению с этим казалась ему просто райским отдыхом.

Сам я завернул в лечебницу проведать Северского. Тот спал в своей палате, рядом дремал на табурете сменивший Лизу Павел Демьянович. Судя по всему, у обоих всё нормально.

Хорошо. Одной заботой на ближайшие часы меньше.

Теперь — главное. Глафиру нужно искать сейчас, по горячему следу, пока его не размыло. Небо затягивает тучами, и ночью собирается дождь.

Сам я следопыт никудышный. Зато у меня под рукой были люди, которые читали лес как открытую книгу.

Виктора я нашёл у флигеля. Он сидел на лавке, разложив на коленях разобранную винтовку, и неторопливо чистил ствол. При моём приближении поднял голову.

— Случилось что-то, — констатировал он. Читать меня он научился неплохо.

— В Васильевке пропали двое, — коротко изложил я. — Старуха и парень. Я только что от артефактора в Волгине. Их увели силой, ментальным кристаллом. В лесу завёлся кто-то, кто охотится на людей. Бери ружьё. И Славу позови.

Виктор не задавал лишних вопросов. Он собрал винтовку несколькими скупыми движениями, поднялся и пошёл за Славой. Через полчаса мы втроём уже стояли у избы Глафиры на отшибе.

Слава присел у порога, оглядел утоптанную землю двора, пощупал что-то, понюхал воздух.

— След есть, — сказал он, поднимаясь. — Слабый. Двое здесь были. Баба и кто-то ещё, в сапогах. Шли вон туда, к лесу. Не торопясь шли, нога в ногу. Будто под ручку гуляли.

Под ручку… Я мысленно усмехнулся, однако без всякого веселья. Всё сходилось. Ментальный камень делал своё дело: старуха покорно шла за похитителем.

— Веди, — сказал я. — Идём по следу.

Мы углубились в лес. Слава двигался первым, низко наклонясь, временами замирая и разглядывая то примятую траву, то сломанную веточку, то отпечаток на сырой земле. Виктор шёл следом, держа винтовку наготове. Я замыкал и всю дорогу прислушивался к лесу.

След вёл нас медленно. Слава то и дело терял его и находил снова, бормоча себе под нос ругательства. Сначала тропа повернула на запад, в сторону границы моих владений, туда, где начинался ничейный лес. Тот самый клочок, где мужики из Васильевки рубили деревья на дрова и постройки.

— Сюда, — Слава махнул рукой. — Через вырубку прошли.

Мы миновали участок свежих пней и поваленных стволов. Здесь, на открытом месте, след читался получше, и Слава приободрился, зашагал увереннее.

А меня кольнуло нехорошее предчувствие, когда тропа, обогнув вырубку, повернула дальше, на земли, где когда-то властвовал Тумалин, которого мне пришлось убить. Тварь, что держала людей в подвале своего особняка и охотилась на них ради забавы. Я оплёл его ветвями и вздёрнул на собственном балконе, а пленников вывел на свет. И до сих пор у меня в ушах стояли слова одного из них, одноногого, который, выйдя во двор, посмотрел на висящее тело и обронил: зря, мол, вы это сделали, барон. Тумалин был куском дряни, но на его место придёт кое-кто похуже.

— Слушай, Всеволод, — подал голос Слава, не отрываясь от следа. — А коли мы и впрямь на колдуна тёмного выйдем? Что делать будем? Я-то по тварям мастак, а вот по магам…

— Бой дадим, — ответил я спокойно. — И людей вытащим. Если они ещё живы.

— Так-то оно так, — Слава покосился на меня через плечо. — Только колдун — это вам не кабан. Колдуна из ружья не больно-то возьмёшь.

— Ружьё оставь себе на крайний случай, — сказал я. — Колдун — моя забота. Твоя забота — довести нас до места и не потерять след.

Виктор за моей спиной хмыкнул, но ничего не сказал. Он-то знал, на что я способен, и в исходе схватки, похоже, не сомневался.

Чем дальше мы углублялись в земли Тумалина, тем сильнее меня грызло опасение, что след выведет нас прямиком к его опустевшему особняку. К тому самому подвалу с камерами для людей. И если предсказание одноногого сбылось, если на место Тумалина и впрямь явился кто-то похуже и облюбовало его старое логово…

Тогда нас ждали серьёзные неприятности.

Однако след свернул в сторону, не дойдя до бывшей усадьбы. Слава вывел нас на узкую звериную тропу, что уходила в дикую чащу, прочь от тумалинских развалин. Я выдохнул с облегчением. К особняку мы не шли. Уже хорошо.

Ещё через полчаса медленного хода деревья расступились, и впереди, на маленькой прогалине, показалось жильё.

Не особняк. Даже не зловещее логово тёмного мага. Самая обычная охотничья избушка, маленькая, кривая, срубленная из почерневших от времени брёвен. Покосившаяся крыша поросла мхом, единственное окошко затянуто бычьим пузырём. Из трубы вилась тонкая струйка дыма. У стены была сложена поленница, рядом стояла колода для рубки дров, в которую был воткнут топор.

Тишина и покой. Жильё лесника, каких в любой большой чаще найдётся не один десяток.

Виктор остановился на краю прогалины, оглядел избушку и недоверчиво качнул головой.

— Не похоже на пристанище колдуна, Всеволод. Это охотничья сторожка, — проговорил он вполголоса. — Тут какой-нибудь дед-промысловик живёт, белок стреляет.

— Сюда следы ведут, — упёрся Слава, и в голосе его прорезалась обида знатока, чьё умение поставили под сомнение. — Я что, по-твоему, дорогу перепутал? Я всю жизнь тварей выслеживаю, которые куда хитрее любого человека прячутся. И след человека от следа зверя всегда отличу. Так вот этот, — он ткнул пальцем в сторону избушки, — вообще, похоже, в лесу-то отродясь не бывал. Городской. След топорный, неумелый. Шёл и не прятался. Привёл нас прямо сюда. Не мог я ошибиться.

— Городской, что привёл к лесной сторожке, — Виктор скептически прищурил здоровый глаз. — Вот и не сходится у тебя.

— Сходится, не сходится, а следы тут, — отрезал Слава.

Я поднял руку, обрывая спор, пока он не разгорелся.

— Хватит. Спорить будем после. Сейчас просто проверим, кто там живёт. Иной раз самое неприметное жильё прячет самое поганое нутро. Тумалин вон тоже в особняке жил, а не в берлоге. За мной. Спокойно, без оружия наголо. Идём как добрые люди, мимо проходили.

Мы пересекли прогалину. Я первым поднялся на скрипучее крыльцо, помедлил мгновение и толкнул дверь.

Она отворилась с протяжным скрипом, цепляясь за неровный пол. Внутри было сумрачно и тесно. В углу горел очаг, на нём булькал котелок. Пахло варевом и сушёными травами. На стенах висели связки шкурок, силки, нехитрая утварь. И посреди этого скромного жилья, на лавке у стола, сидел старик.

Самый обыкновенный. Седой, заросший клочковатой бородой, в потёртом тулупе, накинутом на плечи. Он чинил силок и при нашем появлении поднял на нас выцветшие глаза без всякого испуга, лишь с лёгким удивлением. На грозного колдуна он походил не больше, чем покосившаяся изба — на дворянскую усадьбу.

— Гостей принесло, — проскрипел он и отложил силок. — Редко ко мне кто заходит, места глухие. Чем могу служить, господа? Заплутали, может? Так я дорогу укажу.

Говор у него был простой, деревенский. Старик как старик.

Слава шагнул вперёд.

— Людей ищем, отец, — сказал он. — Из Васильевки. Старуха пропала, Глафира, и парень один до того сгинул. Не видал ли кого в здешних краях?

— Людей? — Старик поскрёб бороду, искренне задумавшись. — Не, господа. Никого я тут не видал. Почитай, неделю уж ни единой души. Я ведь один живу, на отшибе. Только на дичь и хожу, белку бью, зайца силком беру. Какие тут люди! — он покачал головой и прищурился. — А кто пропал-то, говорите? И где? Может, чем подсоблю, коли знаю чего.

Виктор за моей спиной молчал, не торопясь выкладывать подробности незнакомцу. Правильно делал. Я и сам не спешил.

Старик снова взялся за силок, повертел в узловатых пальцах. И вот тут, в скудном свете очага, я мельком выцепил взглядом его руки. Кайма под ногтями была не чёрной, как у привычного к земле и саже лесовика. Она чуть отдавала фиолетовым, как у кристалла.

— Не знает он ничего, Всеволод, — проговорил Виктор негромко. — Дед как дед. Только время теряем. Пойдём отсюда, поищем след дальше. Может, Слава где петлю упустил.

Он повернулся к двери.

— Постойте, — велел я.

Голос мой прозвучал негромко, но Виктор со Славой замерли. Я шагнул вперёд, к старику, и встал так, чтобы оказаться между ним и выходом. Перекрыл ему путь.

И позвал лес. Одним усилием воли потянулся к деревьям вокруг сторожки. И они отозвались сразу, охотно, с той особой готовностью, какую я научился различать. Это были земли покойного Тумалина, которые я освободил от его власти. Деревья помнили, кто избавил их от чудовища, и были благодарны. Стоило мне попросить, и корни зашевелились под полом избушки, поползли к стенам, оплетая углы, перекрывая щели. Снаружи к единственному окошку придвинулись ветви.

Старик это почувствовал. Выцветшие глаза его дрогнули, рука замерла на полпути к отложенному силку.

— Что вы это, барин? — проговорил он, и в голосе впервые мелькнула тревога. — Что за чудеса?

— Тебя выдала одна деталь, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Так что говори. Куда ты дел людей? И для чего ты их похищал?

Старик снова отложил недоплетённый силок. Напрягся, будто готовился к чему-то. Напасть? Вряд ли.

Но в то же время он выглядит слишком уж спокойным для человека, в дом которого ворвались трое вооруженных мужчин.

— Да о ком ты всё судачишь, барин? — проскрипел он и развёл руками. — Сказал же — один я! Ничего не знаю. Зря ты меня обвиняешь. Обозналися вы — зуб даю. Что меня выдать-то могло, если я невиновный? Глупости эдакие!

Я молчал и смотрел на его пальцы. В прошлой жизни я провёл за столом переговоров не одну сотню часов и научился слушать не столько слова, сколько паузы. Слова человек подбирает. Паузу не подделаешь. Этот старик отвечал на полтакта раньше, чем следовало, будто заранее заготовил реплики и теперь зачитывал их по списку. Так держится не тот, кого застигли врасплох, а тот, кто давно ждал гостей и отрепетировал встречу до последнего вдоха.

— Под ногтями у тебя фиолетовое, — сказал я. — Кристальная пыль. Такая остаётся у тех, кто долго держал в руках камень вроде того, что я подобрал у Глафиры на пороге.

Старик глянул на свои руки и тут же спрятал их в рукава тулупа.

— Чернику собирал, барин. От черники и пятна.

— Да ну? — хмыкнул я. — А что ж от этой черники так магией фонит?

Он осёкся. Совсем ненадолго, но я это уловил.

— А ты глазастый, барин, — проскрипел он уже чуть иначе, и в голосе впервые мелькнуло что-то живое. Я почти его раскусил. Скоро он перестанет притворяться. — Прыткий ты не по годам, барин. Молодые нынче всё бегом, всё напролом.

— Я предложу тебе сделку. Один раз, — продолжил я ровно, тем самым голосом, каким говорил с егерями и с тяжёлыми пациентами. Угроза работает не громкостью, а тем, насколько в неё верят. — Ты сейчас отдаёшь мне людей, которых увёл. Живыми. После этого едешь со мной в Волгин и сам сознаёшься полиции во всём, что натворил. Это твой шанс заплатить за сделанное по-людски. На суде, как у дворян заведено. Я это устрою.

— А коли откажусь? — тихо спросил он.

— Тогда я убью тебя прямо здесь.

Пока что мне нет резона его убивать. Нужно лишь немного припугнуть, чтобы у него не осталось выбора. Он должен сдаться и рассказать всё, что скрывает. Иначе мы рискуем потерять важную информацию. Сдадим мы его в полицию — а что дальше? Может, у него сообщники есть!

Виктор за моей спиной перехватил винтовку, и я услышал, как скрипнул ремень. Слава замер у двери, переводя взгляд с меня на старика и обратно. Он нешуточно напрягся.

— Барин, — прошептал Виктор, — может, проще его связать да в Волгин отвезти? Чего болтать с ним без толку?

— Погоди, Витя, — не оборачиваясь, ответил я. — Пусть сам выберет. Видишь корни под полом, старик? — я указал взглядом на угол, где из щелей выползали древесные жилы. — Лес меня слушается. И поверь, он знает, что здесь творится, лучше меня самого. Я попрошу, и он сделает то, что велю. Ни ружья, ни ножи ему для этого не понадобятся. Так что выбирай быстро. Будешь тянуть время — станет только хуже.

Старик долго смотрел на корни. Грудь его поднялась и опала в тяжёлом вздохе.

— Эх, барон, барон, — он покачал головой. — Молодой ты ещё. Думаешь, всё на свете деревьями своими решишь?

И следом сделал то, чего мы с охотниками меньше всего ожидали.

Щёлкнул пальцами.

В следующий миг лавка передо мной опустела. Старик просто перестал существовать, будто его перед нами никогда и не было. Воздух у двери дрогнул, и за спиной у Славы метнулась тень, рванула к выходу. Я ещё не успел понять, что вижу, но тело уже сработало на чистых рефлексах.

Однако лес успел раньше меня.

Ветви, которые я заранее подвёл к окошку и порогу, хлестнули внутрь сквозь щели, перекрыли дверной проём и оплели фигуру. Человек дёрнулся, забился в путах, но древесные жгуты держали его крепко, прижали к косяку.

Тут-то и выяснилось, что всё происходящее было не более чем иллюзией.

«Старик» предстал перед нами в своём истинном обличии.

Седина, борода, тулуп, дряхлое скрюченное тело. Всё это сошло, как мокрая краска под дождём. У двери, спутанный ветвями, стоял мужчина лет тридцати пяти. Тёмные волосы, жёсткое лицо, городское пальто, совсем не по лесу. Молодой, крепкий, с цепким и злым взглядом.

— Чёрт, — выдохнул Слава и отшатнулся, едва не выронив нож. — Барин, он же только что…

Виктор вскинул винтовку, но стрелять не стал, только повёл стволом, держа незнакомца на прицеле.

— Стой смирно, — процедил он. — Дёрнешься, и я проверю, обманешь ты пулю или нет.

Признаюсь, я и сам на мгновение опешил.

Маг иллюзий. Вот оно что. Не глаза мне отвёл, а целиком слепил себе чужую оболочку, от седой головы до старческих рук. Городской человек привёл нас к лесной сторожке. Следы оставлял топорные, неумелые, как подметил Слава совсем недавно. Так ещё и эти камни, которых в нашем уезде не достать. Всё это сложилось у меня в одну картинку, и она мне совсем не понравилась.

— Любопытно, — протянул я, разглядывая пленника. — А ведь деревья тебя раскусили раньше меня. Им всё равно, какое у тебя лицо. Иллюзией кору не обманешь.

— Снимите это с меня! — процедил он, дёргая плечом. Древесные жгуты намертво оплели тело обманщика.

— Сначала имя.

— А то что? Убьёшь? — он криво усмехнулся. — Грозился уже!

— Имя, — повторил я.

Он молчал, играл желваками. Я попросил лес чуть сжать петлю на его груди. Не до боли, а до ясного понимания, кто здесь распоряжается. Ветвь натянулась, и пленник коротко выдохнул сквозь зубы.

— Захар, — выдавил он наконец. — Захар Дмитриевич. Тумалин.

В избушке стало очень тихо. Только котелок над очагом булькал да потрескивали угли. У меня по спине пробежал холодок. Я даже не сразу понял: моё тело так отреагировало или лес отозвался на знакомое имя?

— Тумалин, — повторил Виктор, и в голосе его прорезалась злость. — Барин, это ж родня того упыря. Который в подвале людей держал!

— Брат, — сказал я, не сводя глаз с пленника. — Братом ты покойному Андрею Дмитриевичу приходишься. Верно?

— Младший, — он криво усмехнулся, но усмешка вышла больная. — Хотя по бумагам мне эта земля и не принадлежит. Мы с Андреем рассорились так, что я прав на наследство лишился подчистую. Уехал в Саратов, жил себе тихо, не поминал ни брата, ни эти проклятые места. А как прознал, что братец мой на собственном балконе закачался…

Он скользнул по мне тяжёлым взглядом и не договорил.

— Так и вернулся, — закончил я за него.

— А что мне было, по-твоему, в Саратове сидеть? — он дёрнул плечом, насколько позволяли путы. — Земля-то пока ничья. Графу Бойкову отписана временно, под пригляд. А кому достанется насовсем, ещё решать будут на собрании. Вот я и подумал, отчего бы законному Тумалину не поучаствовать в делёжке. Кровь моя на этой земле! Что бы там в бумагах ни писали.

Я слушал и складывал куски, как бывало делал это в прошлом с разрозненными пунктами чужого договора. Сейчас земли Тумалина под временным присмотром Бойкова, моего же сюзерена. Законного хозяина нет. Претендентов, надо думать, несколько. И один из них стоит сейчас передо мной, спутанный ветвями. И ворует, зараза, чужих крестьян ментальными камнями!

— Поучаствовать, — повторил я. — Воруя людей с моих земель? Своеобразная заявка на наследство, ничего не скажешь.

— Вы думаете, мой брат был просто сумасшедшим, — Захар будто не услышал мой комментарий. Голос его осип, потерял злость. — Кровожадным ублюдком, который держал людей в подвале забавы ради. Так вот, барон, в этом вы правы. Андрей был дрянью, каких поискать. Он убивал и радовался этому. Я его за то всю жизнь и ненавидел, ещё мальчишкой терпеть не мог. Но людей он морил не только потому, что ему это нравилось.

— А почему ещё?

Он опустил голову. Жгуты держали его за плечи, и оттого казалось, что он кланяется.

— В этом лесу живёт существо, — проговорил он глухо. — Дух или… что-то иное. Мы сами толком не знаем, что это. Древнее, старше нашего рода. И оно требует жертв. Постоянно, по сроку. Тумалины маются с ним из поколения в поколение и молчат, потому что стоит проболтаться, и оно первым делом сожрёт тебя самого.

— Брешет, — не выдержал Виктор. — Барин, не слушайте вы его. Сказку складывает, чтоб шкуру свою спасти.

— Сказку? — Захар вскинул голову, его глаза полыхнули от гнева. — Ты, охотник, в этот лес ночью сунься, тогда и поговорим, кто сказки рассказывает. Я бы и рад брехать. Брехать спокойнее, чем правду эту носить.

Я смотрел ему в лицо и пытался понять, врёт или нет. На враньё было не похоже. Слишком уж буднично он говорил о чудовище, без надрыва.

— И ты решил продолжить семейное ремесло, — сказал я. — С чужих земель теперь воруешь. Со своих воровать несподручно, верно? Свои крестьяне тебе ещё пригодятся, когда землю получишь.

— Сообразительный, — без улыбки отозвался Захар. — Да, барон. Своих беречь надо. А ваши… Не обессудьте. Ничего личного тут нет, одна нужда.

— Нужда, — хмыкнул я. — Двух живых людей в нору к твари оттащить, это у тебя нуждой зовётся?

— А у вас как зовётся, когда вы скотину на убой ведёте? — он прищурился. — Тоже ведь живая. Тоже мычит.

— Люди тебе не скотина.

— Для твари нет разницы, — тихо сказал он. — И в этом вся беда.

Картина прояснялась и нравилась мне всё меньше. В двух часах ходу от моего особняка, от санатория, от Васильевки, сидело в норе нечто, что требовало человеческого мяса по расписанию. И сидело давно. Прежний хозяин кормил его тихо, не вынося сор из избы, а теперь эстафету подхватил младший брат.

— Убить его пробовали? — спросил я.

— Деды наши пробовали. И прадеды, — Захар коротко мотнул головой. — Чем кончилось, в семейных бумагах писать не любят. Знаю только, что после той попытки в роду нашем три года хоронили людей больше, чем рождалось. Это существо сильнее всего, что я видел. С ним не воюют, барон. Ему служат. Кормят по сроку и оно сидит смирно в своей пещере. Других путей нет, уж поверьте тому, кто всю родню на этом схоронил.

Я молча переваривал услышанное. Знаю я такую манеру поведения, на людях это неоднократно повидал. Понимаю, как устроено мышление этого существа. Берёт свою долю стабильно, не зарывается и сидит спокойно. Стоит задержать «выплату», и спокойствие заканчивается очень быстро. Чудовище в норе действует как рэкетир. А с этой породой я умею разговаривать!

— Мне твои семейные предания без разницы, — сказал я наконец. — Давай сюда моих людей. Старуху и парня. Чудовище — твоя забота, не моя.

— В том и беда, барон, — Захар растерялся. — Если я отдам вам этих двоих, то нарушу срок. А ОНО мне этого не простит. Догадываетесь, что случится?

Он выдержал паузу.

— Рассказывай, — сухо ответил я.

— Сейчас оно сыто ожиданием, ждёт обещанное и терпит. Но если жертвы не будет в положенный час, через малое время оно выйдет само. И тогда ему станет всё равно, чьи это люди и где чья межа. Оно пойдёт собирать само. Деревнями, барон. Васильевку вашу вырежет под корень, а после и за санаторий ваш хвалёный примется. И за всё, до чего дотянется. Двоих спасёте, сотню положите. Вот вам и весь расклад.

Виктор за спиной выругался сквозь зубы, коротко и грязно. Слава побледнел и перекрестился.

Вот теперь я окончательно понял, перед каким выбором мне придётся встать.

С одной стороны, двое моих людей. Старуха Глафира, что доила корову для Тишь, и кузнецов сын Гришка. Бросить их я не могу. Приносить человека в жертву твари ради своего покоя я не стал бы ни в прошлой жизни, ни в этой.

С другой стороны, если Захар не врёт, спасение двоих оборачивается гибелью десятков. Может, даже сотен. И не важно, на моей земле или на чужой. Цифра выходит несопоставимая, и любой управленец, глядя на такой выбор, сказал бы, что двумя придётся пожертвовать ради многих.

Любой, но не тот, кто прошёл школу настоящих переговоров. Я усвоил одно железное правило. Когда тебе подсовывают выбор из двух плохих вариантов, нельзя хвататься ни за один, пока не нашёл третий. Тебя загоняют в рамки, а в рамках всегда проигрываешь.

— Сколько у меня времени? — спросил я. — От пропущенного срока до того, как существо выйдет на охоту.

— А вам зачем? — Захар прищурился. — Надумали что?

— Сколько, Захар? — повторил свой вопрос я.

Он помолчал, прикинул что-то про себя.

— Примерно неделя, — сказал он наконец. — Семь дней оно ждёт. Терпит. А после… Уж не обессудьте, барон, тут я вам не советчик.

Неделя.

Я едва не улыбнулся. Семь дней. Это не приговор. Времени достаточно, чтобы разобраться с этой проблемой. Только в одиночку я это делать не стану.

В голове уже выстраивался план, и чем дальше, тем больше он мне нравился. Через два дня в Волгине состоится дворянское собрание. Суд надо мной, тяжба с Озёровым, и при этом весь цвет губернии съезжается в один зал. Графы, бароны и сам Бойков собственной персоной. Те самые люди, в чьей власти в том числе и эта земля.

Зачем мне в одиночку биться с древней тварью? На руках у меня оказывался не один козырь, а целая стопка. Северский против Озёрова. Захар Тумалин, пойманный с поличным, живое доказательство того, что на Бойковских землях творится беззаконие. И сама тварь, общая беда для всех окрестных баронств.

Я выложу это собранию не как проситель, а как человек, раскрывший угрозу для всех сразу. Пусть графы решают, чьё это бремя. Сообща, всей губернией, они справятся с духом куда вернее, чем я с парой охотников. А неделя — ровно столько, сколько нужно, чтобы успеть и людей вытащить, и силу собрать.

— Значит, поступим так, — сказал я. — Людей ты отдаёшь сейчас. Обоих, живыми. А с твоей тварью я разберусь иначе. Не твоим способом. Это уже моя забота.

— Вы не понимаете, — начал Захар. — Без жертвы оно…

— Без жертвы оно выйдет через неделю. Ты сам сказал. Неделя мне и нужна.

— Один вы с ним не сладите, — он покачал головой. — Никто не сладит.

— А я и не собираюсь один.

Захар посмотрел на меня иначе. Без насмешки. Будто впервые увидел перед собой не зарвавшегося мальчишку-барона, а кого-то, с кем придётся считаться.

— Графам понесёте, — догадался он. — На собрание.

— Соображаешь, — кивнул я. — Тварь на Бойковской земле — беда общая. Пусть граф и решает. А ты при этом будешь живым свидетелем. Сдашься, расскажешь всё как есть, и тогда тебе бояться станет нечего. Тварь прикончат не твоими руками и не моими, а общими силами.

— А коли не прикончат? — тихо спросил он. — Коли испугаются?

— Тогда я придумаю что-нибудь ещё. Но в одиночку в его берлогу никто не полезет, ни ты, ни я.

Я шагнул ближе и потянулся к лесу. Но больше причинять боль и держать его силой я не собирался. Вместо этого попросил деревья показать ему то, что они показывали мне.

Присутствие чужой воли, древней и тяжёлой, идущей из глубины чащи. Я решил, что Захару Тумалину нужно самому почувствовать и понять, что в этом лесу теперь хозяин не монстр и не он сам. Природа первее всего.

Захар побледнел. Дёрнулся, будто его окатили ледяной водой, и обмяк в путах. Злоба сошла с его лица, осталась одна усталость.

— Что вы… — прошептал он. — Что это было? Я такого… никогда…

— Это лес, — спокойно ответил я. — Слушай внимательно, Захар. У тебя два пути. Молчать, тянуть срок и ждать, пока тварь сожрёт тебя первым за то, что ты её подвёл. Или поехать со мной, сдаться и рассказать всё графам, чтобы эту дрянь наконец прикончили общими усилиями. Тогда и тебе бояться станет нечего. Я не предлагаю тебе свободу. Этого обещать не могу. Но в живых ты останешься. А это, поверь, совсем немало.

Не знаю, что подействовало сильнее, мои слова или то, что показал ему лес. Но в его глазах что-то переломилось. Он осел в ветвях, и плечи его опустились.

— Ваша взяла, барон, — глухо проговорил он. — Тридцать лет я от этого леса бежал. Видать, не убежишь. Идёмте. Покажу, где они.

Людей он держал не в самой сторожке.

Пленников мы нашли в получасе ходу, у входа в пещеру, что чернела в склоне заросшего овражка. Глафиру и кузнецова сына Гришку, как оказалось, усадили под выступом, связанными. Лица у них были пусты — ментальный камень начисто отшиб волю. Старуха слабо повела головой, когда Слава тронул её за плечо.

— Глафира Петровна, — позвал он. — Слышишь меня? Глафира!

— А? — она моргнула мутными глазами. — Сынок… Ты ли это? Темно как…

— Живы, — выдохнул Слава и обернулся ко мне. — Барин, оба живы. Ослабли только здорово.

Я почувствовал глубокое облегчение. Успели всё-таки. Выдвинулись бы позже — вероятно, существо бы уже забрало свою дань. Я оставил охотников развязывать пленников, а сам подошёл к пещере. Замер у самого её входа.

Изнутри дул холодный ветер. Хотя… Нет. Ветром это не назовёшь. Да и на сырость обычной пещеры тоже не спишешь. Лес у меня за спиной притих, отступил, будто не желал подбираться к этому месту даже корнями. А из черноты входа исходило давление. Здесь оно ощущалось во много раз сильнее, чем в том же доме Захара. Затылок заломило. Я понял: постою здесь ещё немного — и кровь носом пойдёт.

Там, в глубине, действительно сидело нечто. Магия копилась в этой норе годами. И магия эта недобрая. Ох и отвратительное же место!

Соваться туда сейчас было бы чистым самоубийством. Захар не врал. Эту тварь не возьмёшь ни винтовкой Виктора, ни моими ветвями. Я постоял ещё мгновение, запоминая место.

— Барин, — окликнул сзади Захар. — Не стойте у входа долго. Оно чует живых. Не зовите беду раньше срока.

Я обернулся. Впервые за всё время он сказал что-то не ради себя.

— С пещерой будем разбираться позже, — сказал я. — И точно не втроём. Глафиру и Гришку везите в санаторий, — велел я охотникам. — Сдайте Лизе, пусть осмотрит обоих и приведёт в чувство. Камень их отпустит скоро, но проверить всё же надо. А этого, — я кивнул на Захара, — беру на себя.

— Один справитесь, барин? — нахмурился Виктор. — Маг всё-таки. Иллюзиями плюётся.

— Тут кругом лес. Не уйдёт. Да и в городе, если придётся, я найду способ с ним разобраться.

Дорогу до Волгина пленник проделал смирно. Не дёргался, не пытался снова обернуться стариком или растаять в воздухе. Я держал рядом тонкую нить леса, протянутую сквозь придорожные деревья, и он эту нить чувствовал кожей. Оттого и сидел тихо.

— Знаете, барон, — проговорил он на полпути, — я ведь думал, страшнее брата человека не встречу. Андрей хоть кричал, бесновался, душу показывал. А вы… какой-то тихий. Даже страшнее его, что ли. С вами и поспорить охоты нет.

— Я не страшный, Захар. Просто не люблю, когда воруют моих людей.

— Оно и видно, — хмыкнул он и умолк до самого города.

В полицейской части он сознался сам, без лишних уговоров. Выложил и про камни, и про похищения. Про тварь в пещере я велел ему молчать до собрания.

Я велел полицейским придержать его в камере. А через два дня его судьбу решат там же, где и мою.

В имение я вернулся уже в сумерках, уставший, с тупой болью в висках, которая не отпускала с самой пещеры. Но на душе было спокойно. План, наконец, сложился. Да и людей вытащить удалось, а главную беду переложу на плечи всей губернии, как и положено.

Во дворе меня встретил Степан, и по его лицу я понял, что отдохнуть мне не дадут. Он переминался с ноги на ногу у крыльца и комкал в руках фуражку.

— Барин, наконец-то! — выпалил он. — Две новости у меня для вас. И обе важные. С какой бы начать…

— Да с любой, Степан. Я сегодня уже ничему не удивлюсь!

— Сергей Викентьевич очухался, — затараторил слуга. — И не просто очухался. Говорит, понял он наконец, отчего его кристаллы тут вполовину быстрее садятся, чем должны. Велел вам передать, чтоб зашли безотлагательно. Мол, дело такое, что ждать никак нельзя, как бы поздно вы ни вернулись.

Ага… А это хорошие новости. Северский разгадал свою загадку. Надеюсь, это облегчит наши проблемы, а не усложнит их.

— А вторая?

Степан замялся и понизил голос почти до шёпота, будто боялся, что его услышат за углом.

— С Тишью неладно, барин. Совсем неладно.

— Что с ней? Говори толком!

— Есть отказывается, — заявил он. — Молоко совсем не пьёт, хотя раньше ведь хлестала чуть ли не литрами! Никого к себе не подпускает. Шипит, рычит! Даже Ярослава видеть не хочет.

А вот это странно.

— Быть того не может, — нахмурился я. — Ни Ярослава, ни Ярину?

— Может, барин. Может, — Степан развёл руками. — Кого ни пошлём, кидается зверем.

Плохо дело. Не успел я с одной проблемой разобраться, как созрели две другие. С Северским потолковать нужно сегодня же. Но начать лучше с Тиши.

Уж больно всё походит на то, что будущая охранница моих территорий приболела.

А больное не дрессированное животное может причинить людям столько же бед, сколько и монстр, живущий в дебрях Тумалинских лесов.

Я вошёл в гостиную и сразу понял, что Степан ничего не преувеличил.

Маленькое тело василиска стелилось по полу, и от каждого её рывка по половицам шёл сухой шорох чешуи. Она кидалась из угла в угол, замирала, вскидывала узкую голову, шипела на пустоту и снова срывалась с места. Блюдце с молоком стояло посреди комнаты нетронутым, и она обходила его по широкой дуге, будто там лежало что-то опасное.

Ярослав сидел на корточках у стены, вытянув руку ладонью вверх. Тот самый жест, на который Тишь всегда отзывалась, тянулась к родственной крови бывшего Полоза. Сейчас она проскользнула мимо его ладони, даже не повернув головы, и забилась под кресло.

— Не идёт, хозяин, — растерянно проговорил он, не поворачиваясь ко мне. — Уже второй час мечется. Будто и не узнаёт вовсе.

— Я уж и так, и эдак пробовала, — Ярина раздражённо отбросила бесполезный корешок. — Молоко не пьёт, на руки не даётся, травы нюхать не желает. Хотя ещё вчера они её успокаивали. Как по мне, так она просто заболела, Дубровский. Подцепила что-нибудь, вот и кидается на всех.

Она сидела на полу прямо напротив кресла, под которое забилась Тишь, поджав под себя босые ноги.

— Она не больна, — возразил Ярослав у стены. — Я бы почуял. В ней одна кровь со мной, древняя. Хворь в такой крови я услышал бы, как слышу свою. Тут что-то другое.

— «Другое», — Ярина передразнила Ярослава и фыркнула. — Спасибо, прояснил. А что именно другое, сказать не можешь? Нет? Вот и я не знаю. Так и будем сидеть гадать, пока она себе хвост не отгрызёт? — Друидка сдула с лица упавшую прядь.

— Лиза уже смотрела Тишь. И не нашла ничего, — шипящим голосом ответил Ярослав.

Они переговаривались каждый о своём. Ярина мерила василиска мерками друда и искала хворь, прикидывала снадобья. Ярослав чуял в Тиши родную кровь и тянулся к ней нутром, по-змеиному. Оба были по-своему правы и оба не попадали в цель, и я понимал почему. Ни тот, ни другая не знали того, что знал я.

Опустился на одно колено у кресла, заглянул в темноту. Оттуда на меня сверкнули два испуганных глаза и раздалось предупреждающее шипение.

Понятно. Со мной контактировать тоже не желают.

Воздух в гостиной дрогнул, и передо мной соткалась знакомая фигура Валерьяна. Дед явился, как всегда, без приглашения, показался всем и первым делом сунул нос под кресло, разглядывая забившегося василиска.

— Болезнь, говорите? — призрак выпрямился и с сомнением поскрёб подбородок, сквозь который просвечивала стена. — Не припомню я такого, чтоб магические звери болели. Эти существа не совсем из этого мира. Их хворь людская не берёт. Это что-то другое, помяните моё слово.

— Тогда что? — Ярина задрала голову, глядя на призрака. — Если не болезнь, то с чего ей беситься? Сытая, в тепле, под крышей. Чего ей не хватает-то?

— А вот это вопрос, — развёл руками Валерьян. — Я призрак, а не лекарь по змеиной части.

Стоило деду это сказать, как в дверях гостиной мелькнул рыжий пушистый хвост.

Пушок взлетел на спинку кресла, обвёл комнату чёрными бусинами глаз и тут же уставился на мечущегося василиска.

— Ого! А тут у нас что-то интересное! — Пушок привстал на задние лапки, распушил хвост от любопытства. — Чешуйчатая-то совсем умом тронулась! Гляди, как скачет. Обезумела, не иначе. Допрыгалась, змеюка.

— Пушок, вот честно, не до тебя сейчас. Иди, куда шёл, — мысленно ответил я белке.

Умеет он отвлечь в самый неподходящий момент!

— Так я и шёл! — оскорбился зверёк. — За орехами! А орехи-то, между прочим, снова закончились! А вместо них у меня теперь что? Безумная ящерица в гостиной!

Я уже собирался отослать наглого вредителя подальше и осёкся на полуслове.

Обезумела… Умом тронулась…

Вот оно! Слова Пушка вытащили на свет самую важную мысль. Я выпрямился так резко, что Ярина и Валерьян разом обернулись ко мне.

— Она не больна, — сказал я уже вслух. — Дело совсем в другом. Вспомните, что Тишь сделала недавно. Она ведь сама, без всякого моего участия, привязала себя к Кругу Тишины.

Ярослав поднялся от стены. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками остановились на мне, и в них читалось непонимание.

— К твоему щиту, хозяин, — медленно проговорил он. — Я помню. Но как это связано с тем, что она мечется? Щит охраняет твои земли. Тишь под его защитой, как и все мы. Защита не должна причинять боль.

— Защита не должна, — согласился я. — А вот то, от чего она защищает, ещё как может.

Я шагнул к креслу и опустился рядом с ним на пол, не делая резких движений. Протянул руку не так, как Ярослав, а просто положил её на половицы, ближе к темноте, где пряталась Тишь. И потянулся к ней тем чувством, которым тянулся к лесу, минуя тело.

И сразу всё понял.

Через Тишь шёл удар, давящий на сознание изнутри. Тенелист снова бил по моим землям, проверял Круг на прочность, искал щель. Но в этот раз почему-то Тишь решила взять удар на себя.

Тенелист давил, а она, не умея ни отразить, ни сбросить, металась под этим давлением. Она не сошла с ума. Тишь держала удар, который не по силам держать никому, кроме меня.

Причём забрала его полностью. Так, что я даже ничего не почувствовал. Щит даже не дрогнул — вся атака сразу легла на разум василиска.

— Тише, — проговорил я. — Тише, маленькая. Я разберусь, обещаю.

Я сосредоточился. Удар по Кругу я ощущал как натянутую нить, идущую из глубины мёртвой зоны, от Тенелиста ко мне. По этой нити шёл чужой холод.

Я перехватил поток на себя, оттянул его прочь от василиска, пропустил через собственное сознание. На миг в голове потяжелело, словно лоб стянуло железным обручем.

А затем сделал то, что проделывал уже не раз. Не стал держать оборону пассивно. Собрал чужой удар и швырнул обратно по той же нити, в самую глубину мёртвой зоны. Ответный импульс. Пусть Тенелист знает, что щит ещё и кусается.

Нить дрогнула, натянулась и обмякла. Давление схлынуло, отступило куда-то вдаль. На сегодня всё.

В тот же миг из-под кресла на меня хлынула волна благодарности. Тишь выползла из-под кресла.

Медленно, неуверенно, она подобралась к моей лежащей на полу руке и уткнулась в ладонь узкой головой. Она обвилась вокруг моего запястья, обмякла, и я почувствовал, как уходит из её тельца та лихорадочная дрожь.

— Вот так, — тихо сказал я. — Всё уже прошло.

Ярина смотрела на это, приоткрыв рот. Валерьян крякнул и покачал прозрачной головой.

Я осторожно поднялся, держа василиска на руке, и поднёс его к блюдцу с молоком. Тишь повела ноздрями, опустила голову и принялась лакать — торопливо, будто навёрстывая упущенные часы. Опустошив блюдце наполовину, она оторвалась, моргнула и сама перебралась с моей руки на расстеленный плед. Свернулась там кольцом, уткнула голову под бок и почти сразу засопела, провалившись в сон.

Несколько секунд в гостиной стояла тишина. Потом я подробно объяснил присутствующим, что случилось с Тишью.

— Тенелист, вот сволочь! — выдохнула Ярина. — Он бил по нам, а эта пигалица всё на себя приняла.

— Приняла, желая защитить свою новую семью. Но немного не рассчитала свои силы, — подтвердил я.

— Но перехватил ты, — проворчал призрак, но как-то одобрительно, что ли. — И ответку послал, я почуял. Молодец, чего уж там. Только ты учти, Всеволод. Пока она к щиту привязана, всякий раз так будет.

Ярина перевела взгляд с дремлющего василиска на меня.

— А отвязать её нельзя? — спросила она. — Ну, от Круга твоего. Чтоб не доставалось ей.

Я покачал головой.

— Она сама привязалась. Значит, и отвязывать придётся как-то так же, через её собственную волю. А она, сдаётся мне, отвязываться не захочет, — я глянул на свернувшуюся клубком Тишь.

Ярослав подошёл к пледу, опустился рядом со спящим василиском.

— Хозяин, — проговорил он, не отрывая взгляда от Тиши. — Скажи. Теперь она каждый раз будет так? Брать его удары на себя?

Хороший вопрос. И честного ответа на него у меня пока не было.

— Если захочет, — сказал я. — Похоже, это было её собственное решение. Никто её не заставлял лезть под щит. Она сама приняла удар. А как она это делает, я и сам пока не до конца понимаю.

Я тоже смотрел на спящего василиска и думал. В теории, когда Тишь подрастёт и войдёт в полную силу, она будет отбивать такие удары играючи, не замечая их, как я смахиваю надоедливую мошку. Древняя кровь, окаменяющий взгляд, сила, какой в этих краях давно никто не видел. Тенелист для неё со временем станет досадной мелочью. Но это потом.

А пока она мала, слаба, и каждый такой удар даётся ей через боль. Значит, пока ей надо помогать. Перехватывать удар на себя, как сегодня. И показывать на собственном примере, как с этим справляться, чтобы однажды она научилась делать это сама.

Ребёнок взялся за взрослую ношу. Тут только два пути: либо помочь ему эту ношу удержать, либо смотреть, как она его раздавит. Второе меня не устраивало.

— Присмотри за ней, — сказал я Ярославу. — Пусть отсыпается. Если снова забеспокоится, зови меня немедленно, в любой час. Я обязательно приду.

Ярослав молча кивнул и остался сидеть у пледа, как верный страж.

Я вышел из гостиной. На душе скребло. Тенелист бил всё чаще, прощупывал оборону настойчивее, чем раньше.

Не успел я отойти от дверей и десяти шагов, как следом по коридору метнулся рыжий комок. Пушок нагнал меня, взлетел по штанине на привычное место, на плечо, и завозился, устраиваясь поудобнее.

— Слышь, барон, — зашептал он мне своим ехидным голосом. — А пугает меня эта твоя чешуйчатая. Глазищи такие, что насквозь прожигают. Шипит. Того и гляди цапнет. Я вот думаю, может, её куда подальше? В клетку, а? От греха. А то развелось тут зверья опасного, приличному барону и пройти негде.

— Пушок, — сурово начал я, — ты что, так и не понял, что сейчас произошло?

— А чего тут понимать? — фыркнул он. — Чешуйчатая с ума сходила, ты её погладил, она и успокоилась. Делов-то!

— Эта, как ты выразился, чешуйчатая, — сказал я, и в голосе моём прорезалась сталь, — только что в одиночку приняла на себя удар Тенелиста. Удар, который держу я один, потому что больше в этих землях его держать некому. А она, малявка размером с твой хвост, удержала. Сама вызвалась. Понимаешь теперь?

Пушок замолк. Я почти физически ощутил, как в его пушистой завистливой головёнке ворочаются мысли.

— Ну… — протянул он наконец недовольно. — Подумаешь, удар приняла! Я бы тоже принял, если б захотел. Просто меня никто не просил. А попроси меня, я б ещё и не такое…

— Не сомневаюсь, — хмыкнул я.

— А чего таким тоном⁈ — вскинулся он. — Будто не веришь! Я, между прочим, при жизни целым баронством правил, пока меня в эту вот рыжую шкурку не запихнули! А теперь от меня ещё и подвигов ждут. Где это видано, чтоб барон по дуплам орехи прятал⁈

Я едва сдержал усмешку. Всё было ясно как день. Пушок ревновал. Появилась в поместье новая магическая зверушка, которой все занимались, которую все жалели и которая, ко всему прочему, ещё и подвиг совершила. А про Пушка все забыли. Вот он и наговаривал на Тишь и тем самым выставлял себя в ещё более глупом свете.

— Знаешь что, Пушок, — примирительно сказал я. — Раз уж ты у нас на многое способен, занялся бы чем-нибудь полезным. Вон, Тишь себе дело нашла. А ты чем хуже?

— Полезным? — Пушок озадаченно почесал лапкой за ухом. — Это чем же таким полезным?

— А вот сам подумай. У тебя голова есть, нюх, лапы быстрые. Найди себе занятие по душе. Чтоб от тебя польза была, а не одни жалобы на орехи.

Пушок надолго задумался. Потом, так ничего и не сказав, спрыгнул с плеча и шустрым рыжим росчерком метнулся куда-то по коридору, видимо, искать себе поприще.

Я усмехнулся про себя, глядя ему вслед. Знал бы я заранее, к чему это приведёт, может, и не подталкивал бы. С этого пройдохи станется в попытках принести пользу разнести половину дома. Но сейчас мне было не до беличьих амбиций. Пусть себе думает. Голова занята, значит, под ногами не путается. Уже хорошо.

А меня сейчас ждал другой разговор. Куда более серьёзный.

Палата Северского располагалась в санатории, и шёл я туда с осторожным любопытством. Степан передал, что Сергей Викентьевич пришёл в себя, разгадал загадку своих кристаллов и требовал меня безотлагательно. Что ж, послушаем.

Я толкнул дверь и вошёл.

Северский полулежал на подушках, и выглядел он несравнимо лучше, чем при нашей последней встрече. Желтизна с лица почти сошла, дыхание выровнялось, в глазах появилась осмысленность. В правой руке он сжимал мутно-зелёный кристалл, а у постели, на табурете, дежурила Лиза, проверяя его пульс.

У окна, привалившись плечом к стене, стоял Виктор.

— Господин Дубровский, — проговорил Северский, и голос его, ещё слабый, звучал куда твёрже прежнего. — Хорошо, что зашли. Я уж боялся, до утра вас не дождусь.

— Мне передали, вы хотели меня видеть, — я кивнул Лизе. — Как он?

— Лучше, — коротко ответила целительница, поднимаясь с табурета. — Сердце ровнее, отёки спадают. Купель и камень своё дело сделали. Но печень я пока не вытянула, тут работы ещё на много дней, — она собрала свои склянки и направилась к двери. — Оставлю вас. Мне ещё двоих новых пациентов надо осмотреть,

Она вышла, прикрыв за собой дверь. Мы остались втроём.

— Так что вы хотели сказать, Сергей Викентьевич? — спросил я, придвигая табурет к постели. — Степан говорил, вы разгадали загадку с кристаллами.

— Разгадал, — Северский слабо усмехнулся. — Прост ответ оказался, барон, до обидного прост. А я-то всё на ваши земли грешил, думал, выдавливают они из меня силу. Ничего подобного. Земля ваша тут ни при чём.

— Тогда в чём же дело?

Он приподнял руку с зажатым в ней кристаллом.

— В самих камнях, — сказал он. — Я же как очнулся, первым делом за свои запасы взялся, проверить хотел. И понял. Камни, что я с собой вёз, разряжены были. Оттого и не держали меня, как положено. Они сюда уже полупустыми приехали. Я по привычке думал, что в каждом полный заряд, как всегда, а там хорошо если половина.

Я откинулся на табурете, обдумывая услышанное. Что ж, это снимало добрую половину моих тревог. Версия про лес, выдавливающий чужую силу, отпадала, а с ней и неприятная мысль, что рядом со мной ни один маг земли долго не протянет. Уже хорошо.

— Я отправил Кузьмича за свежими, — продолжил Северский. — К вечеру вернётся, привезёт полные. С ними я живо на ноги встану, вот увидите.

— Допустим, — проговорил я. — Но камни не разряжаются сами по себе. Если они приехали полупустыми, значит, кто-то их разрядил. И сделал это намеренно. Кто мог?

Лицо Северского помрачнело. Он помолчал, перекатывая кристалл в ладони.

— Думал я об этом, — произнёс он наконец. — И полагаю, сосед постарался. С другой стороны от моих земель сидит барон Чумской. Сосед мой давний и, прямо скажем, не из приятных, — старик скривился, будто проглотил что-то горькое. — Видите ли, барон, наследников у меня законных нет. А земли мои Чумскому давно покоя не дают, граничат вплотную. Случись мне умереть, он первый оттяпать их захочет. Вот ему и выгодно, чтобы я в землю лёг поскорее. Сам руки пачкать он опасается, а камни подпортить, чтобы старик сам тихо угас в дороге — в самый раз.

— И вы уверены, что это он?

— Доказательств у меня нет, но больше некому, — Северский неожиданно сжал свободную руку в кулак, и в этом жесте мелькнула прежняя баронская стать, которую болезнь почти сломала. — Только не дождётся он. Слышите? Не для того я с того света вернулся, чтобы Чумскому угодить! Поправлюсь ему назло. И ещё на его похоронах спляшу, вот увидите!

Я отметил перемену. Ещё несколько дней назад Северский был полумёртвым стариком, который шептал, что умрёт в одиночестве. А теперь в нём проснулась злость, та самая, что гонит человека вперёд вернее любого лекарства.

— И что ты с Чумским делать будешь? — спросил Виктор, глядя на отца. — Если он и впрямь тебя извести пытался.

Вопрос был задан вроде бы просто, но я уловил в нём второе дно. Виктор спрашивал не из праздного любопытства. Он до сих пор не дал ответа на предложение отца, не решил, входить ему в род Северских или нет. А от того, как поведёт себя отец, как поступит с обидчиком, многое для него зависело.

Виктор взвешивал. Смотрел, что за человеком стал спустя долгие годы Сергей Викентьевич на самом деле, теперь, когда смерть отступила и можно судить о нём не по предсмертному бреду, а по делам.

Северский это тоже понял. Он не спешил с ответом, обдумывал, и я видел, что отвечает он не столько мне или себе, сколько сыну.

— Тут, Витька, несколько путей, — проговорил он медленно, спустя целую минуту. — Вот смотри. Если ты примешь моё предложение, войдёшь в род, станешь моим законным наследником, тогда Чумской сам угомонится. Ему ведь что нужно? Земля бездетного старика. А если у меня объявится сын и наследник, признанный по закону, то и претендовать ему станет не на что. Вся его затея потеряет смысл. Тогда я и отделаюсь малой кровью. Завалю ему забор по меже, а если спросят, то скажу, вон ветром повалило, пусть восстанавливает и злится. Мелко, конечно, за попытку извести меня раньше срока стоило бы ответить и покрепче. Ну да ладно. Стары мы с ним оба для большой свары.

Он перевёл дух и продолжил, уже жёстче:

— А вот если останешься бастардом без прав, тогда дело другое. Чумской поймёт, что наследника у меня как не было, так и нет, и не остановится. Раз попробовал камни подпортить, попробует и ещё что. А мне тогда придётся себя обезопасить всерьёз. Вот такой расклад, Витька.

В палате повисла тишина. Виктор стоял, опустив голову, и желваки на его скулах ходили ходуном.

Я не вмешивался. Старик сказал всё верно и, что важнее, сказал честно.

Виктор так ничего и не ответил. Только глянул на отца исподлобья, коротко, и отвернулся к окну. Решение он ещё не принял.

Северский не стал на него давить. Мудро. Откинулся на подушки, прикрыл глаза, перевёл дух.

— С Чумским я разберусь, — проговорил он спустя время уже спокойнее. — Так или иначе. Не первый день на свете живу, повидал и не таких соседей. Дело терпит, после собрания решу, — он приоткрыл один глаз и посмотрел на меня. — А вот собрание не терпит, господин Дубровский. Завтра уже. И тут вот какая проблема выходит.

— Какая же?

— Как я туда поеду? — Северский слабо повёл рукой вдоль укрытого одеялом тела. — Вы на меня посмотрите. Я пока на ногах толком не стою, без чужой руки и до окна не дойду. А надо ехать в Волгин, в полный зал, под взгляды всей губернии, и там ещё держаться, говорить, давать показания.

— О том, как вы доберётесь до собрания и досидите до конца, не стоит переживать, Сергей Викентьевич, — ответил я. — Жизни вашей уже ничто не угрожает, тут Лиза своё дело сделала. А чтобы вы продержались завтра весь день на ногах, есть у меня один способ. Помимо ваших камней.

— Сергей Викентьевич, есть способ продержаться завтра. И подсказали мне его вы сами.

Северский приподнял бровь, перекатывая кристалл в сухой ладони. Камень был мутный, выдохшийся, и старик гонял его между пальцами уже скорее по привычке, чем ради какой-то пользы.

— Я? — он усмехнулся одним уголком рта. — Не припомню, барон, чтобы давал вам советы. Скорее наоборот у нас с вами обычно выходит.

— Вы сказали — будь у вас полностью заряженные камни, то встанете на ноги и продержитесь столько, сколько потребуется. Было такое?

— Было, — он кивнул не сразу, словно проверяя себя. — Кузьмич к вечеру обещал привезти свежие. Я говорил уже.

— Привезёт. Только заряжены ли они будут как следует? Вы сами признались, что прежние приехали полупустыми. Как мы можем быть уверены, что новые окажутся лучше? Если за этим стоит Чумской, он мог дотянуться и до ваших запасов в усадьбе. Какой путь проделывают эти кристаллы?

— Ну, как я и сказал, их Кузьмич возит. Из города, от лавочника, — старик помолчал. — А лавочник берёт у кого придётся. Мне о том знать не положено было, я платил да брал.

— Вот видите. Через сколько рук прошёл ваш камень, прежде чем лечь вам в ладонь, вы не считали ни разу. А руки там могут быть нечистые. Камень и подменить недолго. Да и заряд из него можно спустить тайком, чтоб вы про то узнали в самый неподходящий момент, посреди собрания.

Кристалл замер в его пальцах. Об этом старик, судя по лицу, даже не подумал. Он поднёс его к глазам, будто впервые увидел в нём не подмогу, а возможную измену.

— И что вы предлагаете? — спросил он уже без лёгкости в голосе. — Зарядить камни прямо здесь? Барон, вы плохо представляете, как это делается. Чтобы наполнить кристалл, нужны излишки силы магии земли. Непременно земляной, родственной по природе. Я в прежние годы так и поступал. Сила за день не вся уходит, остаток некуда девать, вот я его в камни и сливал, как воду в кадку про запас. А теперь излишков нет. Мне самому едва хватает сердце гонять да ноги переставлять.

— Камни заряжать я и не собираюсь, — ответил я. — Не моё это ремесло. Чужую вещь, сделанную не мной, я наполню кое-как, навряд ли даже наполовину. Да и вряд ли вам это поможет. А нам нужна стопроцентная гарантия, что вы завтра спокойно отсидите всё собрание. Я предлагаю нечто иное. Не камень. Оберег!

— Оберег? — Северский нахмурился. — Вы уж не обижайтесь, барон, но звучит это… Кто в здравом уме будет доверять оберегам? Это крестьянское дело! Я дворянин, а не деревенская повитуха, чтобы ересь всякую на шее таскать!

Видать, барон ещё многого не понимает.

— Вы сильно ошибаетесь. Не понимаете, как друидическая магия работает, — я достал из-за пазухи то, что собрал ещё с вечера, и положил на одеяло. — Вот, взгляните. Что скажете? Всё ещё думаете, что мой оберег похож на крестьянскую поделку?

Старик выпучил глаза. На белом полотне лежала созданная мной хрупкая вещица. Чёрный корень, выкопанный из-под старого дуба, что рос у моей рощи. Я обточил его, и теперь он лёг в ладонь как влитой. В развилку корня я вживил жёлудь, ещё живой, не высохший, а в основание вплёл прядь конского волоса и тонкую жилу серебра, оплавленную по краю.

Всё строго по учебникам Валерьяна. По которым я продолжал тренироваться почти каждый день.

— Корень дуба, — начал я, тронув оберег пальцем. — Дуб берёт силу из земли и держит её дольше всех деревьев, оттого и живёт по триста лет. Жёлудь — семя, в нём тоже есть жизнь, но она свёрнута, ждёт своего часа. Серебро силу проводит, а волос вяжет одно с другим. По отдельности это обычный мусор из-под дерева. А вместе выходит могущественный сосуд. Только наполнять его будем не одной магией земли, как ваши камни. Камень держит сухую силу, мёртвую. А этот возьмёт две сразу. Магию земли и магию жизни. Вместе они не дадут вам упасть. Эти две силы отличаются друг от друга, но в то же время они связаны. Как сёстры в каком-то смысле. И держать этот оберег вас будет не час и не два, как ваши кристаллы. А целые дни.

Северский долго молчал, разглядывая корень на одеяле. Потом перевёл взгляд на меня, и в глазах его смешались недоверие и невольное любопытство.

— Складно поёте, барон. Да только кто его наполнит, ваш корень? Вы давеча сами сказали, не ваше ремесло земляную силу лить.

— Моя задача состоит в другом, — помотал головой я. — Провести силу через себя и уложить её в оберег — вот что мне нужно сделать. А магию земли даст другой человек, — я обернулся к окну, где у стены, скрестив руки, молча стоял Виктор.

— Витька, — произнёс старик. — Это вы про него?

— Про него. Виктор — маг земли. Той же крови, что и вы. Кому, как не сыну, дать силу земли для отцовского оберега.

Виктор оттолкнулся плечом от стены. Лицо его осталось ровным, но плечи выдали напряжение, я заметил, как натянулась ткань на спине.

— Я готов попробовать, — проговорил он. — Если делу поможет.

Северский упрямо замотал головой.

— Ничего не выйдет, барон. Я порыв ценю, да вот толку от него не будет. Витя, ты пойми правильно, не в обиду тебе, — он повернулся к сыну, и голос его смягчился. — Сила твоя ещё не та. Я её отсюда чую, с подушки. Хорошая сила, крепкая, в наш корень пошла. Но её ещё развивать надо. Пока что она слишком молодая да непокорная. Её мало просто влить.

— Конечно, — подтвердил я. — Ничего не получится, если Виктор напрямую будет вливать в оберег. Тут вы правы. Для этого-то я вам и нужен.

— Не совсем понимаю, что вы хотите сделать, господин Дубровский, — нахмурился старик.

— Слушайте, как мы поступим. Я уже всё продумал. Виктор отдаёт силу земли. Я принимаю и пропускаю через себя. Обтёсываю её, подгоняю под вас. И тут же добавляю свою магию жизни. На выходе в оберег идёт уже не дикая молодая мощь, а две силы, свитые в единое целое. Корень примет их и удержит. Куда дольше камня.

Старик долго молчал. Пальцы его замерли на одеяле, и я видел, как он перебирает в уме всё, что знал о магии за свою долгую жизнь, и не находит этому места.

— Ох и мудрёно же всё это звучит, барон… — вздохнул Северский. — Думаете, получится?

— Получится, — кивнул я. — На деле выйдет проще, чем на словах. Доверитесь?

Северский поглядел на сына, потом на меня. Вздохнул.

— А куда мне деваться? Вариантов у меня немного. Либо слушаться вас, либо — на тот свет. А я ещё не вернул вам должок. Да и с Виктором… — он осёкся. — С сыновьями своими не разобрался.

Охотник, видимо, захотел прервать монолог отца и тут же подошёл к изголовью кровати.

— Что мне делать? — спросил он коротко.

— Для начала выйдем во двор. В палате зарядить оберег не получится, — пояснил я.

— Почему во двор? — Северский поморщился. — Зачем вам двор-то этот сдался? Холодно там по вечеру. Я простыну, и без оберега помру, и с оберегом!

Тьфу ты! Он ещё и капризничает. Нашёл время!

— Не помрёте, — отрезал я. — Корень родился на этой земле и наполнять его проще неподалёку от леса. Здесь, между нами и почвой перекрытия и доски. Я докричусь и сквозь них, только крику будет много, а толку мало.

Старик хотел возразить, открыл было рот, но передумал. То ли сил спорить не осталось, то ли любопытство пересилило. Виктор подхватил его вместе с одеялом и понёс во двор. Я взял оберег, завернул в платок и пошёл первым, освещая лестницу свечой.

Нашёл место у старой яблони. Там земля не утоптана, значит и магия будет проходить лучше.

— Кладите его сюда, на траву, — велел я Виктору.

— Я на земле не сидел с тех пор, как чин получил, — проворчал старик, но опустился без спора.

Я положил оберег на землю у самых корней яблони.

— Теперь слушай внимательно. Я не возьму у тебя силу, как берёт твой отец, — объяснил Виктору я. — Вместо этого я её попрошу у земли. Ты, главное, передавай мне силу ровным потоком. Не лей через край, не жми. Дальше моя забота.

— А если перелью? — уточнил он. — Знаешь ведь, я, если магией и пользуюсь, то сразу её выбрасываю. Вдруг разом всё выйдет?

— Не беспокойся, не перельёшь. Земля лишнего не примет, а я лишнего не пропущу. Будет много — прикрою. Будет мало — попрошу ещё. Твоё дело отдавать ровно и следить за дыханием.

Я прикрыл глаза и мысленно потянулся к роще. Из самого Истока силу я тянуть не стал, ни к чему будить лес ради одного оберега.

— Давай, — скомандовал я.

Виктор выдохнул. Сила пошла от него в почву, и я сразу же ощутил её в себе. Энергия воспринималась тяжело. Будто мне на плечи мешок влажной глиняной земли повесили.

Я принял магию не в себя. Вместо этого сразу же направил её через корни яблони. Пустил по дереву вверх, к ветвям, и оттуда вниз, к оберегу. Как электричество перемещается по проводам, так и магический ток заструился по живой древесине. И направленная мной сила менялась в самом древе. На выходе её уже было не узнать.

Жизнь и земля — две струи сплелись, обвили друг друга, и я повёл их вместе в чёрный корень оберега.

— Чуете? — спросил я, не открывая глаз.

— Чую, — отозвался Северский. Голос его дрогнул. — Тепло пошло! Поверить в это не могу, барон… От вашего корешка жар как от печи. И в грудь отдаёт, и в ноги. Камни мои так не грели сроду.

Через пару минут ритуал можно было уже завершать.

— Всё, хватит, — сказал я Виктору, когда корень налился до краёв и жёлудь в нём перестал набухать. — Закрывай. Только не спеша. Не разрывай поток слишком резко.

Виктор отнял руку от земли. Поток иссяк не сразу — ещё дотёк остаток — и смолк. Я открыл глаза и поднял оберег с травы. Он был полностью готов.

— Готово, — сказал я и протянул оберег старику. — Носите на груди, под сорочкой, у самого сердца. Корень будет питать вас сам, понемногу, и землёй, и жизнью. Этого должно хватить на три дня.

Северский взял оберег дрожащими пальцами и поднёс к глазам. Лицо старика начало меняться. Серая бледность отступала, в щёки возвращалась краска, и спина, что весь день горбилась над одеялом, понемногу распрямилась.

— Я её чувствую, — прошептал он. — Сила возвращается. Получилось, Всеволод Сергеевич. У вас получилось… — он повесил оберег на шнур, спрятал под сорочку, прижал ладонью к груди. — Я перед вами в долгу, барон. Не за корешок. За то, что не дали при всех опозориться. Без оберега я точно на суде свалюсь. Хотя вы имели полное право не помогать мне. Учитывая, как я с вами поступил ранее…

— Сочтёмся, — ответил я и поднялся, отряхивая колени от прилипшей полыни. — Виктор, помоги отцу встать. Расходимся. Нам всем надо отдохнуть. Завтра будет очень непростой день.

Да… Время, наконец, пришло. На завтрашнем собрании решится не только моя судьба, но и судьбы многих людей. Я бы даже сказал, что от исхода суда зависит будущее всей Саратовской губернии.

К утру Северский держался на ногах сам, без палки и без чужого плеча.

Мы выехали в Волгин рано. Ещё даже светать не начало. На улице было темно и прохладно.

Я, Северский, Виктор и Слава. Охотники шли при нас как охрана, хоть на собрание их и не пустят. Но пусть лучше с нами будут те, кто сможет прикрыть спину, если вдруг что-то пойдёт не по плану.

Всю дорогу старик молчал, глядел на окружающий нас лес и время от времени поглаживал оберег на груди.

Вскоре мы добрались до Волгина. Уездный суд стоял на центральной площади. Он находился в огромном трёхэтажном здании с колоннами и широкой лестницей. Сегодня здесь будут судить не по обычному укладу, не воров и не должников.

Насколько я знаю, с дворянами в этом мире закон обходится иначе. Меня не может судить тот же человек, что разбирается с обычными гражданами.

Астахов кратко рассказал мне, как работает эта система, но подробности мне предстоит узнать уже в процессе разбирательств.

— Дальше нам нельзя, — сказал Слава, остановившись у нижней ступени. — Мы тут постоим, у входа. Если надо чего, кричите, мигом прибежим.

Мы с Сергеем Викентьевичем прошли внутрь. Шёл старик относительно бодро. Учитывая, что ещё пару дней назад его от трупа было сложно отличить, можно сказать, будто он и вовсе полностью выздоровел.

Оказавшись в фойе, я завертел головой, высматривая Астахова. Юриста нигде не было, хотя суд уже скоро должен начаться. Зато у колонны обнаружились двое, кого я предпочёл бы не видеть вовсе.

Барон Пётр Алексеевич Чернов стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня с таким отвратительным прищуром, будто я действительно в чём-то виноват перед ним. Хотя мы оба знаем, что все эти обвинения — клевета.

Рядом с ним был Георгий Николаевич Озёров. Граф покручивал на пальце тяжёлый перстень. Завидев меня, оба тут же двинулись навстречу. Будто только и ждали моего появления.

— Барон Дубровский, — протянул Озёров. — Какая встреча. А я уж думал, вы не доедете. Дороги нынче опасные, сами знаете. Всякое случается с теми, кто едет один по нашим-то местам. То мост подгниёт, то лихие люди попадутся.

— Несомненно опасные. Особенно благодаря моим «добрым» соседям, — сухо усмехнулся я. — Благодарю за беспокойство о моём здоровье, граф. Не ждал от вас такой заботы. Прямо-таки растрогали.

Чернов усмехнулся, но усмешка вышла кривая.

— Не обольщайтесь, — добавил Чернов. — Полагаю, граф просто изъявил любопытство. Нам обоим интересно, с чем вы сюда явились. С пустыми руками или всё же надумали признать вину. Дело против вас тяжёлое, иной бы на вашем месте уже в ногах валялся.

— Дело тяжёлое, — закивал я. — Спору нет. Только тяжёлое оно для того, кто его затеял.

— Дерзко, — заметил Озёров. Резко перестал крутить свой перстень. — Очень дерзко для мальчишки, который и года на своей родовой земле не прожил. Иные за такую дерзость головой платили.

— А вы насчёт моей земли не беспокойтесь, — ответил я. — Вы всё гадаете, достанется ли она вам… Но я бы на вашем месте не стал надеяться, что суд закончится для вас добром, Георгий Николаевич. Ну… Не будем гадать! День длинный, всё ещё впереди.

Озёров открыл рот, лицо его дёрнулось, но сказать он ничего не успел.

— Господа, — раздался со стороны знакомый голос. — Я бы попросил отложить любезности до начала заседания. Барон, я вас уже обыскался!

Астахов поднимался по ступеням, прижимая к боку потёртую кожаную папку. Выглядел он так, будто не спал с тех пор, как мы с ним в последний раз разминулись. Но при этом старался выглядеть бодрым и нервно подёргивался, словно выпил чуть ли не смертельную дозу кофе.

Чернов и Озёров переглянулись и молча отступили. Отошли к колоннам, но взглядов с меня не сводили.

— Аркадий Аристархович, — я приветственно кивнул юристу и с облегчением выдохнул. — Я уж было решил, что вы передумали и оставили меня одного среди волков.

— Такое в мои привычки не входит! Если и опаздываю, Всеволод Сергеевич, то исключительно по делу, — мы обменялись рукопожатиями. — У меня для вас есть хорошая весть и дурная. С чего начать прикажете?

— С хорошей, разумеется. Дурноты нам сегодня и на суде хватит.

— Резонно. В общем, я просчитал дело со всех сторон, всю ночь над ним просидел. Бумаги ваши в порядке, я их трижды перебрал. Показания свидетелей уточнил. Всё, что мы с вами планировали, готово! Я бы сказал, что вероятность нашей с вами победы — шестьдесят пять из ста, — он понизил голос. — Поверьте, по нашему ремеслу это много, барон. С такими картами садятся играть смело и встают с прибылью.

— Рад слышать. Хоть и не скажу, что такой процент меня устраивает, — заключил я. — А что за дурная весть, которую вы упомянули?

Астахов помолчал, поправил папку под мышкой, оглянулся на колонны, где маячили Чернов с Озёровым.

— Предчувствие у меня скверное, барон. Тяжко я себя ощущаю с самого утра. С тех пор как из дому вышел, дурнота подкатывает. Будто мы чего-то не знаем, а враги про нас знают всё. Словно… Знаете, в карточных играх бывает двойной козырь…

— Да что ж вы сегодня всё про азартные игры да про вероятности твердите! — я с трудом сдержал улыбку. — Господин Астахов, вы меня удивляете. Сначала вы собираете факты, изучаете законы, а затем заявляете, что у вас дурное предчувствие. С каких это пор юрист верит приметам?

— А вы не смейтесь, — сказал он серьёзно. — Бумаги говорят, что я должен знать. А предчувствие говорит о том, чего я знать не могу. Нутро меня ещё ни разу не подвело, понимаете? Бумаги подводили, а нутро нет! Так что будьте внимательны, барон. Особенно если почуете, что мы побеждаем. Враги тоже хорошо подготовились.

— Учту, не беспокойтесь, — кивнул я.

— Идёмте. Сейчас уже начнётся заседание.

Я подставил Северскому локоть, и мы вошли в зал.

Вдоль стен помещения тянулись несколько ярусов со скамьями. Почти все уже были заняты дворянами.

Вроде ничего необычного. Но всё же я ощущал лёгкий дискомфорт. В лесу находиться гораздо приятнее. Атмосфера здесь давящая. Вокруг меня собралась знать, привыкшая решать чужие судьбы.

Я провёл взглядом по рядам и нашёл своего сюзерена. Граф Бойков сидел во втором ряду слева. Он смотрел на меня, и во взгляде не было ни тепла, ни поддержки, на какую я всё же рассчитывал. Он отвёл глаза первым, раньше меня.

— Видали? — шепнул я Астахову, наклонившись. — Граф Бойков не больно-то горит желанием нас поддерживать.

— Видал, — отозвался поверенный, не поворачивая головы. — Это, барон, как раз и стоит отнести к моему дурному предчувствию. Возможно, Бойкову что-то напели на ухо. И, судя по его лицу, он тому поверил. А если сюзерен в ответчика не верит, дело уже наполовину играет против нас. Помните об этом.

«Чудесные» новости — иначе и не скажешь.

Мы расположились на свободной скамье. Северский опустился рядом. Чувствовал он себя неплохо. Оберег отлично держал его на плаву.

Наконец, в глубине зала отворилась боковая дверь, и говор дворян стих сам собой.

В зал вошёл человек в чёрной мантии с серебряным шитьём по вороту. Высокий, костлявый, с длинным бледным лицом. За ним слуга нёс тяжёлый посох с навершием в виде раскрытой ладони, на которой лежали маленькие серебряные весы. Мужчина неспешно поднялся на возвышение.

И в этот момент его слуга ударил посохом о пол и прокричал:

— Блюститель Уложения, его милость Владимир Максимович Стужев.

Скамьи зашуршали, заскрипели. Все, кто находился в зале, сразу же встали, приветствуя блюстителя — судью для дворянского сословия. Даже графы поднялись, и Озёров в том числе.

Я наклонился к Астахову.

— Блюститель Уложения? — шепнул я. — Что ещё за чин такой? Это вы про него мне в прошлый раз рассказывали?

— Высший третейский судья по тяжбам знати, — прошептал он. — Над дворянами в таких делах один он и есть. Что Владимир Максимович скажет, то и является словом закона. И обжаловать некому. Его не назначают сверху, его выбирают сами рода. Всем собранием. И то лишь раз в семь лет. Подкупить его нельзя — сразу вас предупрежу. Бесполезное и опасное занятие. Равно как и запугивать его. За всё то время, что я себя помню, не могу сказать, чтобы Стужев хоть раз осудил кого-то неправомерно. Но… Он всегда на стороне бумаг. Если доказательства наши окажутся слабее, чем у Озёрова… Сами понимаете. На предчувствие он полагаться не станет.

Владимир Максимович опустился в кресло.

— Садитесь, — произнёс он. Голос у блюстителя был сухой, предельно спокойный, но в то же время достаточно громкий, чтобы заполнять собой весь зал. — Открываю слушание по тяжбе родов. Истцы — граф Озёров, барон Чернов. Ответчик — барон Дубровский. Огласим обвинения.

Слуга развернул свиток, откашлялся.

— Барону Дубровскому вменяется. Первое. Незаконное проведение магических экспериментов, что привели к разрушению барьера Поволжской аномалии. Второе. Незаконное проникновение на территорию барона Чернова с последующей кражей его личного имущества. А также третья тема — необходимость проведения комиссии с целью закрытия санатория Дубровского.

По залу прошёл ропот. Да уж, проблем у меня немало! И кажется, отвертеться от всех разом точно не выйдет. Но…

Они ещё не догадываются, с какой информацией сюда пришёл я.

— Что ответчик скажет на обвинения? — Владимир Максимович повернул ко мне бледное лицо. — Признаете вину? Будете отрицать? Или же попросите снисхождения?

Я поднялся. Астахов набрал воздуха в лёгкие и задержал дыхание.

Пора сделать первый ход.

— Ваша милость, — заговорил я. — Ни признавать, ни просить снисхождения я не стану. На каждое из обвинений у меня и моего юриста готов ответ, и ответ полный. Но прежде я прошу занести кое-что иное в Уложение.

Владимир Максимович чуть склонил голову набок.

— Говорите, — попросил он.

— Мы с Аркадием Аристарховичем явились сюда не оправдываться. Вместо этого мы будем обвинять! — заявил я. — И прежде чем это собрание разойдётся по домам, по меньшей мере один из тех, кто сидит сегодня в креслах истцов, покинет этот зал под стражей.

Вот и всё. Первая фаза моего плана началась.

В зале повисла тишина. Слышно было только скрип пера — секретарь в другом конце зала уже вовсю записывал весь ход начавшейся тяжбы.

Каждый в этом помещении пытался понять, не послышались ли людям то, что я сказал. Очевидно, меня сейчас считают скорее наглым глупцом, нежели храбрецом. Но ничего, их мнение ещё изменится.

Я не спешил. Молча ожидал, когда дворяне осознают сказанное мной.

Озёров опомнился первым.

— Это неслыханно, — вскрикнул он и упёрся костяшками в стол. — Обвиняемый смеет угрожать почтенному собранию. Вы слышали? Он намерен обвинять нас! Нас!

— Барон Дубровский забывается, — поддакнул рядом Чернов. Голос у него дрогнул на середине фразы, и я это отметил. Человек, уверенный в своей правоте, так не говорит.

Стужев поднял ладонь, и оба замолчали.

— Граф Озёров, барон Чернов, — произнёс Стужев негромко, но зал расслышал каждое слово. — Здесь говорю я, и я здесь решаю порядок, в котором говорят остальные. Ещё одна реплика без моего дозволения, и я внесу её в протокол как неуважение к разбирательству.

Чернов сел. Озёров задержался на лишнюю секунду, давая понять, что подчиняется не из страха, а из вежливости, и тоже опустился на место. Старый приём. Я таких видел сотни на переговорах, где проигрывающая сторона цепляется за позу, когда аргументы уже кончились.

— Барон Дубровский, — Стужев перевёл взгляд на меня. — Ваше заявление я отмечу. Но разбирать мы будем по порядку, обвинение за обвинением. Если всплывут факты против истцов, они будут рассмотрены. Если это окажется пустой угрозой, она будет рассмотрена тоже.

— Понял, Владимир Максимович, — ответил я. — Я готов отвечать по порядку.

«По порядку» меня вполне устраивало. Каждое обвинение мы с Астаховым уже разложили по полочкам. У нас всё готово. Три претензии, три ответа, и в каждом ответе своя мина для тех, кто эти претензии подал.

Астахов пока не спешил вступать в дискуссию. Он молчал — и это хорошо. Хороший юрист всегда молчит, пока не наступит нужное мгновение, когда одно его слово может превратится в удар.

— Первое обвинение, — Стужев заглянул в лист. — Барон Дубровский своими магическими опытами разрушил защитный барьер, сдерживавший Поволжскую аномалию, чем поставил под угрозу Саратовскую губернию, а возможно, и сопредельные земли. Истец — граф Озёров. Что скажете?

Вот оно. Самое тяжёлое из трёх. Если меня смогут обвинить в этом, то остальные можно и не разбирать. Меня лишат титула, изгонят с моих земель. Возможно, даже отправят на каторгу. А для меня это верная смерть. Я не могу расставаться со своим лесом.

Озёров не зря поставил первым именно это обвинение.

Настало время разыграть свой главный козырь. Я не стану отвечать сам.

Не для того я этот «козырь» так долго готовил.

— С позволения собрания, — заговорил я, — по этому обвинению буду говорить не я, а свидетель. Сергей Викентьевич Северский.

Я повернулся к скамье, где сидел старик.

Он медленно поднялся, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы набраться сил для ответа.

И меня начало напрягать его поведение. Он молчал достаточно долго, чтобы мы с Астаховым уже могли почувствовать подвох. В голове крутилась лишь одна мысль.

Северский не тот человек, на которого можно поставить и спать спокойно. Одно его слово против меня — и отболтаться уже не выйдет. В прошлой жизни я называл это «риск контрагента». Подписываешь сделку, а партнёр в последний момент может всё переиграть, и юристы тут уже не помогут.

Но одно я знал точно. Северский дал мне слово. И в тот момент я видел в его глазах искренность и раскаяние. Он не должен меня предать.

— Я скажу правду, — хриплым голосом произнёс Северский. — Барьер разрушил не барон Дубровский. Барьер разрушил я.

Зал выдохнул разом. Кто-то привстал. Озёров дёрнулся, будто его ударили.

Северский говорил недолго. Рассказал, что делал у границы аномалии, почему и каким образом всё пошло не так, и я слушал вполуха, потому что эту историю знал и без него. Меня интересовали лица. Я смотрел, как наклоняется вперёд Бойков, как мрачнеет Стужев.

— Он лжёт! — Озёров всё-таки не выдержал. — Дубровский его подкупил! Этот человек при смерти, ему пообещали лечение, спасение, что угодно! Он скажет что угодно за глоток жизни!

Удар был хорош. Звучит очень логично. Я бы сам поверил словам Озёрова, если бы оказался кем-то из дворян со стороны. Всё так и выглядит. Умирающий, которого приютил обвиняемый, вдруг берёт на себя чужую вину.

— Это серьёзное замечание, — сказал Стужев, повернувшись к Северскому. — Что вы ответите?

Северский выпрямился. Болезнь болезнью, но в этот миг в нём проступило что-то от прежнего человека, того, кто когда-то держал в руках власть и не привык, чтобы её оспаривали.

— Вы считаете, что меня можно подкупить, граф? — бросил Северский Озёрову. — Смеете порочить моё имя? Что ж, обойдётесь без такого удовольствия. Мои слова — правда. И я готов принести магическую клятву.

В зале снова стало тихо.

Магическая клятва. Здесь это не фигура речи.

Человек связывает силой своё слово, и если слово ложно, сила забирает жизнь на месте. До чего любопытно устроен этот мир!

Казалось бы, дай такую клятву приносить каждому свидетелю, и ни одно дело не затянется. Но так уж вышло, что магической клятвой пользуются нечасто. Когда-то, по слухам, пробовали ввести её как обязательное правило, и правило не прижилось.

Дворяне рассудили так, что клятва — это не повинность, а право. Возможность, которой человек распоряжается сам. Заставить аристократа поклясться жизнью никто не может. А предложить её самому, чтобы разом перерубить все сомнения, дозволено.

Северский воспользовался этим правом. Он поднял руку, и на пальцах его заиграло тусклое свечение. Он произнёс слова ритуала:

— Клянусь, что барьер разрушен моей рукой и моим умыслом, а барон Дубровский к этому непричастен. Как раз наоборот, он сделал всё, чтобы предотвратить катастрофу, — закончил Северский. — Если лгу, пусть сила заберёт меня здесь же.

Но сила его не тронула. И этим всё было сказано.

Озёров медленно опустился на место. Я видел, как побелели у него костяшки на сжатом кулаке, кожа над желваками того и гляди была готова лопнуть. Он понял, что первый ход проигран, и теперь лихорадочно думает, как бы контратаковать.

Но Озёров не стал долго думать. Уже через полминуты Георгий Николаевич выдал:

— Допустим! Допустим, барьер разрушил Северский. Но кто привёл его к границе аномалии? Друид хорошо чувствует свою территорию? Если так, то Дубровский не мог не знать, что на его границе творится опасное колдовство. Знал и молчал. А молчание при таком знании — это соучастие.

Вот это было умно. Он не стал спорить с клятвой, её не оспоришь. Он развернул её против меня, перекинул вину с действия на бездействие. Я почувствовал, как по залу прошла волна, как закивали несколько голов на скамьях.

Я открыл было рот, но меня опередил Северский.

— Барон Дубровский не знал, — сказал он. — Потому что я скрывал. Я ставил завесы именно для того, чтобы ни один друид не учуял мою работу. В том числе и от него. Если угодно, я и это покрою клятвой.

Я догадывался об этом. Подозревал, что именно с помощью магии земли Северскому удалось скрыть от меня своё присутствие. Хорошо, что он среагировал быстро. Дал ответ до того, как это сделал я.

Из моих уст это прозвучало бы менее убедительно, ведь сейчас идёт разговор со свидетелем, а не с обвиняемым.

— Не нужно больше клятв, — резко бросил Стужев. — Двух клятв по одному вопросу Уложение не требует. Достаточно. Первое обвинение я нахожу необоснованным. Граф Озёров истолковал события превратно. Разрушение барьера лежит на бароне Северском, и его вина будет рассмотрена отдельно. С барона Дубровского по первому пункту обвинение снимается.

Я позволил себе выдохнуть. Не зря я так долго возился с Северским. Мой план сработал. С одним пунктом разобрались. Осталось ещё два!

Чернов не стал дожидаться, пока ему дадут слово. Он поднялся сам, и Стужев на этот раз не оборвал его, только кивнул.

— Тогда я перейду к своему обвинению, — Чернов говорил быстро, будто боялся растерять решимость. — Этот человек проник на мою землю. Ночью, тайно, как вор. Он похитил мою лодку и скрылся по реке. Я подал жалобу в установленном порядке. И я своё обвинение подкрепил. Я принёс магическую клятву, что факт проникновения и факт похищения имели место. Барона Дубровского на своих землях я видел сам. Лично. И это занесено в протокол ещё неделю назад.

— Да, занесено, — подтвердил Стужев, заглянув в листы. — Факт проникновения и факт изъятия лодки задокументированы и сомнению не подлежат. Обвинение серьёзное, барон Дубровский. Что вы ответите?

А ответить было сложно. Потому что Чернов не врал.

Я и в самом деле пробрался на его землю. Я и в самом деле увёл его лодку. Всё, что он сказал, было правдой, и клятва его держалась крепко, потому что лгать было не о чем.

Взгляды собравшихся дворян снова обратились ко мне, и теперь в них было меньше сочувствия и больше любопытства. Все ждали, как я выкручусь из того, в чём, очевидно, виноват.

Расклад я понял быстро. Да, я был на его земле. Да, я взял лодку. Но я делал это не ради воровства! Чернов держал у себя Павла Демьяновича. Держал силой, в плену, и собирался убить рано или поздно и его, и студентов, которых прихватил заодно как заложников. Я пришёл туда вытащить его, а лодка была всего лишь средством. Угнал бы я телегу, если бы она там стояла, и суть бы не изменилась.

Вот только студентов я в это втягивать не собирался. У нас был уговор. Они исследуют мои земли тихо, не болтают обо мне, а я не показываю, что вообще с ними знаком. Хуже того, я был почти уверен, что Озёров и Чернов уже подобрались к кому-то из университетского начальства. Стоило мне назвать студентов, и из академии пришла бы бумага, что эта троица всю ту неделю прилежно сидела на занятиях. Меня бы выставили лжецом, а это уже будет для меня отягчающим фактором.

Значит, отбиваться надо иначе. И способ у меня уже есть. Мы с Астаховым придумали его заранее и заранее же подготовили.

— Барон Чернов сказал правду, — произнёс я, и по залу прошёл удивлённый шепоток. — Я был на его земле. Я взял его лодку. Всё так. Не стану этого отрицать.

Чернов растерянно моргнул. Он ждал отпирательства, а получил признание и теперь не знал, что с ним делать.

— Однако барон Чернов в своей клятве сказал не всю правду. Он не солгал. Он умолчал. А это, как известно собранию, разные вещи.

Я повернулся к Астахову и кивнул. Тот выступил вперёд, раскрыл папку и протянул Стужеву несколько листов.

— Позвольте приобщить к делу, Владимир Максимович, — сказал он. — Это показания Павла Демьяновича Тишкова, отца целительницы из санатория барона Дубровского. Заверены нотариальной магической печатью. Документ подлинный, печать проверяема.

Стужев взял листы. Начал читать. Я следил за его лицом и видел, как сходятся у него брови, как он перечитывает каждую строку дважды.

Мы с Астаховым и Павлом Демьяновичем сделали ровно то же, что Чернов, только на ход вперёд. Скрепили магией показания человека, который и сидел у барона в плену. Того самого, ради кого я и лез на чужую землю. Павел Демьянович подробно, под печатью, изложил, как долго его держали и как, и как однажды ночью пришёл человек и вывез его по реке. На той самой лодке Чернова. Выходило, что я похитил у барона не имущество, а пленника.

— Барон Чернов поклялся, что я проник на его землю и взял его лодку, — сказал я, пока Стужев читал. — И это чистая правда, я подтверждаю каждое слово. Барон только забыл упомянуть, зачем у него на землях оказался измученный человек и почему мне пришлось его оттуда вывозить. Вот это упущение я и восполняю.

Стужев поднял голову от листов, и я впервые увидел на этом неподвижном лице эмоцию. Холодный гнев. Он понял, что его едва не использовали втёмную. Что задокументированная чужая клятва вела его к ложному выводу.

— Барон Чернов, — голос Стужева сделался тише. — В этом документе сказано, что на вашей земле силой удерживали человека. Что вы на это скажете?

Пётр Алексеевич Чернов был растерян. На лбу у него выступила испарина, он провёл по ней ладонью, его пальцы дрожали.

— Это… это подлог, — выдавил он. — Печать можно подделать…

— Печать проверяема, — спокойно вставил Астахов. — Прошу собрание её освидетельствовать. Если она поддельная, готов отвечать за подлог сам. Если подлинная, отвечать придётся барону Чернову.

Никто не двинулся проверять. По лицам было видно, что в подлинности печати не сомневается уже никто, кроме самого Чернова.

— Я приобщаю показания к делу, — сказал Стужев, отложив листы. — И отмечаю, что они в корне меняют картину. Но я хочу выслушать дело до конца, прежде чем выносить решение.

И тут Озёров сделал то, чего я не ждал.

— А кто подтвердит, — медленно проговорил он, — что этот Тишков вообще был на землях барона Чернова, а не отлёживался всё это время в санатории самого Дубровского? Целитель из его же лечебницы, отец его же работницы. Они все — одна шайка. Печать заверяет, что человек так сказал. Печать не заверяет, что человек сказал правду.

Зацепка была тонкой, но он за неё ухватился, и кое-кто на скамьях снова закивал. Я почувствовал, как мнения опять разделились, и приготовился отвечать. Но ответить мне не дали.

— Я подтвержу.

Со скамьи поднялся граф Бойков. Мой сюзерен. Тот самый, который всё заседание просидел с каменным лицом и не глядел в мою сторону, потому что ему, как я понимал, нашептали обо мне достаточно, чтобы он засомневался. Сейчас он смотрел на Озёрова.

— Я слышал о Павле Демьяновиче Тишкове. И не раз. Причём слышал я о нём от вас, господин Озёров. Ведь он работал на вас. И дело Тишковых уже разбиралось ранее, на прошлом собрании. Неужто вы запамятовали? Тогда речь шла о его дочери — Елизавете, — произнёс Бойков. — В то время вы никак не отрицали, что Тишковы проживали на ваших землях. Более того, я много раз слышал от вас и от ваших людей, что Павел Демьянович — целитель честный, в дурных делах не замечен. И я не позволю выставить честного человека лжецом в угоду тому, кто едва не втянул меня в чужую интригу. Я ручаюсь за Всеволода Сергеевича Дубровского. И буду защищать его интересы.

Бойков перевёл взгляд на меня. И я сразу же заметил, как граф изменился в лице. Он понял, что его водили за нос. Что его пытались переманить на сторону Озёрова, нашептав про опасного вассала, который позорит род. То есть — про меня.

И теперь, разобравшись, он встал туда, где ему и следовало стоять с самого начала. Я едва заметно кивнул графу, выражая благодарность. Он сделал то же самое. Только Бойков, скорее всего, этим жестом пытался извиниться передо мной.

Что ж, предчувствие Астахова не подвело — нас действительно ждал неприятный сюрприз в виде запутавшегося Бойкова. Но всё же граф вовремя «переобулся». Дошло всё-таки до человека, что он рискует совершить чудовищную ошибку.

Озёров молчал.

— Я вас услышал, господин Бойков. Что до третьего обвинения, — Стужев перешёл дальше, не давая паузе затянуться. — Требование комиссии для проверки санатория барона Дубровского. Барон, что скажете?

— Скажу, что рад любой проверке, — ответил я и снова кивнул Астахову.

Тот выложил вторую стопку. Вся документация по санаторию. Лицензии, журналы пациентов, заключения, отчёты о расходе кристаллов. Я готовил эти бумаги не для суда. Я вёл их потому, что привык вести дела так, чтобы в любой момент открыть любую папку и не вздрогнуть. Каждый вечер выделял хотя бы по одному часу на эту монотонную работу. Такова привычка! И привычка полезная. В прошлой жизни это спасало меня от налоговых проверок чаще, чем все юристы вместе взятые.

Стужев пролистал. Но взгляд его на этих бумагах надолго не задержался.

— Документы в порядке, — заключил он. — Оснований для немедленного закрытия я не вижу. Плановая проверка состоится в течение ближайшей недели, но в этом нет ничего чрезвычайного и работе санатория она не препятствует.

Ну это уже для меня — ерунда! Отделались малой кровью. С проверкой разберусь, когда приедет. Бумаги чистые. Главное было сделано. Я всё-таки смог отстоять свою правоту.

Весь план сработал идеально. Каждая фигура, которую я поставил на доске этого дела, сыграла безупречно.

Дальше всё покатилось так, как я и рассчитывал, и даже быстрее.

Когда стало ясно, что все три обвинения рассыпались, а нити одна за другой тянутся к Озёрову, по залу пополз другой шёпот. Теперь дворяне косились уже не на меня. Они косились на него.

Я видел, как те, кто полчаса назад готов был меня осудить, теперь отодвигаются от Озёрова, будто от человека с заразной хворью. И Озёров это почувствовал. Загнанный зверь всегда чувствует, когда его сжимают в тисках.

И Озёров сделал единственное, что ему оставалось. Он отдал на растерзание своего же человека.

— Я вижу, к чему всё идёт, — проговорил он, поднимаясь, и голос его снова стал гладким. — И я не намерен отвечать за чужие художества. Если барон Чернов держал на своих землях людей, если подал жалобу, скрыв половину правды, то это его вина. Я лишь доверился своему вассалу. Он уверял меня, что пострадал от барона Дубровского. Я поверил на слово. Если меня ввели в заблуждение, то это вина барона Чернова.

Чернов вскинулся.

— Что⁈ Да вы же сами мне говорили…

Он осёкся. Я видел, как Озёров повернул к нему голову и чуть приподнял бровь. Да… В этом движении определённо скрывалось некое обещание. Чернов сразу же осёкся на полуслове. Я не знал, что Озёров сказал ему взглядом. Но прочитать было нетрудно.

«Возьмёшь всё на себя, и я о тебе позабочусь. Откроешь рот, и я тебя закопаю».

Старая, как мир, сделка. Я навидался таких ещё в советах директоров, где младший партнёр подписывал чужие убытки в обмен на обещание, которое потом никто не выполнял.

Чернов сглотнул. Опустил глаза.

— Я… я действовал по собственному разумению, — выговорил он глухо. — Граф Озёров ни при чём.

Я мог бы вмешаться. Мог бы потянуть за эту нить, надавить, попробовать вытащить Озёрова на свет. Но я промолчал. Расчёт был простой. Чернов сейчас сам подписывал себе приговор, а тащить за собой Озёрова не стал бы даже под пыткой, потому что боялся его больше, чем суда.

Прямых доказательств против Озёрова у меня нет, одни лишь догадки. А лезть в драку без доказательств — верный способ лишиться своего статуса победителя. Я своё уже выиграл. Жадничать не стоит.

Стужев выслушал признание Петра Алексеевича, а затем произнёс:

— Барон Чернов, вы подали жалобу, скрепив её клятвой, и умолчали о том, что на ваших землях силой удерживали человека. Вы обвинили другого дворянина в краже, скрыв, что у вас похитили не имущество, а вашего пленника. Это не заблуждение. Это попытка обмануть разбирательство. По Уложению я обязан взять вас под стражу до выяснения всех обстоятельств содержания людей на вашей земле. Вопрос о вашем титуле будет решён отдельным порядком.

Он сделал знак. Двое в форме подошли к Чернову с двух сторон.

Озёров смотрел в сторону. На лице у него не дрогнул ни один мускул. Он уже списал Чернова со счетов, как списывают неудачную инвестицию, и думал только о том, как выйти из зала, сохранив лицо.

На запястьях Чернова защёлкнулись наручники, тускло блеснувшие рунами. Гасители магии! Хитро-хитро. Чтобы арестованный дворянин не выкинул чего перед выходом. Когда спотыкающегося Чернова вели к дверям, я вспомнил свои же собственные слова и мысленно усмехнулся.

И в самом деле всё вышло так, как я и сказал. Одного из обвинителей самого вывели в наручниках. Доигрался, ублюдок. И для Озёрова это тоже будет хорошим уроком. Репутацию я ему знатно подпортил.

Взгляды дворян на скамьях изменились. Час назад они ожидали увидеть, как прихлопнут выскочку-бастарда. Теперь в них читалось уважение и даже опаска.

Я поднялся в их внутреннем рейтинге сразу на несколько строк, и это стоило дороже любого оправдательного приговора.

Озёров поймал мой взгляд. В его глазах горела такая злость, что, будь он огненным магом, этого пламени хватило бы, чтобы спалить весь зал. Я выдержал этот взгляд и не отвёл глаз. Враг повержен не до конца, я это понимал. Но сегодняшнюю битву он проиграл.

Оставался лишь один нерешённый вопрос.

Северский.

Барьер рухнул из-за него. Под угрозу тогда встала губерния, а может, и часть империи. Очевидно, его следовало бы судить здесь же, рядом с Черновым. И я видел, что Стужев уже был готов перейти к этому вопросу.

Я Северского спасать не обязан. Он сам виноват в том, что случилось. Мы теперь друг другу ничего не должны. Обе стороны выполнили свои обещания.

Но судить его сейчас мне невыгодно. Нужно ещё немного времени. Виктор ещё не решил вопрос о принятии отцовского титула. А это — важное решение, как для него, так и для меня. Поэтому держать Северского под рукой полезнее, чем отдавать его правосудию.

— Прежде чем собрание перейдёт к барону Северскому, — заговорил я, — прошу учесть одно обстоятельство. Сергей Викентьевич тяжело болен. Он держится на ногах только благодаря оберегу и лечению в моём санатории. Без них он не протянет и нескольких дней. Судить умирающего, который не в состоянии как следует защищаться — не суд, а формальность. Я ходатайствую дать ему неделю на то, чтобы прийти в себя под надзором целителей. После этого его можно судить по всей строгости, и он ответит за всё. Я лично ручаюсь, что эту неделю он проведёт под моим надзором, в санатории, и никуда не денется.

Стужев рассмотрел Северского. Видимо, пытался оценить его состояние на глаз. Но там и приглядываться не придётся — всё и так очевидно.

— Разумно, — проговорил он. — Мёртвый обвиняемый не ответит ни на один вопрос, а вопросов к барону Северскому у меня много. Даю неделю. Барон Дубровский, вы берёте его под надзор и личное поручительство. Если он скроется, отвечать будете вы.

— Принимаю, — сказал я.

Но на этом заседание заканчивать рано. У меня есть дело, в котором должны поучаствовать остальные дворяне.

— У этого собрания есть ещё одна причина для разговора, — сказал я. — Куда более важная, чем мои тяжбы с истцами. На землях рода Тумалиных творится то, о чём собранию следует знать немедленно. И у меня есть свидетель. Прошу ввести задержанного.

Об этом я позаботился заранее. Ещё вчера позвонил в полицию и попросил, чтобы пойманного мной преступника привели сюда — в здание суда.

Стужев кивнул, и полицейские ввели Захара Тумалина.

Захар под взглядами трёх десятков дворян выложил всё. Про тварь в пещере в глубине Тумалинского леса. Про то, как его род из поколения в поколение откупался от неё жертвами. Про то, что тварь требует своё в срок, и срок этот короткий.

Эта история быстро сбила всю надменность с лиц присутствующих. Граф Бойков поднялся, его нижняя челюсть отвисла, и мой сюзерен чуть не потерял равновесие. Двое графов помоложе переглянулись. Кто-то на задней скамье тихо выругался.

— Если этому собранию угодно знать моё мнение, — сказал я, когда Захар замолчал, — то тварь, которая поколениями кормилась человечиной и при этом не вырвалась наружу, опаснее любого мутанта из аномалии. И срок, который она дала, истекает меньше, чем через неделю.

Я успел провести небольшую разведку прошлой ночью. Направил Валерьяна в Тумалинские земли, чтобы мой дед сам оценил уровень угрозы. Я всегда стараюсь к нему прислушиваться. Опыт у него больше. Хотелось убедиться, что я не преувеличиваю проблему.

Как оказалось, всё наоборот. Я её преуменьшаю. По словам Валерьяна, эта тварь по силе своей может даже сравняться с Тенелистом. А в одиночку с этим существом никто не справится. Ни я, ни другие дворяне.

Нужно объединиться.

— Барон Дубровский прав, — заговорил Бойков. — Это не вотчинное дело и не свара двух баронов. Это угроза всем нам. Я предлагаю собрать военный совет через двое суток и выступать на Тумалинские земли всеми силами. Будем тянуть — получим у себя под боком тварь хуже всего, что выползало из Поволжья.

Решение приняли быстро. И я уже начал прикидывать в уме новый план. В целом, всё это — лишь подстраховка. Мы с Валерьяном сошлись на том, что этого монстра можно использовать куда хитрее. Например, попробовать выманить его из берлоги и загнать прямиком к Тенелисту.

Стравить двух чудовищ. И надеяться, что они убьют друг друга. Или хотя бы ослабят. Но я не могу быть уверен на все сто процентов, что этот план сработает. Поэтому лучше всё-таки заручиться поддержкой дворянского совета.

Мои мысли прервал голос задержанного. Когда Захара Тумалина повели к выходу, он обернулся и бросил через плечо один вопрос, который мог изменить всю ситуацию.

— А земли-то кому достанутся? — спросил он. — Род-то наш — всё. Кончился! Земля пустует. Мне, я так понимаю, вы их не отдадите. Но я хочу знать, кто теперь будет отвечать за наши земли?

Вопрос этот задан максимально не вовремя. Человека ведут под стражу, а он думает о том, кому отойдёт надел! Хотя, если разобраться, мысль у него хитрая. Он бросил в зал кость, зная, что свора за неё передерётся и тем самым отвлечёт внимание от него самого.

И план его сработал. Зал переменился. Все взгляды разом метнулись к Бойкову. Земля без хозяина — это лакомый кусок, и каждый дворянин в этом помещении мгновенно прикинул, не достанется ли он ему.

Бойков обвёл зал взглядом и усмехнулся. Он тоже понял, что вопрос задан не зря, и решил обратить его себе на пользу.

— Хорошо, — сказал он. — Раз уж спросили, отвечу при всех. Своих людей я на эту землю сажать не стану. И тянуть с дележом не будем. Поступим по справедливости и заодно ускорим дело. Чьи люди первыми принесут мне голову этой твари, тому земля и отойдёт.

И тут зал взорвался. Глаза у дворян загорелись. Они тут же начали перешёптываться, сбиваться в кучки. Бойков одним ходом превратил опасный поход в состязание с призом. Умно. Тварь теперь убьют быстро.

Вот только… из этого следует пара проблем.

Во-первых, это может привести к конкуренции между родами. Загонят они тварь — хорошо, допустим. Но ведь дворяне и между собой могут передраться. Тогда на землях Тумалиных прольётся ещё и человеческая кровь. Опрометчивое решение… Зря Бойков это сделал.

Кроме того, такой конфликт может помешать мне запустить задуманный план по уничтожению Тенелиста.

Что ж… Об этом подумаю позже.

Главное, что на этом разбирательство, наконец, закончилось.

Домой мы вернулись поздно вечером. И самое главное, вернулись победителями!

Северского сразу же отвели к Лизе, а я пошёл в баню. За день в этом душном зале я успел насквозь взмокнуть.

Расположившись в парилке, я почувствовал, как жар вытянул из тела усталость вместе с потом. Мышцы расслабились, исчезли все спазмы и зажатия.

Головные боли, которые беспокоили меня весь день, наконец-то затихали.

Я мысленно подвёл итоги.

Два врага повержены за один день. Чернов под стражей, Озёров опозорен и зол.

Бойков снова на моей стороне. Северский под рукой. Тумалинская тварь стала общей заботой, а не только мой личной проблемой. Другими словами, день прошёл отлично.

Я вышел из бани, когда совсем стемнело. Около крыльца меня поймал Виктор. Видимо, охотник дожидался, когда я закончу свою вечернюю процедуру.

— Брат окончательно пришёл в себя, — сказал он. — Хочу поставить тебя в известность. Павел в ясном уме, говорит складно, узнаёт всех.

Я кивнул, ожидая продолжения. Мне сразу стало понятно, что Виктор к чему-то клонит.

— Он хочет поговорить с тобой, — добавил охотник. — Павел вспомнил всё, что видел, пока был… тварью. Он помнит, Всеволод, ЧТО там — в тёмной части леса. Знает тайны Тенелиста. И он готов о них тебе рассказать.

Мы отправились в комнату Павла. Он сидел на краю кровати, тяжело дышал. Свет от лампы попадал на его лицо, и я хорошо видел его острые черты. В отличие от брата он ещё выглядел болезненным — худым.

— Как себя чувствуешь? — спросил я первым делом.

Павел поднял на меня взгляд. Светлые волосы на его висках уже тронула ранняя седина, хотя по годам ему было не больше двадцати пяти. Годы в чужой шкуре сполна своё забрали.

— Слаб, — ответил он. Голос звучал тихо, с придыханием, будто каждое слово давалось ему с усилием. — Тело словно чужое. Руки помню, ноги помню, а слушаются через раз. Лиза говорит, это пройдёт. Я ей верю.

— Пройдёт, — подтвердил я. — Спешить тебе некуда.

Он усмехнулся одним уголком рта и тут же поморщился, будто даже усмешка стоила ему сил.

— Десять лет прошло, — сказал он и оглядел свою ладонь так, словно видел её впервые. — Всё это время я на четырёх ходил. Помню только обрывками. Голод, холод и чужие приказы в голове. Он монстрами легко управляет… А теперь сижу на кровати, в рубахе, и руки у меня снова человеческие. До сих пор не верю.

Это важная информация. В теории Тенелист может дотянуться до всего, чего коснулась энергия аномалии.

— Тело ты вспомнишь быстрее, чем думаешь, — сказал я. — Через месяц уже начнёшь сомневаться, правда ли всё, что было, или сон дурной.

— Хотелось бы так. И спасибо, что вытащил меня, — проговорил Павел. — Витька всё мне рассказал. И про нападение, и про то, как ты меня к Истоку тащил, и про сам ритуал. Я из той ночи сам ничего не помню.

— Он от тебя ночами не отходит, — заметил я.

— Знаю, — Павел опустил взгляд на свои ладони. Пальцы у него мелко подрагивали. — И про отца он мне тоже рассказал. Что тот сейчас у тебя, в лечебнице. Что ты его лечишь.

Я промолчал. Подождал, пока он сам решит, что говорить дальше.

Лицо у Павла застыло, желваки проступили под бледной кожей.

— Не по душе мне это, барон, — наконец сказал он. — Человек, который сломал мне жизнь, лежит сейчас под одной крышей со мной и его выхаживают, — он сжал губы. — Но я не дурак. Понимаю, что выбора у тебя не было. Зачем-то он тебе нужен. Раз нужен, значит так и должно быть.

Хороший расклад. Человек, у которого есть все основания требовать крови, вместо этого пытается понять чужой расчёт. Значит, пытаться мстить Павел не станет, уже хорошо.

— А я перед тобой в долгу, — продолжил Павел, и в его голосе появилась твёрдость, которой минуту назад не было. — По гроб жизни. И долги я отдавать привык. Поэтому слушай, хоть с этого начну. Я кое-что вспомнил.

— Слушаю, — ответил я и сел на табурет напротив.

— Я видел Тенелиста вблизи много раз.

Я подобрался. Сам под капюшон этого человека так ни разу и не заглянул. В нашу первую встречу хотел, тянулся к нему, да только лес встал между нами стеной. С тех пор Тенелист прятал лицо от меня надёжнее, чем иной купец прячет вторую кассу от ревизора.

— И какое у него лицо? — спросил я.

— Человеческое, — ответил Павел. — Я почему-то думал, что под капюшоном какая-нибудь тварь, вроде тех, что он плодит. А там человек. Только… — он замялся, подбирая слово. — Только искажённое всё. Изуродованное. Будто время по нему проехалось вдоль и поперёк, а потом ещё раз вернулось. Кожа как старый пергамент. А глаза живые. Молодые даже. От этого сочетания мне ещё гаже становилось, чем от любой его магии. Молодые глаза на лице мертвеца. Я как увидел, так сразу и понял: держится в нём что-то насильно, через силу.

Он человек. И при этом сильный маг.

Простолюдину такая сила не даётся, это я давно усвоил. Значит, передо мной дворянин.

Вслух я ничего говорить не стал. Раскрывать ход своих мыслей раньше времени я не привык, даже перед союзником, который только что отдал мне свой главный козырь. Сперва нужно узнать всё наверняка.

— Значит, всё-таки человек, — произнёс я негромко.

— Да. Только его давным-давно все считают мёртвым. Имени только не подскажу.

Павел перевёл дыхание, собираясь с силами, и продолжил.

— Это он сам так о себе говорил. Что для мира он давно умер. Что от него и осталось-то одно имя в старых бумагах. И теперь приходится выкручиваться, — он сглотнул. — Он питается, барон, той самой силой, что даёт жизнь лесу и всему, что в нём живёт. Тянет её отовсюду, из всего живого, что попадётся. Высасывает всё вокруг досуха и тем живёт. А пуще всего на свете жаждет одного. Бессмертия. Он это слово повторял чаще любого другого. При жизни его, говорят, прозвали безумным учёным.

— А двигался он как? — спросил я. — Как дряхлый старик или как человек, полный сил?

— В том и дело, что по-разному, — Павел нахмурился, припоминая. — Иной раз шаркал, горбился, за поясницу держался, точно ему лет двести. А иной раз выпрямится и вполне себе молодым кажется. Будто двое в одном теле сидят, дряхлый да крепкий, и местами меняются, когда им вздумается. После того как он из леса силу попьёт, всегда ходит ровнее. Я это приметил.

Я кивнул. Сходилось с тем, что я и так подозревал. Сила утекала из него с годами, а он подворовывал её у леса, чтобы продержаться ещё немного. Вечный должник, который перехватывает по мелочи, лишь бы не объявить себя несостоятельным.

Картина складывалась мрачная.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил я. — Ты ведь был… не совсем в себе.

— Он разговаривал сам с собой, — ответил Павел. — Часто. Думаю, от скуки. Он же там один, в той чёрной части леса. Ни живой души рядом, только твари да подчинённые духи, а с ними особо не побеседуешь. Вот он и говорил вслух. Расхаживал и говорил, а я лежал поблизости и слушал. Он меня за зверя держал, не думал, что я понимаю человеческую речь. А иногда он и вовсе уходил. Совсем из леса. Пропадал на день, а то и несколько, потом возвращался как ни в чём не бывало.

За тумбой у кровати что-то завозилось. Зашуршало, царапнуло коготками по доскам.

— Пушок, тебя раскрыли, — сказал я.

Из-под тумбы выбралась рыжая белка, недовольно отряхнулась от пыли и в два прыжка взобралась мне на плечо. Чёрные глаза-бусины глядели на меня с оскорблённым достоинством.

— Между прочим, я не подслушивал, — раздалось у меня в голове. — Я проводил осмотр помещения. На предмет пыли. И, к слову, пыли тут непозволительно много. Безобразие. При мне в этом доме за такое драли бы.

Ну конечно. Так я ему и поверил!

Павел косился на белку с откровенной опаской.

— Это мой питомец, — чуть улыбнувшись, представил я Пушка.

— Он, кстати, не врёт, этот твой доходяга, — снова подал голос Пушок, устраиваясь поудобнее у меня на плече. — Чёрный балахон и впрямь уходил. Я сам видел, когда лазил по верхним веткам у самой границы. Он пару раз уходил из леса.

Я молча собрал картинку из всех кусков, что у меня теперь были. Человек, которого весь свет считает покойником, сидит в чёрной чаще и сосёт из неё жизнь, лишь бы не рассыпаться от старости, а время от времени куда-то исчезает и снова возвращается на своё место.

Скорее всего, он ведёт сразу две жизни. Одну здесь, в лесу, где подпитывает себя чужой энергией и тем продлевает свой век. Вторую он продолжает вести там, среди живых.

Если я прав, то у Тенелиста есть второе лицо и новое имя. И где-то в губернии вторая личность ходит на приёмы, кланяется дамам и заключает сделки.

— Спасибо за откровенность, Павел, — сказал я. — Ты дал мне больше, чем можешь представить.

— Это всё, что я знаю, — он лег обратно на кровать. — Больше ничего не выжму из себя, хоть тресни. Голова ещё мутная.

— Отдыхай, — я поднялся. — Виктор, останься с ним.

Виктор, до того молча стоявший у двери, коротко кивнул и опустился на табурет у кровати брата. Слов ему не требовалось. Благодарность этот человек привык отдавать делом.

Мы с Пушком вышли из лечебницы во двор.

А на крыльце особняка меня встретил Степан с лампой в руке.

— Барин! — встрепенулся он. — Тут вам Тимофей Лукич звонил, бригадир. Дважды телефон обрывал, всё вас искал.

— Чего хотел? — спросил я.

— Говорит, освободился раньше срока. Других заказчиков управил досрочно. Спрашивает, можно ли пораньше приехать, насчёт ремонта тех комнат для гостей, что вы заказывали. На втором этаже.

Я прикинул сроки в уме. Лишние руки сейчас были кстати, а помешать мне они ничем не могли. До военного совета время ещё есть.

— Пусть приезжает завтра, — решил я. — Перезвони ему, если не поздно ещё.

— Не поздно, барин, успею, — Степан подхватился и засеменил в коридор, где на стене висел телефон.

Пушок завозился у меня на плече и сунул нос мне за ворот, выискивая, не припрятал ли я там ореха.

— Раз уж зашла речь о ремонте, — заметил он назидательно, — распорядись, чтоб мою корзинку перенесли поближе к камину. И подальше от сквозняков. Барон я или нет, в конце концов?

— Белка ты, — ответил я вполголоса и пошёл в дом.

Утро началось со стройки. Расширить лечебницу я собирался давно. До сих пор под пациентов мы держали один первый этаж, и его уже не хватало.

С Тимофеем Лукичем я договорился об этом ещё на той неделе, заранее. Раз уж бригадир освободился раньше срока, мне это было только на руку. До столкновения на землях Тумалиных оставалось ещё полтора дня, а к нему стройка никакого касательства не имела. Дерево и кирпич меня от войны не отвлекали.

На время работ я распорядился просто. Пациенты в основном гуляли неподалёку, по светлой части леса, дышали воздухом и грелись на солнце. Соляную пещеру я на эти дни открыл для них бесплатно. Галотерапия вместо стука молотков и визга пилы. Никто не возражал, скорее наоборот.

Сама стройка шла не так, как ей полагалось бы идти у людей. Рабочие Тимофея Лукича занимались тем, что у машин и у привычных рук выходит лучше всякой магии. Они вставляли в проёмы заранее заказанные окна, тянули новые провода и крепили светильники. А всё остальное брал на себя лес.

Поэтому мои ремонтные работы обычно никогда не затягивались.

Я поднялся на второй этаж, встал посреди пыльного пространства и прижал ладони к шершавой стене. После чего мысленно попросил.

Сквозь старые щели в полу пробились гибкие корни, переплелись и стянули рассохшиеся доски в плотный живой узор. По стенам поползли побеги дикого плюща, заполняя пустоты и наращивая упругую древесину там, где прежде осыпалась кладка. Потолок затянулся переплетением молодых ветвей, и они тут же обросли густым мхом.

Рабочие к такому зрелищу притерпелись не сразу. В первый час двое помоложе косились украдкой и роняли инструмент, стоило стене зашевелиться у них под рукой. Но человек привыкает ко всему, а Тимофей Лукич своих держал в кулаке.

К полудню они уже спокойно подгоняли рамы в проёмы, которые лес вырастил специально для них, и переговаривались между собой так, будто всю жизнь ставили окна в «живые» дома.

Окна на второй этаж мы заказали заранее, ещё с прошлого раза, и теперь они вставали в готовые проёмы как влитые. Светильники крепили следом, тянули провода вдоль свежих балок. Ничего не сверлили. Как и в прошлый раз, проёмы сами появлялись где надо.

Я смотрел на эту чересполосицу с удовольствием. Лес растил кость здания, а люди обшивали её тем, что лесу неподвластно. Каждый занимался своим делом, и в этом был тот самый порядок, который я ценил выше всякой красоты.

Мебель я заказал у Кузьмича. У того же плотника, что собирал когда-то кабинет для Лизы и обстановку для первого этажа. Дерево этот человек знал и работал на совесть, а главное, в срок укладывался без напоминаний.

Слухи о санатории расползались по империи быстрее, чем я рассчитывал. Дела шли хорошо. Пожалуй, даже слишком хорошо.

Первого этажа уже не хватало, чтобы разместить всех желающих, и на приём выстроилась очередь. Решение о расширении я принял ещё несколько недель назад, и вот теперь оно превращалось в стены.

Спрос обогнал мои мощности, а это в любом деле означает одно: либо растёшь, либо отдаёшь клиента соседу. Соседей-конкурентов в лечебном ремесле у меня поблизости не водилось, но очередь из живых людей ждать вечно не станет. Люди вообще плохо умеют ждать.

Ярина появилась, как обычно, без приглашения. Я даже не услышал, откуда она взялась, просто обернулся, а она уже стояла в дверном проёме готовой комнаты и придирчиво осматривала свежие стены. К каждой готовой она к этому часу успела приставить горшки с цветами. Зелень спускалась по краям подоконников и оживляла голые ещё углы.

— А я тебе ещё кое-что предложу, Дубровский, — сказала она и качнулась с пятки на носок босой ноги. — В каждую комнату по моему сторожу. Маленькому, деревянному. Чтобы сидел тихонько в углу и приглядывал за гостем. Чужой вошёл, лишнего себе позволил — а сторож мне тут же и доложит. И никакой охраны не надо.

— Перебор, — ответил я. — У меня тут санаторий, а не острог. Посади в каждую комнату по одному деревянному соглядатаю, и гости разбегутся быстрее, чем заедут. Люди ко мне отдыхать едут, а не жить под надзором.

Ярина фыркнула и скрестила руки на груди.

— Вечно ты осторожничаешь, — она склонила голову набок, и в уголках её губ дрогнула усмешка. — Ну как знаешь. Только потом не прибегай ко мне, когда какой-нибудь гость окажется вовсе не гостем. Я предлагала.

— Если такой гость объявится, я к тебе прибегу первым, — улыбнувшись, пообещал я. — А пока пусть в комнатах стоят твои горшки. Их гости хотя бы не боятся.

Она хмыкнула, явно довольная тем, что хотя бы цветы я оценил, и пошла дальше по коридору, нарочито громко переставляя горшки с одного подоконника на другой. Эта женщина никогда не уходила тихо, даже когда сдавалась.

Ближе к полудню меня нашла Лиза.

— Всеволод, у меня к тебе просьба, — начала она и сразу перешла к делу, как обычно. — Кабинет у меня тесный. Я понимаю, что грех жаловаться, но развернуться там негде. Может быть, есть возможность переехать в другой?

— Разве же это проблема? — ответил я.

Кабинет у Лизы был крайним в крыле, и это всё упрощало. Я подошёл к дальней стене, прижал к ней обе ладони и снова обратился к зданию с той же тихой просьбой. Дерево в стенах дрогнуло, заскрипело, и угол комнаты медленно пополз в сторону. Толчками, как лодка отходит от причала.

Часть здания целиком сдвинулась наружу где-то на полметра, корни перебрали камень под полом и заново уложили его ровным слоем. В кабинете сразу стало просторнее.

Лиза обошла обновлённый кабинет, провела ладонью по живой стене, и на её лице недоверие смешалось с откровенным удовольствием.

— Надеюсь, вместе со стеной не поехали и трубы, — сказала она.

— Нет, их в этой части не было, — усмехнулся я. — А вот электричеству достанется. Но этим уже рабочие займутся, не я. Им всё равно лампы на второй этаж заводить, заодно и тебе проводку поправят.

Лиза покачала головой, но уголки её губ всё-таки приподнялись в улыбке.

— Когда-нибудь ты своим домом кого-нибудь напугаешь до смерти, Всеволод, — сказала она. — Представь: ляжет пациент спать, а к утру у него стена в другом месте.

— Тогда я ему скидку сделаю, — усмехнулся я.

Лиза хихикнула, а затем прошлась по новому пространству, прикинула, куда встанет вторая кушетка. На её усталом лице проступило удовольствие хозяйки, которой наконец дали развернуться.

— Вот тут пусть будет ширма, — она обернулась ко мне. — А себя-то беречь когда научитесь, Всеволод?

— После похода отосплюсь, — ответил я.

— После похода, — повторила Лиза без всякого выражения и снова взялась за склянки. — Я проверю.

Последние слова звучали уже теплее, и я чуть улыбнулся. Вышел обратно к рабочим. Надо же порадовать их, что работы прибавилось ещё на десятки квадратных метров, если считать по всем этажам.

К закату второй этаж было уже не узнать. Там, где утром гулял сквозняк по голым балкам, теперь тянулся ряд готовых комнат. Я прошёлся по новому крылу из конца в конец и остался доволен.

Через неделю Кузьмич обещал привезти мебель, а ещё через пару дней можно будет заселять первых из очереди.

Возня с расширением сожрала весь день. Этаж за этажом, комната за комнатой, и каждый раз приходилось заново уговаривать дерево лечь так, как удобно людям. Само по себе оно росло по-своему, и людского удобства в этом росте было мало.

К вечеру я порядком вымотался. Ног под собой я ещё не терял, но тяжесть в плечах стояла плотная, будто весь день я мешки на склад таскал. Голова слегка гудела.

Опадыши тоже вернулись под вечер, когда рабочие уже сворачивались.

Причём я почувствовал их раньше, чем заметил. Эти крохотные духи стали моей лучшей находкой за последнее время. Незаметные и неприметные, они скользили по лесу так тихо, что даже птицы их не замечали.

Говорить опадыши не умели, как и почти всё в этом лесу. Вместо слов они передавали образы, и они складывались у меня в голове сами собой, один за другим, будто кто-то листал передо мной книгу с картинками.

Сначала я увидел его логово. Тёмная глотка в склоне, заросшая мёртвыми деревьями, и над ней тяжёлое, давящее небо. Вокруг логова кольцом стояли барьеры. Тонкая мерцающая паутина, натянутая между деревьями и вбитыми в землю узлами силы.

Следом пришёл другой образ. Что-то чужое подползает к черте, и в тот же миг по всей паутине проходит дрожь, а в самом центре, в логове, вскидывает голову тёмная фигура. Сторожевая система. Стоит чему-то запретному пройти меж этих барьеров, и Тенелист тут же это видит. Если, конечно, идёт не он сам.

Дальше опадыши показали мне самое любопытное. Питались эти барьеры не кристаллами, как обычные охранные системы. Я увидел, как от каждого узла паутины тянется тонкая живая нить, и каждая уходит к какой-нибудь твари: то к мутанту из аномальной зоны, то к обращённому духу с чёрными пятнами на шкуре. Барьеры кормились ими. Каждым из тех, кого Тенелист подмял под себя или обратил.

Картинки шли одна за другой, рваные и быстрые, как обрывки чужого сна. Тварь дёргается в путах невидимой привязи, и узел барьера наливается мрачным светом. Обращённый дух бьётся внутри своей клетки, а паутина над логовом разгорается ярче. Чем больше у Тенелиста пленников, тем крепче его стена. Оборону он выстроил из чужой боли и сам на неё не тратил ни капли.

Я сложил это в простую схему. Чтобы разрушить несколько барьеров, у меня было два пути.

Либо снять с привязанных существ ментальный контроль, как я снял его когда-то с Михи, либо просто уничтожить тех тварей, что питают узлы. Опадыши услужливо показали, какая тварь держит какой барьер.

Вот это и есть слабое место, которым я воспользуюсь.

Затишье закончилось быстро, и с раннего утра я отправился на военный совет. Граф Бойков собирал баронов у себя, в Волгине. По обыкновению взял с собой охотников — Виктора и Славу.

Дорога заняла без малого два часа. Конь шёл ровной рысью, в тени деревьев ещё держался утренний холодок, и я перебирал в голове предстоящий разговор.

Особняк Анатолия Васильевича стоял в самом центре города. А в зале совета я уже бывал. Длинный стол на два десятка кресел, портреты Бойковских предков вдоль стен и тяжёлые дубовые двери с резьбой у входа.

Я вошёл и первым делом осмотрел кресла. Занятых оказалось меньше, чем я ожидал увидеть. Несколько мест пустовало, и не случайно. Любое пустое кресло на таком совете говорит громче иного крикуна.

Знакомых лиц я насчитал немного. Двое-трое баронов кивнули мне сдержанно, прочие сделали вид, что заняты разговором с соседом. После прошлого собрания, где Чернова вывели из зала в наручниках, смотреть на меня здесь стали иначе. С опаской. Эта опаска устраивала меня куда больше прежнего пренебрежения.

Граф Бойков сидел во главе стола, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Серые глаза, седые сведённые брови и ни тени волнения на лице.

Этот человек был политиком до мозга костей. Превыше справедливости он ставил порядок и решения принимал так, как опытный шахматист передвигает фигуры: хладнокровно и рассчитав всё наперёд.

Он постучал набалдашником по полу, и разговоры в зале стихли сами собой.

— Господа, начнём, — сказал Бойков, и в его голосе прорезалась сталь. — Сразу скажу то, что вам знать положено. Несколько родов от участия в совете отказались. По той причине, что личной гвардии у них нет, а значит, и помощи в походе они нам оказать не могут. Рассчитывать мы будем только на тех, кто сидит сейчас в этом зале.

Я отметил это про себя без всякого удивления. В любой совместной затее так и бывает. Те, кому нечего внести в общий котёл, тихо отходят в сторонку. И делают это заранее, чтобы потом не делить ни риск, ни счёт. Расчёт с их стороны был трусоватый, но по-своему честный. По крайней мере, под ногами путаться не будут.

Бароны зашевелились, кто-то недовольно крякнул, кто-то переглянулся с соседом. Поход на чужую тварь воодушевления у них не вызывал, и я их понимал. Своя шкура каждому дороже соседской земли.

Бойков переждал ропот, не повышая голоса, и снова постучал тростью по полу.

— Кто пришёл, тот пришёл, — сказал он. — Сил у нас довольно, если действовать с умом.

Я уже прикидывал, как лучше повернуть разговор к делу, когда с другого конца стола поднялся Николай Семёнович Нефёдов.

— Ваше сиятельство, позвольте, — он щёлкнул крышкой табакерки и выдержал короткую паузу, дожидаясь полной тишины. — Я, знаете ли, времени даром не терял. Покопался в кое-каких архивах. Старых, до которых лет сто никто и пальцем не притрагивался. И нашёл несколько упоминаний об этом существе.

Он снова умолк, обвёл взглядом стол и явно насладился тем, как все головы повернулись к нему.

— И у меня для совета совсем неутешительные новости…

— Лет пятьсот назад на эту тварь уже собирали отряд, — продолжил Нефёдов. — Я нашёл походные записи того времени.

— Позвольте спросить, — кашлянул в кулак один из баронов, — зачем вы отправились в архив? Простите, но я не поверю, что вы пошли туда искать сведения о монстре, при всём уважении к вам.

Так он намекнул, что Нефёдов явно с другой целью туда направлялся.

— Я искал кое-какие заметки. По личному вопросу. Это к делу не имеет никакого отношения, — чуть повысил голос Нефёдов.

Барон кивнул, удовлетворившись ответом.

— Писал это, судя по почерку, человек военный и обстоятельный, врать ему было незачем. Так вот, господа, — продолжил Нефёдов. — Ни с каким другим животным из аномалии сравнить её нельзя. Я перерыл и бестиарии, и охотничьи реестры, и даже монастырские хроники.

— Вернее, заставил своих людей перерыть, — раздался рядом со мной нервный шепоток одного из старых баронов, но выступающий этого не услышал.

— Нигде ничего похожего, — продолжал Николай Семёнович. — А в самих записях сказано прямо, что тварь вообще не обладает телом. Она напоминает просто сгусток тьмы!

Зал отозвался мгновенно. Кто-то стукнул кулаком по столу, в дальнем углу крикнули про сказки и бредни, грузный барон с багровым лицом громко доказывал соседу, что бестелесную тварь выдумал писарь с перепою, и сосед так же громко с ним спорил.

Чиновник Фёдоров перестал скрипеть пером и беспомощно водил взглядом по залу, не понимая, чьи слова заносить в протокол.

Я сидел молча и слушал. Шум на совещаниях полезен. Пока люди кричат, они выбалтывают то, что на трезвую голову придержали бы при себе. За первую же минуту я узнал, что багровый барон уже прикинул, какой кусок Тумалинских угодий примыкает к его меже, а его сосед уже успел свозить туда землемера.

Бойков постучал набалдашником трости по полу, и шум осел, как пыль после проехавшей телеги.

— Тихо, господа, — произнёс граф Бойков, при этом не повышая голоса. — Кричать будете на охоте, там это полезнее. Николай Семёнович, продолжайте. Чем закончился тот поход?

Нефёдов щёлкнул крышкой табакерки. Пауза у него вышла театральная, точно по нотам.

— Полным крахом, ваше сиятельство, — сказал он. — Отряд погиб. Весь, за одним исключением, который и оставил нам эти записи. Но есть и любопытная подробность. После той резни тварь наелась и не выходила из пещеры где-то месяц. Людей к ней больше не отправляли. До императорского двора эта история так и не дошла, насколько мне известно.

— Почему не дошла? — спросил Яролов Илья Ильич, пожилой барон с седой бородой. Когда-то он стоял у меня в секундантах на дуэли и считал тогда мою затею безумием. Сейчас его лицо выражало примерно то же самое.

— А вот тут начинается самое занятное, — Нефёдов поднял палец. — В той резне выжил всего лишь один солдат. Он и рассказал эту историю. В записях о нём сказано коротко: бред сумасшедшего. Его поместили в лечебницу. Специальную, для душевнобольных. А в официальных сводках написали, что отряд задрали твари из Поволжской аномалии. Удобно, согласитесь. Аномалия рядом, твари из неё лезут исправно, спишется что угодно.

— Постойте, — нахмурился Яролов. — Если солдата объявили сумасшедшим, а в сводках записали аномалию, то почему вы верите ему, а не сводкам?

— Потому что сводки писали для начальства, а походный журнал человек вёл для себя, — Нефёдов пожал плечами. — И ещё потому, что тогда же было произведено большое расследование. По поводу барьеров. Кто-то наверху, видимо, всё же усомнился, что твари пришли из аномалии через целые печати. К чему то расследование привело, записей я не нашёл. Это уже другая история.

Он сел, очень довольный собой, и в зале стало тихо.

А потом все посмотрели на меня.

Двенадцать пар глаз, и в каждой читался один и тот же вопрос. Барьеры на границе с аномалией испокон веков держал род Дубровских. Жаль только, что мне ответить им было нечем.

И я просто пожал плечами.

— Господа, настолько хорошо об истории своего рода я не осведомлён. Каюсь, — сказал я. — Но могу сказать одно. Печати на моей границе стоят, я проверяю их сам, и сейчас через них никто не проходит. Никто. Если тварь и связана с аномалией, то попала она в пещеру очень давно. Задолго до всех нас.

Бойков чуть наклонил голову, принимая ответ, и я воспользовался паузой.

— Николай Семёнович, задам вопрос по существу, — обратился я к Нефёдову. — Сколько магов и обычных солдат было в том отряде? Хотя бы примерно.

— Около сотни, — ответил тот, не заглядывая в бумаги. — Точной росписи по магам журнал не даёт, но отряд считался сильным. Собирали его не наспех.

Около сотни. Я мысленно поставил эту цифру на одну чашу весов и принялся заполнять вторую.

Дальше совет занялся арифметикой. Фёдоров заскрипел пером, Бойков называл вассалов по очереди и выяснилось, что граф выставляет четыре десятка гвардейцев, Яролов два десятка, багровый барон Куликовский полтора, остальные по пять, по восемь, по десять человек каждый, и вместе с моими егерями и охотниками выходило около ста сорока человек. Немногим больше, чем в прошлый раз. Эта мысль, судя по лицам, пришла в голову не мне одному.

— Сто сорок против сотни, — первым озвучил её Куликовский и хлопнул ладонью по столу. — Да ещё при магах! Чего тут думать, господа? К тому же кто сказал, что записям пятисотлетней давности можно верить? Может, тот журнал писал такой же сумасшедший. Может, речь там вообще о другой твари. За пятьсот лет в той пещере могло смениться десяток хозяев!

— А может, и не могло, — ровно возразил Яролов. — Захар Тумалин сказал на допросе, что его род кормил эту тварь поколениями. Поколениями, господа. Существо, которое живёт столетиями и жрёт людей, я бы не стал мерить обычной охотничьей меркой.

— Так что же вы предлагаете, Илья Ильич? Сидеть и ждать, пока она проголодается и сама к нам выйдет?

— Я предлагаю помнить, чем кончился прошлый поход, вот что!

— Прошлый поход собирали пятьсот лет назад! — Куликовский даже привстал из кресла, и оно жалобно скрипнуло под его весом. — Какие тогда были маги? Деревенские знахари с травами да заговорами! А у нас нынче и боевые артефакты, и щитовые кристаллы, и винтовки, которые за двести шагов кабана кладут. Сравнили тоже!

— Винтовки, говорите… — Яролов погладил седую бороду. — А в кого вы из них стрелять собрались, Аркадий Фомич? В сгусток тьмы? Покажите мне на нём место, куда целить, и я первый сниму перед вами шляпу.

Куликовский открыл рот, закрыл, побагровел ещё сильнее и махнул рукой.

— Вот доберёмся, там и поглядим, куда целить. На месте всякая тварь понятнее делается, — процедил он.

— На месте, — повторил Яролов с такой интонацией, что продолжать ему не потребовалось.

Молодой барон с напомаженным пробором, сидевший по правую руку от Куликовского, поспешил на выручку.

— Господа, ну что мы в самом деле? — заговорил он гладко, по-салонному. — Сто сорок человек, поддержка его сиятельства, опыт господина Дубровского по части всякой лесной нечисти. Когда ещё соберётся такая сила? А земли стоят бесхозные, и казна, помяните моё слово, приберёт их к рукам раньше, чем мы договоримся. Куй железо, пока горячо.

Вот и проговорился. Я мысленно поставил галочку напротив напомаженного пробора. Этот хотя бы честно назвал настоящую цель похода, остальные прятали её за разговорами о долге и безопасности.

Спор разгорелся по новой. Куликовский напирал на численность и на то, что у страха глаза велики. Двое баронов помоложе поддакивали ему так дружно, будто уже делили Тумалинские покосы.

Я слушал и прикидывал расклад. Земли Тумалина был лакомым кусочком для всех: лес, пашня, выход к тракту. Ради такого они были готовы идти на риск. Знакомая картина. На моей памяти люди и за меньшие активы лезли в предприятия, из которых потом выносили вперёд ногами.

Пока они спорили, я потянулся через стол и забрал у Нефёдова походные записи. Тот отдал их с понимающей улыбкой. Этот человек торговал артефактами и информацией, и читать в его глазах счётчик оказанных мне услуг я уже научился.

Журнал был тонкий, в потёртой коже, с бурыми пятнами на углах. Я листал его под гул чужого спора и довольно быстро нашёл то, что искал.

Автор записей был и вправду человеком обстоятельным. Перед боем отряд три дня готовил приманку. Тварь не желала выходить из пещеры, и тогда её выманили. По старым поверьям, которые командир отряда честно называл «бабкиными», существо тянулось к запаху некоторых лесных трав. «Бабкины» поверья сработали, и тварь вышла на рассыпанную дорожку. Дальше записи становились рваными, почерк ломался, и заканчивались они на полуслове. Но мне хватило и этого.

Интересный момент.

— Господа, — я поднял руку, и спор начал стихать. — Пока вы делите шкуру, позвольте сказать пару слов о «медведе». В пещере мы тварь не возьмём. Тесный лаз, темнота, своих перебьём раньше, чем разглядим врага. Наши предшественники это понимали и выманили тварь наружу. Вот сюда, — я положил раскрытый журнал на стол и подвинул его к Бойкову. — Запахом трав. Предлагаю повторить. Бой принимаем на открытом месте, где работают и маги, и стрелки. А на случай, если сил всё же не хватит, запасёмся щитовыми кристаллами. Почувствуем, что не тянем, — ставим щиты по всей линии и отходим за подмогой. Кристаллы дадут время выйти всем. Это дороже, чем геройская смерть, зато живые люди потом отбивают вложения, а мёртвые нет.

Бойков склонился над журналом. Читал он быстро, водя пальцем по строкам, и я видел, как разглаживается складка у него между бровей.

— Разумно, — наконец сказал граф. — Кристаллы за мой счёт, раз уж тварь сидит на землях моего покойного вассала. А травы, стало быть, за вами, Всеволод Сергеевич. У кого из нас ещё целый лес под рукой? Соберёте к сроку?

— Соберу, — ответил я. — Список растений в журнале есть, в моих угодьях они водятся. К утру похода приманка будет готова.

— Тогда возражения, господа?

Куликовский пробурчал, что с приманкой возни много и что настоящие охотники дичь из норы дымом выкуривают, но возражать в полный голос всё же поостерёгся. Яролов кивнул, и по его лицу впервые за весь совет прошло что-то похожее на одобрение. Нефёдов сиял так, словно весь план придумал лично он, и я не стал отнимать у него этот маленький дивиденд. Пусть сияет. Мне его архивы ещё пригодятся.

Тем более что вслух я изложил только половину задуманного. Вторая половина касалась логова другого моего врага, и посвящать в неё совет я не собирался. Всему своё время.

— Тогда решено, — Бойков выпрямился и обвёл зал тяжёлым взглядом. — Идём. И закроем этот вопрос раз и навсегда. Я не потерплю, чтобы какая-то тварь жрала людей на моих землях. Пятьсот лет её кормили чужими жизнями и молчали. Это закончится при мне.

Возражать никто не решился.

Остаток совета прошёл в разработке по стратегии убоя. Перебрали несколько вариантов: кольцо стрелков с магами в первой линии, два полукольца с проходом для отступления, ударный кулак с флангов. Сошлись на полукольце перед пещерой, чтобы у твари оставался один путь: на рассыпанную приманку, под перекрёстный огонь. Фёдоров записал диспозицию в протокол, Бойков назначил сборное место и час, и на этом совет закончился.

После чего я вышел из здания, и Виктор ждал меня у коновязи.

— Как прошло? — спросил он, отвязывая лошадей.

— Поход на тварь будет утром послезавтра, — ответил я, забираясь в седло. — На подготовку нам даётся день. И за этот день нужно многое успеть.

По дороге я пересказал ему совет. Виктор слушал молча, и только на рассказе о выжившем солдате, которого упрятали в лечебницу, его лицо отвердело. Охотник лучше любого барона знал, как выглядят люди, повстречавшие то, во что никто не верит.

— Сгусток тьмы, значит… — произнёс он, когда я закончил. — Стрелять-то в него куда?

— Хороший вопрос. Подозреваю, узнаем на месте. Плюс граф пообещал привезти особенные разрывные пули. Чтобы его уничтожило не столько оружие, сколько магия.

— Узнавать такое на месте обычно поздно, — Виктор поправил ремень винтовки. — Я в своё время гонялся за тварью, которую тоже никто описать не мог. Болотный морок под Камышином. Три недели потратил, пока понял, что стрелять нужно в его тень. Сама дрянь от пуль расходилась, как дым, а тень держала.

— И что, помогло?

— Помогло. Морока больше нет, — он помолчал. — К чему я это… Если у твари нет тела, у неё всё равно есть что-то, чем она держится за наш мир. Найдём это — найдём и место для пули.

Дельная мысль. Я отложил её в ту же копилку, где уже лежал мой невысказанный на совете план. В прошлой жизни я бы сказал, что у задачи появилось техническое задание: найти у бестелесной твари точку опоры. Звучало безумно даже по меркам моей новой жизни.

В поместье мы вернулись после полудня. Я собрал охотников и егерей у флигеля и раздал задачи, пока Степан выносил всем квас.

— Сбор послезавтра здесь, выступаем ранним утром. Кирсанов, проверишь оружие и припас на весь отряд, патронов брать двойную норму. Виктор, Данила, с вас подготовка с магической стороны. Возможно, ваша магическая поддержка тоже потребуется. Остальным быть при оружии. Пойдут все.

Кирсанов коротко кивнул и тут же ушёл к оружейной. Грач тоже кивнул, молча двинулся седлать коня. Виктору я сказал, что ещё вечером поговорим, он понял, что будет ещё какая-то часть плана.

Сам я отправился в лес. Ярину искать не пришлось: она нашлась на опушке вместе с Ярославом, и по тому, как оба повернулись мне навстречу ещё до того, как я вышел из-за деревьев, стало ясно, что новости долетели сюда раньше меня. Лес вообще разносит мои дела быстрее любого телеграфа, особенно если Ярина тестирует новых разведчиков.

— Идёте на Тумалинскую тварь, — сказала Ярина вместо приветствия. Босая, с растрёпанными волосами, она стояла подбоченившись и смотрела на меня с вызовом. — Даже не думай оставить меня сторожить поместье, Дубровский. Я иду с вами.

— Идёшь, — согласился я.

Ярина моргнула. Заготовленная речь пропала даром, и на её лице отчётливо проступило разочарование человека, у которого отняли хороший скандал.

— Вот так просто?

— Да. Только помощь от тебя нужна не боевая.

— А какая? — захлопала она глазами.

— Сейчас увидишь.

Я остановился посреди поляны и мысленно позвал духов. Ответ пришёл быстро. Воздух между деревьями сгустился, по траве пробежала рябь, и на поляну один за другим стали выходить хранители и остальные духи.

Мох ступал первым, неся рога как корону. За ним тянулись духи помельче, похожие на клочья утреннего тумана.

— Звал, хозяин? — пробасил Мох. — Никак стряслось чего?

— Стряслось, — подтвердил я и заговорил, обращаясь сразу ко всем. — Мне нужно собрать травы. Много, до завтрашнего вечера. Багульник болотный, сколько найдёте по сырым низинам. Вороний глаз, ягоды вместе со стеблем. И волчье лыко, кору и цвет. По старым записям, тварь из Тумалинской пещеры идёт на их запах, как рыба на прикормку.

— Соберём, чего ж не собрать, — Мох качнул рогами. — Багульника по низинам нынче густо. Только ты, хозяин, ухо востро держи. Травки эти недобрые. Кто их зовёт, к тому и недоброе тянется.

— На это и расчёт, — ответил я. — Слушайте дальше, это важно. Гвардейцы рассыплют травы только у пещеры, малым кругом. А я проложу большую линию. От пещеры через лес, до самого логова Тенелиста.

Ярина присвистнула. Ярослав медленно повернул ко мне голову, и его вертикальные зрачки сузились в две тёмные нити.

— Хозяин хочет стравить двух хищников, — прошелестел он. — Я помню такую охоту. Очень давно, ещё до этого тела. Большая змея приползла на чужую добычу, и две змеи стали одной. Только нельзя угадать заранее, которая из двух.

— Угадывать я и не собираюсь, — ответил я. — Кто бы из них ни уцелел, он выйдет из этой драки слабее, чем входил. А с ослабленным противником разговор у меня всегда короткий.

— Задача проще некуда, — фыркнула Ярина, но в её голосе уже звенел азарт. — Натравить одну тварь на другую. А ты ничего, Дубровский. Учишься.

Я промолчал о том, что до простоты этой задаче далеко. Барьеры вокруг логова Тенелист поставил мощные, они вполне могут остановить и эту тварь. Ломать их придётся мне, и надо это делать в точно выбранный миг, прямо перед тем, как сгусток тьмы поползёт по моей дорожке. А значит, посреди общей бойни мне нужно будет незаметно отлучиться, добраться до чужих барьеров и вскрыть их, пока сто сорок человек удерживают внимание твари на себе. Задачка не из простых. Но и не такие решали. Разберёмся.

— За работу, — велел я.

И работа закипела. Духи растеклись по низинам, Ярина свистнула, и из кустов на её зов выкатились чемоданы-фамильяры, разевая крышки под будущий сбор.

Ярослав бесшумно скользнул в сторону оврагов: вороний глаз он чуял, по его словам, так же ясно, как мышь под снегом. Я постоял ещё немного, слушая, как лес перекликается образами от низины к низине, и пошёл к поместью. Завтра к назначенному часу приманка будет готова.

А пока остальные были заняты делом, тоже не терял времени зря. Весь следующий день ушёл у меня на то, чтобы огородить барьерами санаторий и поместье.

Работа оказалась муторной, как любая работа с защитой, где нельзя халтурить. Часть барьеров я ставил по наставлениям Валерьяна, вплетая их в живые корни под фундаментами, и дед дважды появлялся из стены, чтобы поворчать на мои узлы.

— Эх, Севка, кто ж так якорь крепит? — он сунул полупрозрачную голову прямо сквозь кладку и страдальчески сморщился. — Ты его к одному корню привязал, а корень, между прочим, живой. Подгрызёт его какая-нибудь дрянь, и вся твоя защита осыплется, как штукатурка с потолка. На три корня вяжи, на три! Я об этом, на минуточку, целую главу в седьмом томе написал.

— В седьмом томе у тебя глава о защите колодцев, — заметил я, переплетая узел заново.

— А ты, гляжу, читал! — дед расцвёл и тут же напустил на себя строгость. — Колодец, дом, какая разница! Принцип один. Вяжи давай, не отвлекайся.

Часть барьеров я ставил по науке Ярины, на её манер. А на ворота, на подъездную дорогу и на крыльцо санатория пошли обычные магические щиты из кристаллов.

В прошлой жизни я бы назвал это диверсификацией: когда не знаешь, с какой стороны прилетит, не держи всю оборону в одном инструменте.

Ночью, когда поместье уснуло, я сделал последнее, о чём на совете промолчал. Прошёл с корзинами от Тумалинской межи через свой лес, до границы мёртвой зоны, и проложил травяную дорожку к самым барьерам чужого логова. Духи прикрыли её от любопытных глаз палой листвой, и до нужного часа запах будет дремать под ней.

Когда вернулся в спальню, у меня гудела голова и подрагивали пальцы, зато оба здания стояли в три слоя защиты, а моя половина плана была готовой под листвой. Лиза, Павел, пациенты, Степан с Архипом, василиск в своей корзине — все мои домашние на время боя будут в безопасности. Эта мысль стоила любой усталости.

С раннего утра, ещё в серых сумерках, мы вместе с егерями и охотниками вышли к Тумалинской пещере.

Знакомые бароны уже собрались вместе со своими гвардиями: Куликовские стрелки в серых куртках разбирали позиции на правом фланге, гвардейцы Яролова деловито вкапывали в землю щитовые кристаллы, посыльные сновали между отрядами с последними распоряжениями, и над всем этим, верхом, с тростью поперёк седла, возвышался граф Бойков.

Полукольцо выстраивалось точно по утверждённой на совете диспозиции. Стрелки в два ряда, маги в первой линии, за спинами свободный коридор для отхода.

Я отыскал взглядом восточный край построения, ближний к моей меже. Оттуда до спрятанной под листвой дорожки было шагов триста через подлесок. Три минуты бегом, если никто не увяжется следом. Своих егерей я поставил именно на тот край, и старшим над ними на время моей отлучки встанет Виктор.

Кстати, вечерний разговор с ним прошёл коротко: охотник выслушал план, пожевал губами и сказал только, что три минуты он мне обеспечит, а дальше пусть я не обижаюсь.

Увидев нас, Бойков сразу направил коня ко мне. Лицо у графа было спокойное, только глаза смотрели внимательно.

— Принесли? — спросил он без предисловий.

— Обижаете, — я протянул ему корзинку с травами.

Бойков откинул холстину. Над прогалиной поплыл тяжёлый, дурманящий дух: болотная горечь багульника, приторная сладость волчьего лыка и кое-что ещё.

И в ту же секунду из пещеры раздался гул. Лошади заплясали, прижимая уши. Гвардейцы у кристаллов замерли, не разгибаясь.

— Чувствует, — сипло сказал кто-то из баронов за моей спиной.

А потом из чёрного зева пещеры послышалось шуршание. Сухое, шелестящее, словно по каменному лазу ползло что-то очень большое и очень терпеливое.

— Начинаем! Все по позициям! — скомандовал Бойков. Затем кивнул мне.

И я рассыпал приманку у пещеры.

Из чёрного зева пещеры выползла сначала тёмная тень. Сотканная будто из дыма. Причём дым этот не рассеивался на утреннем ветру, а тёк сам по себе, медленными жирными волнами, и внутри него ничего не было. Ни костей, ни мышц, ни тела. Только в верхней части горба горели два ярких зелёных глаза.

Записи пятисотлетней давности не соврали ни в одном слове. Я смотрел на сгусток тьмы и думал о солдате, которого за рассказ об этом заперли в лечебнице. Бедняге стоило посочувствовать.

По линии прокатился ропот. Лошади у коновязи рвали поводья. Молодой барон с напомаженным пробором, ещё вчера рассуждавший о бесхозных землях, мелко крестил воздух перед собой каким-то охранным жестом.

— Залп! — рявкнул Бойков.

Прогалина громыхнула. Полсотни винтовок ударили разом, и следом, не дожидаясь команды, ударили маги. Гвардейский маг Бойкова метнул в тварь копьё белого пламени, кто-то из Куликовских поднял каменный кулак, третий хлестнул через всю прогалину голубой плетью молнии.

Мои егеря били залпами, слаженно, и я слышал, как Кирсанов между выстрелами ровным голосом отсчитывает темп. Данила стоял за его плечом бледный как полотно, с прижатыми к бокам кулаками, и держал своё пламя на привязи. Парень помнил порядок.

Я тоже не остался в стороне. Местный лес отзывался легко, и ближайшая сосна обрушила на тварь тяжёлую нижнюю ветвь.

Однако с тем же успехом мы могли стрелять по настоящему утреннему туману.

Пули прошивали дым насквозь и щёлкали по камням за его спиной. Пламя пролетело сквозь тварь и подожгло куст на дальнем краю прогалины. Ветвь моей сосны провалилась в черноту по самое основание, не встретив никакого сопротивления, и тварь даже не повернула в её сторону своих зелёных глаз. Каменный кулак она просто обволокла, как вода обтекает валун.

Краем глаза я поймал движение справа. Виктор, пригнувшись за линией стрелков, неторопливо отступал к восточному краю прогалины и сыпал из второго мешочка травы. Тонкой дорожкой, шаг за шагом, в сторону подлеска. Туда, где под палой листвой дремала линия, начатая духами. Со стороны его возня выглядела так, будто охотник проверяет припасы. Никто, кроме меня, на него и не взглянул. Все смотрели на тварь.

А она уже выбрала себе первую жертву.

Дым качнулся и потёк вперёд. Молодой гвардеец из бойковской линии успел выстрелить дважды, прежде чем понял, что тьма идёт именно на него. Третий раз выстрелить он не успел. Чернота накрыла его по пояс, и парень закричал. Крик этот был страшнее самой твари.

Я влил силу в подлесок за его спиной. Две берёзы со стоном согнулись, и их ветви хлестнули тварь поперёк горба, пытаясь сбить её, оттащить, сделать хоть что-нибудь. Ветви прошли сквозь дым, как вёсла сквозь воду.

В тот же миг по твари в упор ударили стрелки второго ряда, и я увидел, как особые пули, заряженные магами ещё с вечера, взрываются внутри черноты крохотными вспышками света. На каждую вспышку тварь отзывалась короткой дрожью, и только. Вспышки гасли в дыму, словно искры в колодце. Не помогали и они.

Зато помог маг света. Худой гвардеец выскочил из строя на три шага, что для боевого мага почти самоубийство, и развернул перед собой сияющее полотно.

Тварь замерла. Зелёные глаза повернулись к свету, и я готов был поклясться, что в их ядовитом сиянии мелькнуло что-то похожее на голод. Свет она хотела сожрать сильнее, чем человека. Чернота нехотя стекла с кричащего парня, и того сразу же уволокли за линию двое товарищей. Правда, теперь на всю оставшуюся жизнь он седой, судя по мелькнувшей голове. Зато жив.

Худой маг пятился к строю мелкими шагами, продолжая держать полотно, и по его вискам катился пот. Долго такую приманку ему было не удержать. Впрочем, много времени и не требовалось.

Виктор выпрямился у восточного края прогалины, отряхнул ладони и нашёл меня взглядом. Короткий кивок. Готово.

Пора было и мне исполнять свою часть представления.

Я отступил за линию стрелков, перехватил повод и пошёл к лошадям. Со стороны это выглядело паршиво, и я это прекрасно понимал. В разгар боя барон уходит в тыл. Расчёт мой строился на том, что разглядывать меня сейчас некому, но Бойков на то и Бойков, чтобы видеть всё.

— Дубровский! — его голос перекрыл пальбу. — Куда⁈

— За другим оружием! — крикнул я через плечо, забираясь в седло. — Здесь обычная магия бесполезна, вы сами видите!

Граф что-то ответил, но слова его утонули в новом залпе. Разбираться, поверил он мне или нет, времени не было.

Виктор тем временем соединил линии. Я не видел самого касания, но почувствовал его лесом: на востоке, в подлеске, духи разом сорвали настилы из палой листвы, и спрятанная дорожка ожила.

Запах багульника, вороньего глаза и волчьего лыка, копившийся под листвой целые сутки, поднялся над землёй сплошной невидимой рекой. Даже мне, человеку, на миг сделалось дурно от этой волны. А уж твари…

Она взвилась мгновенно.

Зелёные глаза оторвались от полотна света, горб крутанулся на месте, и сгусток тьмы хлынул точно по проложенной траектории. Полукольцо ударило ей вслед всем, что имело: и пулями, и пламенем, и камнем. С таким же успехом можно было стегать кнутом уходящий поезд.

Тварь стремительно уходила, не обращая на обстрел никакого внимания, и через несколько ударов сердца её чернота уже мелькала между стволами далеко за прогалиной.

Я первым бросился за ней.

Атаковать я больше не пытался, в этом не было ни малейшего смысла. Вместо этого я делал то, что умею: вливал энергию в лошадь. Сила текла через колени и ладони в горячие конские бока, и кобыла неслась по земле так, как не положено нестись ни одной лошади из плоти и крови.

Тварь шла впереди, и вблизи, на ходу она напоминала огромного медведя. Только сотканного из тьмы. Дымные лапы перекатывались под горбом, не касаясь земли, и там, где обычный зверь огибал бы препятствия, эта просто проходила сквозь деревья. Ствол вековой ели разрезал её надвое, и я видел, как две половины черноты текут по обе стороны ствола, а потом соединяются снова, без шва и следа.

На просеке из-под куста выскочил заяц, ошалевший от запахов и грохота. Чернота даже не замедлилась. Серый комок просто исчез в ней на полном скаку, и зелёные глаза вспыхнули чуть ярче.

Хорошо, что мы решились её уничтожить. Эта тварь просто поглощает всё живое.

Возможно, она в самом деле взялась из аномалии. Возможно, когда-то она и сама была живым существом. Этого уже не узнать, да и неважно: сейчас от неё необходимо избавиться, иначе она так и будет жрать людей и животных, и через пятьсот лет какой-нибудь новый Нефёдов найдёт в архивах записи уже о нашем походе.

Правда, оставался открытым один вопрос: как потом принести её голову? Есть ли она вообще, голова, у сгустка тьмы? Хотя Виктор же говорил: раз она привязана к этому месту, значит, что-то её держит. Какая-то материальная часть у неё быть должна. Посмотрим.

Я оглянулся на скаку. Далеко позади, между стволами, мелькали всадники: маги из гвардий всё же рванули следом за мной. Толку от этого было немного. Отставали они очень сильно, и разрыв рос с каждой минутой. Оно и понятно. Во-первых, тварь была магической и двигалась быстрее любого зверя. Во-вторых, я сам непрерывно вливал магию в лошадь, а она у меня была подготовленная: ещё накануне я напоил её особыми отварами по рецептам Валерьяна, и дед, помнится, ворчал, что на такую микстуру переводить жалко его самогонный запас. Сейчас каждая капля той микстуры отрабатывала себя сторицей.

Лес вокруг начал меняться. Стволы пошли тоньше и реже, под копытами захрустела мёртвая трава, и в ноздри ударил знакомый запах гнили.

Гиблые земли. Я едва не загнал коня, пока добрался сюда, и кобыла подо мной хрипела, роняя пену, но дотянула. Дальше начиналось самое сложное.

Травяная дорожка, проложенная мной, вела через мёртвую зону прямиком к логову, и тварь неслась по ней, не сворачивая. Барьер Тенелиста открылся мне раньше, чем твари: мутная плёнка между чёрными стволами, подрагивающая, точно паутина. Дорожка моих трав упиралась в неё и обрывалась.

Дальше я быстро нашел двух тварей, питавших барьер. Опадыши заранее показали мне их. Подсказали, что они будут рядом.

И это были волки. Точнее, то, что когда-то было волками. Аномалия вывернула их наизнанку: шерсть слезла клочьями, под серой кожей ходили лишние суставы, а из распахнутых пастей сочилась знакомая чёрная жижа. На мой запах оба повернули головы одновременно, и в шести глазах на двоих не было ничего волчьего.

Сперва я думал снять с них контроль, но теперь чётко вижу — от них давно не осталось ничего живого.

Я спрыгнул с седла, и земля подо мной отозвалась.

Мои корни за последние месяцы продавились под гнилую почву глубже, чем думал сам Тенелист, и теперь они ждали моего слова. Первый волк прыгнул, и слово я дал.

Корень вылетел наискось и перехватил тварь в полёте, ударив под рёбра. Волка швырнуло в сторону, он перекатился, встал, и тут же второй пошёл на меня.

Двигались они умнее любых волков, какие мне попадались: первый сразу же поднялся и начал забирать вправо, заходя мне за спину, пока второй держал моё внимание спереди. Даже слаженно. Аномалия выжгла из них всё волчье, но охотничий инстинкт оставила.

Я отступил на шаг, заведя переднего на нужную точку, и сомкнул над ним две берёзы, которые пришли мне на выручку. Стволы хлестнули крест-накрест, прижали тварь к земле, и та забилась, разбрызгивая чёрную жижу.

Первый волк тем временем завершил обход и бросился мне на спину. Его встретила пришедшая с моих земель ель. Тяжёлая лапа ветви смела зверя в воздухе и впечатала в собственный ствол с таким хрустом, что добавки уже не потребовалось. Прижатый берёзами второй ещё бился, и я кивнул осине у него над головой. Осина ударила точно и коротко. Всё стихло.

За моей спиной тварь достигла края дорожки и врезалась в барьер. Мутная плёнка прогнулась, загудела, по ней разбежались разводы.

Существо отхлынуло и ударило снова. Барьер держал, но я видел, как при каждом ударе чёрные нити от мёртвых волков дёргаются и тускнеют. Опора высасывала из них последнее, латая пробоины, и чем сильнее бесновалась тварь, тем быстрее иссякал этот запас.

— Забирай, — сказал я лесу.

Корни поднялись неспешно, оплели оба тела и потянули их вниз.

Барьер ломался у меня на глазах: мутная плёнка пошла трещинами, провисла и опала грязными клочьями. Вся работа заняла считанные минуты, и в это время уложилось всё: и волки, и поглощение, и слом. Дольше тварь ждать бы не стала.

Она прошла внутрь. Там ей было куда интереснее.

И теперь мне оставалось только наблюдать.

Логово Тенелиста лежало в широкой низине: чёрные деревья кольцом, между ними провалы нор, и над всем этим серая паутина его силы, которую я только разглядывал издалека.

Тварь влилась в низину сплошным потоком тьмы и с ходу накрыла ближайшее дерево. Чернота обняла мёртвый ствол, зелёные глаза полыхнули, и дерево осыпалось трухой за два вдоха. Со всех сторон низины к незваной гостье уже ползло хозяйское войско: мёртвые стволы выдирали корни из почвы и шли на неё, скрипя и роняя чёрную жижу.

А потом из центральной норы поднялся сам Тенелист.

Он вскинул руки, и низина взорвалась. Десятки корней вылетели копьями и пронзили тварь насквозь, разом, с дюжины направлений. Любого зверя такой удар разорвал бы в клочья. Тварь же просто растеклась по копьям и принялась их жрать. Корни чернели и осыпались в её дыму.

Потом ходячие стволы навалились на черноту со всех сторон, молотя её корнями и пытаясь задавить массой, и на минуту низина превратилась в кашу из дыма и ломающегося дерева. Тварь жрала их быстрее, чем они подходили.

Тенелист понял это раньше своих деревьев. Резкий взмах посоха, и уцелевшие стволы шарахнулись от твари врассыпную, оставив её посреди низины в одиночестве. Хозяин логова менял оружие. Серая паутина над низиной пришла в движение, оборвалась с дальних креплений и пала на тварь сетью.

Обращённое войско из аномальных животных и духов подоспело следом. Они встали за мёртвыми деревьями. Ждали команды хозяина.

Вот теперь чернота забилась по-настоящему. Паутина не пыталась её ранить, она тянула. Я видел, как дым твари вытягивается тонкими прядями вверх, в серые нити, и как нити наливаются мутным светом.

Тенелист пил её. Он высасывал её досуха, и два голода грызли друг друга посреди мёртвой низины.

Зрелище было из тех, какие не забываются. По эту сторону паутины билась тьма старше Российской Империи, по ту сторону стоял маг, укравший у смерти не одно столетие, и весь мой расчёт держался на простой арифметике: чем бы ни кончилась их встреча, оба выйдут из неё слабее.

Тварь рванулась к нему. Продавила сеть, расплескалась по почве и хлынула на тёмную фигуру всей своей массой. На миг Тенелист исчез в черноте целиком, и я уже решил, что план мой сработал даже лучше задуманного.

Потом изнутри тьмы полыхнуло серым. За первой вспышкой пришла вторая, за ней третья, и вскоре они зачастили, как зарницы перед грозой. Тварь закричала. Гул сорвался на визг, от которого с окрестных стволов посыпалась кора.

Чернота вспучилась пузырём, опала, снова вспучилась. Серые нити прошили её изнутри частой штопкой, стянулись в узел, и узел этот сжимался, пока дым не пошёл клочьями.

Глаза твари вспыхнули в последний раз, ослепительно и страшно. А затем погасли.

Тьма осела на землю, расползлась ленивыми остатками дыма и истаяла, как утренний туман. На месте твари, прожившей пятьсот с лишним лет на чужих жизнях, осталось пустое пятно выжженной земли. И на нём, тускло поблёскивая, лежали два зелёных кристалла.

Тенелист выиграл. И ему даже не пришлось использовать в качестве подмоги зверей и духов.

Маг стоял посреди низины, тяжело опираясь на посох, и его шатало. Однако слабее он не будет уже никогда.

Я пошёл к нему через низину, на ходу поднимая всё живое, до чего дотягивался. Мои корни ползли за мной под гнилой почвой, как свита за государем, и мёртвая земля впервые на моей памяти не сопротивлялась им.

Тенелист поднял голову на звук моих шагов.

Видимо, скрывающее заклинание дало осечку. И на миг я увидел его лицо. Человеческое. Кожа, серая и сухая, как старый пергамент, лежала на черепе складками, словно её снимали и натягивали обратно не один раз. И посреди всего этого были глаза. Молодые. Всё в точности как рассказывал Павел.

— Друид, — выдохнул Тенелист.

Он взмахнул плащом. Тьма свернулась вокруг него воронкой, и низина опустела. Только осыпалась потревоженная труха, качнулись обрывки серой паутины.

Он ушёл. Выскользнул у меня из рук, истощённый, побеждённый по всем статьям, и всё-таки ушёл.

Так, злость в таких делах — плохой советчик. Да, добить не вышло.

Зато я своими глазами видел его лицо, и это лицо я теперь узнаю под любым капюшоном. Теперь его крепость сейчас стояла вскрытая, без барьера, и аномальные звери уже убегают в сторону Поволжской аномалии. И ещё тварь, которую пятьсот лет кормили людьми, перестала существовать.

Оставалось закрыть последний пункт. Я подошёл к выжженному пятну и поднял два зелёных кристалла. То, что было глазами твари. Вот и материальная часть, о которой говорил Виктор. Доказательство того, что тварь мертва и что убил её я, легло мне в ладонь. Я сжал пальцы.

Из-за деревьев на краю низины уже летел конский топот. Отряд наконец поспевал: первые маги вырвались на открытое место, осадили лошадей, и я увидел, как вытягиваются их лица. Перед ними лежала мёртвая низина, заваленная трухой, с обрывками серой паутины на чёрных деревьях, с провалами нор и выжженным пятном посередине. И посреди всего этого стоял я.

— Дубровский! — голос графа Бойкова раскатился над гиблой землёй. — Объясните, что здесь происходит!

Голос Бойкова ещё не затих над низиной. Он ждал от меня объяснений. И с этим проблем и не возникнет. Я уже знал, что нужно ответить.

Времени на сочинение легенды у меня не было ни секунды, но оно мне и не понадобилось. Лучшая легенда — та, которую почти не нужно выдумывать, и сейчас правда работала на меня едва ли не вся целиком.

Я достал и показал Бойкову два зелёных кристалла.

— Тварь мертва, ваше сиятельство, — сказал я ровно, как докладывают о закрытой сделке. — Вот всё, что от неё осталось.

Маги осадили лошадей по краю низины и спешились. Я кожей чувствовал, как полтора десятка взглядов ползут по выжженному пятну. Осматривают обрывки серой паутины на чёрных стволах и постепенно у них складывается примерное понимание того, что здесь произошло.

Каждый из этих людей был магом и каждый ощущал мощные колебания энергии. Воздух над низиной ещё держал кислый привкус гнили и горелого, даже дышать было трудно. Я этот привкус знал уже слишком хорошо. Зато остальные его не знали, и это давало мне фору.

Бойков тронул коня и подъехал прямо ко мне. Сверху, из седла, он смотрел то на меня, то на кристаллы. Судя по выражению его лица, граф готовится с большим вниманием слушать мои объяснения. Ведь я действовал не по плану и тем самым вызвал ряд подозрений.

— Объясните по порядку, — повторил он тише. — Вы ушли с прогалины посреди боя. Мы потеряли вас из виду. А теперь я нахожу вас здесь, в гиблой чаще. Слушаю.

Нужно объяснить ему всё как есть. Главное — умолчать об одном.

Ни слова про Тенелиста.

Дело не в том, что я не доверял Бойкову. Доверие тут ни при чём. Я носил эту тайну в себе уже не первый месяц и привык думать о ней как о статье расходов, которую нельзя показывать в общей книге. Стоит сейчас сказать одно слово про тёмного мага, про войну у самой границы губернии, и всё переменится не в мою пользу.

Сначала мне не поверят. Тёмного мага, который сидит под боком у графа и которого никто, кроме меня и Павла, в глаза не видел, легче списать на бред уставшего барона, чем принять всерьёз. А если поверят, станет ещё хуже. По моим землям пойдут чужие люди: имперские дознаватели, маги-смотрители, охотники за наградой. Начнут рыскать, мерить, копать. Найдут Исток. Могут случайно повредить печати. Разыщут то, о чём не должна знать ни одна канцелярия. И тогда этот лес перестанет быть только моим лесом.

Чужие на моей земле мне не нужны. Своих хлопот хватает.

Значит, назову произошедшее иначе. Мор! Безымянная зараза из чащи, которую род Дубровских давит поколениями. Эту версию граф проглотит легче всего, потому что она ничего не меняет в его картине мира, а только подтверждает её.

— Магия против этой твари была бесполезна, — начал я. — Это вы видели сами. Пуля, пламя, камень проходили сквозь. Я понял это ещё на прогалине, потому и крикнул вам про другое оружие. Оно и у меня было, ваше сиятельство. Мой лес.

Я повёл рукой в сторону низины, и дальше легенда начала сочиняться сама собой.

— Эта тварь жила чужой силой. Она жрала всё, что дышит, и от этого крепла. Бить её в лоб — значит кормить. Но я понял, что есть одна вещь, против которой её сила бесполезна. Такая же зараза, как она сама. Здесь, в глубине моих земель, давно гниёт старый очаг лесного мора, и мой род поколениями не пускает его дальше. Я решил, что свести две заразы вместе будет вернее, чем класть под эту дрянь людей сотнями.

— И как же вы её сюда привели? — подал голос кто-то из баронов.

— Заманил, — ответил я, не оборачиваясь. — Травы, которые граф сегодня почувствовал из моей корзины, она чует за версту и идёт на них как зверь на запах крови. Я проложил ей дорожку с прогалины через всю чащу прямо сюда и пустил вперёд себя. Она шла за приманкой и не разбирала дороги — вы все это видели. Это был мой запасной план, господа.

Я перевёл дух и кивнул на выжженное пятно.

— И здесь её уже ждали. Гнилое место, пропитанное мором за сотни лет, набросилось на гостью, едва она вошла. Мор ослабил врага и иссяк. А я добил чудовище. От него остались только эти кристаллы.

История звучала максимально правдоподобно. В каком-то смысле всё, что я описал, и есть чистая правда. Не хватает только уточнения, что мором был Тенелист и что он выжил.

Моя версия держалась на том, что отряд видел своими глазами. Я при всех ушёл за «другим оружием». Тварь при всех умчалась за моей травяной дорожкой в чащу. От неё остались глаза, низина выжжена, бой окончен. Спорить тут было не с чем.

Кроме одного нюанса…

— Надеюсь вы понимаете, что гордость за состояние леса не позволила мне озвучить этот план на совете, — я обвёл взглядом округу. — И мне не хотелось бы, чтобы вести о море расползлись дальше. Уверен, что в ближайшие годы найду способ справиться с этой заразой.

Бойков долго молчал. Пытался переварить всё сказанное мной.

— Складно. Как вы успели придумать этот план? — спросил он наконец.

— Если честно, я рассматривал этот вариант ещё до начала атаки. На случай, если ситуация выйдет из-под контроля.

Уголок его рта дёрнулся. Кажется, граф доволен. Значит, всё прошло как по маслу. Похоже, граф больше переживал, чтобы люди не пострадали. И благодаря моей выходке с этим удалось справиться.

Но проблемы на этом не закончились. Стоило мне хоть немного расслабиться, как из-за Бойкова вылез тот, с кем я меньше всего сейчас желал общаться.

Молодой барон с напомаженным пробором протолкался к кромке и ткнул в мою сторону пальцем. Утром он знатно перетрусил, увидев нашего врага. Сейчас же решил взять ситуацию в свои руки. Осмелел, видите ли!

— А чем вы докажете, что тварь погибла именно благодаря вам? — выпалил он. — Камни? Любой может найти два зелёных камня! Мы все видели одно: барон Дубровский сбежал с поля боя в самый разгар, бросил общую цепь и скрылся. Тварь убежала следом, верно. Но кто видел, как он её бил? Никто! Может, она тут сама издохла, а он подобрал то, что блестит. Земля Тумалина — приз за голову, а голову нам никто не принёс!

Дворяне принялись перешёптываться. Несколько человек переглянулись. Жадность заразна, а земли покойного Тумалина уже стали очень лакомым кусочком, и я это понимал не хуже остальных.

Я спокойно вздохнул и посмотрел на Бойкова, игнорируя кричащего барона. Ввязаться с этим хлыщом в перебранку значило опуститься на его уровень, а для меня это недопустимо. Я ещё в прошлой жизни усвоил один урок. Когда в переговорной кто-то срывается на крик, отвечать стоит не ему, а человеку, от которого зависит исход вопроса.

— Условие собрания было простое, — сказал я графу. — Принести вам голову твари. Беда в том, ваше сиятельство, что головы у неё нет. Нет ни костей, ни тела. Один дым и эти два камня, в которых вся её суть. Я принёс вам единственное, что у неё было материального. Если собрание желает вместо этого мешок дыма, я готов сходить набрать. Только сомневаюсь, что это выполнимая задача.

Где-то в задних рядах коротко хохотнули. Напряжение начало спадать, и я почувствовал, как чаша весов сместилась в мою сторону.

Бойков протянул руку.

— Дайте сюда.

Я вложил кристаллы ему в ладонь. Расставаться с ними было неприятно, но я этого не показал. Странное ощущение… Будто я с этими камнями успел сродниться всего за считанные минуты. Но я всё же пересилил себя. Это ещё одна часть моего плана.

Барон, который легко отдаёт главный трофей, не похож на человека, которому есть что прятать. Таков мой холодный расчёт.

Граф взвесил камни на ладони, поднёс к глазам. Потом заключил:

— Тот же фон… Да. Один в один с тем, что стоял над пещерой. Это останки той самой твари. И она действительно мертва.

После заключения Бойкова остальные дворяне, наконец, замолчали.

Граф повернул коня к молодому барону, и тому сразу расхотелось продолжать спор.

— Вы стреляли в туман с трёхсот шагов, — сказал граф. Голос у него не повысился ни на ноту, и от этого фраза вышла тяжелее любого крика. — И попали в туман. А барон Дубровский положил эту тварь, когда с ней не справилось ни оружие, ни боевые маги. У вас есть возражения по существу? По существу, барон. Сразу предупреждаю, выслушивать завистливое нытьё я больше не намерен.

Барон открыл было рот, но всё же смирился. Помотал головой и отступил назад.

— Возражений нет, — подвёл итог Бойков. — Земли Тумалина отходят роду Дубровских.

— Благодарю, ваше сиятельство, — коротко ответил я и слегка склонил голову.

Бойков ещё раз глянул на кристаллы, и я приготовился к тому, что сейчас они уйдут в графскую казну вместе с моей единственной добычей. Но Бойков сделал то, чего я не ждал. Он развернул ладонь и протянул камни обратно мне.

— Заберите.

— Почему вы возвращаете их мне? — аккуратно поинтересовался я.

— В казне, — пояснил он, глядя мне в глаза, — эта дрянь будет просто лежать и ждать, пока кто-нибудь по глупости её разбудит. А единственный человек в губернии, который умеет обращаться с подобными вещами, стоит сейчас передо мной. Доказательство я видел. Мне этого довольно. Так что держите своё добро при себе, Дубровский. И сами за него отвечайте.

Я взял кристаллы. Они легли в ладонь прохладной тяжестью, и где-то на самом краю чутья мне почудилось, будто внутри камня что-то едва слышно отозвалось на прикосновение.

Однако я сразу же мысленно отстранился от этого ощущения. С такими артефактами стоит быть аккуратнее.

Жест графа я прочёл сразу, и был он двойным. Это могло показаться доверием, которое он решил выставить напоказ. Но на деле Бойков переложил на меня то, что не хотел держать сам. Если эти камни однажды натворят бед, виноват буду я, а вовсе не граф, который милостиво вернул человеку его трофей. Чистая работа. Я бы и сам так сделал.

Вскоре, когда дворяне приготовились возвращаться, Бойков отвёл меня в сторону. Как я понял, он задумал переговорить со мной с глазу на глаз.

Мы стояли у края низины, под чёрным мёртвым дубом, и граф говорил вполголоса, глядя не на меня, а на разорённое логово.

— Я не люблю гиблые места на своей земле, — сказал он. — И ещё больше не люблю, когда о них пишут в столичных бумагах. Вы меня понимаете, барон?

— Понимаю, ваше сиятельство, — спокойно ответил я. — Однако у вас нет причин сомневаться во мне. Я исправно держу оборону перед Поволжской аномалией и не выпускаю наружу ни одного монстра.

— Знаю, но… Через год я хочу видеть здесь нормальный лес. Зелёный. Чтобы без всей этой дохлятины!

— Можете мне не верить, но я хочу того же, — позволил себе лёгкую ухмылку.

— Поймите меня правильно, Дубровский. Я могу заставить остальных дворян молчать. Но слухи всё равно поползут. И если вы не справитесь, тогда сюда приедет очередная проверка из столицы.

Бойкову правда о низине была невыгодна ровно так же, как и мне. Очаг тёмной магии у самой границы аномалии на его землях означал бы комиссию из столицы. А комиссия запросто может лишить его хозяйских прав на этих землях.

Восстановить лес будет непросто. Пока что присутствие Тенелиста я больше не ощущаю. Вернётся он на мои земли или нет — вопрос. Но, раз мне всё же удалось его прогнать, значит и дальние регионы леса восстановить я смогу. По крайней мере, пока он отсутствует — это возможно.

— Низина зазеленеет, — пообещал я. — Уже ведутся работы по борьбе с мором, и я их ускорю.

— Хорошо. Бумаги на имение примете у моего нотариуса в Волгине, — Бойков уже забирался в седло. — Особняк Тумалина стоит опечатанный со дня его смерти. Теперь это ваша забота. Загляните в него поскорее, барон. Дом без хозяина быстро гниёт.

Граф тронул коня и поехал к своим, не оглядываясь.

Домой я вернулся во второй половине дня. Вымотанный, с тупой болью в висках, которая поселилась там ещё в низине и не думала уходить. Тело просило бани и постели, но я знал, что ни того, ни другого мне сразу не дадут.

Ещё проезжая Васильевку, я уже видел, что слухи до деревни каким-то образом долетели быстрее нашего отряда. Нас встретили как победителей. Бабы махали платками, мальчишки висли на плетне, а кто-то уже катил от погреба бочонок.

Однако мы задерживаться не стали. Решили сначала заглянуть в особняк.

Вскоре я слез с седла. Ноги отозвались тупой болью, зато на душе было легко!

Данила стоял в кругу егерей и пересказывал подробности сегодняшней схватки. Бледности на лице уже не осталось, щёки горели. Грач хлопнул его по спине так, что мальчишка качнулся, и мой двор заполнил хохот. Я не стал их одёргивать. Свой страх они сегодня перебороли, имеют право развлечься.

— Барин! — подлетел Фома с ковшом кваса. — За победу!

Я принял ковш и выпил до дна. Холодный квас прокатился по горлу, и я окончательно избавился от привкуса гнили, который окутал меня ещё в низине. Вот теперь по-настоящему полегчало.

Виктора я нашёл взглядом чуть в стороне. Он не лез в общий галдёж, стоял у коновязи и обтирал коню морду, но было понятно, что охотник доволен.

— Три минуты ты мне обеспечил, — сказал я. — И даже с запасом.

— Обещал же! — Виктор пожал плечами, но уголок рта у него дрогнул. — Все наши целы. Двоих гвардейцев из Бойковских уволокли с ожогами, но тоже живые. Считай, дёшево отделались.

— Дёшево, — согласился я. И добавил, понизив голос так, чтобы слышал только он: — Земля наша. Тумалинская.

Вот теперь Виктор обернулся ко мне всем корпусом. На лице у него мелькнуло разом несколько чувств, и не все из них были радостными. Тумалинский дом мало кому запомнился с лучшей стороны.

— Быстро ты, — только и сказал он.

— Бойков присудил при всех. После расскажу подробно.

В сенях меня перехватил Степан с тазом тёплой воды.

— Барин, да на вас же лица нет! — воскликнул он. — Рукав-то, рукав! Это ж надо так извозиться. Сейчас, сейчас, я вам и рубаху чистую принесу, и поесть распоряжусь.

Следом откуда-то выплыла Лиза, окинула меня одним своим лекарским взглядом и поджала губы.

— И когда же ты научишься себя беречь, Всеволод? — участливо спросила она.

Стирка и лекарская поддержка мне не повредят, но для начала нужно собрать мысли в кучу. Со спором я всё же смог отвязаться от Степана с Лизой и отступил в свой кабинет. Но там меня нагнал кое-кто другой.

— Тумалинская земля, значит⁈

Голос Пушка проскрипел в моей голове раньше, чем я успел дойти до кресла.

— Я не ослышался? Ты отхватил усадьбу этого живодёра и даже не подумал спросить меня? — не унимался он.

— А с какой стати мне спрашивать белку? — устало ответил я.

— Тумалина я презирал, когда ты ещё тут даже не появился, — хмыкнул он. — И раз уж эта земля присоединится к нашему родовому достоянию, мне по праву старшинства причитается доля. Охотничий домик. И двойная порция орехов как совладельцу приобретения. Это, я считаю, более чем скромно.

— Совладельцу, — повторил я. — Ладно. Назначаю тебя смотрителем беличьих угодий. Полная свобода действий в пределах ближайшего орешника. Жалованья не предусмотрено.

— Это произвол! — возмутился Пушок. — Подал бы жалобу, если бы мог!

— Подавай куда хочешь, — отмахнулся я и полез в карман за кристаллами, чтобы убрать их в шкатулку.

И тут в комнате что-то изменилось. Я почувствовал, как между мной и Тишью образовалась телепатическая связь. Всё это время она дремала, но стоило мне коснуться камней, как она пробудилась.

А вот на это точно стоит обратить внимание.

Я не стал тратить время и направился в подвал — к будущей стражнице своих земель. Янтарные глаза Тиши уставились прямо на меня. Вернее, на мою руку. На то, что было у меня в кулаке.

Она подобралась поближе ко мне, без шипения или агрессии. Скорее… с интересом.

— Ярослав, — позвал я, не двигаясь. — Что думаешь?

Бывший Полоз возник в дверях бесшумно, как умел только он. Его собственные змеиные зрачки сузились, скользнули с меня на василиска и обратно.

— Она чует, — заключил он. — В камнях. Живое. Старое. Ей хочется ближе.

Я медленно убрал руку за спину. Тишь качнулась следом, не отрывая взгляда от моего кулака, и снова замерла.

Живое, значит? Об этом я уже догадался. То существо столетиями поглощало людей. И пятьсот лет чужих жизней не исчезают бесследно даже после смерти. Куда-то же они делись. С этими камнями стоит быть осторожнее. И что-то мне подсказывает, что Тишь к ним подпускать нельзя.

Я ссыпал камни в шкатулку и повернул ключ. С этим придётся разобраться. Только не сегодня.

В Тумалинский особняк я выбрался лишь через три дня. Мне нужно было время, чтобы привести себя в порядок, а заодно получить документы у нотариуса.

Даже несмотря на то, что кровожадного барона и древнего чудовища уже нет в живых, неприятная атмосфера всё равно исходила от этого проклятого строения. Ничего. Уж я-то придумаю, как тут всё изменить на свой лад, а затем извлечь пользу из новых земель.

Виктор шёл рядом, и знакомые места его явно напрягали. Здесь он когда-то отрабатывал свой год ловчим у Тумалина, и ничего доброго эти воспоминания ему не несли.

— Какая мрачнота, — брюзжал Пушок из-за пазухи, куда забрался ещё в повозке. — Покойник и при жизни-то имел паршивый вкус, а теперь тут стало ещё хуже. Фи! Снеси тут всё, Сева, и построй заново.

Вскоре мы оказались в трофейном зале. Это место я хорошо запомнил. В прошлый раз, когда мы вытаскивали отсюда людей из подвала, было не до разглядывания, но кое-что врезалось мне в память намертво.

Внутри всё располагалось как при покойном хозяине. Рогатые черепа по стенам, выцветшие шкуры, пожелтевшие кабаньи клыки на бархатных подложках. И между ними висело то, на что в прошлый раз я старался не смотреть слишком пристально. Но сегодня посчитал необходимым изучить странную коллекцию Тумалина.

Человеческие лица. Тонкие, как пергамент, натянутые на деревянные болванки. Видимо, эта кожа когда-то принадлежала жертвам барона.

Только сейчас я на эти лица смотрел совершенно иначе. Особенно знакомой мне показалась кожа на последней болванке. Там висело лицо, которого я не должен был узнать. И всё же узнал.

Серая кожа чем-то была похожа на старый пергамент, который снимали и натягивали не один раз. Тонкие морщины у того места, где должны быть глаза.

— Всеволод, в чём дело? — напрягся Виктор. — Ты чего так уставился на эту… дрянь?

— Нашёл старого знакомого, — заявил я.

— Что? — оторопел охотник.

— Это не просто лица, Виктор. Это — маски. И я знаю человека, который уже давно ими пользуется…

Да, видел я уже эти маски. И Виктору рассказать правду можно. По крайней мере, он — один из тех людей, кому я могу доверить этот секрет.

— Это маски, Виктор. И я знаю того, кто ими пользуется, — повторил я.

Охотник подошёл ближе. Он разглядывал кожаную личину так, словно прикидывал расстояние до зверя перед выстрелом.

— Договаривай, — сказал он.

Я собрал то, что крутилось в голове последние минуты, и выложил по порядку. Так привык: сначала строишь цепочку для себя, потом отдаёшь собеседнику, уже очищенную от лишних звеньев.

— Тенелист не дряхлый старик, каким его считают. Я видел его настоящее лицо. Кожа как пергамент, в складках, а глаза живые, молодые. Твой брат говорил то же самое.

Виктор кивнул. Про разговор с Павлом он помнил не хуже меня.

— С таким лицом в приёмную залу не пройдёшь, — продолжил я. — И не сядешь за стол к графу. Даже мимо стражи на тракте не пройдёшь. А Тенелист ходит среди людей. У него есть второе имя, второй дом, вторая жизнь. Я понял это ещё после разговора с Павлом. И был лишь один вопрос: как он прячет то, что при помощи пудры и шляпы не спрячешь?

Я указал взглядом на болванки и продолжил.

— Вот как. Тумалин снимал кожу с тех, кого держал в подвале. Выделывал, натягивал на дерево, как сапожник тянет голенище на колодку. А Тенелисту нужна была именно такая работа. Чужое лицо, тонкое, живое на вид. Другими словами, маска.

В зале повисла тишина. Где-то под потолком скрипнула рассохшаяся балка.

— Получается, эти двое работали в паре, — медленно проговорил Виктор. — Живодёр поставлял товар. А тот, второй, носил.

— Похоже на то. Тумалин таскал людей из деревень. Но закупать у него лица Тенелист начал, скорее всего, совсем недавно. Лишь после того, как умер мой отец, — заключил я. — Когда тёмный маг появился в этих землях. Другими словами, в начале этого года.

— И ведь сколько он за собой Павла таскал… Так, Всеволод! Нам нужно кое-что понять. Где он сейчас? — разгневался Виктор. — Ты говорил, что Тенелист истощён. Ослаб. Значит, самое время его взять. Пока зализывает раны, я его найду. Если хочешь, сам попробую его добить.

— Не найдёшь, — сказал я. — Сядь и подумай головой.

Он перевёл на меня взгляд, но я не дал ему себя перебить.

— У него есть второе имя, которого мы не знаем. Второе лицо, которое мы теперь опознаем разве что при большой удаче. Он истощён и затаился, а значит, не высунется месяц-два. А может, и полгода. И что ты будешь делать? Сорвёшься в губернию, начнёшь опрашивать дворян по приёмным, и через неделю весь Волгин будет знать, что охотник Дубровского ищет тёмного мага. Тенелист услышит об этом раньше графа. И начнёт действовать ещё более аккуратно. Тогда мы его точно никогда не найдём.

— Я ждать умею, — вздохнул он. — Ну да ладно. Будь по твоему, Всеволод. Дело говоришь, спешить точно не стоит.

Личину я снял с болванки сам. Лёгкая, тоньше перчатки. Имеет смысл сохранить её на всякий случай. Возможно, в будущем пригодится.

— Фу, какая мерзость! — Пушок завозился за пазухой и высунул нос. — Сева, ты эту дрянь домой потащишь? Я рядом с ней спать не лягу. У меня тонкая натура!

Закончив с трофейной комнатой, мы двинулись дальше.

Обошли весь особняк вплоть до чердака. И в итоге я всё равно решил пустить его под снос. В целом дом в хорошем состоянии, но его стены насквозь пропитались омерзительной аурой бывшего владельца. Учитывая, какие здесь вещи раньше творились, лучше уже выстроить здание заново.

— Снести, — согласился Пушок, осматривая окрестности с моего плеча. — И землю солью присыпать. Тут даже мох расти постыдится.

В кои-то веки я был с белкой одного мнения.

Земли покойного я объехал за остаток дня.

Осматривал по дороге хозяйство, а не виды. Где пашня, где покос, сколько дворов, какой доход выходил с этих дворов при Тумалине и сколько можно получить, если на народ не давить. Три деревни, мельница на запруде, заброшенная лесопилка. Земля небедная, только запущенная. Бывшего хозяина больше интересовала охота на людей, а не доход.

Вскоре мы съехали с тракта в лес. И он, как ни странно, снова меня узнал.

Здешняя чаща уже однажды перешла на мою сторону. Когда я лез к Тумалину вытаскивать своих людей. А теперь ещё благодаря мне и та древняя тварь исчезла. Лес принял меня окончательно.

Я мысленно прикинул карту своих земель.

Пять регионов держал я до сегодняшнего дня, считая и те, что отбил у Тенелиста. Только они ещё не очищены от влияния тёмного мага.

Теперь же под моим контролем ещё и Тумалинские земли. Плюс между моими владениями тянется ещё кусок чащи, ничей, бесхозный. По новым документам он автоматически переходил ко мне.

Связать всё это вместе — и пять моих регионов обратятся в семь. Может, и в целых восемь, если дотянуть до дальней гряды.

Радоваться, впрочем, я не спешил. Больше леса означало больше земли, которую придётся держать. Каждый новый край прибавлял мне границу, новый рубеж. Но в одном мне повезло. Участки Тумалина лежали дальше от Поволжской аномалии, чем мой дом, и монстрам сюда ходу не будет.

В первой же деревне меня узнали. Бабы, завидев барина с охотником, сперва шарахнулись к плетням, но кто-то из мужиков пригляделся и ахнул:

— Дак это ж он! Который наших из подвала-то вытащил!

И двор переменился. Мужики стянули шапки. Мальчишки протолкались вперёд и встали, разглядывая шрам Виктора с откровенным восторгом.

Кланяться я никого не просил, но остановить их было уже невозможно. Хорошо, что я уже успел заработать здесь себе имя. Люди, которые помнят, кто им помогал, работают лучше, чем те, кого держат в страхе.

Радость портил один человек. Он вышел из крепкого дома под тёсовой крышей, единственного на всю деревню, и шёл к нам неторопливо, давая понять, кто тут поставлен главным. Кафтан добротный, на пальце поблёскивал перстень.

— Барин новый, стало быть, — сказал он, не кланяясь. — Дубровский. Слыхали.

— А вот я про тебя не слыхал, — ответил я. — Как звать?

— Кузьмой кличут. Тутошний староста, уже третий год, — он обвёл рукой деревню. — Ты, барин, людям-то головы не кружи. Они тебе сегодня кланяются, а хозяйство вести — это тебе не из подвалов народ таскать. Тут порядок свой, заведённый. Мужик у нас тёмный, его в строгости держать надо, не то разбалуется. Я к тому, что хлопоты ты с этой землёй огребёшь. Большие хлопоты.

Толпа притихла. Двое мужиков переглянулись и попятились. Этого старосту тут явно знали и побаивались.

Вот ведь зараза…

Под видом заботы о новом барине он вбивает людям одну простую мысль: при Дубровском станет хуже, держитесь меня.

Приём старый, и я прекрасно понимаю, почему он так поступает. Человек, который теряет тёплое место, первым делом пугает нового хозяина хлопотами. Только вот староста трёх нищих деревень не наживёт ни перстня, ни тёсовой крыши. Значит, был у этого человека какой-то другой источник дохода.

А какой доход водился при Тумалине, который занимался кражей людей?

Теперь-то всё понятно.

— Третий год, говоришь, старостой служишь, — хмыкнул я. — А скажи, Кузьма, как же это так выходило: барон людей из деревень тягал, а ты, староста, ни разу за три года шуму не поднял? Ни одной записки графу не отправил. Будто и не пропадал у тебя никто.

Кузьма напрягся. Перстень он, сам того не замечая, принялся нервно крутить.

— Так это дело барское, — выдавил он. — Кто ж против барина пойдёт?

— Против барина — никто. А долю с барина за молчание брать — на это смелости хватало, — я решил высказать это прямо.

Любых сообщников прошлого господина нужно вывести на чистую воду. И как можно скорее.

— Тумалин платил тебе, Кузьма, — продолжил я. — Но теперь платить тебе никто не будет. Отсюда и хлопоты. Только хлопоты эти будут не у меня, а у тебя.

Кровь отлила у него от лица.

Но я не остановился.

— Слушай новый порядок! — воскликнул я. — Людьми я не торгую и никому торговать не дам. С нынешнего дня ты не староста. Пусть народ выберет другого. Я потом сам лично погляжу, кто тебя заменит. Дом этот, — я кивнул на тёсовую крышу, — великоват для тебя одного. В нём разместится целительский пункт, я пришлю туда человека. А ты пойдёшь жить как все и работать как все. Тронешь хоть одного из этих людей, хоть слово против скажешь — пеняй на себя.

В последней фразе я даже не стал скрывать угрозу. И Кузьма это понял. Я тронул коня и поехал прочь, не дожидаясь, пока староста найдёт что ответить. Ответ мне и не требовался.

— Хорошо ты его, — подметил Виктор. — Но я, правда, думал, ты ему зубы пересчитаешь.

— Не стоит оно того. Он и так теперь каждый день будет помнить, чего лишился.

Домой мы вернулись к закату. По пути я раскладывал в уме, что и в какой срок тут менять, и объём получается внушительный. На моей земле стройка в самом разгаре. Я обещал Бойкову озеленить низину. Да и без того обещания нужно этим заняться, чтобы окончательно подчинить себе все земли. А теперь сверху навалилось ещё и это…

Три осиротевшие деревни, особняк под снос, семь регионов леса под защиту, целительский пункт. Да… И это даже не весь список. Дел набралось столько, что хоть надвое разорвись.

Ничего. Мне это не впервой!

Раз рук не хватает — значит, растём. А вместе с количеством дел растёт и моё влияние.

С того момента, как я получил под свой контроль земли Тумалина, прошёл целый месяц. Настала середина августа.

Я стоял на краю той самой низины, где в июле произошла схватка между Тенелистом и тварью из Тумалинских краёв. Ещё месяц назад здесь чернело выжженное пятно, голая земля да обугленные стволы. Теперь по дну низины стелилась молодая трава. Лес выздоравливал, а вместе с ним выздоравливал и я.

Графу я обещал зелёный лес за год. Управлюсь быстрее, если дело и дальше так пойдёт.

Возвращался я с дальнего края своих земель. Три дня чистил отбитые у Тенелиста участки, убивал оставшихся монстров, ставил по границам новых хранителей. Работа муторная, зато к концу её я не нашёл уже ни одного больного места. Чисто.

Самого Тенелиста я не чуял весь этот месяц. Но мы были готовы, если вдруг он решит вернуться.

За этот срок улеглось и кое-что другое.

Проверка санатория, которой пугал меня граф ещё на суде, прошла недели три назад, и прошла гладко. Двое чиновников из губернской лекарской управы облазили лечебницу, заглянули в каждую склянку, переписали каждую кровать. Я готовился к придиркам, а получил обратное. Старший из них к концу осмотра дал мне дельный совет.

Рекомендовал съездить в Саратов, в лекарскую академию. Поговорить с профессорами. По его мнению, они вполне могут подсказать, как можно расширить мой санаторий.

И я думаю не откладывать это в долгий ящик. На днях обязательно посещу Саратов. Новые идеи по улучшению санатория мне явно не помешают.

Кроме того, в начале августа решился, наконец, вопрос с моим самым проблемным пациентом. Сергей Викентьевич Северский всё же дождался суда. Титула старика лишили. Но в Сибирь не погнали: Северский едва дышал, и отправлять тяжелобольного в ссылку не решился даже блюститель Стужев.

Поэтому мы поступили хитрее. Я поручился за него. Но не из жалости. Мёртвый Северский был мне ни к чему, а живой мог принести большую пользу.

Титул отошёл туда, куда и должен был. Виктор, которого отец всё-таки признал законным наследником перед всем собранием, добровольно стал главой рода. Теперь старик и шагу ступить не может, пока сын не позволит. И первым же делом Виктор поставил отца смотреть за хвалынской землёй. А всё потому, что охотник не захотел покидать мои земли. Да и не мог из-за данной клятвы.

Сейчас он вместе с Павлом ненадолго отъехал в Хвалынск, но скоро должен вернуться.

Помимо Виктора и Павла меня временно покинул и Архип. Ещё в начале месяца я отправил его с десятком людей на Тумалинские земли разгребать оставленную живодёром разруху, сносить особняк, ставить тот самый фельдшерский пункт. Архип когда-то работал на Тумалина и знал там каждый угол, так что лучшего распорядителя для такой работы было не сыскать.

Домой я въехал к полудню. Степан принял у меня коня, а от крыльца уже шёл навстречу Павел Демьянович.

— Всеволод Сергеевич… — начал он и тут же осёкся. Я понял, что разговор будет не из лёгких. — Я к вам с делом… Не со своим. И, признаться, не по своей воле: Лиза мне голову оторвёт, если узнает, что я к вам пошёл.

— Садитесь, Павел Демьянович, — я кивнул на скамью у крыльца. — И по порядку.

Он отложил свою трость и аккуратно присел рядом со мной.

— Дочь у меня гордая, вы знаете. Втемяшила себе, что вы человек занятой, что у вас лес да стройка да разъезды, и дёргать вас по лекарской части — последнее дело. Сама хочет управиться. А управиться не выходит. Уже несколько дней не ладится. Она вся извелась, ночей не спит. Вот я и не стерпел.

— Что за беда-то?

— Двое больных никак не выздоравливают. Оба лёгочные. И оба… проблемные чересчур. Мы не знаем, что с ними делать.

— Поясните.

— Поступили они порознь, и лечили, заметьте, мы их порознь. И поначалу им обоим становилось лучше. Мы всё делали по старым схемам. Вода из вашего источника, отвары — всё как положено. А пару дней назад всё пошло в обратном направлении, причём у обоих! Один тает на глазах. Кашляет кровью, сохнет, силы из него уходят. Такое ощущение, будто кто-то их вычерпывает.

Он замолчал, дал мне время переварить сказанное.

— Продолжай, — велел я. — Что со вторым?

— Другой, наоборот, пухнет. Лицо у него одутловатое, дышит тяжело, да и грудь полна. А что в груди — не поймём. Даже линзы не помогают определить. Не берёт их больше наше лечение. Ни того, ни другого. Лиза уж и состав меняла, и дозу. Делается только хуже. Она думает, что ошиблась где-то в отварах. Господин Дубровский, я всю жизнь лекарем работал. И чую, что здесь особый случай, понимаете? Тут что-то, чего моя наука не знает. Может, это по вашей части, Всеволод Сергеевич? Магия ваша хитрая, вдруг разберётся!

Интересно получается… Двое больных, болезнь одна, а симптомы прямо противоположные. Я, конечно, не медик, но всё равно понимаю — ситуация странная.

Лиза не ошибается в дозах. За всё время работы я ни разу не видел, чтобы она промахнулась в составе. Стало быть, Павел Демьяныч прав, дело не в отварах.

— Как их зовут? — спросил я.

— Зорин Ефим Кондратьевич, это который пухнет. И молодой Оленский, Анатолий. Этот, наоборот, тает…

Оленский. Я едва не выругался вслух.

Фамилию эту я ждал давно и встретить хотел при иных обстоятельствах. Пётр Андреевич Оленский, артефактор из Петербурга, тот самый, что собрал когда-то дестабилизатор для Северского, а после сдал проходимца мне. За услугу я остался ему должен, и долг был простой. Принять и вылечить человека, которого он пришлёт.

Вот и прислал. Племянника. Я ведь несколько дней назад сам лично проверял его состояние — никаких проблем не было. Но разумеется, проблемы всё равно меня настигли.

Если племянник Оленского помрёт у меня в санатории, я не просто нарушу данную клятву. От такого и репутация лечебницы пострадает.

Двойная беда. Нельзя этого допустить.

— Идёмте, — я поднялся. — Только уговор, Павел Демьянович. Лизе про ваш донос я ни словом. Сделаем так, будто я сам заглянул проведать больных. А разбираться будем вместе с ней.

Старик посмотрел на меня с благодарностью и кивнул.

Лизу я нашёл в коридоре между палатами. Увидев меня, она выпрямилась и поджала губы. Догадалась, очевидно, что отец не утерпел.

— Я не звала, — сказала она вместо приветствия.

— Знаю. Сам зашёл. Соскучился по запаху твоих отваров, — я говорил ровно, не давая ей зацепиться. — Покажи больных, раз уж я тут.

Она глядела на меня секунду, прикидывая, спорить или нет. Спорить не стала, слишком извелась за неделю.

— Идём, — буркнула она. — Только учти, я не сдаюсь. Я бы и сама…

— Знаю, что сама. Потому и разбираться будем вдвоём.

Это её немного отпустило.

Первым она привела меня к молодому Оленскому. Анатолий лежал у окна. И вид у него был похуже, чем у трупа. Парню лет двадцать пять, но на вид все сорок. Щёки впали, под глазами легли тени, кожа отдаёт жёлтым. Он попытался привстать, увидев меня, но закашлялся, и на платке, который он прижал ко рту, осталась тёмная крапина.

— Не вставайте, — сказал я и сел рядом. — Я Всеволод Сергеевич Дубровский. На случай, если вы меня забыли. Дядя ваш просил за вами приглядеть. Расскажите-ка, чем вы захворали ещё в Петербурге. С чего всё началось?

Говорить ему было трудно, голос сипел. Слова приходилось выдавливать с придыханием.

— С мастерской всё началось, барон, — прошептал он. — Я при дяде работал подмастерьем. С артефактами возился, а дело это тонкое. Сплавы там хитрые, с ними труда немало. Дядя меня к печам поставил, за расплавом следить. Он-то в перчатках да со специальной защитой работал. А я по глупости даже не задумывался об этом. Без оберега трудился. Два года у печи проторчал, а на третий начал кашлять. Сперва по утрам, потом и днём. Лекаря питерские руками развели. Сказали, что лёгкие посажены из-за гнилого климата. И велели езжать на юга. Вот дядя и отправил меня к вам.

Теперь всё ясно. В лёгких у парня сидела не простая копоть. Магический сплав, плавленный с присадками. Видимо, он за счёт своих свойств оставляет след, который ни один лекарь даже с линзой не разглядит.

Но это не объясняет, почему ему вдруг стало хуже.

Я положил ладонь парню на грудь и потянулся чутьём вглубь.

То, что я там нашёл, мне не понравилось. След в лёгких никуда не делся. Отвары и целебная вода немного уменьшили зону поражения. Но этими улучшениями можно пренебречь.

Болезнь продолжает развиваться.

— Лиза, ты ему дозу не урезала? — спросил я.

— Прибавила, — отрезала она. — Вдвое. Толку ноль. Только хуже становится.

Второго больного держали через стенку, в соседней палате. Ефим Кондратьевич Зорин оказался полной противоположностью парню. Грузный мужчина лет пятидесяти, дворянин по выправке, но руки у него были не барские. Ладони широкие, в старых ожогах и рубцах. Лицо его заплыло, веки распухли, дышал он шумно, с присвистом.

— Барон, — прохрипел он и попытался кивнуть. — Простите, не встаю. Раздуло меня, чёрта старого.

— Лежите, Ефим Кондратьевич. Расскажите о себе. Вижу, что вы — дворянин, а руки рабочие. Где обжигались?

— У своих же печей, барон! — усмехнулся он. — Завод у меня свой был. Чугун лили, потом за магические сплавы взялись, казне поставляли. Я не из тех господ, что в конторе сидят да с бумагами трясутся. Сам у домны стоял, с рабочими наравне. Оно как-то вернее! Вот и достоялся. Лёгкие прокоптил, а как печь у нас однажды рванула… — он приподнял руку в ожогах, — … меня тогда крепко приложило. С той поры здоровье и посыпалось.

Я решил и его осмотреть своей магией. Положил руку на грудь и едва сдержался, чтобы её не отдёрнуть.

То, что было у Зорина под ладонью, на хворь не походило. Тело его работало воронкой. Оно тянуло ману отовсюду: из воздуха, из земли, из меня, едва я коснулся. Тянуло жадно и ненасытно.

И тут до меня живо дошло, в чём дело.

Тот давний взрыв на заводе не только лёгкие ему сжёг. Он выжег магические протоки, и с тех пор Зорин живёт, подсасывая чужую силу, сам того не ведая. Простому человеку такое и не заметить. А тут, в моём санатории, рядом с Истоком ему есть чем поживиться.

И мана, которую Зорин стянул сверх всякой меры, его не лечила. Она застаивалась в посаженных лёгких мёртвым грузом, и этим его распирало.

В это же мгновение все мои умозаключения сошлись в одну стройную теорию. Кажется, теперь я знаю, что происходит с пациентами.

— Лиза, когда им обоим стало хуже? Это случилось сразу после проверки? — уточнил я.

Она нахмурилась, пытаясь вспомнить, как всё было на самом деле.

— Да. Так оно и было! Мы тогда палаты переставляли. Тесно стало, новых больных ведь навезли.

— И этих двоих переселили, — догадался я. — В соседние палаты. Стена к стене, да?

— Переселили, — повторила она. — Оленский лежал в дальнем крыле. Я его перевела сюда, к Зорину, чтоб обоих лёгочных рядом держать. Так их обходить удобнее. А что?

Вот и всё. Загадка разгадана.

— А так уж вышло, Лиза, что ты их не лечишь. Ты их кормишь друг другом, — пояснил я.

Я снова прикрыл глаза и потянулся на этот раз к пространству между больными, к самой стене, что их разделяла.

И увидел тонкую струйку маны. Она сочилась из палаты Оленского сквозь брёвна в палату Зорина. Воронка Зорина вытягивала энергию из наиболее близкого источника. И им оказался Анатолий Оленский.

— Зорин болен так, что тело его само сосёт ману, отовсюду, без разбору, — объяснил Лизе я. — Пока он лежал один, ему хватало того, что носится в воздухе. А как ты подселила рядом Оленского и принялась вливать в того лечебную воду вдвое больше прежнего, Зорин эту воду и перехватил. Через стену. Парню ничего не достаётся, вот он и тает: лечишь его, а лекарство утекает к соседу. А с Зориным всё наоборот. Он нехотя перехватывает силу и давится тем, чего переварить не может. Лёгкие у него не справляются. Выходит, что один голодает, другой обжирается.

Судя по тому, как резко изменилось выражение лица целительницы, девушка всё поняла. И сразу же начала винить себя.

— Соседние палаты… Чёрт! — выдохнула она. — Я ведь их сама свела. Своими руками навредила.

— Ты не знала про недуг Зорина. Этого линзой не увидишь, только чутьём друида. Так что вины твоей тут нет. На будущее — лучше в любой подобной ситуации сразу зови меня. Больных теперь у нас много, санаторий стал больше… Я уже ищу нового лекаря, вам с отцом осталось недолго терпеть.

— Ладно, но что сейчас-то делать? — немного успокоилась Лиза.

— Первым делом разделить их. Зорина в дальний корпус у соснового края. Живое дерево лишнюю ману пьёт само. Не даст ему перенасытиться. Оленского можешь здесь оставить. Дозу сбавь до прежней, и он отойдёт за неделю, я его лёгкие сам почищу своей силой, но позже. Самое главное — Зорина больше ни с кем рядом не клади. И давай ему ману малыми долями, дробно. Тело его отвыкло держать силу, надо приучать заново. Понемногу, не заливать разом. Сообразишь?

— Соображу, — она уже шла к двери, на ходу прикидывая, кого куда распределять. — Всё поняла, Всеволод. Извини, что умолчала. В следующий раз обязательно тебя позову.

Из санатория я вышел довольным. Долг перед Оленским почти отработан, репутация цела, Лиза при деле и грызть себя, кажется, перестала. День складывался на редкость удачно.

Но удача, как водится, длилась ровно до того мгновения, пока меня не окликнули.

— Барон! Всеволод Сергеевич! Какая встреча, какая удача!

Через двор ко мне плыл Сухомлин. Иначе и не скажешь: ходить, как все люди, мой распорядитель не умел. На этот раз он даже пританцовывал, приближаясь ко мне.

— Владимир Кириллович, — кивнул я. — Чем обязан?

— Не обязаны, барон. Пока что не обязаны! — он остановился. — Но скоро, смею надеяться, будете. Помните ли вы наш первый разговор? Тот, где я имел дерзость обмолвиться об одном своём скромном замысле. О филиале.

Я помнил. Помнил и то, как он всякий раз уходил от прямого ответа и как я раз за разом отказывался согласовывать эту идею.

— Помню, — сказал я. — И помню, что конкретики вы мне так и не дали. Закрытый клуб. И больше никакой информации. Я уж думал, что вы отказались от этой затеи.

— О, нет-нет! Время слов прошло! — он засиял. — Я честно отработал на вас, барон, половину лета. Вечера тишины, прогулки, музыка, кулинарные посиделки с очаровательной Елизаветой Павловной — всё исполнено, всё в срок. Я заслужил право на свой замысел. И час настал. Я готов открыть карты.

В его глазах заплясал азарт.

— Так не томите, — пожал плечами я.

— Ваши гости, барон, приезжают лечиться, — заговорил он вкрадчиво. — Лечатся, скучают, выздоравливают и разъезжаются. А ведь это богатейшие люди губернии, цвет дворянства, и изнывают они от безделья. Платят они, заметьте, не за воду — за чувства. Так дадим же им чувства! Дадим азарт, риск, ту сладкую дрожь, ради которой человек спустит состояние и вернётся за новым!

Что-то мне это перестало нравиться… Очень быстро перестало!

— Конкретнее, Владимир Кириллович, — попросил я.

Сухомлин выпрямился, развёл руками, и лицо его озарилось гордостью творца, представляющего главное детище своей жизни.

— Игорный дом, барон! Я открою здесь игорный дом!

Другими словами… Казино⁈

И по тому, как он это произнёс, я понял: словами его уже не отговорить.

Первым желанием было осадить распорядителя прямо здесь, посреди двора. Но я этого делать не стал. Сухомлин не из тех, кого устроит прямой отказ. Скажи я сейчас «нет», и он затаит обиду, начнёт обходить меня стороной, а через неделю провернёт свою затею втихую, через знакомых среди гостей.

Значит, отказывать я не буду. А поступлю иначе, хитрее.

— Игорный дом, — повторил я, будто пробуя слово на вкус. — Что ж, Владимир Кириллович. Мысль смелая.

Лицо у него поплыло. Он, похоже, готовился к долгой осаде, заучивал доводы, а тут барин с первого захода идёт навстречу!

— Так вы согласны⁈ — Сухомлин качнулся вперёд на носках.

— Я сказал, что мысль смелая. Это ещё не «да», — я завёл руки за спину. — Прежде чем поставить подпись, обсудим, кто и за что отвечает. Деньги в таком деле крутятся большие, и на одних обещаниях оно не строится.

— Разумеется, разумеется! — он закивал так, что напомаженный завиток на лбу дрогнул. — Я всё продумал, барон. Залу под клуб приглядел, столы, прислугу…

— О столах после. Сперва о главном. Чьё это будет заведение? — прямо спросил я.

Он запнулся.

— Как же… Ваше, барон. Под вашей рукой, на вашей земле.

— Вот тут у нас первая нестыковка, — я качнул головой. — Затея ваша, замысел ваш, и долю в доходе вы себе тоже наметили. Стало быть, и дом ваш. Так будет честнее всего. Бумаги составим на ваше имя. Игорный дом мещанина Сухомлина при санатории барона Дубровского. Звучит солидно, не находите?

Улыбка на его лице чуть подвяла. Видимо, в мечтах он рисовал себе иное. Барскую руку над делом и купеческий карман при деле, да без купеческой ответственности в придачу.

— Я полагал, мы будем… сообща, — осторожно протянул он.

— Сообща и будем. Вы держите дом, я даю землю и гостей. Идём дальше, — я загнул палец, отмечая пункт. — Ваши игроки. Люди небедные, цвет губернии, как вы верно и сказали. А такие проигрывают крупно. Кто-то спустит за вечер цену деревни и наутро решит, что его обчистили. Пойдут долги и жалобы. Всё это ляжет к вам на порог, Владимир Кириллович. Из вашей доли и будете покрывать.

Он сглотнул.

— Отчего же из моей? Дом, как известно, всегда в выигрыше…

— Дом в выигрыше, пока проигравший спокоен, — согласился я. — А спокоен он не всегда. Вот вам случай. Сядут за стол двое. Граф и барон, оба с гонором, у каждого шпага на боку. Один обыграет другого вчистую. Проигравший вспомнит, что у него имя, родовая честь и десяток секундантов в соседней губернии. За долгом в карман он не полезет. Он полезет за пистолетом. И стреляться они пойдут прямиком сюда, во двор моего санатория. Покойник под окнами обеспечен. Хороша вывеска для заведения, которое торгует здоровьем?

Сухомлин открыл было рот, но я не дал ему вставить слово.

— А теперь представьте, что один из этих двоих в родстве с губернатором, — продолжил я. — Или того хуже, со столичной канцелярией. Дуэль, мёртвый дворянин, игорный притон у самой Поволжской аномалии. Об этом напишут в газетах и узнают на самом верху. Бойков тоже узнает, а он мне ещё на суде ясно дал понять, как он относится к шуму на своих землях.

Тут Сухомлин притих по-настоящему. Имя Бойкова сработало вернее любого довода.

— А если завести строгий порядок? — он ухватился за последнюю соломинку. — Положим, играют только на фишки. Купил при входе, проиграл — и более не моги. Никаких расписок, никаких долгов. Тогда и стреляться не из-за чего.

— Фишку он купит за деньги и деньги же проиграет, — ответил я. — Назовите её хоть фишкой, хоть бобом — для гонорового дворянина это всё тот же проигрыш при свидетелях. Свидетели тут и опасны. Стреляются не из-за расписки, Владимир Кириллович. Стреляются из-за того, что кто-то при всех остался в дураках. Фишка вашей беде не помощница.

Он молчал. Пальцы, ещё минуту назад порхавшие в воздухе, теперь вцепились в сюртук. Радужная картина, которую он рисовал себе всё лето, на глазах обрастала виселицами и дознавателями.

Я наблюдал за ним и не торопил. В переговорах есть момент, когда лучшее, что можно сделать — это помолчать и дать собеседнику самому договорить за тебя то, что вслух ты произносить не стал.

— Признаться, барон, — он откашлялся, — в таком свете я дело не рассматривал.

— Я так и понял.

— Долги, дуэли, комиссия… — он провёл ладонью по лицу, и азарт с него сошёл, будто смыло. — Выходит, золотой жилы тут нет. Одна петля на шею.

Вот теперь он созрел. Самое время убирать кнут и доставать пряник, ради которого всё и затевалось. Топить идею я не собирался. А собирался её перепрячь.

— Затея ваша держится на верной мысли, — сказал я. — И мысль эта здравая, тут вы меня в обратном не убедите. Гости платят не за воду из источника. Они платят за азарт и за право похвастаться, что побывали там, куда пускают не всякого. Чутьё у вас на это есть, и зарывать его было бы глупо.

Он поднял на меня взгляд. В нём снова затеплился интерес, пусть и пуганый.

— Беда не в чувстве, которое вы продаёте, — продолжил я, — а в товаре. Карты приводят за собой долги и покойников. Нам нужен товар с тем же азартом, только без стрельбы во дворе. И такой товар есть.

— Какой же? — он подался ближе.

— Аукцион.

Слово повисло между нами. Сухомлин нахмурился, переваривая.

— Подумайте сами, — я заговорил быстрее, чувствуя верную дорогу. — Что ведёт вашего игрока к карточному столу? Желание заполучить то, чего нет у соседа, и обставить этого соседа при всех. Та же самая дрожь. Разница в том, что за картами азарт уходит впустую. С аукциона же гость уезжает с вещью в руках. Соберём в зале десяток богатейших дворян губернии. Выставим редкие артефакты и старинное оружие, какое за деньги в лавке не сыщешь. И пустим этих господ торговаться друг против друга.

Лицо распорядителя вмиг посерьёзнело. Он явно вовсю считал.

— Двое вцепятся в одну вещицу из самолюбия, — подхватил он медленно, — и взвинтят цену вдесятеро против настоящей…

— А проигравший не схватится за пистолет, — закончил я. — Проиграл-то он в честном торге, картами тут и не пахло. Уехал без вещицы, зато при деньгах и при своей чести. Долгов он не наберёт, и жалоба наверх не уйдёт.

Сухомлин выпрямился. Испуганное выражение сползло с его лица, и проступило прежнее, азартное, с каким он ко мне и подошёл.

— Закрытый аукцион, — произнёс он почти с нежностью. — По приглашениям. Свечи и бархат, и господин распорядитель с молоточком во главе залы…

— С молоточком будете вы, — вставил я.

— Я! — он прижал руку к груди. — О, барон, да это же куда изящнее карт! Карты вульгарны, в них играет всякий лавочник. А тут особый круг, избранные. Кого не позвали, тот будет локти кусать да проситься, — он осёкся и глянул на меня с новой осторожностью. — А долю с проданного как делить станем?

— Дом берёт малую часть с каждой сделки. С продавца и с покупателя понемногу. Вам хлопоты по устройству, с меня — зал и имя. Точные доли сядем и распишем отдельно.

— Справедливо, — кивнул он.

Я подвёл черту. Сделка закрыта, как мне и требовалось.

Игорный дом тихо умер, так и не родившись. На его месте встало то, что сгодится мне самому. Через закрытый аукцион по губернии поплывут редкие вещи, а мне как раз есть что искать. Редкие артефакты и старые камни с чужой силой.

Доволен остался не я один.

— Через две недели! — вдруг объявил Сухомлин, и в глазах у него вспыхнул огонёк. — Раньше не управимся! У меня уж и список приглашённых в голове складывается!

Он выхватил из-за пазухи сложенный лист и огрызок карандаша, которые, похоже, таскал при себе на любой случай, и принялся черкать прямо на весу.

— Зал для приёмов в поместье подновить. Свечей закупить, много! Объявления разослать с нарочным, по почте несолидно. Оценщика нанять, чтоб всякую дрянь под видом редкости не сплавляли. Охрану к вещам приставить. Помост, молоток, книгу для записи лотов… — карандаш порхал по бумаге. Говорил он будто сам с собой, про меня уже и забыл, и смета росла на глазах. — Барон, я вам через три дня всё посчитаю до копейки!

— Считайте, — позволил я. — Только смету покажете мне прежде, чем тратить. И список приглашённых тоже. Кого звать, решим вместе.

— Всенепременно! — он уже пятился к крыльцу, не отрывая взгляда от листка, и едва не споткнулся о ступеньку.

Я смотрел ему вслед. Не каждый день обуза оборачивается прибылью прямо у тебя во дворе.

За пазухой завозился Пушок и высунул нос на свет.

— Ловко, — проскрипел он у меня в голове. — Хотел человек игорный дом, а ушёл с базаром. И ведь счастлив! — белка повела усами. — Слушай, Сева. Раз там будут торговать всяким старьём, орехи в особой скорлупе на твоём аукционе случайно не выставят? Я бы поторговался!

Вечер в эту субботу выдался из тех, что Сухомлин готовил с особым тщанием. За лето мой распорядитель устроил их немало. Он то затевал музыкальные посиделки, то вывозил скучающих гостей к озёрам, и слухи о том, что у Дубровского целебной водой поят и вдобавок душу лечат, расходились по губернии вернее любой рекламы.

Сегодняшний вечер обещал затмить всё, что было до него. В этом я не сомневался.

Сам вёл небольшую компанию по тропе, что уходила от санатория в глубь моих владений. Вдоль тропинки были расставлены фонари, дамы были в летних нарядах. И все с предвкушением ждали, что же ждёт нас впереди.

— Всеволод, как-то странно всё это выглядит, — Ярина поравнялась со мной, придерживая подол платья, которое я ей купил. — Хочу знать, что за сюрприз ты от нас прячешь. Кругом темень да глушь, ни единой живой души.

— Даже твои разведчики не сумели пронюхать, — заметил я, не сбавляя шага. — А ты хочешь, чтобы я вот так взял да выложил всё сам?

— Допустим, не сумели, — она вздёрнула носик. — Но это ещё ничего не доказывает!

— Это доказывает многое. Но не печалься. Сейчас всё узнаешь, вместе со всеми.

Разведчики её и правда оплошали, и я отлично знал отчего. На прошлой неделе я обновил барьеры по этому краю леса и заодно проверил их в деле.

Прежние пропускали чужой глаз. Новые держали всё внутри себя слепым пятном для всякого, кто совался без спроса. То, что фамильяры Ярины вернулись ни с чем, я спокойно записал себе в плюс. Барьеры работали как надо.

— Всеволод, мы, по-моему, забрели в совсем дикую чащу, — подала голос Лиза. Она вертела головой, и в голосе у неё прибавилось осторожности. — Тропы почти не разобрать. Тут вообще кто-нибудь ходит?

— Всё верно, на то и расчёт, — я придержал ветку, пропуская её вперёд. — Мой лес весь из таких диких чащ и состоит. Каждая со своим норовом, двух одинаковых не сыщешь. А эту мы с Ярославом отыскали недавно.

Точнее будет сказать, что отыскал её сам лес и показал мне. Без единого слова, как он только и умеет. С тех пор как лес окончательно принял меня, он всё охотнее делился тем, что таил даже от прежних Дубровских. Эту поляну лес берёг, словно лучшее лакомство к самому концу.

Тропа сделала последний поворот, деревья расступились, и компания за моей спиной разом смолкла.

Потому что чаща сияла.

Листва светилась изнутри мягким золотым огнём, и казалось, будто на каждой ветке развесили по тысяче крошечных фонарей. Свет стекал по стволам вниз и ложился на лица гостей тёплыми бликами. По траве под ногами разбегались искры.

Девушки заохали. Немолодой господин с тростью прижал свободную руку к груди и застыл. Ярина запрокинула голову, и на лице у неё проступило вдруг что-то совсем детское. Даже Лиза стояла молча, и в глазах у неё дрожали золотые точки.

Одна из дам ахнула в голос, прижав ладони к щекам. Молодой пациент, что всю неделю хандрил, теперь стоял с задранной головой и улыбался, будто скинул разом десяток лет.

Пушок запрыгнул мне на плечо и повёл носом.

— Ну наконец-то достойное зрелище, — проскрипел он у меня в голове. — А то всё мор да гнильё кругом. Сева, признавайся: ты это для дам расстарался? Хитёр. Я бы на их месте уже растаял лужицей и просился к тебе в карман насовсем.

Сперва над поляной висела полная тишина, только листва перешёптывалась под слабым ветром. Потом Лиза тихо подошла ко мне и взяла за рукав.

— Не могу поверить, — проговорила она едва слышно. — Я ведь слышала об этом месте из старых легенд. И всё думала, что их сочинили от скуки длинными зимами. А оно, оказывается, вот, у тебя на землях, — она снова подняла взгляд к сияющим листьям. — Как там говорилось? Чаща цветёт раз в сто лет, и кто застанет цветение, тот может загадать желание.

— Да, — подтвердил я. — Загадывай.

Лиза загадала. И Ярина тоже уже стояла с закрытыми глазами.

— И ты загадывай, Дубровский, — бросила она, не оборачиваясь. — Только не вздумай говорить мне какое. А то не сбудется.

Гости заулыбались, и многие поспешили последовать её совету. Желания у этой публики наверняка были под стать их кошелькам, и знать их мне совершенно не хотелось.

Гости разобрали себе по дереву, прикрыли глаза, кто-то беззвучно зашевелил губами. Я тоже опустил веки, больше для приличия. Загадывать мне было особо нечего. Желаний у меня хватало и без волшебной листвы, вот только привык я добывать их расчётом да упорством, безо всякого свечения над головой.

А потом я сделал то, ради чего и привёл сюда эту компанию. Потому что легенда, как им всем и положено, была лишь частично правдивой.

— Послушайте меня, — произнёс я, и головы повернулись в мою сторону. — Легенда хороша собой, да верна лишь наполовину. Цветёт эта чаща и впрямь редко, тут сказители не наврали. Вот только происходит это каждый год. А целое столетие они сочинили для пущей важности. И застать цветение куда проще, чем поётся в преданиях, — продолжил я и шагнул к ближнему дереву. Коснулся пальцами светящегося листа, и под кожей тут же разлилось ровное тепло с лёгким покалыванием. — Зато тут есть кое-что поинтереснее загаданных желаний. У дерева можно взять малую толику силы. Тронете лист, и удача будет с вами несколько недель кряду. Настоящая.

— Точно не выдумываете, барон? — это уже Сухомлин поинтересовался.

Эту часть плана мы не проговаривали. Так что и для него происходящее стало сюрпризом.

— Точно. Передаю вам то, что из правдивых трактатов узнал. Только сразу предупреждаю, — добавил я, обведя гостей взглядом. — Удача эта приходит во всём. И в хорошем, и в плохом. И вот тут кроется нюанс.

— А не опасно ли это, барон? — подала голос дама в дорожной накидке. — Сила-то чужая, лесная.

— Опаснее остаться без неё, когда все вокруг при удаче, — улыбнулся я. — Решайте сами. За руку я никого не тяну.

Гости потянулись к деревьям наперебой, всякому хотелось ухватить своё счастье за хвост. Ярина тронула лист самыми кончиками пальцев и тут же отдёрнула руку, рассмеявшись. Даже Лиза, поколебавшись, дотянулась до нижней ветки.

А когда последнего листа коснулся Степан, чаща погрузилась обратно в темноту и сделалась самым обыкновенным ночным лесом.

— А теперь возвращаемся, — объявил я. — Представление окончено.

Назад по тропе компания шла довольная, гудящая впечатлениями. Кто-то уже вслух прикидывал, на что потратит свалившуюся удачу.

И тут позади, из той самой чащи, что минуту назад дарила нам тёплый золотой свет, раздался вой, доносившийся сразу из нескольких глоток. Волчий.

Гости застыли на тропе. Лиза качнулась ко мне ближе и стиснула пальцами мой локоть.

— Всеволод, — Ярина резко обернулась на звук, и брови у неё сошлись к переносице. — Здесь же не водятся волки. Ты сам не раз говорил.

— Не водятся, — спокойно согласился я. — Я их отсюда давным-давно отвадил.

Вой раздался снова. На этот раз ближе.

— А раз волки вернулись, значит нам крупно повезло, — усмехнулась Ярина. — Вот и твой нюанс в действии, Дубровский.

— Или они принесли вести, которые до утра ждать не могут, — я направился в сторону чащи, но через пару шагов остановился и обернулся к Грачу, который был с нами: — Проследи, чтобы все вернулись обратно.

— А вы? Как же без охраны, господин? — осторожно спросил он.

— А за меня не переживай. Меня охраняет весь лес.

Я зашагал обратно по той же тропе, с которой недавно сошёл, прямо навстречу волкам.

Эти звери на моей земле не показывались давно, я сам отправил им указание держаться подальше от троп и деревень, чтобы не пугать людей, и до сегодняшнего дня они слушались. Раз вышли на тропу, значит, на участке что-то случилось.

На плече у меня завозился Пушок, хотя даже удивительно, что не струсил. Удача в чистом виде!

И в голове раздался знакомый возмущённый писк.

— Ты совсем спятил? Там волки! А ты к ним сам идёшь, добровольно! Высечь бы тебя за такое, да некому!

— Сейчас сам всё увидишь, — ответил я мысленно. — А потом придумаю, где найти розги для белок.

Я не удержался от усмешки.

— Что я увижу? Как меня сожрут вместе с хозяином? Я слишком красив, чтобы кончить свой век в волчьем брюхе!

Я не стал спорить, потому что показать всегда быстрее, чем объяснять. Тем более если речь идёт о Пушке, который пока не понимал, как я взаимодействую с лесными обитателями. Он пока видел только силу, направленную на растения.

Кусты у поворота дрогнули, и из подлеска вышли трое серых волков, низко опустив головы. Они остановились примерно в десяти шагах, и я присел на корточки, протянул руку.

Вожак подошёл первым, обнюхал ладонь и ткнулся в неё мордой, как делают деревенские псы, привыкшие к хозяину. Я провёл рукой по жёсткому загривку, и двое других подступили ближе, привалились боками к моим коленям.

На плече у меня вдруг стало очень тихо, и это было на Пушка совсем не похоже. Он вжался в воротник, замер и на пару секунд, кажется, забыл, что вообще умеет говорить.

— Они… тебя слушаются, — выдавил он наконец. — Ты что, и зверьё к рукам прибрал? А мне почему не сказал⁈

— Ты и не спрашивал.

Вожак отстранился и задержал на мне взгляд, а в голове у меня развернулись образы. Край опушки у деревенской околицы, тёмные фигуры между стволов, тусклый блеск металла. Вместе с картинкой пришёл запах свежей стружки и человеческого пота, а следом неприятное чувство, будто кто-то скрёб ногтем по моей коже изнутри.

— Люди, — проговорил я. — У одной из деревень. Но не чужие, местные. В лес по дрова пошли.

Я поднялся, и волки расступились, пропуская меня к тропе. Дорога к околице заняла недолго, всё-таки я уже находился глубоко в чаще. И весь путь до деревни, в которой раньше не бывал, я проделал в окружении трёх серых спутников.

Чем ближе подходил, тем отчётливее ныло где-то под лопаткой, будто к спине поднесли тупой нож. Так лес всегда отзывался на чужое железо у своих стволов. При том, что там пока рубить не начали, только примерялись и отметки делали.

На небольшой прогалине неподалёку от деревни четверо мужиков возились возле крайних сосен, и один уже примеривался топором, выбирая, куда ударить. Я успел до первого замаха, и это была вторая удача за вечер.

— Стой, — сказал я спокойно и вышел из тени.

Мужики обернулись, топор замер в воздухе. Тот, что покрепче, шагнул вперёд и заслонил собой остальных, разглядывая меня в сумерках.

— Ты кто такой? — хрипло спросил он.

— Хозяин этого леса. А вот вы кто и почему собрались рубить мои деревья?

Мужик не сробел, только перехватил топорище поудобнее.

— Барин, значится… Слыхивали. Из Липовки мы. Дрова заготавливаем, как испокон веков делали. Зима скоро, а у нас ничего не готово!

— Вот как, значит. А рубить здесь я запретил ещё по весне. Степану было указание передать по всем деревням.

Мужик переглянулся с товарищами, и лицо у него окаменело. По тому, как он медленно опустил топор к земле, я понял, что про запрет он слышал прекрасно.

— Передали, — согласился он нехотя. — Но скажите, барин, где это видано, чтоб лес колоть не давали? А дрова откуда брать? Чем зимовать? Углём, который мужику не по карману?

— Велено было брать на дальних делянках, за чужими землями.

— Так туда идти не один день, барин. Покуда дойдёшь, покуда воз нагрузишь, неделя пройдёт. Мы старыми запасами тянули, сколько могли. Вот они на этой неделе и кончились. Холода на носу, а у меня изба нетопленая.

— И вы решили, что проще украсть у барона, чем дойти до него и спросить.

На самом деле, назревала серьёзная проблема. И удача, что всплыла она сейчас, а не когда пришли холода.

— Не украсть, — мужик насупился. — Взять своё, как деды брали. Лес-то всегда нас кормил и грел. Откуда мне знать, что вы с нас спросите, ежели я вас в первый раз вижу? Вы в Липовке-то нашей и не бывали ни разу.

Он был прав, и в этом заключалась добрая половина моей вины. Вторую свою деревню я в глаза не видел, распоряжения слал через Степана, а тот передавал их дальше через старост. Приказ, прошедший три рта, к четвёртому теряет и смысл, и силу.

— Сколько дворов в Липовке без дров стоят? — спросил я.

— Дворов десять наберётся. У кого запас был побольше, те ещё тянут, а к крещенским морозам и им топить нечем будет. Передохнем все, если не подготовимся. А это сейчас делать надо, покуда тепло.

Я слушал и молчал, потому что передо мной стояла обычная хозяйственная задача без всякого злого умысла.

— Имя твоё как? — спросил я.

— Прохор.

— Слушай меня внимательно, Прохор. Рубить здесь нельзя, и дело не в моём упрямстве. Лес этот непростой. Тронете его без моего ведома — и он ответит сам, я вас уже не уберегу. Бывали тут такие, кто не верил. Их больше нет.

Прохор побледнел и невольно отступил на полшага. Топор он опустил совсем, а остальные сгрудились за его спиной и зашептались между собой.

Конечно, я немного приукрасил. Но лучше так, чем причинять боль лесу: я сам потом с побоями буду просыпаться.

— А как же… дрова, барин? — осторожно спросил мужик.

— Это уже моя забота. Собирайте инструмент и идите обратно в Липовку. Сегодня вы тут ничего не рубили, считайте, повезло вам.

Они не заставили себя упрашивать и быстро скрылись из виду.

— Зря отпустил, — заметил Пушок, осмелев. — Высечь бы хоть одного, для острастки. Чтоб другим неповадно было.

Вот ему лишь бы кого-то высечь! У этой белки точно какая-то психологическая травма… Как сказали бы в моём прошлом мире.

— Они не воры, Пушок. А люди без дров перед зимой. За подобное не секут.

— Барон бы высек.

— Поэтому ты теперь белка.

Пушок обиженно засопел и до самого дома больше не сказал ни слова.

Я двинулся обратно к поместью. Шёл медленно, потому что думать на ходу мне всегда удавалось лучше, чем сидя за столом. Проблема была не надуманной, и одним Прохором она не исчерпывалась. За Липовкой стояли другие деревни, и в каждой по осени топили печи.

Мой лес тем временем разрастался, и в этом крылась вторая половина беды. Свободная полоса земли на границе между моим и Тумалинским лесом тоже уже стала частью меня самого. То же самое ждало и Тумалинские угодья, моя магия постепенно разрасталась и туда. Чем больше становилось леса, тем меньше оставалось мест, где простому мужику дозволено махать топором.

Лесу от такого расклада только лучше, а вот окрестным деревням доставались холодная зима и пустые поленницы. А барон, который морозит собственных крестьян, в дворянском чине долго не задержится.

Я остановился у поворота тропы и постоял немного в темноте. Кажется, у меня есть идея, как с этим быстро разобраться.

Утро едва перевалило за рассвет, когда я снял трубку телефонного аппарата и попросил соединить меня с конторой Ладыгина. Трубку сняли не сразу, и голос Антона Алексеевича в ней звучал заспанно и слегка растерянно.

— Всеволод Сергеевич? — переспросил он. — Признаться, не ожидал. Обычно вы сами не звоните, у вас для этого люди есть.

— Сегодня дело такое, что лучше без посредников, — ответил я. — Хочу обсудить с вами особый расчёт по следующей поставке.

Голос в трубке мгновенно подобрался, и заспанность из него ушла, будто Ладыгин разом проснулся и сел в кресле ровнее.

— Слушаю вас очень внимательно.

— Травы в этом году уродились на славу. Помните тот огород, что я показывал вам в прошлый приезд? Так вот, он дал вдвое больше, чем я рассчитывал, и сила у сбора выше обычной. Поставка будет крупнейшая.

— Прекрасные новости, — оживился он. — За такой товар я заплачу по совести, сговоримся, как приеду.

— Платить деньгами в этот раз не нужно. Я хочу получить расчёт древесиной.

В трубке повисла пауза, и я представил, как у него вытягивается лицо.

— Древесиной? — осторожно переспросил Ладыгин. — Всеволод Сергеевич, у вас же целый лес под самыми окнами. Зачем барону-друиду чужой лес?

Подвох в его голосе я уловил сразу. Лесом он торговал не первый год и привык, что у каждой странной просьбы есть второе дно.

Скрывать мне было нечего, поэтому я ответил прямо.

— Затем, что свой я рубить не даю и сам не рублю, мы это с вами уже обсуждали. Правило хорошее, только теперь оно оборачивается бедой. Деревням нечем топить печи и не из чего строить новые избы. Мне нужен большой запас дерева со стороны, сухого и готового к делу. У вас целая лесопромышленная компания. Так зачем мне сперва брать у вас деньги, а потом бегать по округе и искать, где купить брёвна, если можно решить всё одним движением?

— То есть вы предлагаете… — медленно проговорил Ладыгин.

— Закрыть поставку трав древесиной по средней рыночной цене. Вы не тратите наличные, я не трачу время. Каждому своё, и оба в плюсе.

Ладыгин молчал дольше, чем мне хотелось, и я слышал, как он постукивает чем-то по столу.

— Цену бы обсудить, — выдавил он наконец. — Древесина нынче в ходу, спрос высокий, сами знаете…

— Ровно средняя рыночная, Антон Алексеевич. Я слежу за ценами не хуже вашего.

В прошлой жизни я сам торговал лесом и точно знал, на сколько такие, как Ладыгин, любят раздувать накладные. Сидевший во мне делец даже немного соскучился по этим разговорам.

— И вот ещё что, — добавил я, пока он не успел придумать новый довод. — Поставка эта будет не последней. Травы у меня растут быстрее обычного, и зимой сбор урожая не закончится, а дрова деревням будут нужны и дальше. Если поладим сейчас, я готов возить вам товар по такому уговору и дальше. Допустим, каждый третий или четвёртый расчёт.

Это проняло его сильнее любой названной цифры, и я почти услышал, как в голове у Ладыгина застучали счёты. Про то, что я готов обеспечивать его травами даже зимой, Ладыгин не знал.

— А ведь дело говорите, Всеволод Сергеевич, — протянул он совсем другим тоном. — Под такой расклад я и условия пересмотрю.

Ладыгин повздыхал ещё немного, потом всё-таки сдался.

— Под вашу поставку подберу сухой сосняк и дуб, доставлю своими подводами. Только в следующий раз, прошу, предупреждайте заранее: я под такой обмен весь день перекраиваю.

— Заранее так заранее. До встречи, Антон Алексеевич.

Я повесил трубку, довольный тем, что проблема решилась окончательно.

Дальше день пошёл своим чередом, и забот в нём хватало с лихвой. С утра я успел проводить выздоровевшего Оленского. Парень уезжал самостоятельно, румяный и бодрый, ничем не похожий на ту полупрозрачную тень, которую пару недель назад внесли к нам на носилках. Вместе с ним поправился и пациент по соседней палате, так что обе койки в восточном крыле освободились разом.

Долг перед семьёй Оленских этим был закрыт окончательно. Аппарат связи, что они когда-то передали мне через Горенкова, я отработал сполна, и осознавать это было до странного приятно. Ходить в должниках я не любил.

Радость, впрочем, была недолгой, потому что новые пациенты везли с собой новые загадки. В то же утро к воротам подкатила коляска, и из неё с трудом выбрался пожилой мужчина с очень странной кожей. Она была тёмно-коричневой, но не такой, какую я видел у выходцев с африканского материка. Кожа этого человека выглядела одеревеневшей, будто кору натянули поверх живой плоти. Двигался он скованно, и каждый шаг давался ему с явным усилием.

Я присмотрелся к нему. Пальцы у старика не сгибались до конца, на тыльной стороне ладони кожа пошла глубокими бороздами, и от него едва уловимо тянуло сухой древесной горечью, которая на обычную хворь не похожа.

— В Петербурге лекари только руками развели, — проговорил он, и даже губы у него гнулись туго. — Сказали, такого они отродясь не встречали. Вся надежда на вас, господин Дубровский.

Эту фразу я слышал в санатории чаще любой другой, и всякий раз во мне просыпалось желание лично познакомиться со столичными лекарями. Любопытно было бы взглянуть, как устроены руки, которые так часто и так ловко разводят в стороны.

— Имя ваше как? — спросил я, помогая ему утвердиться на ногах.

— Гордей Лукич, торговец я. По мехам, по коже. Возил товар, а полгода назад вот этой рукой словно деревенеть начал, и дальше, дальше, по всему телу пошло.

Я хорошо запомнил и имя его, и срок в полгода. С такими сроками в нашем деле уже не шутят, и браться за дело предстояло без промедления.

Мы с Лизой провели гостя внутрь и определили в одну из освободившихся палат. В коридоре Лиза задержалась, окинула взглядом заполненные комнаты и качнула головой.

— Такими темпами скоро придётся ещё этаж отращивать, — сказала она.

— Учитывая, что здание у нас живое, это вполне даже выполнимо.

Я поднял взгляд к потолку, прикинул, как ляжет новый ярус поверх старых корней, и пришёл к выводу, что справлюсь.

— Если возьмёшься, обязательно позови меня, — Лиза улыбнулась уголком губ. — Хочу посмотреть своими глазами.

Она кивнула мне и отправилась осматривать нового гостя, а я зашагал к поместью.

У самого крыльца меня перехватил Степан, в руке он держал конверт и нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Барин, письмо. С утра принесли. А отправителя нет, ни имени, ни печати.

— Кто передал? — строго спросил я.

— Посыльный. Говорит, заплатили ему, чтоб доставил, и щедро. А кто заплатил — хоть убей, не говорит. Я его уже и так спрашивал, и эдак. Без толку.

— Давай сюда.

Конверт лёг мне в ладонь. Бумага была плотной и дорогой, из тех, что покупают не для пустых записок. Я прислушался к письму уже привычным чувством и не уловил в нём ни искры магии. Проклятия внутри не было, иначе источник отозвался бы во мне раньше, чем я успел бы взять конверт в руки.

Вскрыл конверт и вытащил то, что лежало внутри. Это был один-единственный лист, и на нём от руки была выведена одна короткая строка.

«Ты за всё ответишь».

Письмо я перечитал ещё раз и окончательно убедился, что меня попросту хотят запугать. Угроза на дорогой бумаге, без единой искры силы, годилась разве что на то, чтобы испортить человеку утро.

Степан переминался с ноги на ногу в шаге от меня и заглядывал в письмо через моё плечо, будто надеялся вычитать там что-то важное. Лоб у него собрался в глубокие складки, а пальцы он то сжимал, то снова разжимал, как делал всегда, когда не находил себе места.

— Барин, может, охрану усилить? — не выдержал он наконец. — Мало ли кто такое пишет. Времена-то нынче неспокойные.

Я неторопливо сложил листок вчетверо, чтобы слуга видел, как мало меня это занимает. Степан и без того переживал за двоих, и подбрасывать ему поводы для тревоги было ни к чему.

— Не суетись, — ответил я спокойно. — Кто хотел бы навредить по-настоящему, тот не стал бы предупреждать запиской. Это пугает, а не угрожает всерьёз.

Слуга недоверчиво покачал головой, но спорить не стал и отступил на пару шагов, всё ещё косясь на письмо в моей руке.

Кто мог его прислать? Вопрос хороший. Врагов я успел нажить много, хотя прожил в этом мире совсем недолго. Тот же Шатунов вот-вот должен был вернуться из психушки, если его уже оттуда не выписали, и наша с ним эпопея пока что далека от завершения. Но что-то мне подсказывало, что навряд ли это его рук дело.

Скорее уж Озёров. После всего, что случилось на суде, он держал на меня обиду куда более тяжёлую, и затаённая злость такого человека вполне могла вылиться в подобную записку.

А может статься, и Чернов написал, которому пришлось крепко подставиться. Или вовсе Тенелист… Хотя этот навряд ли стал бы размениваться на бумажные угрозы. Так же, как и «часовщик», это не его методы.

Гадать дальше, не имея на руках ни единой зацепки, было пустой тратой времени, поэтому я просто запомнил почерк до последнего завитка, чтобы при случае было с чем его сравнить.

Записку разорвал на мелкие клочки и бросил под ноги. Обрывки легли на влажную землю, и та неспешно сомкнулась над ними, втянув бумагу куда-то вглубь себя. Степан провожал это зрелище круглыми глазами. Этот дурной умысел мой лес переварит без остатка, и пускай неизвестный доброжелатель гадает, дошло ли его послание до адресата.

Я отпустил Степана заниматься хозяйством и вошёл в дом. Навстречу мне из полумрака коридора выползла Тишь.

За последние недели василиск заметно вытянулся и вымахал в длину уже на добрый метр с лишним. Молока ей давно перестало хватать, и на охоту она теперь уходила в лес сама. Добычей ей служили мелкие лесные грызуны, а по твёрдому убеждению Пушка — ещё и он сам. Тёмно-зелёная чешуя с медным отливом тускло поблёскивала в утреннем свете, золотистые полосы по бокам мерно пульсировали в такт дыханию, а янтарные глаза с вертикальными зрачками смотрели на меня снизу вверх внимательно и спокойно.

Признаться, к этому времени я и сам начал держаться при ней настороже. Сухой шорох её чешуи по половицам заставлял меня невольно замирать на месте, а гребень вдоль хребта поднимался и опадал так плавно, что в нём угадывалась дремлющая до поры опасность.

Следом за василиском в коридоре показался Ярослав.

— На прогулку? — спросил я у него.

— Да вот только вернулись, хозяин, — прошипел бывший Полоз и склонил голову. — Сразу к тебе и направились.

Я невольно усмехнулся. С самого утра у крыльца топтался Степан с письмом, теперь вот эти двое явились прямо с порога леса. Затишье, похоже, и впрямь подошло к концу.

— Какое сегодня насыщенное утро. Сразу все ко мне, — заметил я и кивнул в сторону гостиной. — Ну, рассказывайте. Что нашли интересного?

— Прямо мысли читаешь, хозяин, — чуть усмехнулся Ярослав, и его вертикальные зрачки на мгновение сузились, а потом снова расплылись. — Мы по бывшим гиблым землям гуляли. Тишь повадилась туда бегать за дичью, я её одну не пускаю, вот и хожу следом. И почти вплотную к старому логову Тенелиста подошли.

Я нахмурился. Услышанное мне сразу не понравилось.

— Только не говорите, что он вернулся.

— Нет, — качнул головой Ярослав и повёл рукой в сторону Тиши. — Но есть основания полагать, что свои тайники он там оставил. Тишь что-то учуяла и не отходила от места, пока я сам не подошёл посмотреть.

Я опустился на одно колено и провёл ладонью по голове василиска. Чешуя под пальцами оказалась сухой и тёплой. Тишь чуть прикрыла глаза, и между нами протянулась тонкая тёплая нить, которую я уже научился узнавать. По ней василиск передал мне образ.

Вот она скользит по сырой земле, низко прижимаясь брюхом к траве и выслеживая добычу. Запах мелкого зверья ведёт её через подлесок, лапы бесшумно ступают по мху, и весь лес для неё разворачивается в густой смеси запахов и тепла.

И вдруг чутьё натыкается на нечто чужое, холодное и совсем неправильное. Под слоем земли прячется ровная грань, обтёсанная чужими руками, а от неё тянет таким же могильным холодом, какой я когда-то чувствовал на мёртвых землях Тенелиста. Картинка дрогнула, и вместе с ней по спине у меня пробежал тот же неприятный озноб, что и у самого василиска.

— Явно человеческих рук дело. Какой-то лаз, — проговорил я вслух, поднимаясь на ноги и стряхивая с колена прилипшую хвоинку.

— Пробовал его открыть, — подал голос Ярослав. — Голыми руками не вышло, только палец ободрал о камень. Лаз запечатан магическим образом, причём не наспех. Тут потребуется заклинатель.

Я медленно потёр подбородок, перебирая в голове то немногое, что мы знали о хозяине мёртвых земель.

— Странная выходит логика, — протянул я. — Сколько же талантов у Тенелиста? Он и силу леса поглощает, и ментальные атаки на нас насылает. А теперь ещё и мастерство заклинателя. Это уже совсем не сходится. Обычно дар даётся один.

В моей стихии тоже присутствовали заклинания, но они были совершенно другого толку. Они скорее первое время служили мне костылями для направления магии, а так я могу обходиться и без них.

— Верно говоришь, внучок.

Голос раздался у меня за спиной, и вместе с ним по комнате пополз запах перегара. Валерьян возник возле моего плеча и сложил руки на призрачной груди с видом человека, который собрался прочесть небольшую лекцию.

— Не бывает такого, чтобы у одного мага сходилось разом несколько дорог, — продолжил дед. — Я за свою долгую жизнь, а потом и за не менее долгую смерть, повидал всякого. И всегда было одно и то же. Друид силён в лесу, заклинатель вяжет печати, целитель латает тела. Каждому своя стезя, и перепрыгнуть с одной на другую почти невозможно.

— Значит, либо кто-то делает это за него, — подхватил я мысль, — либо мы попросту чего-то не знаем. И Тенелист научился совмещать в себе разные дары.

— Вот именно, — Валерьян качнул головой. — Слишком уж он разносторонний для одиночки. Либо у него есть хозяин, который дёргает за ниточки, либо он сам кому-то служит ниточкой. А может, и вовсе собрал вокруг себя целую свору таких же, как он, и каждый тащит своё ремесло в общий котёл. Это звучит более реалистично.

— Тогда печать на этом лазе ставил не сам Тенелист, — заключил я. — Но больше в лесу мы никого не видели. А значит, твоя реалистичная теория не самая реалистичная.

Дед хмыкнул.

— И это очередная загадка, — вздохнул я и устало провёл ладонью по лицу. — Как же они мне надоели! Но одно понятно: чтобы её разгадать, нам и правда нужен заклинатель.

— Я знаю одного, — знакомый голос прозвучал прямо у меня в голове.

И из-за шкафа осторожно высунулась рыжая морда с настороженными глазами.

— В Волгине живёт, — продолжил Пушок. — Мы с ним как-то пили! Голова у меня после дня три гудела, зато печати он распутывал лучше всех в городе. Хитрый старикан, скользкий, как налим, но дело своё знает. Имя, правда, не помню…

Ближе подходить белка явно не собиралась. Пушок косился на василиска и прижимался к стене так, будто хотел в неё врасти и слиться с деревом.

Тишь медленно повернула треугольную голову в сторону шкафа, и Пушок мгновенно скрылся обратно, только рыжий хвост мелькнул. Я не сдержал улыбки. У этой белки определённо была своя война, и в ней она всегда оставалась проигравшей стороной.

Услышав про заклинателя, я не стал тянуть и сразу направился к телефонному аппарату. Снял трубку, попросил барышню соединить меня с городом и назвал номер квартирной хозяйки, у которой Горенков оставлял для меня связь. Тот отозвался после второго гудка, бодрый.

— Сева! Лёгок на помине, — обрадовался он. — Я как раз про тебя думал. Хотел спросить, не нужно ли чего из города привезти. Что стряслось?

— Дело есть, Мишка. Нужен мне один человек, заклинатель.

В трубке повисла короткая пауза, и я услышал, как Горенков что-то чиркает карандашом на бумаге.

— Заклинатель, значит, — протянул он. — Серьёзные у тебя нынче заботы. Их в городе по пальцам пересчитать можно, да и те всё больше шарлатаны, которые гадалок от настоящего ремесла отличить не способны. Приметы какие есть? Имя, адрес?

— Примет почти нет, — признался я. — Знаю только, что любит он посидеть за рюмкой, и по старым кабакам его должны помнить. Покопай там, где наливают, и спрашивай про того, кто берётся за хитрые замки и старые печати. Человек, по слухам, немолодой и в деле опытный.

— По кабакам, — повторил Горенков, и в голосе у него прорезалось знакомое азартное любопытство. — Это я с превеликим удовольствием. Считай, по родным местам пройдусь! У меня там в каждом втором заведении знакомец сидит, кто мне должен. Сыщу твоего колдуна, не сомневайся.

— Только не загуляй сам, — предупредил я. — Мне ты нужен трезвый и с человеком, а не наоборот.

— Обижаешь, Всеволод Сергеевич, — фыркнул он с притворной серьёзностью. — Я теперь лицо солидное. Так, пригублю для дела пару рюмок, языки развязать, и обратно. Дай мне срок до завтрашнего утра, и доставлю тебе заклинателя прямо к крыльцу.

— Договорились. Жду тебя с человеком.

Я повесил трубку, и день покатился своим чередом, как и положено в поместье с санаторием, где работы всегда хватает с лихвой.

После обеда я обошёл палаты вместе с Лизой. Больше всего меня интересовал Гордей Лукич.

Он сидел у окна, положив на колени потемневшие руки. Кожа на тыльной стороне ладоней пошла глубокими бороздами, похожими на трещины в старой коре, и сгибалась туго, с явным усилием. Я присел рядом и осторожно взял его запястье, прислушиваясь к тому, что творилось у него внутри.

И то, что я ощутил, мне совсем не понравилось. Под человеческой кожей медленно, упрямо разрасталось нечто древесное, чему в живом теле было совсем не место. Оно тянуло из человека соки, как молодое дерево тянет их из почвы, и с каждым днём забирало всё больше.

— Ну как, господин Дубровский? — с надеждой спросил Гордей Лукич, и даже губы у него двигались туго.

— Хворь ваша непростая, — честно ответил я, не отпуская его руки. — Быстро такое не лечится. Мне нужно ещё немного времени, чтобы понять её причину. Но я найду способ вам помочь, не сомневайтесь.

Гордей Лукич благодарно кивнул, а я поднялся уходить. Его случай цеплял меня сильнее других, и не только из любопытства. Древесина, прорастающая сквозь живую плоть, слишком уж напоминала ту ядовитую гниль, что сочилась из мёртвых деревьев на землях Тенелиста.

— Я всё прикидываю, с какой стороны к нему подступиться. Травы уже понятно, что не берут, вода из источника тоже. Будто и не болезнь вовсе, — сказала Лиза, когда мы вышли в коридор.

— Дай мне пару дней. Сейчас навалилось кое-что другое, не менее важное. Но Гордея Лукича я не оставлю.

Лиза посмотрела на меня внимательно, словно хотела расспросить про это «другое», но передумала и только кивнула.

Горенков слово сдержал. С самого раннего утра следующего дня у ворот поместья остановилась запряжённая повозка, и колёса её ещё не успели замереть, когда возница спрыгнул на землю.

Из повозки, тяжело опираясь на трость, выбрался старик. Левую ногу он заметно подволакивал при каждом шаге и потому спускался долго, нащупывая опору. Седые волосы он стягивал на затылке тонким ремешком, а глубокие морщины на лице делали его похожим на старый, потрескавшийся от времени корень. Несмотря на хромоту, держался он удивительно прямо, и в спокойном цепком взгляде его не было ни тени стариковской растерянности. Скорее уж он сам разглядывал меня, поместье и лес за моей спиной, будто прикидывал что-то одному ему известное.

— Павел Семёнович, — представился он и коротко кивнул. — Мне передали, что барону Дубровскому понадобился заклинатель. Что ж, в этом деле я кое-что да смыслю.

Говорил он с непривычным выговором, мягким и чуть нараспев, будто половину жизни провёл где-то далеко за границей и от чужой речи до конца так и не отвык.

Горенков, спрыгнувший с козел следом, развёл руками с видом охотника, притащившего домой знатную добычу.

— Еле сыскал, Сева, — вполголоса похвастался он. — Третий кабак обошёл, пока на него вышел. Сидел в дальнем углу, как сыч, и носу наружу не казал. Местные про него вполголоса говорят, с оглядкой. Зато подтвердили: мастер, каких поискать.

— Благодарю, — ответил я и повернулся к гостю. — Павел Семёнович, дорога у нас будет неблизкая и через лес. Если нога подведёт, скажите сразу: я найду, как вам помочь.

Старик усмехнулся уголком губ и качнул тростью, точно проверял её на крепость.

— Нога меня держит уже семьдесят с лишним лет, — ответил он. — Подведёт разве что вместе со мной целиком. А по лесу я в своё время находился столько, сколько вам, господин барон, и не снилось. Ведите.

Я отправил Горенкова отдыхать с дороги, велел Степану накормить возницу, а сам собрал малый отряд. С собой взял Ярослава и Тишь.

В лес мы вошли вчетвером, и я заранее попросил деревья расступаться перед стариком и сглаживать корни на тропе, чтобы ему не приходилось спотыкаться на каждом шагу. Павел Семёнович этого, кажется, не заметил, но шёл уверенно, и трость его лишь изредка касалась мягкого мха. Время от времени он останавливался, поднимал голову и долго вслушивался в шелест крон, а в глазах у него при этом мелькало что-то похожее на тихое уважение.

— Хороший у вас лес, барон, — обронил он на одном из привалов. — Живой. Я давно такого не встречал. Обычно лес мага молчит и сторонится хозяина, а этот вас слушает.

— Стараемся, — уклончиво ответил я, не желая раскрывать перед чужаком лишнего.

Чем глубже мы забирались на бывшие гиблые земли, тем тише становилось вокруг. Птицы здесь почти не пели, а воздух отдавал застарелой сыростью и едва уловимой гнилью. Павел Семёнович тоже почуял перемену. Он остановился, опёрся на трость обеими руками и потянул носом воздух.

— Здесь работали с мёртвой силой, — тихо сказал он. — И давно. Запах такой ни с чем не спутаешь.

Тишь вела нас безошибочно, низко прижимаясь к земле, и наконец остановилась у неприметного бугра под старой раздвоенной сосной. Гребень на её спине поднялся, золотистые полосы налились ярким светом, и василиск замер, не сводя взгляда с земли. Если бы не она, я прошёл бы мимо этого места десять раз и ничего не заподозрил.

Под слоем дёрна и палой хвои скрывался ровный квадратный лаз, обложенный по краям тёсаным камнем.

Павел Семёнович медленно опустился на корточки, морщась от боли в ноге, и долго водил раскрытой ладонью над лазом, не касаясь камня. Лицо его сделалось сосредоточенным и хищным, а губы беззвучно зашевелились, отсчитывая что-то понятное ему одному.

— Печать-то непростая, барон, — проговорил он наконец, и в голосе его прорезался азарт. — Тут не одна рука вязала. Слои разные, и почерк в них разный. Нижний старый, ему лет тридцать, не меньше, вязали его умело и неторопливо. А поверх легли два свежих, наскоро, другой рукой. Будто кто-то старую работу обновлял, да не сам её делал. Любопытно.

Эти слова легли точно на наш вчерашний разговор с Валерьяном, и я мысленно отметил их, ничего не сказав вслух.

Старик раскрыл потёртую кожаную сумку и принялся раскладывать на расстеленной тряпице свои инструменты. Стержень тёмного угля, моток вощёной нити, горсть серой соли в холщовом мешочке, тонкая склянка с какой-то мутной жидкостью и небольшой латунный отвес на цепочке. Двигался он не спеша, и в каждом скупом движении чувствовалась годами выверенная привычка.

— Стойте где стоите и не шумите, — велел он, не оборачиваясь. — Печать любит тишину. Дёрнешься невпопад — она и схлопнется, а заодно прихватит того, кто окажется ближе всех.

Сначала Павел Семёнович обвёл лаз углём по самому краю камня, замыкая его в ровный круг. Потом откупорил склянку, обмакнул палец в мутную жидкость и поставил по сторонам круга четыре маленькие метки, бормоча над каждой короткое слово на незнакомом мне языке. Затем поднял отвес за цепочку и медленно подвёл его к центру.

Латунный груз качнулся раз, другой, а потом вдруг застыл косо, в стороне, словно его тянуло не к земле, а куда-то вбок, к самому краю круга. Старик удовлетворённо кивнул, будто увидел именно то, что ожидал увидеть.

— Вот он, первый узел, — пробормотал он себе под нос и пометил место углём. — А где первый, там и остальные прячутся.

Он повторил то же самое ещё дважды, переводя отвес от метки к метке, и всякий раз груз послушно указывал на новую точку. На сырой земле проступили три угольных крестика, расставленных неровным треугольником. Лицо старика покрылось испариной, дыхание сбилось, но рука его оставалась твёрдой.

— Три узла, — подытожил он, утирая лоб тыльной стороной ладони. — Развязывать буду по очереди, от старшего к младшему, иначе вся вязь обрушится разом. Барон, велите своему зверю отойти подальше. Печать на чужую силу отзывается дурно, а в вашем василиске силы хоть отбавляй.

Я мысленно попросил Тишь отступить, но она лишь припала ниже к земле и не сдвинулась с места. Гребень на её спине дрожал, и в горле у неё зарождался низкий гул. Ярослав шагнул было к ней, но василиск повёл головой, и бывший Полоз остановился. Тишь никого не желала слушать. Она чуяла за печатью что-то такое, отчего вся подобралась, как перед прыжком.

— Упрямая, — неодобрительно цокнул языком Павел Семёнович. — Ну, под вашу ответственность.

Он протянул вощёную нить вдоль невидимых линий, ему одному заметных, и в тех местах, где раньше замирал отвес, насыпал по щепоти серой соли. Соль на влажной земле не таяла, а едва слышно потрескивала и пускала тонкие струйки сизого дыма. Губы старика снова задвигались, и шершавый говор полился ровно и непрерывно.

Первый узел поддался с сухим щелчком, и от лаза потянуло холодом, от которого у меня перехватило дыхание. Тишь подняла голову и тихо, угрожающе зашипела.

Второй узел дался куда тяжелее. Павел Семёнович надавил растопыренными пальцами на воздух над соляной щепотью, затем стиснул зубы так, что желваки заходили на скулах, испарина потекла у него по вискам, а трость, на которую он опирался свободной рукой, мелко задрожала. Но он довёл нить до конца, и второй щелчок прозвучал глуше первого, словно из самой земли.

Дышать стало тяжело, в висках застучала кровь, а волоски на руках встали дыбом. Золотистые полосы на боках Тиши вспыхнули ярче прежнего, заливая прогалину жёлтым светом, и василиск весь напрягся, не сводя горящих глаз с открывающегося лаза.

— Последний, — выдохнул заклинатель, и голос его сел до хрипа. — Держитесь крепче, барон. И за зверем своим приглядите. Кто его знает, что они там, за этой дверцей, упрятали и зачем.

Он смочил палец в мутной жидкости в последний раз, провёл угольным стержнем поперёк круга, разрывая последнюю линию вязи, и резко отдёрнул руку, будто обжёгся.

Печать с сухим треском разошлась, и лаз дохнул мне в лицо затхлым ледяным холодом, от которого по коже прошла волна мурашек.

В тот же самый миг Тишь сорвалась с места и стремительной тёмной молнией метнулась прямо на заклинателя, распахнув зубастую пасть.

Раздумывать было некогда. А потому моя сила мигом метнулась в землю, и из почвы перед заклинателем взметнулась плотная стена сплетённых корней. Тишь врезалась в неё всем телом. Хотя ещё бы мгновение, и её зубы уже бы сомкнулись на горле старика.

Удар вышел такой силы, что корни затрещали. Тишь припала к земле, прижала гребень и не сводила горящих глаз с Павла Семёновича, готовая к новому броску.

Сам заклинатель отскочил в сторону на удивление резво для хромого старика, споткнулся о собственную трость и едва удержался на ногах. Лицо у него сделалось белее седых волос, а пальцы вцепились в сумку с инструментами.

— Уберите вашу тварь! — выкрикнул он, и от потрясения голос его сорвался на хрип.

Ярослав шагнул вперёд прежде, чем я успел вмешаться. Жёлтые глаза сузились до двух тонких щелей, а в горле у него заклокотало шипение.

— Сам ты тварь, — процедил он. — А она — страж этого леса, и не тебе её так называть, чужак.

— Страж, который бросается на гостей? — огрызнулся старик, отступая ещё на шаг и выставляя перед собой трость, которую уже поднял. — Хорош страж. Ещё немного, и от меня осталась бы груда костей.

— Если бы она хотела тебя достать, ты бы уже не разговаривал, — отрезал Ярослав и сделал к нему шаг.

— Хорошее утешение для покойника, — снова огрызнулся заклинатель и крепче стиснул трость. — Я полвека вожусь с печатями и всякого навидался, но чтобы хозяин держал при себе зверя, который кидается без предупреждения — такого не встречал.

Пока эти двое сверлили друг друга взглядами, я отошёл от спорщиков и опустился на одно колено перед василиском. Тишь дрожала всем телом, золотистые полосы на её боках вспыхивали и гасли в рваном ритме, а из глотки вырывался низкий прерывистый гул. Я положил ладонь ей на голову и потянулся к тонкой нити, что связывала нас.

— Тише, тише, — проговорил я мысленно. — Я с тобой. Покажи, что случилось.

Василиск откликнулся сразу. По нити хлынул образ, и вместе с ним меня окатило чужой тревогой. Тишь чуяла что-то настолько нехорошее, что от этого сводило нутро. Оно шло снизу, из-под печати, и копилось там, как гниль под корой.

Василиск ощущал его всем своим существом и понимал одно: эту дрянь нельзя выпускать наружу. А раз нельзя выпускать, значит, надо ударить по тому, кто её выпускает. Заклинатель в тот миг стоял ближе всех к лазу, и Тишь поступила так, как поступил бы любой хищник перед лицом угрозы.

Я медленно выдохнул. Винить её было не за что. Она действовала по наитию, как умела, и в её представлении защищала меня и лес.

— Я понял, — передал я ей. — Ты молодец, что почуяла. Но с этим разберусь сам. Это человек, и он нам нужен. Тронешь его, и нам же будет хуже.

Дрожь под моей ладонью понемногу унялась. Гул в горле василиска стих, гребень опустился, и янтарные глаза с вертикальными зрачками снова посмотрели на меня спокойно и ясно. Тишь ткнулась мордой мне в ладонь и отползла в сторону, всем видом показывая, что больше нападать не станет.

Павел Семёнович за моей спиной откашлялся и поправил сбившийся ремешок на волосах. Краска понемногу возвращалась на его лицо.

— И что мне теперь думать, барон? — проворчал он. — А если она снова нападёт? Я, знаете ли, не за тем сюда ехал, чтобы кончить жизнь в чьей-то пасти.

— Больше не нападёт, — ответил я строго и поднялся на ноги. — Даю слово. Она почуяла то, что спрятано под печатью, и приняла вас за источник угрозы. Теперь она знает, что ошиблась, и больше такого не повторится.

Старик пожевал губами, явно не до конца поверив, но спорить не стал. Я же повернулся к Ярославу.

— Останься наверху и пригляди за Тишь. Если снова занервничает, уводи её подальше и не пускай к лазу. Мы с Павлом Семёновичем спустимся вниз.

— Понял, хозяин, — кивнул бывший Полоз и встал между василиском и провалом, заслоняя собой проход.

Из вскрытого лаза тянуло сыростью и холодом. Я заглянул вниз и не увидел ничего, кроме густой темноты, в которой терялись грубо вырубленные ступени. Спускаться пришлось на ощупь, придерживаясь рукой за влажную каменную стену.

Павел Семёнович спустился следом, кряхтя и тяжело припадая на больную ногу. Внизу он остановился, пошарил в сумке и достал гладкий камень, обмотанный тонкой проволокой. Старик сжал его в кулаке, что-то шепнул, и камень налился ровным голубоватым светом, разогнав темноту по углам тесной подземной каморки.

— Артефакт, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Холодный свет, без огня. В таких местах огонь зажигать опасно, мало ли что тут витает в воздухе.

Голубоватое сияние выхватило из мрака то, ради чего мы спустились. Посреди каморки на грубом каменном основании стояла установка. Я не сразу понял, из чего она собрана.

Переплетение почерневших деревянных жил, костяных пластин и тусклого металла — всё это срослось в нечто, похожее одновременно на корягу и на хитрый механизм. По жилам пробегали едва заметные тёмные искры, и от установки веяло той самой могильной стылостью, которую я чувствовал на мёртвых землях Тенелиста и от него самого.

Я подошёл ближе и прислушался к ней своим чутьём. Ощущение было знакомым до тошноты. Та же чёрная гниль, та же похищенная жизненная сила, спрессованная и запертая внутри. Только здесь её концентрация оказалась в разы выше всего, что мне доводилось встречать. Если на мёртвых землях сила Тенелиста была размазана тонким слоем по всей округе, то здесь её собрали в один тугой комок и заперли под замок.

Картина начала складываться у меня в голове сама собой. До сих пор я думал, что вся сила Тенелиста уходит на продление его жизни, барьеры, на захваченных тварей и на подпитку мёртвой зоны. Получалось иначе. Часть награбленного он откладывал про запас, прятал в таких вот тайниках по всему краю, чтобы в нужный час пустить в ход.

— Словно он энергию про запас собирал, — проговорил я негромко и поднял голову к проёму лаза, за которым ждал Ярослав. — Ярослав, слышишь? Эта штука копит силу. Тенелист не просто тянул её из леса, он откладывал её здесь. На чёрный день.

— Дурное дело, — донёсся сверху сдавленный голос бывшего Полоза.

Я обошёл установку кругом, разглядывая её со всех сторон, и повернулся к заклинателю.

— Хозяин, а получится ли по этой работе найти того, кто её создал? Так же, как однажды нашли создателя того штыря по его почерку, — тем временем спросил Ярослав.

— Может, и получится, сперва надо получше осмотреть установку, — ответил я.

И мы потащили её наверх. Вдвоём мы кое-как оторвали установку от каменного основания. Она оказалась неожиданно лёгкой, словно высохшая коряга, но прикасаться к ней было неприятно: кожа на ладонях сразу онемела. Мы подняли её наверх и вынесли из лаза на дневной свет.

Стоило установке оказаться снаружи, как Тишь зашипела и отползла подальше, прижимаясь брюхом к земле. Тёмная энергия накопителя была ей не по нраву. Ярослав придержал василиска и отвёл его к краю прогалины.

Наш заклинатель наклонился и провёл пальцем вдоль одной из деревянных жил, не касаясь её.

— Вот, поглядите, барон, — сказал он тихо, увлёкшись. — Узлы завязаны на чужой манер. Так у нас не делают: ни в Волгине, ни в столице. Тут и северная школа намешана, и что-то совсем уж заморское. Один человек редко держит в голове столько разных приёмов сразу. Скорее, того, кто это собирал, учили в нескольких местах, и учили долго. Такого мастера по округе скрыть трудно, кто-нибудь да вспомнит.

Слова старика снова легли на мои собственные подозрения. Чем дальше, тем яснее становилось, что за спиной у Тенелиста стоит не один человек, а целая команда приспешников.

Но не может же Тенелист быть гением во всём. Друид, менталист, заклинатель, а теперь ещё и мастер таких вот хитрых машин. Так не бывает. Значит, кто-то сделал её для него. И этого «кого-то» я хочу найти.

Попробовать стоило в любом случае. В голове у меня уже наметился первый шаг. Возможно, тот же Оленский подскажет, в какую сторону смотреть, потому что в столичных мастерских он знает всех, кто чего-то стоит.

Установку завернули в холстину, и обратный путь до поместья показался мне вдвое длиннее прежнего. Тишь всю дорогу держалась поодаль, не подходя к свёртку ближе чем на десяток шагов, и я её прекрасно понимал. От установки даже сквозь холстину тянуло такой стылостью, что хотелось вымыть руки и больше к ней не прикасаться.

Горенкова я нашёл во дворе. Он успел отдохнуть с дороги, перекусить и теперь сыто щурился на солнце, явно настроившись на спокойный денёк.

— Мишка, — окликнул я его. — Похоже, снова придётся в столицу ехать. На этот раз вот с этим.

Я кивнул на свёрток в своих руках. Горенков проследил за моим взглядом, тяжело вздохнул и сразу сник.

— Сева, ну вот только-только всё наладилось, — посетовал он. — У меня в Волгине дела пошли, отношения завязались, человек я теперь известный, уважаемый. А ты опять меня за тридевять земель гонишь.

Я не стал ничего отвечать, лишь посмотрел на него строго. Горенков встретил мой взгляд, крякнул и тут же вскинул ладони.

— Молчу, молчу, — торопливо сдал он назад. — Куда везти-то на этот раз?

— Туда же, к Оленскому, — ответил я. — Только дело тонкое, и спешить с ним не выйдет. Слушай внимательно. Можешь на этот раз даму свою с собой взять. Столицу ей покажешь, развеетесь оба заодно.

Горенков заметно повеселел и расправил плечи.

— Это другой разговор, — оживился он. — А то всё работа да работа. Она у меня, между прочим, столицы отродясь не видала, всё мечтала. Свожу в театр. Заодно и делом твоим займусь, одно другому не помеха.

— Вот и славно, — кивнул я. — Совмещай приятное с полезным. Только не расслабляйся раньше времени. Если Оленский даст наводку, куда копать, придётся тебе ехать дальше, пока не отыщешь того, кто эту установку изобрёл. Сколько бы городов ни пришлось объехать. Я Оленского заранее предупрежу, чтобы он тебя ждал и зря время не тянул.

— Найдём, — уверенно пообещал он, разглядывая свёрток уже с деловым любопытством. — Раз надо, значит, найдём. А что хоть внутри?

— Меньше знаешь, крепче спишь, — ответил я. — И ещё: никому в Волгине о находке ни слова. Ни даме своей, ни знакомым, никому.

Заклинатель к тому времени уже стоял у повозки, опираясь на трость, и собирался в обратную дорогу. Я подошёл к нему и расплатился ровно так, как мы условились с самого начала. Старик пересчитал плату, остался доволен и убрал её во внутренний карман.

— И вас, Павел Семёнович, попрошу никому не рассказывать о том, что мы в лесу нашли, — сказал я.

— За кого вы меня принимаете, барон? — ответил он с лёгкой обидой. — Я в своём ремесле не первый десяток лет. Кто болтает, тот в нём долго не задерживается. Ваши секреты со мной и останутся.

На том мы и распрощались. Заклинатель забрался в повозку рядом с Горенковым, установку погрузили следом, ему в ноги, и колёса заскрипели по дороге, уезжая прочь от поместья. Мишке предстоял долгий путь, снова к Оленскому.

Сам я поехать не мог, и причин тому было две. Первая состояла в том, что на такую поездку уходит немало времени, а его у меня не было. Вторая же причина ждала меня в одной из палат санатория. Тяжелобольной человек, которому я обещал помочь, не мог ждать, пока разъезжаю по столицам.

О нём, кстати, я сейчас и думал. А потому нашёл Лизу в санатории и попросил пойти со мной. Вдвоём мы поднялись к Гордею Лукичу. Кожа у него потемнела ещё сильнее, борозды на руках сделались глубже, а пальцы и вовсе перестали разгибаться до конца.

— Как себя чувствуете? — спросил я первым делом.

— Хуже, — глухо ответил он, и даже эти слова дались ему с трудом. — Завтра как будто и вовсе в дерево обращусь. Такого счастья ни вам, ни нам не надо.

Я придвинул табурет и сел напротив.

— Вот потому давайте будем решать вашу проблему прямо сейчас, — сказал я.

Гордей Лукич горько усмехнулся, и кожа на его лице натянулась, словно высохшая кора.

— Целительница ваша не даст соврать, — проговорил он. — Ничто не помогает. Я уж и надеяться перестал.

Лиза за моим плечом опустила глаза, но возражать не стала.

— Стандартные способы мы перебрали не для того, чтобы вас вылечить, — ответил я. — А для того, чтобы исключить обычные заболевания. Настало время для тяжёлой артиллерии.

Гордей Лукич поднял на меня тяжёлый взгляд, в котором сквозь усталость пробилась слабая искра надежды. Спрашивать, что я задумал, он не стал, и я ему ничего объяснять не торопился. Раскрывать карты раньше времени было ни к чему.

— Идти-то далеко? — только и спросил он, с трудом приподнимаясь с табурета. — Я нынче не ходок, барин. Каждый шаг как по битому стеклу.

— Недалеко, — заверил я. — А по лесу мы вас сами доведём. Главное, доверьтесь мне и не противьтесь тому, что увидите. Места там необычные, но бояться вам нечего.

Торговец кивнул, хотя в глазах его читалось сомнение. Веры в чудеса у него почти не осталось, и я его за это не винил. Полгода медленного превращения в дерево вытравит надежду из кого угодно.

Мы помогли торговцу подняться. Шёл он медленно, тяжело переставляя негнущиеся ноги, и опирался на нас с Лизой с двух сторон. Дорога предстояла недолгая, но для него каждый шаг был испытанием. Мы вывели его из санатория и направились к лесу.

Лиза шагала рядом и хмурилась всё сильнее. Наконец она не выдержала, попросила остановиться и подошла ко мне с другой стороны. Затем тихо, чтобы не услышал Гордей Лукич, спросила:

— Ты уверен, что это сработает?

— Уверенным тут быть нельзя, — так же тихо ответил я.

— Меня это и пугает, — призналась она. — Я всё думаю, как бы он у тебя в этом лесу и не остался насовсем.

— Выбора у нас нет, Лиза, — ответил я уклончиво. — Либо мы попробуем сейчас, либо он точно так же останется в этом лесу, только не сегодня, а через пару дней. Хворь его не остановится сама. Здесь даже Исток не поможет. Нужно добраться до первопричины и выдрать её с корнем.

Лиза помолчала, переваривая мои слова.

— А ты понимаешь, что стало этой первопричиной? — спросила она наконец.

Я ответил не сразу.

— Кажется, да, — сказал я. — Сейчас проверим, прав ли я.

Мы снова двинулись в путь, свернули с торной тропы и углубились в чащу — туда, где начинались земли, которые я по устному уговору отписал Ярине. Едва мы пересекли невидимую границу, как я ощутил их. Десятки фамильяров, сплетённых из веток и сучьев, рассыпанных по всему участку и замерших в ожидании. За то время, что я здесь не появлялся, у Ярины успела собраться целая небольшая армия, и состояла она по большей части из дерева.

Участок её изменился до неузнаваемости. Между стволами тянулись ровные дорожки, выложенные плоскими камнями, а по краям прогалины стояли деревянные создания самых разных размеров. Одни были не больше кошки и сновали в траве на тонких суставчатых лапках, другие доставали мне до пояса и переступали тяжело, по-медвежьи. Все они поворачивали к нам свои безглазые головы по мере того, как мы шли, и от этого по коже бежали мурашки. Гордей Лукич, и без того молчаливый, при виде этого воинства совсем сжался и крепче вцепился в моё плечо.

Хозяйка не заставила себя долго ждать. Из-за стволов навстречу нам вышла Ярина, и за её спиной тут же бесшумно поднялись несколько деревянных созданий, поводя суставчатыми лапами.

— Дубровский, — она остановилась, скрестив руки на груди, и в уголках её губ заиграла усмешка. — Давно ты ко мне не захаживал.

— Зато ты постоянно захаживаешь ко мне, — усмехнулся я в ответ. — Дело есть, — добавил я и кивнул на Гордея Лукича, что тяжело опирался на наши плечи.

Торговец за всю дорогу не проронил ни слова и сейчас стоял молча, ссутулившись и опустив взгляд вниз. Ярина скользнула по нему быстрым цепким взглядом, и усмешка с её лица исчезла.

— Вижу, дело непростое, — заметила она, сразу уловив то, что я и хотел ей показать. Потом перевела взгляд на меня и приподняла бровь. — Ну а я-то тут при чём? Я не целительница. Хворых лечит твоя Лиза, а не я.

— В том-то и дело, что обычная целительница тут бессильна, — ответил я. — Я его осматривал, прислушивался к тому, что у него внутри. И почувствовал нечто неправильное, чему в живом теле не место. Но при этом нечто до странного знакомое.

Ярина прищурилась, и в её глазах мелькнула настороженность.

— На что ты намекаешь, Дубровский?

— Осмотри его сама, — предложил я. — Положи руку и прислушайся. Думаю, ты сразу всё поймёшь.

Ярина медлила недолго. Она подошла к торговцу, помедлила мгновение и положила ладонь ему на грудь. Прошло всего несколько секунд, и она резко отшатнулась, отдёрнув руку, словно обожглась.

— Живое дерево, — проговорила она, и в голосе её прорезалось неподдельное изумление. — У него внутри живое дерево. Почти как мои фамильяры. Только мои бы так не поступили.

— Потому что ими управляешь ты, — кивнул я. — А это растёт само по себе.

— Подождите, — Лиза переводила взгляд с меня на Ярину и обратно, на её лице застыло полное непонимание. Она всплеснула руками. — Я совсем ничего не понимаю. Какое ещё дерево? Объясните же толком!

Я повернулся к ней.

— Внутри Гордея Лукича сидит зачарованный кусок дерева, — сказал я как можно спокойнее. — Есть у него своё сознание или им кто-то управляет со стороны, для нас сейчас неважно. Важно другое. Эта деревяшка каким-то образом попала ему в тело. Скорее всего, через занозу, когда он по своему ремеслу пересчитывал товар. А оказавшись внутри, она принялась расти. Тянуть из человека соки, расползаться по жилам и подменять собой живую плоть. Она стала паразитом. И вот этого паразита нам нужно срочно извлечь, пока он не забрал торговца целиком.

Лиза побледнела и прикрыла рот ладонью. Гордей Лукич стоял неподвижно, опустив голову, и слушал нас молча, будто речь шла вовсе не о нём.

— А вот как ты собираешься его извлекать, — задумчиво протянула Ярина, — если эта дрянь забрала уже большую часть тела? Вырежешь дерево — вырежешь и человека.

Она обвела взглядом своих фамильяров, столпившихся вокруг неё, и на миг словно ушла в себя. Деревянные создания дружно отступили на несколько шагов, будто услышали безмолвный приказ. Потом Ярина снова посмотрела на торговца и тихо проговорила:

— Его нужно уничтожить. Этого фамильяра. Или кем бы он там ни являлся на самом деле.

— Знаешь как? — спросил я, не сводя с неё глаз. — Так, чтобы не навредить человеку.

Ярина задумалась всерьёз. Она прошлась взад-вперёд, постукивая пальцем по подбородку, потом остановилась.

— С большим деревом я бы не справилась, — призналась она. — То, что разрослось у него внутри, слишком крепко срослось с живой плотью. Тут как ни руби, человека погубишь вместе с паразитом. Но у всякого зачарованного дерева есть сердце, тот самый первый кусок, от которого пошёл рост. Убери сердце — и всё остальное останется без воли. Превратится в обычную мёртвую древесину, которую тело само вытолкнет со временем.

— Кажется, я начинаю понимать… Если всё и правда началось с занозы, — медленно произнесла Лиза, — то и начать надо с занозы. Уничтожим её — рассыплется и всё остальное.

Я кивнул и повернулся к торговцу.

— Гордей Лукич, покажите руки, — велел я.

Он нехотя протянул ко мне почерневшие ладони, и я внимательно оглядел их в поисках того, что искал. И в самом деле, на тыльной стороне правой кисти, среди глубоких древесных борозд, выделялась одна крохотная заноза. Почти незаметная, она торчала из кожи тонкой тёмной щепкой, и от неё расходились во все стороны те самые трещины, что пожирали тело старика.

Но стоило торговцу заметить мой взгляд и понять, что я нашёл, как с ним произошла перемена. Лицо его на миг застыло, а в глазах мелькнуло что-то чужое и холодное, совсем не похожее на прежнего тихого Гордея Лукича. Он резко отдёрнул руку, попятился и попытался броситься прочь, в чащу.

Двигало им явно уже не его собственное желание. Паразит почуял угрозу и рванулся спасать себя руками и ногами хозяина. Однако ноги почти не слушались торговца, переставлялись медленно и тяжело, и лес легко остановил беглеца. Корни выползли из-под земли и мягко, но крепко обвили его щиколотки, не дав сделать и трёх шагов.

— Лиза, — бросил я. — Заноза. Быстро.

Целительница встряхнулась, отгоняя оторопь, метнулась к торговцу и достала из поясной сумки тонкий пинцет. Руки у неё чуть дрожали, но дело своё она знала. Лиза ухватила крохотную щепку, потянула, и заноза с тихим хрустом вышла наружу.

Ярина тут же оказалась рядом и осторожно взяла щепку у Лизы. Она поднесла её к самым глазам, разглядывая с жадным любопытством.

— Надо же, — пробормотала она. — Какое зачарованное существо, и в такой крохотной деревяшке умещалось. Слушай, Дубровский, а можно я оставлю её себе?

— Оставляй, — ответил я. — Если только от неё больше не будет хлопот.

— Ох, об этом я позабочусь, — отозвалась Ярина, сжала щепку в кулаке, и улыбка её сделалась хищной. Что именно она задумала со своей новой добычей, я предпочёл не уточнять.

Потому что смотрел на Гордея Лукича, и сердце у меня сжималось. Торговец обмяк в объятиях корней, голова его запрокинулась, а грудь перестала вздыматься.

Гордей Лукич уже не дышал…

Я опустился рядом на одно колено и прижал ладонь к рёбрам мужчины. Тишина. Сердце торговца то ли встало вовсе, то ли колотилось так слабо, что я не улавливал его даже магическим чутьём. Кожа под моими пальцами окончательно затвердела и отдавала холодом. Тепло уходило из неё с каждым ударом моего собственного пульса.

— Всеволод! — Лиза рухнула на колени с другой стороны, перехватила запястье Гордея Лукича и тут же осеклась. Лицо у неё побелело. — Пульса нет. Совсем нет! Что с ним?

Я не ответил сразу. Вместо этого осматривал пострадавшего своей магией. И то, что я в нём нашёл, мне совсем не понравилось.

Щепку Лиза вынула чисто. Паразит больше не гнал по телу чужую волю, и зачарованное дерево внутри торговца умирало. Беда крылась в том, что умирало оно не в одиночку. За полгода эта дрянь так срослась с человеком, проросла сквозь жилы и оплела нутро так, что теперь, издыхая, тащила хозяина за собой.

Древесина стиснула торговцу лёгкие, сдавила сердце, и все процессы в организме встали. Она по-прежнему держала торговца внутри мёртвой хваткой и так просто отпускать его не собиралась.

— Его душит дерево, — проговорил я. — Изнутри. Щепку мы убрали, а оно напоследок цепляется за жизнь хозяина.

— Так вырежи его! Режь скорее! — Лиза уже тянулась к поясной сумке за инструментом. Пальцы у неё ходили ходуном.

— Резать нельзя. Ты сама слышала Ярину. Древесина срослась с плотью. Вскрою его, и он умрёт у нас на руках. Сейчас риск ещё больше, чем был ранее.

Лиза замерла с пустой ладонью, и в глазах у неё встал немой вопрос. Она привыкла лечить руками, отварами, иногда тонким ножом, а тут от её ремесла толку выходило с гулькин нос. Я и сам это понимал.

Но кроме этого я осознал кое-что важное.

Щепку из торговца достали, а значит, та воля, что вела за собой проросший в нём корень, оборвалась. То, что ещё минуту назад было хитрым зачарованным существом, теперь обращалось в обыкновенную мёртвую древесину. А дерево в моём лесу слушается только одного хозяина.

Меня.

— Ярина, — позвал я, не оборачиваясь. — Подойди. Ты в зачарованном дереве смыслишь больше моего. Скажи, как его из него убрать.

Она встала надо мной, скрестив руки на груди, и за спиной у неё бесшумно поднялись на суставчатых лапах два деревянных создания, почуяв настроение хозяйки. Усмешки на лице у Ярины уже не осталось. Она глянула на торговца, на тёмные борозды под его кожей, и покачала головой.

— С большим деревом я бы не справилась, — призналась она. — То, что распространилось у него внутри, слишком крепко срослось с живой плотью. Тут как ни руби, человека погубишь вместе с паразитом. Но у всякого зачарованного дерева есть сердце, тот самый первый кусок, от которого пошёл рост. Убери сердце, и всё остальное останется без воли. Превратится в обычную мёртвую древесину, которую тело само вытолкнет со временем.

— Сердце уже у тебя, — я кивнул на щепку, что вынула Лиза. — Эту занозу мы из него выдрали. Стало быть, дерево теперь пустое, без воли?

— Без воли, — подтвердила Ярина. — Только тело его выталкивать будет долго, не один месяц. А у твоего купца этого времени нет. Дерево, умирая, вцепилось ему в сердце, в лёгкие. И душит. Вот их и освободи, пока он не задохнулся. Остальное само отойдёт после, в твоей лечебнице.

Вот теперь я понял, что делать. Не выдирать всю заразу разом, иначе порву торговца изнутри и доконаю вернее паразита. Освободить ему сердце и лёгкие — и того довольно, чтобы он сейчас не задохнулся. А мёртвую древесину тело исторгнет само постепенно, под целебными водами.

— Лиза, держи ему голову, — велел я. — Ярина, будь рядом. Заартачится дерево — придержишь.

Я закрыл глаза и мысленно направил в торговца свой магический взор.

Внутри него было холодно, так я это ощущал. Живого тепла почти не осталось, всюду тянулись одеревеневшие протоки, и среди них едва тлели последние угольки человеческой жизни. К ним я и потянулся первым делом. Собрал в ладони свою жизненную энергию, свернул её в тугой ком и толкнул прямо в остановившееся сердце.

Раз. Тишина.

Я надавил сильнее, и от напряжения у меня самого возникла боль в груди, по вискам заструился пот, а зубы сомкнулись до скрипа.

Два.

Сердце дрогнуло под моей силой и нехотя сделало один тяжёлый удар. Потом ещё один. Я держал ритм и не давал сердцу снова остановиться, пока оно не восстановило свой ход.

— Бьётся, — выдохнула Лиза, не отпуская запястья. — Слабенько, рвано, но бьётся! Всеволод, он дышит!

Радоваться было рано. Сердце я завёл, но его всё ещё сдавливала мёртвая древесина, и пока она держала грудь, каждый удар грозил стать последним.

Я перевёл силу с сердца на дерево. Нашёл те корни, что обвили сердце и впились в лёгкие, и осторожно тронул их своей волей. Древесина отозвалась глухо, как отзывается старый пень, и нехотя послушалась. Воли в ней и впрямь не осталось ни капли.

— Отпускай, — велел я ей вполголоса, словно живой твари. — Хватит. Отползай.

Корни, впившиеся в сердце и лёгкие, дрогнули и поползли прочь от живого, разжимая хватку. Торговец под нами хрипло, со свистом втянул воздух. Грудь у него поднялась, опала и поднялась снова, на этот раз легче. Сердце под моей ладонью застучало ровнее, едва ему дали простор.

Дальше я дерево трогать не стал. Всё, что проросло в торговце за полгода, так и осталось в нём, мёртвое и смирное. Теперь его исторгнут вода и время, а не моя сила.

Я отнял ладонь от его груди и сел прямо на мокрый мох, потому что ноги меня уже не держали. Перед глазами плыли пятна, в ушах звенело, и я несколько раз глубоко вдохнул, прежде чем мир встал на место.

Торговец дышал. Тяжело, с хрипом, зато сам. Моя сила ему уже не помогала держать вдох. Сердце под рёбрами стучало пусть и неровно, зато упрямо. Лиза склонилась над ним, прижала пальцы к шее, к запястью, послушала грудь.

— Живой, — выдохнула она и подняла на меня взгляд, в котором смешались облегчение и что-то ещё, похожее на оторопь. — Всеволод, он живой. Я… Я думала, всё. Я уже похоронила его про себя.

— Рано хоронить, — ответил я, переводя дух. — Крепкий мужик. Полгода в себе дерево таскал и не сдался.

Я оглядел торговца получше, теперь уже не торопясь. Картина вышла невесёлая, но уже не безнадёжная.

Дерево больше не душило Гордея Лукича, вот только уходить целиком оно, как я и думал, не спешило. На тыльной стороне правой руки бугрилась широкая полоса коры вместо кожи, бурая и потрескавшаяся. Два пальца застыли полусогнутыми и не разгибались. Вдоль шеи и за ухом легла тёмная одеревенелая короста. Купец наполовину ещё оставался деревом.

— Так и оставим его? — тихо спросила Лиза, разглядывая кору на его руке.

— Не оставим. Отвезём в санаторий, положим в купальню под целебные воды, — ответил я. — Древесина в нём теперь мёртвая, воли в ней нет. Тело само станет гнать её прочь, по кусочку, а на освободившемся месте нарастёт живая плоть. Воды этому помогут. Месяц пройдёт, другой, может, и побольше. Зато выйдет он отсюда человеком, а не поленом.

— Долго, — заметила Лиза.

— Да, — согласился я. — Зато наверняка. По мне, так размен честный.

Торговец приоткрыл веки. Взгляд у него поплыл.

— Барон… — губы его шевельнулись, и на этот раз они слушались куда лучше, чем поутру. Дерево больше не сковывало их. — Что ж это было, барон? Будто гора с меня сошла. Дышу, и не больно. Полгода так не дышал!

— Сидела в тебе хворь, Гордей Лукич. Я её убрал. Лежи смирно, не вставай. Сейчас отвезём тебя обратно, отлежишься.

Он скосил глаза на свою руку, на бурую кору поверх неё, на скрюченные пальцы, и лицо его дрогнуло. Я уж решил, что Гордей сейчас совсем потухнет, начнёт причитать из-за того, что восстановить его руку прямо сейчас мы не смогли.

Но торговец повёл себя иначе. Он пошевелил здоровой рукой, потрогал ею одеревеневшие пальцы, и по губам у него прошла слабая и кривоватая усмешка.

— А и ладно, — просипел он. — Рука худо-бедно гнётся, и на том спасибо. Я думал, весь в полено обращусь, как есть. По мне, так лучше с корявой рукой ходить, чем стоять в лесу пнём и ждать, когда дятел продолбит!

Я не сдержал ответной усмешки. Раз шутит, значит точно на поправку идёт. Жить будет. Такого голыми руками не возьмёшь.

За пазухой у меня завозился Пушок, высунул нос на свет и повёл усами, разглядывая лежащего торговца с явным неодобрением.

— Фу, Сева, ну и возню ты тут устроил! — проскрипел он у меня в голове. — Долго же ты в нём ковырялся. Зря меня не позвал. Я бы дал тебе подсказку, между прочим.

— Тебя только не хватало под рукой, — отозвался я мысленно. — Тут жизнь на волоске висела, а ты бы про орехи спрашивал.

— А чего ж не спросить? — нисколько не смутился он. — Сытая белка дурных советов не даёт. А вот голодная…

Договорить ему я не дал: прижал ладонью к груди, и он, обиженно засопев, нырнул обратно за пазуху.

Ярина тем временем поднялась на ноги, отряхнула колени и показала мне ту самую щепку, сердце паразита, что Лиза вынула пинцетом. Тёмный осколок дерева подрагивал у неё на ладони, будто не понял ещё, что рост его оборвался.

— Надо же, — пробормотала Ярина. — Сколько в одной щепке силы, и вся чужая. Я такой вязки прежде не встречала, — она поднесла осколок ближе к лицу, потянула носом и вдруг нахмурилась. — Слушай, Дубровский. А ведь оно не само по себе выросло.

Я насторожился. Так и думал. Ждал, что нечто подобное всплывёт.

— Поясни, — попросил я.

— Фамильяра вяжут, как и любую вещь, — сказала Ярина и медленно повертела осколок, разглядывая его со всех сторон. — И у всякого мастера своя рука. Я по узлам своих от чужих за версту отличу. Так вот, тут рука не моя и вообще не из наших мест. Тонко сделано, нарочно и назло! Чтобы росло в человеке тихо и долго, пока не съест целиком. Само такое не заводится. Это семя, Всеволод. И кто-то его посеял.

Я медленно поднялся, держась за шершавый ствол ближней сосны, и поглядел на спящего торговца другими глазами.

Древесина, прорастающая сквозь живую плоть. Чужая злая воля, запертая в малом куске дерева. Всё это слишком уж напоминало ту гниль, что сочилась из мёртвых стволов на землях Тенелиста, и ту установку, что мы с заклинателем подняли из тайника. Почерк был другой, тут Ярина права, и Тенелист так не вязал. Но и она, и я чуяли в этой щепке одну и ту же породу. Будто разные мастера учились в одной мастерской, у одного учителя.

— Ярина, — сказал я. — А ну, прислушайся к ней ещё. Фон от неё какой? На что похож?

Я смотрел, как она снова поднесла осколок к лицу и прикрыла глаза, и между бровями у неё залегла складка.

— Стылый, — проговорила она тихо. — Будто из могилы тянет. Я такой холод чую, когда захожу на гиблые земли, — глаза её распахнулись. — Погоди. Ты на что намекаешь, Дубровский?

— Пока ни на что. Просто складываю, что вижу, — я не хотел раньше времени сеять в ней тревогу, хотя сам уже понял многое. — Возьми эту дрянь себе, как просила. Только держи под крепким присмотром и не вздумай оживлять. А если оно вдруг шевельнётся само, без твоего указания, сразу беги ко мне. В любой час.

Ярина хмыкнула в ответ, но спорить со мной не стала. Она и сама почуяла, что игрушка ей досталась недобрая.

— Будь по-твоему, — обронила она и спрятала щепку в холщовый мешочек на поясе. — Под замок её посажу. А ты, Дубровский, у меня в долгу. Если бы не моя подсказка про сердце, ты бы его сейчас не откачал.

— Сочтёмся, — пообещал я. — За мной не пропадёт.

Мы подняли Гордея Лукича и обратно к санаторию повели его уже втроём. Идти ему было легче прежнего, дышалось свободно, хоть сил у торговца почти и не осталось, и он тяжело висел у нас на плечах.

Тишь всю дорогу держалась поодаль и косилась на мешочек у Ярины на поясе, чуя в нём ту самую стылость, что ей так не нравилась.

Дорога вышла неблизкой, и у меня было время подумать.

Если щепку и впрямь подсадили нарочно, то выходит скверная картина. Гордей Лукич не из этих мест. Он торговец, мотался по всей губернии и занозу мог поймать где угодно.

А приехал лечиться ко мне.

Случайно ли? Может, кто-то подослал мне такого больного нарочно. Чтобы я повозился с зачарованным деревом и показал, на что горазд? Проверка на прочность выходит. Будто кто-то решил пощупать, чего я стою, прежде чем взяться за меня всерьёз.

А следом за этой мыслью сама собой пришла другая.

Записка. «Ты за всё ответишь».

Дорогая бумага, незнакомый почерк, ни печати, ни имени. Я тогда счёл её пустой угрозой. А что, если это звенья одной цепи? Сперва пощупать, потом припугнуть, а после уж и ударить.

Зацепок пока нет, так что нет смысла думать об этом.

Но что-то мне подсказывает, что скоро зацепки появятся.

Гордея Лукича уложили в палату, Лиза осталась при нём с отварами, а я добрался наконец до крыльца своего поместья и опустился на верхнюю ступеньку. Сильно устал, поэтому сейчас мне хотелось просто посидеть так с закрытыми глазами и ни о чём не думать.

Но судьба, понятное дело, такой роскоши мне не дала.

— Барин! Всеволод Сергеевич! — через двор ко мне нёсся Данила, и по лицу его я сразу понял, что парень либо натворил что-то, либо, наоборот, чем-то страшно горд. — Гляньте, гляньте, что покажу!

Я приоткрыл один глаз.

Данила остановился передо мной. С тех пор как этот егерь вспыхнул белым пламенем в поезде и едва не спалил вагон, прошло уже порядком времени, и всё это время я понемногу учил его держать огонь в узде. Получалось у парня по-всякому. То он за неделю не мог высечь и искры, то вдруг подпаливал себе рукав на ровном месте.

— Ну, показывай, — разрешил я и сел прямее. Усталость усталостью, а бросать ученика на полпути я не привык.

Мой ученик набрал в грудь воздуха, зажмурился и вытянул перед собой раскрытую ладонь. Губы у него зашевелились, повторяя то, чему я его учил. Лоб покрылся морщинами от напряжения.

— Не дави, — подсказал я негромко. — Не выжимай его из себя силой. Огонь не любит, когда его неволят. Поманил — и жди. Помнишь, как я говорил? Прими его как птенца в ладони. Бережно.

Парень последовал моему совету, и тогда над его ладонью затеплился маленький белый язычок пламени. Он дрожал, кланялся то в одну сторону, то в другую, едва не гас, но держался. Держался сам.

— Вот, — севшим от волнения голосом проговорил Данила. — Видали, барин? Сам зажёг. И не жжётся ни капельки. И рукав вон цел.

— Молодец, — сказал я от души. — Долго держишь?

— Так в том и дело! — он расплылся в улыбке, не сводя глаз с огонька на ладони. — Раньше-то едва затеплю — и сразу гаснет. А нынче утром пять раз кряду зажёг, и каждый дольше прежнего держался. Вы говорили, на вхождение у меня минута уходит. Так вот, уже не минута. Я нынче с трёх вдохов его зову.

Огонёк качнулся и погас, но Данила не расстроился.

— С трёх вдохов, — повторил я с уважением. — Хорошо идёшь, Данила. Куда быстрее, чем я думал.

Парень зарделся от похвалы, и хвалили его, видать, нечасто. Да только, на мою беду, похвала эта ему в голову и ударила.

— Эй, Тимоха, Грач! — крикнул он через двор, снова раздувая на ладони белый огонёк. — Гляньте, чего умею! Сам зажёг, без кресала!

Осадить его я не успел.

— Опять хвалится, — проворчали сбоку.

От поленницы к нам шёл Фома. И вид у егеря был такой, будто он целый день копил недовольство. Цапались Данила с Фомой не в первый раз. Я пару раз видел, что Фома недобро косится на парня, но не лез к ним, надеясь, что сами притрутся. Не притёрлись.

— Чего тебе, Фома? — Данила сжал кулак, и огонёк погас.

— Да тошно глядеть, вот чего, — хмыкнул Фома. — Барин с тобой нянчится, как с дитём малым. Почти каждый божий день тебя учат. А мы, простые, с зари до зари лес стережём. Ты тогда вагон спалил, едва людей не угробил, зато в любимчики попал. Везёт же зверушкам барским.

— Я не зверушка! — голос у Данилы сорвался.

— А кто ж ты? Барская забава. Огонёк на ладошке потешный. Цирк да и только!

Договорить Фома не успел.

Данила сжал кулаки, лицо у него пошло пятнами, и белое пламя полыхнуло разом, само собой. Метнулось у парня по плечу, лизнуло рукав и прыгнуло к сухой поленнице. Жар обдал мне щёку.

Я вскинул руку, перехватил пламя своей силой и придавил, прежде чем оно успело заняться всерьёз. Вернул огонь Даниле в ладонь. На рукаве у парня остался обугленный след, на поленнице чернела подпалина. Пахло палёной шерстью.

Вот теперь я поднялся на ноги, и усталость с меня как ветром сдуло.

— Фома, — я шагнул к егерю, и тот невольно попятился. — Ты и впрямь дурак, раз дразнишь человека, у которого огонь в кулаке. Сейчас загорелся его рукав. В другой раз загорится твоя башка, и тогда я тебя не успею выручить. Это раз.

Фома насупился, но смолчал.

— А теперь два, — голоса я не повышал, и от этого слова мои звучали только тяжелее. — Думаешь, я с парнем для забавы вожусь? Необученный огневик опасен для всякого, кто рядом. Для тебя в первую очередь. Я его учу держать своё пламя, чтобы оно однажды не спалило вас всех в постелях. Нечего зубоскалить.

— Так я ж не со зла, барин, — пробормотал Фома, разом сбавив тон. — Обидно стало. Мы спину гнём, а ему почёт…

— У каждого своя ноша, — отрезал я. — У тебя глаз да крепкая рука, у него огонь, с которым он и сам ещё не сладил. Языком чесать ступай в другое место. Уразумел?

— Уразумел, — буркнул Фома и, потоптавшись, убрался к поленнице.

Я повернулся к Даниле. Парень стоял красный, опустив голову, и ждал, что теперь влетит и ему.

— А ты не радуйся, что я за тебя заступился, — сказал я, понизив голос. — Ты тоже хорош. Чего огнём перед всеми размахался? Что доказать хотел?

— Так похвалили же, барин, — тихо отозвался он. — Вот и понесло.

— Понесло его! — усмехнулся я. — И посмотри, что из этого вышло. Полчаса назад ты легко огонь звал и сам же его гасил. А чуть тебя задели за живое, пламя само из рук вырвалось. Почему, как думаешь?

— Разозлился я, — вздохнул Данила. — Не сдержался.

— Вот именно. Пока ты спокоен, и огонь смирен. Слушается он то, что у тебя на сердце. Совладаешь с собой, совладаешь и с ним. А будешь кидаться на каждое злое слово, спалишь и себя, и того, кто рядом.

Данила покивал. Переварить сказанное мной ему было явно непросто.

— Простите, барин. И за рукав, и за то, что ссору поднял…

— Рукав дело наживное. А злость держи в кулаке, — я смягчился. — Ладно. С чем шёл-то? Ты ведь не огоньком хвастать через двор летел.

Парень вздрогнул, будто вспомнил наконец главное.

— А и верно! — заторопился он. — Вы учили примечать, кто по землям шастает. Так я приметил.

— Рассказывай.

— Недавно в деревню ездил за припасами. А там, у трактира, человек отирался. Чужой, не наш, по одёжке вроде городской. И всё к мужикам подсаживался, угощал да выспрашивал. Вроде как вами он интересовался. Спрашивал, как к вашему особняку попасть. Про людей ваших выспрашивал да про вашу ворожбу.

— О как! Интересно получается. А имени он не называл?

— Нет вроде. Он как меня углядел — сразу разговор свернул и ушёл. Будто почуял, что я за ним слежу. Но рожу его я запомнил. Худой, нос крючком, а пальцы в чернилах, как у писаря.

Пальцы в чернилах. Вот за это и стоит зацепиться.

Само по себе оно ещё ничего не значит. Мало ли любопытных шастает? Но уж как-то странно выходит. Всё это разворачивается одновременно с подсаженной щепкой и запиской на дорогой бумаге.

Вряд ли стоит это игнорировать.

— Спасибо, что доложил, — поблагодарил я Данилу. — Впредь, если крючконосый снова объявится, сам в драку не лезь. Тихо проследи, куда пойдёт, и мне сообщи.

— Сделаю, барин!

Я отпустил Данилу, но отдыхать уже времени не было. Вскоре мне доложили, что меня ищет Сухомлин. Не успел вернуться в особняк, а уже оброс делами.

— Владимир Кириллович, — кивнул я. — Зачем искали?

— По делу, барон. По важному делу! — он остановился, отдуваясь, и прижал свою папку к груди обеими руками, словно боялся, что я её отниму. — Помните наш с вами уговор? Аукцион. Так вот, я не сидел сложа руки, а считал, барон. Писал. И почти не спал! И всё, как вы велели, несу вам всё показать прежде, чем тратить хоть копейку.

— Похвально, — одобрил я. Это и впрямь было кстати. Сухомлин при всём своём ветреном виде дело знал и деньгами зря не сорил, в чём я не раз убеждался. — Садитесь рядом. Показывайте.

Мы расположились за столиком во дворе. Сухомлин разложил свои бумаги и принялся объяснять.

— Вот смета, барон. Зала под торги, свечи, помост, молоток, книга для записи лотов. Оценщика я уже нашёл надёжного, из Волгина, он за долю малую согласен дрянь под видом редкости не пропускать. Охрану к вещам приставим из ваших людей, чужим я тут не доверяю, — карандаш в его пальцах порхал над цифрами, подчёркивая то одну строку, то другую. — Свечей закупил вдвое больше обычного. На таком вечере полумрак нам не друг. Пусть всё сияет, пусть гость видит блеск и тянется к нему рукой! У человека, барон, как глаз загорелся, так и кошелёк сам собой раскрывается, проверено!

Я просматривал смету и невольно усмехался про себя. Считал Сухомлин и впрямь толково, лишнего не накинул и кое-где даже срезал. Из этого человека вышел бы отменный купец, родись он в другом сословии.

— Со сметой спорить не стану, — сказал я, возвращая ему лист. — Расходы разумные. А теперь главное: кого звать собираетесь? Покажите список.

На моих глазах Сухомлин расцвёл по-настоящему. Список приглашённых он любил куда сильнее всякой сметы. Развернул свиток с видом полководца, раскладывающего карту перед битвой.

— Цвет губернии, барон! Сливки! — он повёл карандашом сверху вниз. — Барон Куликовский, страстный охотник до старого оружия, у него слюнки потекут, как услышит про клинки. Барон Яролов, этот за редкой книгой на край света поедет. Нефёдов, коллекционер. С ним вы уже знакомы. Человек с тугим кошельком и слабым сердцем до всякой диковины, наш главный гость. Дамы из лучших домов, им бы только себя показать да на других поглядеть. Я тут всё по разряду расставил, кого с кем сажать, чтобы ни ссоры, ни скуки.

Я взял у него свиток и пробежался по списку глазами. Имена в основном были мне знакомы. Кого не знал лично, о тех всё равно слышал. Расклад Сухомлин составил с умом, и поправить тут хотелось немногое. Кое-кого я бы вычеркнул, потому что лишние глаза и языки на таком вечере мне ни к чему. Кое-кого, наоборот, стоило добавить.

— Список добротный, — признал я. — Кое-что подправлю, потом обсудим.

Я ещё раз прошёлся глазами по столбцу имён, и палец мой сам собой замер напротив одной строки. Нефёдов.

— Нефёдову точно понравится наше мероприятие, — подметил я.

— О, барон, тут я с вами согласен! — Сухомлин придвинулся ближе. — Я ведь бывал у него. Коллекционер каких поискать, и при деньгах. Чего только у него в усадьбе нет. Клинки заморские, утварь из старых курганов, перстни с самоцветами. Сказывают, водятся у него и такие камешки, что сами собой в темноте светятся.

Через Нефёдова по губернии плыли как раз те редкости, ради которых я и затеял с Сухомлиным всю эту возню.

— Этого зовите непременно, — сказал я. — И усадите так, чтобы весь вечер был он у меня перед глазами. Поите, кормите, диковины его нахваливайте. Только следите за ним в оба. Он ради артефактов на всё что угодно пойти готов!

— Будет исполнено, барон! — Сухомлин черкнул карандашом пометку напротив имени, страшно довольный, что угодил. — Я его укутаю заботой так, что он нам и пол-сундука не пожалеет.

— А это что за приписка снизу, отдельным столбцом?

Сухомлин заглянул, куда я указывал, и махнул рукой.

— А это, барон, пустяк. Это те, кто сам набивается. Слухи-то о вечере уже поползли. Как ни таись, губерния тесная. Вот кое-кто и шлёт записки, просится в гости. Я их особо отложил, без вашего слова чужаков звать не стану. Иной просит так, что хоть гони, а иной и приличного письмеца составить не умеет. Один вон даже на дорогой бумаге расстарался, а толку-то?

Что-то в его словах меня кольнуло. И тут до меня дошло…

Дорогая бумага.

— Покажите, — сказал я. — Это письмо. Где оно?

Сухомлин, даже не заметив, как переменилось моё настроение, порылся в папке и вынул сложенный вдвое лист плотной бумаги.

— Да вот же. Чудак какой-то, право слово. Пишет, что наслышан о бароне Дубровском и почёл бы за честь быть на вечере. И подпись чудная, я такой фамилии в наших краях и не встречал.

Я развернул лист. Всё ещё надеялся, что это обычное совпадение.

Но нет.

Бумага была та самая. Плотная и дорогая. А поверх неё бежали ровные, с лёгким наклоном строки, выведенные почерком, который я запомнил до последнего завитка. Этот почерк мне уже знаком. Видел его однажды. На листе, где значилось всего три слова.

«Ты за всё ответишь».

Почерк был тот же. Сомнений у меня не осталось ни на каплю.

Тот, кто прислал мне угрозу, теперь вежливо просился ко мне в дом.

И самое главное, теперь я знаю имя этого человека.

«Севастьян Лаврентьевич Норов».

Угроза и вежливая подпись. Теперь я получил от этого человека и то и другое. Я знаю его имя. Но не ведаю, что это за человек. Первый раз в жизни встречаю эту фамилию.

В итоге спать в эту ночь я толком и не смог. Занимался планированием, думал, как лучше поступать в дальнейшем. А к утру решил, что гадать тут нечего — пора искать!

Первым, к кому стоило идти за сведениями о всякой губернской душе, был один-единственный человек. Я снял трубку и позвонил в усадьбу Нефёдова.

— Дубровский! — голос Николая Семёновича зазвучал бодро, будто он только и ждал моего звонка. — Какая честь с утра пораньше. Неужто соскучились?

— Доброго утра, Николай Семёнович. У меня дело. Вы в губернии чуть ли не каждого знаете. Имя меня одно интересует. Не подскажете, кто такой Севастьян Лаврентьевич Норов?

В трубке повисла тишина, непривычно долгая для человека, у которого язык обыкновенно бежал впереди мысли.

— Норов? — переспросил он наконец, и шутовства в голосе поубавилось. — Вот что, барон. Я в этой губернии знаю всех. Каждый бал и каждый клуб. А такого имени не слыхал. Норовых знавал, да только не Севастьянов. Этого человека в наших краях попросту нет.

Я нахмурился. Услышать «не знаю» от Нефёдова оказалось очень странно. Значит, и в самом деле связался со мной человек загадка.

— И всё же он есть, Николай Семёнович. Письмо от него я держу в руках, — подметил я.

— Письмо есть, человека нет, — задумчиво протянул он. — Любопытно. Опишите хоть, что за бумага?

— Бумага дорогая, плотная. Чернила не наши, отливают в зелень. Почерк ровный, с наклоном влево, будто чертёжный.

— Зелёные чернила и чертёжный почерк, — повторил он и тут же хмыкнул. — Такими у нас не пишут, барон. Тут попахивает не нашей выучкой. А заморской! Дайте срок, покопаюсь в уездах и в архиве. Если этот Норов где-то наследил, я найду где. Не беспокойтесь, помогу в вашей просьбе. Обязательно.

Я поблагодарил его и положил трубку.

Заморская выучка. Где-то я это уже слышал, и совсем недавно.

До Нефёдова я достал с помощью телефона. С дальней же линией на этот раз возникли проблемы. В столицу не дозвониться, ведутся какие-то работы. Оно и неудивительно — расстояние огромное!

Потому вести из Петербурга пришли ко мне иначе, телеграфом. Слово бежало по проводам за минуты, и весь срок уходил лишь на то, чтобы посыльный донёс сообщение с конторы до моего порога. Оттого, едва я отошёл от телефона, в кабинет, куда тоже летом провели связь, уже сунулся Степан со сложенным листком.

— Барин, с телеграфа принесли. Из столицы.

Я развернул бумагу. Горенков, которого я отправил с установкой к Оленскому, платил на телеграфе за каждое слово и оттого речь его была скупа. Пытался подать информацию предельно кратко.

«Мастер опознан частично. Школ несколько, северная и заморская. Один человек так не учится. Заказчик прятался за подставными. Оленский копает дальше. Подробности будут в письме».

Я перечитал дважды и отложил листок.

Картина складывалась прескверная. Заклинатель, что вскрывал тайник, поминал ту же чужую руку, и чернила незнакомца легли в один ряд с заморской вязкой установки. За всем этим вырастал кто-то, кого учили долго и в нескольких местах, кто платил через подставных и не желал, чтобы его нашли. Слишком много нитей сходилось к одному узлу.

И тут память подсунула мне то, что я предпочёл бы забыть. Слова Часовщика, Йозефа фон Штерна, сказанные в Саратове ещё месяц назад.

«И если вы полагаете, что у вас всего пара-тройка врагов, спешу вас разочаровать. Вы пока столкнулись только с верхушкой айсберга».

Тогда я счёл это уловкой ростовщика, который набивает себе цену. А теперь зелень чернил и заморская вязка нашёптывали мне, что старый барон, торгующий чужим временем, не врал.

Я спрятал телеграмму в стол.

Размышления мои прервал топот по коридору. Ко мне влетела Лиза, бледная, напряжённая. По одному её виду понял, что стряслось неладное. Чаще всего такое происходит, когда случается что-то срочное с нашими пациентами.

— Всеволод, идём скорее. С Гольцовым беда. Он… Он на людей кидается, — позвала она.

Аким Прокофьевич Гольцов лежал у нас уже неделю. Приехал лечить застарелую грудную жабу, дышал с присвистом, жаловался на сердце, и дело у Лизы шло на лад. А теперь, судя по тому, что она рассказывала мне на бегу, пациент вдруг начал видеть то, чего нет и не было.

Будто с ума сошёл.

В палате стоял крик. Гольцов вжался в угол у окна и выставил перед собой руки. Напротив него стоял грузный дворянин. Сергей Игнатьевич, отставной ротмистр, лечивший у нас подагру. И нрав у этого господина был такой, будто он до сих пор при военных действиях.

— Да как вы смеете! — гремел ротмистр. — Всеволод Сергеевич, это беспредел! Он схватил меня за грудки! Меня! Барон, гоните этого умалишённого, не то я за себя не ручаюсь!

— Они в чёрном! — хрипел в ответ Гольцов, не сводя глаз с двери. — Вон, вон стоят, трое, и смотрят! А этот с ними заодно! Господин Дубровский, гоните их! Спасайте!

Я шагнул между ними и положил ладонь ротмистру на плечо, мягко, но так, чтобы он ощутил вес.

— Сергей Игнатьевич, выйдите. Человек болен — до дуэли дело дойти не должно. Поняли меня? Лиза вас проводит и принесёт извинения от лечебницы. Этого довольно.

Старик сопел, играл желваками, но взгляд мой выдержал и вскоре отступил. Бормоча что-то про распущенный народ. Лиза увела его за дверь и тут же вернулась.

Я сел на край кровати рядом с разбушевавшимся пациентом.

— Никого тут нет, Аким Прокофьевич, — сказал я ровно. — Осмотритесь вокруг. Вы в безопасности. А ещё лучше — поглядите на мою руку. Сколько пальцев видите?

Купец с трудом оторвал взгляд от пустого угла и уставился на мою ладонь.

— Так это… пять. Нет, погодите. Будто десять. Двоится у меня, барон. И темень по краям наползает, а в темени этой — лица! — прохрипел он.

Лиза уже опустилась на табурет с другой стороны и достала свою линзу.

— Давай по порядку, — посоветовал я ей. — Забудь пока про колдовство. Думай как лекарь. Что у нас бывает, когда человек видит то, чего нет? Перебирай, не пропускай ничего.

— Катаракта, — начала она. — Хрусталик мутнеет, и мир застилает туманом, — она поднесла свечу к самому глазу мужчины, повертела огонёк из стороны в сторону. — Только при катаракте всё в дымке. Там люди в чёрном не появляются. И хрусталик у него чистый, я вижу зрачок до самого дна. Не катаракта это, Всеволод.

— Хорошо, дальше, — попросил я. — Какие ещё есть варианты?

— Глаукома. Давление в глазу поднимается, вокруг свечи мерещатся радужные круги, и глазное яблоко на ощупь твёрдое, как камень, — Лиза осторожно надавила пальцами поверх закрытого века. — Мягкий глаз. И кругов он не видит, я спросила уже. Тут что-то другое.

— Ещё что?

— Бывает, сетчатка отходит. Тогда сыплются искры, мушки, а с краю наплывает тёмная штора, — она сдвинула свечу к виску, к другому, следя за зрачком. — Штора у него есть, по краям темнеет. Да только при отслойке человек не разглядит троих в чёрном у двери, он вообще в той стороне ничего не увидит. А этот их разглядывает в подробностях. Не сходится.

— А отрава? — подсказал я. — Есть травы, от которых мутится разум. Точно ведь есть.

— Есть. Белена, дурман, красавка, — Лиза оттянула мужчине веко и пригляделась. — Зрачок и впрямь широкий, тут ты прав. При белене такой и бывает, во весь глаз. Только при ней во рту сухо, как в печи. Язык колом! А у него слюна идёт нормально, и говорит он складно. Жара нет, лоб холодный. При отраве он бы метался в горячке. Не она это.

— Ну что-то же должно быть причиной происходящего? А болезни, которым головные боли сопутствуют?

— Уже всё перебрала, Всеволод. И мигрени, и припадки. В общем, перед припадком люди часто видят всполохи, зигзаги, мерцание какое-нибудь. Перед мигренью тоже такое происходит. Иногда выпадает кусок поля зрения, — она покачала головой. — Но тут не вспышки. Человек иллюзии видит! И вот что чудно: глаз у него здоровый. Чистый, ясный, на свет отзывается как надо. Сужается, расширяется, понимаете? По всему выходит, видит он прекрасно. Но видит при этом то, чего нет. Странно всё это…

Вот тут я и понял, что по лекарской части мы всё сделали верно, но до сути не добрались. Болезни у него нет! Глаз здоров, просто зрение лжёт. Так не бывает при хворях. Скорее уж тут проблема с какой-то магией.

Я закрыл глаза и осторожно потянулся к больному своим чутьём.

Глаза его абсолютно здоровы. Зрение ясное. Теперь я это чётко вижу. Но поверх глаз лежит магическая плёнка, которую не заметила Лиза, зато моя магия вошла с ней в резонанс.

И неспроста.

Знакомая аура… Со зрением у него беда, но откуда взялась эта беда… Теперь я и сам чувствую. Незнакомая магия. Чьи-то чужие колдовские узлы.

Неужто опять то же, что и было с моим прежним пациентом? Надо разобраться.

— Аким Прокофьевич, — я взял больного за руку. — Глаза вам лечил кто-нибудь до меня? Может, капали что-нибудь?

Он наморщил лоб, пытался сосредоточиться, но давались ему мысли с большим трудом.

— Так это… Была со мной такая история, барон. Ехал я к вам через Волгин, и на постоялом дворе подсел ко мне один мужчина. Обходительный очень человек. А я взял да пожаловался, что к старости глаза слабеют. Мне ж и в самом деле мелкое читать стало тяжко. А он и говорит, что есть чудо-капли. Заморские! Вроде как от всякой глазной немочи помогают. И скляночку сунул, задаром! Я и капал по утрам, как доехал. Думал, что и в самом деле лучше становится. Поначалу виднее делалось. А тут вот… Ох, думаете, это из-за капель случилось?

Заморские капли задаром. Да что ж такое… Неужто опять тот самый крючконосый, что кружил у моего санатория? Очевидно, это именно он.

Картина сложилась разом и нравилась мне всё меньше.

— Лиза, найди склянку. Сейчас же.

Склянку нашли в тумбочке. Простое тёмное стекло, на донце мутная капля, ни запаха, ни наклейки. Я взял её в пальцы, и чутьё моё сразу ощутило знакомый след.

Та же рука, что писала письмо. Это он!

Тут до меня и дошло, в чём был хитрый замысел. Иллюзии, люди в чёрном. Пациент всё это видел неспроста. Кто-то закапал бедному Гольцову в глаза чужую волю и теперь смотрел через них как через окно. Получается, пациент мой стал шпионом, сам того не ведая. Недруг бродит по моим палатам, по коридорам. Что-то ищет. А больной носит в своих глазах соглядатая. И даже не догадывается об этом.

Вот зачем крючконосый кружил у санатория. Входить ему было незачем. Его глаза уже сидели внутри.

— Сволочи, — тихо сказал я. — Через больного человека работают.

— А вылечить-то можно? — с надеждой спросила Лиза.

— Можно. И вылечим прямо здесь, по-нашему. Готовь процедурную. Сейчас обсудим с тобой план…

В лес я Гольцова вести не стал. Незачем гонять умирающего по чащам, когда у меня под рукой целая лечебница. Пациента перенесли в светлую процедурную с большим окном, усадили в кресло, запрокинули голову на подставку. Лиза развела в каменной чаше тёплую целебную воду из источника, добавила отвара очанки и промыла больному глаза, раз за разом смывая с них всё наносное.

— Очанка глаз чистит, — пояснила она вполголоса. — Бабкино средство, а работает. В нынешней медицине его не используют. Но мне оно нравится.

— Я твоему чутью доверяю, — согласился я. — Чужую дрянь снимем послойно. Сперва смоем верхнее, потом выжгу корень.

Придвинул кресло к окну, к широкому столбу полуденного света, и попросил Лизу держать пациенту веки.

— Глядите на свет, Аким Прокофьевич. Не жмурьтесь. Будет тепло.

Я не стал рвать чужую плёнку силой. Вместо этого повёл больному в открытые глаза тонкую выверенную струйку жизненной силы, согретую солнцем сквозь стекло. Магическая паутина под зрачками зашевелилась, заметалась, поползла прочь. Я надавливал по чуть-чуть, следя за дыханием пациента, как Лиза следила за его пульсом. Живое тепло теснило мёртвый холод.

— Краснеют белки, — подметила Лиза, не отрываясь. — Но зрачок живой, на свет реагирует. Главное, не повредить…

— Не поврежу. Чужое жгу, своё берегу. Придержи ещё немного, — концентрируясь на потоках своей магии, попросил я. — Сейчас закончу.

Чужая магия истончалась, рвалась. И в тот самый миг, когда последняя нить уже расползалась под напором живого света, я ощутил на другом её конце чужой взгляд.

Ага! А вот и наш противник. Кто-то смотрел через пациента и почуял, что его гонят. Затем тепло дожгло последнюю каплю вражеской магии, и связь оборвалась.

Гольцов охнул, моргнул раз, другой, и по лицу его расплылась слабая улыбка.

— Ушли, — прошептал он. — Барон, они ушли. И комната белая. И пальцев у вас пять! Я уж думал, что с ума сходить начал!

Лиза откинулась на табурете и выдохнула так, будто сама полчаса не дышала.

— Это была ворожба, — проговорила она тихо, когда мы вышли в коридор. — Я перебрала все хвори, какие знала, и ни одна не подходила, потому что хвори тут не было вовсе.

— Не было, — подтвердил я. — Кто-то закапал ему в глаза нечто… опасное. За нами подглядывали, Лиза. Чужими глазами ходили по нашим палатам.

— Подглядывали за чем?

— За мной и моими делами, — договаривать я не стал. — И капли эти попали к нему не случайно. Их дали нарочно, нужному человеку, у самого моего порога. Хорошо постарались. Ещё один больной, которого направили прямо ко мне. Это не просто так…

Я держал в кулаке тёмную склянку с клеймом чужой мастерской. Пора уже сложить все куски воедино.

Чернила на письме. Заморская вязка. Капли в глазах больного. Всё это делает кто-то один. И имя у меня уже есть. И есть лишь по той причине, что мне его дали напрямую.

Севастьян Лаврентьевич Норов. Доказательств нет, но чувствую, именно с этим человеком мне предстоит разобраться в ближайшем будущем.

Сидеть и ждать, пока враг ударит снова, я не привык. А потому на следующее же утро, благо до аукциона оставалось ещё две недели, я решил убить разом нескольких зайцев и отправился в Саратов.

Повод был законный и давно отложенный. Ещё на проверке старший чиновник лекарской управы советовал мне наведаться в губернскую лекарскую академию, поговорить с профессорами о санатории. Я тогда решил отложить это дело.

Зато теперь поездка приходилась кстати. И санаторий обсужу, и кое-что покажу учёным людям. В Волгине ряд моих проблем решить невозможно, поэтому иногда жизненно необходимо катать в Саратов.

Академия располагалась в старом здании на тихой улице. Меня проводили к профессору, которого мне рекомендовали как лучшего знатока водного и природного лечения.

Тимофей Петрович Гладышев оказался стариком. Но стариком таким, что порой кажется: он моложе своего возраста лет на двадцать. Сразу видно человека, который живёт своим делом! В подтверждение тому пятна от реактивов на пальцах, которые уже не смываются. Видимо, в своей лаборатории он проводит чуть ли не весь день.

Встретил он меня так, будто мы сто лет знакомы.

— Дубровский! Тот самый, с целебными водами? — он замахал руками, усаживая меня. — Наслышан о вас, наслышан. К нам тут проверяющий ваш заезжал, так он про вашу лечебницу полчаса соловьём заливался. Чем же вы там людей на ноги ставите, что слухи до самого Саратова докатились?

— Водой, грязью, соляными пещерами. И терпением, — ответил я. — За тем и приехал, Тимофей Петрович. Хочу понять, чего моему санаторию недостаёт. Растём мы быстро, и боюсь упустить что-то важное. Говорят, тут у вас советами можно разжиться.

Старик оживился, словно я подбросил угля в остывшую топку.

— Это вы правильно сделали, что приехали! Растущее дело без свежей мысли быстро костенеет, — закивал он. — Воды и грязи у вас есть, я уже наслышан. Это в любом курорте самое главное. А что с движением? С гимнастикой лечебной, с растиранием, с массажем?

— Гуляют по лесу. Дышат. Другого движения пока нет, — объяснил я.

— Мало! — он пристукнул ладонью по столу. — Заведите себе лекаря по гимнастике, поставьте растирания после ванн. Одним лекарем вы не обойдётесь — это точно. Учтите: мышца, которую правильно мнут, гонит кровь не хуже отваров. А кровь, господин Дубровский, разносит по телу и лекарство. Подумайте и про электричество, про гальванизацию, лёгкий ток через хворое место. Подагрику, ревматику оно помогает лечить вернее любой микстуры. А ещё… — он хитро прищурился, — грех вам не завести кумыс.

— Кобылье молоко? — переспросил я.

— Оно самое! Кумысолечение по нашим краям первое дело для лёгочных и худосочных. Степь под боком, кобылиц достать недорого. Чахоточный приедет тощий, а через два месяца на кумысе да на вашем воздухе уедет с румянцем. Слава о таком расходится сама собой.

Вот это мне понравилось особенно. Лёгочных у меня шло много, а лечил я их пока водой да пещерами. Уже видел летние кибитки, табун и объявления про степной кумыс и лесной воздух разом.

Не зря я сюда приехал. Всё это можно реализовать. Теперь-то я вспомнил, какие методики практиковались в моём времени! Тут вот как выходит… Я сам в медицине не больно-то разбираюсь, а Лиза не ведает, какие технологии разрабатываются в будущем.

Мне нужен был человек, который сможет подтолкнуть к мыслям о технологическом прогрессе. И благо я такого нашёл.

— А самое главное, — Гладышев постучал себя по виску, — заведите специализацию. Слабые лёгкие, суставы, расстроенные нервы, дамские недуги. Под каждый недуг свой распорядок, свой лекарь, свой корпус — в будущем это вам очень поможет. Тогда к вам поедут прицельно, а не наугад, и платить станут вдвое больше. Тогда у вас будет лечебница, которая и в самом деле может взяться за всё что угодно.

Старый лекарь, сам того не зная, говорил со мной на языке моей прошлой жизни. Специализация, поток, репутация. Он прав. Вот куда мне нужно стремиться!

— Тимофей Петрович, — сказал я искренне. — Благодарю вас. Вы дали мне больше, чем я надеялся.

— Полно, полно, — старик расцвёл, но отмахнулся. — Мне в радость, когда дело попадает в руки, которым не всё равно. А таких нынче поискать ещё нужно. Трудно с этим дела обстоят.

Беседа складывалась так тепло, что я решился задать ещё один вопрос. Заранее я готовился к этому моменту. Нужно уточнить ещё кое-что. То, что я скрываю уже несколько недель.

Достал из внутреннего кармана платок, развернул его на столе и положил перед профессором два зелёных кристалла. Те самые, что остались от Тумалинской твари.

— Раз уж зашёл разговор о редкостях, Тимофей Петрович. Взгляните, будьте так добры. Что скажете на этот счёт?

Гладышев наклонился над камнями, и благодушие на его лице медленно сменилось чем-то иным. Он потянулся было тронуть один из кристаллов пальцем, но в последний миг отдёрнул руку, будто над ними висел жар.

— Откуда это у вас? — проговорил он тихо, и голос его сел.

— Достались по случаю. Так что это?

Старик долго молчал, не отрывая взгляда от зелёных граней. Живость его как ветром сдуло.

— Я полвека при медицине, господин Дубровский, — сказал он наконец. — И при лекарской магии полвека провёл, всё время изучаю новое, но… Ох, видел я камни-накопители всякие — и земляные, и водяные. Но такого не встречал ни разу. Тут не сила стихии заперта. Тут… — он сглотнул и стал подбирать слова с осторожностью. — Тут жизнь. Сжатая. Много жизни, и взята она дурно, я это чую даже отсюда! Что бы это ни было, господин Дубровский, оно живое и неправильное.

— Вот и я того же мнения, — ответил я. — Оттого и привёз показать тому, кто разбирается.

Гладышев поднял на меня глаза. Я сразу понял, что в нём бьётся два чувства. Он боится — да. Но в то же время он жаждет забрать у меня артефакт. Ему интересно изучить такую находку.

— Оставьте их мне, — вырвалось у него. — На исследование, под мою ответственность, под замок. Дубровский, такое раз в жизни в руки идёт!

Я мягко свернул платок обратно и убрал кристаллы во внутренний карман. Расставаться с ними не собирался ни на минуту.

— Не обижайтесь, Тимофей Петрович. Я бы и рад отдать их в учёные руки. Но эти камни опасны, и убедился в этом не на словах. Из моих рук они не уйдут. У меня дома есть кому их сторожить и есть чем сдержать, если камни вздумают проснуться. А здесь, в чужих стенах, я за них не поручусь и беды вашей на свою совесть не возьму.

Старик хотел было поспорить, но осёкся, поглядел на меня внимательнее и сдался.

— Чую, не уговорю, — вздохнул он. — Жаль. Хотя… вы по-своему правы. Лезть голыми руками в то, чего не понимаешь, я и студентам запрещаю.

— А давайте поступим иначе, — предложил я, и мысль эта понравилась мне самому. — Приезжайте ко мне в санаторий. Поглядите своими глазами на воды, на грязи, подскажете, где что поправить. Заодно и кости свои в купальнях погреете — вижу, мучает вас поясница. А под этот случай и камни поизучаем вместе, на моей земле, под моей защитой. И вам спокойно, и мне.

Гладышев кивнул, потёр поясницу, на которую я указал, и в глазах его снова затеплился азарт, теперь уже мирный.

— А ведь и впрямь, — сказал он. — Засиделся я в этих стенах. И поясница — да, не даёт мне забыть про годы. Уговорили, барон. Соберусь и приеду. Только камни ваши до моего приезда держите крепко и одного с ними никого не оставляйте. Особенно тех, у кого внутри много силы.

Слова старика странным образом легли на мои собственные тревоги. Тишь к этим камням и так тянуло, и я держал её подальше.

— Не оставлю, — пообещал я. — И за приглашение держитесь. Я пришлю человека, как соберётесь.

Мы простились тепло. Я вышел из академии в настроении, какого давно за собой не помнил. Поездка окупилась с лихвой. В голове уже укладывались гимнастический зал, табун кобылиц и корпуса по недугам, а рядом лежала тихая мысль, что и над зелёными камнями скоро поработают учёные руки. Прямо у меня дома, где я пригляжу за всем сам.

В поместье я въехал затемно и не успел спешиться, как меня перехватил Сухомлин.

— Барон! Наконец-то! — распорядитель замахал листом. — Ответы на приглашения идут, цвет губернии готов. Весь до единого! А вот это, я полагаю, порадует вас особо.

Он ткнул пальцем в строку, и я скользнул по ней взглядом. «Норов, Севастьян Лаврентьевич. Приглашение принято».

Этого я и ждал.

Сухомлин видел перед собой лестного гостя для своего вечера. Я видел иное: безликого врага, которого я не мог достать ни через Нефёдова, ни через Оленского. Теперь он сам шёл ко мне в дом. По приглашению, под свечи и бархат, на глаза всей губернии.

А ведь именно этого я и хотел. Затевая аукцион, я уже держал в уме, что человек, который так настойчиво лезет к моим тайнам, не вытерпит и явится поглядеть на меня вблизи. И он клюнул. Раз мне не добраться до врага, пусть враг сам придёт на мою землю, под мой надзор. Тут уж я разгляжу его как следует.

— Порадовали, Владимир Кириллович, — сказал я. — Очень порадовали.

Сухомлин расцвёл, приняв похвалу на свой счёт, и разубеждать его я не стал. Пусть думает, что барон доволен размахом вечера.

Я уже шагал к крыльцу, прикидывая, куда рассадить гостей и где поставить своих людей, когда от флигеля наперерез метнулась тёмная фигура.

Грач. Один из моих егерей со всех ног рвался ко мне.

— Барин, — выдохнул он. — Поймали человека. Чужого!

Я остановился. Усталость дороги схлынула разом.

— Так… Кто это? И где взяли? — расспросил я.

— У восточной границы, в дозоре быстро его приметили. Шастал в темноте, зараза. Там, где ему быть не положено. Скрутили, держим во флигеле сейчас.

— Тот самый? Крючконосый, о котором Данила докладывал? — уточнил я. — Говори. Он или нет⁈

Грач замялся, и по этой заминке я понял, что лёгкого ответа не будет.

— Не знаю, барин, — проговорил он. — Темно было. Вроде и не похож. А может, и он, кто ж его разберёт! Вы бы сами глянули.

Так. Чувствуется мне, что клубок интриг затягивается ещё сильнее.

Я не стал тянуть и сразу зашагал к флигелю, где держали пойманного. Грач шёл рядом и коротко докладывал на ходу, а у меня за пазухой зашевелился Пушок, который успел залезть ко мне.

Последнее время эта белка практически не отходила от меня. Но докучал Пушок уже куда реже, так что я его не прогонял.

— Поймали лазутчика? — зазвучал он у меня в голове и высунул нос наружу. — Вот это славно! Давно у нас казней не было. Ты, Сева, главное, не миндальничай с ним!

— Никаких казней, — мысленно отрезал я.

— Ну хоть высеки, — не унимался Пушок. — Прутом, по-простому, чтоб запомнил, как по чужим землям шастать. Я бы и сам рядышком посидел, для острастки. Знаешь, как оно действует?

Вот… Только похвалил, что перестал надоедать, и он снова за своё. Как будто мысли материальны.

— Или отдай его Тишь! — предложил он без тени сомнения. — Она с утра голодная, я слышал, как у неё в брюхе урчало. И тебе хлопот меньше, и ей радость. Я тоже отвернусь, если брезгуешь смотреть!

— Нет.

— Ну хоть в погреб его, на хлеб и воду, — Пушок явно решил торговаться до последнего. — Недельку посидит в темноте, поскучает, сам всё и выложит. Я в таких делах толк знаю, поверь опытной белке!

— Помолчи, а, — велел я. — Сперва послушаю, что он скажет. А секут и на корм пускают сгоряча только дураки, которые потом сами не разберут, кого извели и за что.

Пушок обиженно засопел, нырнул обратно мне за пазуху и забормотал что-то про то, что в его прежние времена с лазутчиками не церемонились и весь край от того только крепче спал. Я не стал отвечать, что его методы и привели к тому, что оказался он в теле белки.

Флигель встретил меня жёлтым светом керосиновой лампы. Пленник сидел на лавке у дальней стены и при моём появлении вскинул голову. Я оглядел его с порога не торопясь.

Одет он был прилично, на городской манер. Тёмный сюртук, чистая рубаха, добротные сапоги. Худое лицо, нос крючком, а пальцы тонкие и нервные, с въевшимися в кожу тёмными пятнами. То ли от чернил, то ли от чего покрепче. Именно таким и описывал Данила того, кто отирался у трактира и выспрашивал про меня.

Никаких сомнений не осталось. Передо мной сидел тот самый крючконосый.

— Доброй ночи, — спокойно сказал я и придвинул себе табурет. — Меня зовут Всеволод Сергеевич Дубровский. Это мои земли, и взяли тебя на них без спросу. Так что давай по порядку. Кто ты и что ты делал в моём лесу?

Он заёрзал на лавке, облизнул губы и заговорил быстро, складно, словно ответ держал наготове.

— Простите великодушно, ваше благородие. Тихон Авдеевич я, из Волгина, при аптеке Свечникова помощником состою. А в лес ваш зашёл за травой, чисто за ней, и больше ни за чем. Немного собрал, для себя, продавать у меня и в мыслях не было, видит бог.

Говорил он гладко и при этом нет-нет да и стрелял глазами по сторонам. Я слушал и не верил ему ни на грош.

Аптекарь, который и впрямь забрёл в чужой лес за травой, держался бы иначе. Мялся бы, оправдывался сбивчиво, кланялся бы лишний раз. А этот сидел собранный, как пружина, и за смиренной личиной у него проступало что-то холодное и расчётливое. Так смотрит не пойманный с поличным простак, а человек, который прикидывает, насколько крепко его держат и далеко ли до двери.

— За травой, значит, — повторил я. — А чего же разрешения не спросил? Постучался бы, объяснился. Глядишь, и проводили бы тебя, где собирать дозволено.

— Так из-за пучка-то травы барина тревожить, — он развёл руками и заискивающе улыбнулся. — Совестно мне показалось, ваше благородие. Дело-то пустяшное. Вот, извольте сами поглядеть.

Он торопливо полез за пазуху, и Грач за моим плечом тут же напрягся и качнулся вперёд, но я остановил его коротким жестом.

Тихон Авдеевич вытащил тряпицу, развернул её на колене и показал мне содержимое. Внутри лежал пучок завядшей травы и пара грибов. Я скользнул по ним взглядом и убедился, что собрано всё с умом. Зверобой, тысячелистник, пара шляпок целебного гриба. Ничего лишнего или ядовитого.

Вот только травы эти ровным счётом ничего не доказывали. Набрать целебной мелочи мог любой, кому надо отвести глаза, а уж человеку с аптекарской выучкой и подавно ничего не стоило прихватить с собой нужный пучок для отвода подозрений.

— Травы хорошие, — согласился я и поднял на него взгляд. — А теперь скажи прямо, без виляний. Зачем ты у трактира мужиков моих выспрашивал? Про меня, про людей моих, про дорогу к поместью. И откуда ты на самом деле?

Тихон Авдеевич дёрнулся, отвёл глаза в сторону и уставился куда-то в угол.

— А расспрашивал… так это чтоб вам на глаза не попасться, барин. Слухи-то про вас разные ходят. Будто бы охотиться вы не велите, и лес рубить запрещаете, и вообще человек строгий. Вот я и думал, барин ни за что не разрешит травы рвать, осерчает ещё. Решил тишком собрать да тишком уйти. Глупо вышло, каюсь.

На каждый мой вопрос у него находился ответ, и каждый звучал почти убедительно. Почти. Беда крылась в том, что человек, которому нечего скрывать, не отводит глаза при каждом втором слове и не сидит, готовый сорваться с лавки при первом удобном случае.

Я поднялся с табурета. Доставать признание силой не собирался. Куда вернее было дать ему почувствовать себя в безопасности и тем временем спокойно проверить каждое слово.

— Допустим, поверю, — сказал я мягко. — Только проверить твои слова мне всё равно придётся, такой уж у меня порядок. А пока поживёшь у меня в гостевых покоях. Не как пленник, упаси. Как гость. Кормить тебя будут, поить, постель дадут мягкую. Посидишь день-другой, и если всё чисто, отпущу с миром да ещё и трав тебе на дорогу подкину.

Гость поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то острое, совсем не вязавшееся с обликом смиренного аптекарского помощника. Мелькнуло и тут же спряталось за угодливой улыбкой.

— Воля ваша, барин, — пробормотал он. — Как скажете.

Я кивнул Грачу и отвёл его в сторону, к выходу.

— Устрой его в дальней гостевой, что у лестницы, — велел я вполголоса. — Окно там высоко, не выскочит. И слушай главное. Чтобы рядом с ним постоянно кто-то дежурил, неотлучно, днём и ночью. Меняйтесь по очереди, но одного его не оставляйте ни на минуту, даже если будет проситься по нужде. Пока я не велю обратного.

— Сделаю, барин, — кивнул Грач. — Глаз с него не спустим.

Оставив гостя на попечение егерей, я вышел из флигеля и направился к поместью.

Проверить слова крючконосого можно было лишь в одном месте, в Волгине. Туда, к аптекарю Свечникову, и стоило послать человека. Беда в том, что Горенков, моя верная ищейка по таким делам, до сих пор торчал в столице у Оленского и вернуться мог не скоро. Пришлось обходиться тем, что есть под рукой.

Я нашёл Архипа на первом этаже поместья — повезло, что он еще спать не ушёл.

— Архип, дело срочное, — начал я, и мужчина резко открыл глаза.

Видно, его уже клонило в сон, а тут я явился.

— Что такое?

— С первыми петухами коней запрягай и поезжай в Волгин. Найдёшь там аптекаря Свечникова, при котором будто бы служит один человек, Тихон Авдеевич. Худой, нос крючком, пальцы в чернилах. Расспроси осторожно, без шума. Служит ли у него такой и что это за птица. А заодно пройдись и по другим аптекам на всякий случай, может, кто знает этого Тихона. Понял?

— Понял, барин, — Архип потёр глаза и закивал. — Свечников Тихон Авдеевич. Сделаю всё в лучшем виде.

— И вот ещё. Как разузнаешь, сразу к телефону и звони мне.

На этом день завершился. Мы оба отправились на боковую.

А вот проснулся я раньше него.

Архип уехал на рассвете, едва небо на востоке посерело. Я проводил его взглядом до поворота дороги, а после отыскал Грача, который сдавал ночное дежурство.

— Ну как там наш гость? Говорил ещё что-нибудь?

— Молчит, барин, — Грач поскрёб щетину на подбородке. — Со мной и парой слов не обмолвился. А вот ведёт себя чудно. Не спит почти, всё озирается по сторонам, к окну приглядывается, к двери. Чисто зверь в клетке, который только и ждёт, когда сторож зазевается, чтоб дать дёру. Я таких повидал. Сбежать он хочет, барин, нутром чую.

— Кто сейчас при нём?

— Данила пока что. Я парня предупредил, чтоб глаз не спускал, а если гость рыпнется, чтоб не геройствовал зря, а сразу… Ну, огнём. Припугнуть.

Я невольно поморщился. Сажать необученного огневика сторожить нервного лазутчика было всё равно что тушить пожар керосином. Оставалось надеяться, что до огня дело не дойдёт.

У меня за пазухой Пушок, напротив, заметно оживился, явно прикидывая, как славно полыхнёт флигель, если что пойдёт не так.

— Передай Даниле, чтоб огнём баловался только в самом крайнем случае, — велел я. — И лучше пусть кричит, зовёт подмогу, а не жжёт. Ясно?

— Ясно, барин. Передам.

Едва я отпустил Грача, как меня перехватил Сухомлин. Распорядитель нёсся ко мне через двор, прижимая к груди свою неизменную папку, и ещё издали замахал свободной рукой.

— Барон! Доброго утречка! А я вас обыскался, — зачастил он, отдуваясь. — Зала, барон. Главная зала, где торги вести. Идёмте, идёмте, покажу. Беда с ней.

Мы прошли в большой зал на первом этаже, где я думал принимать гостей. При свете дня запустение бросалось в глаза особенно ясно.

— Вот, извольте видеть, барон. Тут паркет вздулся, гостья каблуком зацепится и носом в пол, конфуз будет на всю губернию. Там потолок потрескался, штукатурка вот-вот посыплется прямо в бокалы с шампанским. Лепнину обновить надо, окна рассохлись, дует из них так, что свечи гаснут. А вот тут, поглядите, барон, — пятно на стене, вода когда-то протекла, и навеки след остался. Под золочёный вечер такая зала никак не годится. Стыдно гостей звать, право слово, стыдно.

Я прошёлся по залу сам, оглядел трещины и вздувшийся пол, проверил рамы. Распорядитель не преувеличивал: ремонт и впрямь напрашивался.

— Верно говоришь, Владимир Кириллович, — согласился я. — Зала в таком виде не годится. Что предлагаешь?

Хотя про ремонт он мне еще при первом предложении аукциона намекал.

— А я уж всё обдумал, барон! — Сухомлин расцвёл и зашуршал бумагами. — Бригаду я присмотрел толковую. Завтра поутру рабочих пригоню, за неделю управятся. Паркет перестелют, потолок выровняют, лепнину подновят. Аккурат к аукциону зала засияет.

Я слушал его вполуха, потому что в голове у меня уже сложилась мысль куда шире одной залы.

— А знаешь что, Владимир Кириллович, — проговорил я медленно. — Чего нам мелочиться с одной залой? Давай-ка приведём в порядок всё поместье разом. К аукциону. Раз уж взялись.

У Сухомлина отвисла челюсть. Он замер с поднятым карандашом, моргнул раз, другой, и явно решил, что ослышался.

— Всё… Всё поместье, барон? — переспросил он осторожно. — Это ж не неделя выйдет. Это ж…

— Послушай, — я обвёл рукой потрескавшиеся стены. — Всё это время мы расширяли только санаторий. Лечебница росла, обрастала корпусами, и расти ей ещё долго. Я задумал разделить её по секторам, под разные недуги, так что одна перестройка там сменит другую. А поместье моё всё это время чинили кое-как, по нужде. То тут протечёт, то там треснет. Вот как с этой залой. Латаем дыру, ждём следующей. Так и живём.

— Оно, конечно, так… — осторожно поддакнул Сухомлин, ещё не понимая, к чему я клоню.

— А времени у нас до аукциона довольно, — продолжил я. — И лес под рукой, а это живое подспорье, какого ни у кого больше нет. Так зачем латать по углам? Позовём большую бригаду, сделаем разом и на совесть. Чтоб дом стоял как влитой, а не сыпался по кускам.

Распорядитель замялся, потёр пальцами друг о друга. Не то чтобы мне было нужно его разрешение… Но перед началом работ следовало удостовериться, что будет бригада, которая сможет довести всё до ума. Поскольку каким бы хорошим строителем ни был лес, но он делает лишь основу. А обои производить он не умеет. Как лепнину и прочую отделку.

— Барон, дело-то хорошее, спору нет, — проговорил он осторожно, понизив голос, будто сам себя боялся спугнуть. — Только ведь денег на такое уйдёт прорва. Целое поместье от подвала до крыши… Это вам не залу подлатать. Бригады большие нынче дороги, материал, опять же, кусается, а ежели делать на совесть, то и подавно. Я-то привык каждую копейку на счету держать, оттого и беспокоюсь.

— За то тебя и ценю, Владимир Кириллович, — ответил я. — Но деньги найдутся. Санаторий за лето принёс хорошую прибыль и приносить не перестаёт, койки у нас не пустуют. А с круглогодичными поставками трав в город у меня и подавно будет чем платить, тут расчёт верный. Так что я решил твёрдо: сделаю поместье таким же живым, как санаторий. И тогда, попомни моё слово, ни одна протечка этому дому будет уже не страшна. Дом, который чинит себя сам, не клянчит у хозяина денег каждую осень.

Сухомлин сглотнул. Конечно, ведь про живой санаторий по округе ходили слухи один другого чуднее, и распорядитель, как видно, не вполне понимал, во что именно ввязывается. Но всё же прижал папку покрепче к груди и закивал.

— Воля ваша, барон, — проговорил он. — Живым так живым. Вам виднее.

Решение я принял и тянуть с ним не стал. Начать решил с самого нужного: с первого этажа и подвала, где залегали кухня, некоторые комнаты, погреб, кладовые и та самая зала.

Я созвал Степана, свободных охотников и всех других, кто был под рукой. Потом велел им вынести наверх всё, что только можно сдвинуть с места: мебель, утварь, посуду, припасы из кладовых.

Чем раньше начнем, тем лучше. Тогда завтра бригада сможет нормально начать работу.

Поднялась суматоха. Степан носился по кухне, причитая над каждым горшком, и совал охотникам в руки то связку лука, то кадушку с соленьями, наказывая держать бережнее. Грач с товарищами таскали вверх по лестнице тяжёлые столы и сундуки, обливаясь потом и беззлобно переругиваясь на поворотах. Кто-то уронил стопку медных тазов, и грохот разнёсся по всему дому, а Степан схватился за голову так, будто рухнул сам потолок. Работа кипела, и через пару часов нижний этаж стоял пустой и гулкий, выметенный подчистую.

Когда последний сундук уволокли по лестнице, я отослал людей подальше и остался внизу один. Положил ладони на старые половицы, закрыл глаза и потянулся к лесу.

Поместье стояло на земле, что давно сделалась частью меня самого, и фундамент его покоился на корнях, до которых я мог дотянуться волей.

Я позвал их, и лес откликнулся. Сперва глухо, издалека, а после всё ближе. Под полом зашевелилось, заскрипело, и сквозь щели в половицах поползли тонкие живые корни. Они оплетали рассохшиеся балки, входили в трещины камня, прошивали старую кладку насквозь и стягивали её, словно крепкие жилы. Гнилое дерево осыпалось трухой, а на его месте нарастало молодое, плотное и тёплое.

Я вёл эту работу не торопясь. Где половица прогнила насквозь, корень подменял её собой и застывал гладкой свежей доской. Где балка просела под тяжестью лет, лес подпирал её снизу и выпрямлял, не давая дому скрипнуть. Вздувшийся в зале паркет опал и лёг ровно, трещина на потолке затянулась, будто рана под умелой рукой, а водяное пятно на стене растаяло, вытесненное живым теплом изнутри.

Дом отзывался на мою волю, как отзывается лес, и я чувствовал каждую его балку, каждый камень так же ясно, как чувствую собственные пальцы.

Я опустился в подвал, где была лаборатория трав, и проделал то же самое там. Сырые каменные стены, по которым годами полз грибок и сочилась вода, ожили под моей силой. Корни заполнили каждую щель, выпили лишнюю влагу до капли, и камень срастался заново, гладкий и сухой. Низкие своды, что прежде давили и грозили обвалом, теперь держались на живой древесной оплётке крепче всякого железа.

Воздух, ещё недавно затхлый и промозглый, понемногу делался свежим, и по подвалу разлился запах живого дерева и молодой смолы. Там, где раньше темнели пятна плесени, теперь тянулись ровные тёплые жилы, и весь подвал будто обхватили изнутри бережные руки.

Затем пришёл черед винного погреба, который отремонтировал Архип. Там я лишь немного подновил пол и стены.

Работа эта забрала немало сил. Когда я поднялся обратно наверх, ноги мои налились тяжестью, а в плечах копилась знакомая глухая усталость. Зато первый этаж и подвал стояли обновлённые, крепкие, и дом подо мной дышал ровно и спокойно, как дышит здоровое живое существо.

Рабочим бригадам останется лишь отделка и прочие мелочи. С этим они быстро управятся. А я еще наберусь сил и доделаю остальные этажи, пристройки и забор.

Ух, тяжелая предстоит неделя! Но… после неё поместье будет не узнать. Впрочем, первый результат можно оценить уже сейчас.

Я собрал людей посмотреть на работу. Степан спустился первым, замер на пороге кухни и онемел. Старая закопчённая кухня преобразилась до неузнаваемости. Ровные тёплые полы, гладкие стены, новые крепкие балки под потолком — и нигде ни единой трещины, ни пятна сырости.

— Барин… — выдохнул он наконец, водя ладонью по гладкой стене, будто не веря собственным пальцам. — Да это ж… Кухня моя как новая! Лучше новой! И не дует нигде, и сухо, и плесенью в углу больше не пахнет. Я тут уж месяц с тазами под капелью воюю, под каждую течь свой горшок подставлял, наизусть их знал. А вы за пару часов всё и поправили разом.

— Воюй теперь с чем другим, Степан, — усмехнулся я, опираясь плечом о косяк. — Эта кухня тебя переживёт, а может, и внуков твоих.

Степан только головой качал, обходя кухню по кругу, и заглядывал в каждый угол, как ребёнок, которому подарили невиданную игрушку. Он постучал костяшками по новой балке, прислушался к гулкому звуку, потрогал ровный пол носком сапога и вдруг тихо рассмеялся от чистой радости.

И в эту самую минуту в углу кухни задребезжал телефон. Один аппарат стоял у меня в кабинете, а второй здесь, на кухне. Во время перестройки лес бережно огибал все провода, а потому телефон не пострадал.

И сейчас он надрывался так, будто на том конце провода случился пожар. Я шагнул к аппарату и снял трубку.

— Дубровский слушает.

— Барин! — голос Архипа в трубке звенел от волнения и едва пробивался сквозь треск линии. — Барин, это я, из Волгина. Насилу дозвонился.

— Говори, Архип. Что разузнал?

— Барин, дело тёмное, — зачастил он. — Этот ваш Тихон Авдеевич ни у какого аптекаря не служит. Ни у Свечникова, ни у кого другого. Я весь Волгин обошёл, во все аптеки заглянул, всех расспросил. Нет такого помощника нигде и никогда не было.

Я молча сжал трубку. Этого, в общем-то, я и ждал. Складная сказка крючконосого расползалась по швам.

— И это ещё не всё, барин, — Архип понизил голос, и в нём проскользнул страх. — Самое главное: я ведь, как вы и велели, к Свечникову пошёл. Так вот, тот самый аптекарь этого человека прекрасно знает. По имени-отчеству признал сразу, едва я описал. И как услышал, что тот у вас гостит, так в лице переменился. И велел вам передать слово в слово, барин. Сказал, если этот человек всё ещё у вас, под вашей крышей, то ждите большой беды. Но какой именно — не сказал.

Связь оборвалась, и я медленно опустил трубку на рычаг, а затем обернулся к Грачу, который как раз заглянул на кухню подивиться обновкам.

— Грач, — проговорил я, и голос мой прозвучал жёстче, чем я хотел. — Кто сейчас дежурит при госте? Прямо сейчас.

Грач на мгновение задумался, прикидывая, чья нынче смена.

— Так Фома, барин, — ответил он. — А что такое?

— Бегом к нему! — рявкнул я и сорвался с места первым.

Я бежал по лестнице через две ступени. Свечников не из тех, кто бросает слова на ветер — мы уже были знакомы раньше. Бывало, он у меня лекарственные травы тоже закупал, у меня не было повода ему не доверять. И раз он сказал «ждите большой беды», значит, что-то и в самом деле может случиться, причём в любой момент.

Да я и через Круг Тишины чувствую, будто неладное что-то началось. Словно у нашего гостя появились дурные мотивы. Да, именно появились. В противном случае я бы прочёл его намерения сразу.

Выходит, раньше он каким-то образом скрывал от меня свои мысли. Либо хорошо обучен, либо владеет какой-то магией или оружием, которое не даёт мне прочесть его мотивы.

Грач топал за мной следом, на ходу готовя охотничий нож.

Дальняя гостевая распахнута настежь. Надо же… Значит, решил в окно не прыгать. Рванул через дверь. Интересно только, почему он решил сбежать именно сейчас?

Должно быть, услышал, что мы приближаемся. Либо специально подобрал удобный момент, надеялся скрыться до того, как я узнаю правду от Архипа.

Но ему не повезло, Архип уже всё доложил.

Фома, которому было велено охранять лазутчика, сидел на полу у косяка, привалился спиной к стене. Я присел рядом, тронул его за плечо. Егерь замычал, повёл головой, и под пальцами у меня тёплой струйкой скользнула кровь, что сбегала от виска к скуле. Грудь его поднималась ровно. Ранен, но живой.

— Барин… — он разлепил веки, поймал меня мутным взглядом и тут же подобрался, заскрёб сапогами по полу, силясь встать. — Ушёл он, барин. Стонать начал, за грудь хватался. Изображать стал, будто помирает. Я и нагнулся, дурак, поглядеть. А он меня чем-то по виску…

— Лежи, — я придавил его ладонью к стене. — С твоей дуростью разбираться потом будем. Куда ушёл этот гад? Ты разглядел?

— Не разглядел. В глазах потемнело, и поплыл я…

Толку с Фомы сейчас не было никакого. Я прикрыл глаза и потянулся к лесу. Вроде не первый день работает. Это ж надо было так опростоволоситься!

Я обратился к Кругу Тишины, направил своё зрение сразу ко всей земле. Разлился по корням и тропам, по дремлющим стволам, и поместье развернулось передо мной изнутри.

Нашёл!

У восточной опушки металась чужая искра, колючая и холодная, и тянуло от неё знакомым могильным сквозняком. Тем самым, что шёл от щепки, закрытой у Ярины в мешочке.

Тихон.

Я ждал, что он кинется к воротам, к дороге, прочь с моей земли. Так поступил бы всякий, кто спасает свою шкуру. А этот уходил в другую сторону, вглубь, к тёмному ельнику, за которым бил из-под камней родник. Тот самый, что наполнял водой купальни санатория.

Проклятье… И зачем он туда направился?

Шкура своя ему, выходит, дешевле дела, ради которого его прислали.

— Грач, поднимай людей — и все за мной, к восточному роднику, — бросил я, уже срываясь с места. — Фому не трогай, пусть оклемается.

Я ринулся вниз по лестнице, перемахивая разом через несколько ступеней. Грач сорвался следом, на ходу подзывая людей.

Обновлённый первый этаж пружинил под сапогами свежим деревом, и дом отзывался на каждый мой шаг, живой и тёплый. Я вылетел во двор и направился к восточной опушке.

На бегу мысли сами выстроились в ряд, и сложилось наконец то, что не давалось мне все эти дни.

Вот почему я не учуял в нём беды, пока он сидел у меня в гостях. Круг Тишины тогда молчал. Сознание этого человека я читал с трудом, через какую-то муть, словно кто-то завесил его изнутри. Намерений не разглядеть. Я списал это на хорошую выучку, оттого и держал при нём караул да ждал вестей из Волгина.

Но всё оказалось иначе.

Теперь я понимаю. Он протащил сюда что-то. Какую-то дрянь, которую ни я, ни мой лес почувствовать не могли.

И дрянь, что он нёс, лежала запечатанной и поэтому молчала. Стылым холодом от неё не тянуло, пока держалась печать. А как только он печать эту сорвал и решился пустить заразу в ход, муть с него сошла разом. Вот теперь-то я прекрасно чую, ЧТО он притащил на мою землю.

И ведь обыскивали… Значит, то, что он принёс, невозможно было обнаружить без его желания. Обученного человека ко мне прислали, и обставили всё на совесть. Аптекарь так не работает.

Ладно, разберусь ещё… Сейчас надо догнать!

Я потянулся к лесу на бегу и показал ему образ врага. Дал приказ остановить.

Ближе всех к опушке бродил Мох, и зов мой подхватил он. Я почувствовал, как дух-лось рванул наперерез, тяжёлый и быстрый, ломая грудью подлесок.

Сейчас перехватит.

Но за миг до того, как дух вышел на беглеца, нашу связь захлестнул испуг. Мох остановился на полном скаку, всхрапнул, замотал рогатой башкой и попятился. Холод, что нёс на себе Тихон, отбросил даже его.

— Стылым тянет. Не могу пойти туда, друид. Словно… мертвечиной веет, — донеслось от него глухо, через силу.

Гнать старого духа на эту дрянь я не стал. Раз уж мох испугался, то и люди там ничего сделать не смогут.

У одного меня есть хоть какой-то шанс.

Я ускорился. Ельник расступился, и я выскочил к роднику.

Тихон стоял над самой водой. В руках он рвал зубами и пальцами тёмный просмолённый свёрток, и из прорехи сыпалось в горсть что-то мелкое, как труха.

Семена.

Те самые, одной породы с щепкой, что сидела в Гордее Лукиче и едва не свела торговца в могилу. Целая горсть. И он заносил эту горсть над родником, чтобы пустить заразу в воду.

Дальше всё решалось в один удар сердца.

Если кинусь на него, он успеет разжать кулак. Зараза попадёт в родник, а оттуда в купальни, к Гордею, к каждому, кто лёг в мою воду лечиться. И в лес, в корни, в самую землю.

А я даже не могу знать наверняка, что эти семена могут сделать.

Я ударил волей в землю под чащей. Корни вспороли дёрн, поднялись частоколом вокруг родника и сомкнулись над ним куполом, отрезая воду от чужой руки. Тихон взвыл от досады. Сыпать в родник было уже поздно, и семена его упали на сомкнутые корни и траву под ними.

Они коснулись живого дерева и зашевелились.

Вот теперь я понял, отчего отпрянул Мох. Эта дрянь была живой. Мёртвая щепка в Гордее слушалась меня покорно, а семена рвались прорасти в первом, до чего дотянутся, голодные и злые. Корни под ними почернели на глазах, кора пошла бурыми трещинами, и стылым холодом повеяло так, что у меня свело зубы и заломило в висках.

Приказ тут не годился. Воли в семенах было хоть отбавляй, и она была чужой. Остаётся уничтожить их грубой магической силой.

Я не стал щадить ману. Ударил очищающей магией, которой обычно гоню отраву из крови и яд из дерева. Теперь моя задача — выжечь заразу из моей собственной земли.

Семена скрючивались, чернели и осыпались золой, а следом обугливались и корни, в которые они успели впиться. Пришлось часть своих растений уничтожить — иначе никак.

Но этот трюк я почувствовал на себе, он отдался острой болью в висках. Лес до сих пор неумолимо напоминал о нашей связи.

Краем сознания я почувствовал, как Тихон метнулся прочь.

Лес потянулся было за ним. Корень взметнулся из-под земли, хлестнул беглеца поперёк спины, рассёк сюртук и тело под ним. Тихон качнулся, устоял и захромал дальше, к меже моих владений. Удержать его я не мог. Вся моя воля уходила на защиту родника. Отпусти я заразу хоть на миг, и она прорастёт глубже, дотянется до воды.

Я выбрал землю и людей. Лазутчика отпустил.

У самой кромки хватка леса ослабла совсем, корни там реже и тоньше, и Тихон перевалил за межу. Холодная искра его мигнула на краю моего чутья и пропала.

Ушёл.

Зато под родником всё стихло. Я разжал хватку, лишь когда убедился, что от семян осталась одна зола, а живая вода под куполом корней чиста.

Подбежал Грач с охотниками. Встали полукругом, выставив оружие, да только драться было уже не с кем.

— Ушёл за межу, — проговорил я, переводя дух. — По воде ударить хотел, я не дал. Берите коней, ступайте по следу. Он ранен, кровит, далеко не уйдёт. Только за межой лес мне не подмога, так что без геройства. Найдёте — вяжите и волоките сюда. Нет — ближе к ночи возвращайтесь назад.

Грач кивнул, развернулся и увёл людей.

Я остался сидеть у чистого родника. Заразу остановил, воду уберёг. А лазутчик ушёл, и кто его прислал, я по-прежнему не знал.

Мог только догадываться.

Тихона мы так и не достали. Охотники вернулись к ночи ни с чем, а через день пришла весть из соседнего уезда. Человека с разорванным боком и чернильными пальцами видели на тракте далеко от моих земель, он уходил всё дальше, прочь от Поволжья. Гнаться за ним по чужим губерниям смысла не было. Ушёл.

Зато беду от воды я отвёл, и это главное. Гордей Лукич отлёживался в купальне и день ото дня сбрасывал с себя мёртвую кору. Семена сгинули в золе, родник остался чист.

Две недели до аукциона прошли в трудах. Я доделал поместье, как и задумывал. Дом ожил весь, от подвала до конька крыши, и теперь чинил себя сам. Рабочим оставалась только отделка, проводка и трубы.

Санаторий я начал кроить на лад, что посоветовал Гладышев, по недугам и по корпусам. Сам профессор должен приехать чуть позже.

Горенков так и не вернулся. Телеграммы от него приходили скупые и тревожные. Оленский пустил его по новому следу, всё глубже в петлю подставных, и обещанное письмо с подробностями где-то застряло в пути.

Так или иначе, правду я узнаю уже очень скоро. Слишком уж много проблем навалилось на мои земли. И кто за всем этим стоит — чёрт разберёшь.

К субботе всё было готово. Настал вечер аукциона.

Зала теперь сияла. Свежая лепнина, начищенный паркет, ряды свечей в шандалах, бархат на помосте и оценщик из Волгина при книге и молотке. Гости съезжались с самого заката. Барон Куликовский сразу прикипел к витрине со старым оружием, Яролов выспрашивал про книжный лот, дамы из лучших домов разглядывали друг друга пуще всякой диковины. Нефёдов сиял в первом ряду, и Сухомлин вился вокруг него, как и было велено.

Всё идёт по плану. По крайней мере, пока что.

Я хозяйничал, кивал, улыбался, а сам через Круг Тишины держал в уме весь зал разом. Три десятка сознаний, ровный гул, и среди них я выискивал одно. То, ради которого всё затевал. Норов до сих пор не объявился.

Я понимал, как опасен этот план. Есть ощущение, что мы пытаемся заманить друг друга в ловушку. Но я сейчас на своей земле и меня окружают союзники.

Однако… Есть и у врага преимущество.

Здесь, на глазах у всей губернии, я не могу в открытую вступать в схватку. И свою силу придётся ограничивать, чтобы не навредить другим дворянам.

Степан протиснулся ко мне сквозь толпу, сунул в руку сложенный листок.

— Барин, с телеграфа. Срочное, от Горенкова.

Я развернул.

«Школа одна. Северная с заморским корнем. Над этими колдунами один хозяин. Норов из них же. Берегитесь».

Теперь всё сошлось. Та же рука, что собрала дестабилизатор и отравила глаза Гольцову, посеяла и семена под моей крышей. А тянулась она к тому хозяину, которому кланялся и сам Тенелист.

Тенелист затаился. И наконец я выяснил, что кто-то стоял над ним.

Врагов оказалось больше, чем я думал. И многие из них связаны между собой.

И в этот самый миг через Круг Тишины я ощутил неприятную стылую ауру. Повеяло тем самым могильным холодом, что я уже ощущал у родника. Где-то на краю леса дёрнулась и зашипела Тишь, почуяв ту же мерзость. Холод просачивался в залу через двери.

— Севастьян Лаврентьевич Норов! — звонко объявил распорядитель.

Гул голосов на миг стих. В распахнутые двери, в свет сотни свечей шагнул человек, и я наконец увидел того, кто слал мне угрозы и сеял заразу под моей крышей.

Он скользнул взглядом по зале и сразу нашёл меня. Так смотрит охотник, что наконец загнал зверя туда, куда гнал. Наконец этот человек передо мной, стоит посреди моей залы при сотне свидетелей.

И приехал он не торговаться.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.