— Таня! Поздравляю!
Лучшая подруга улыбается и ставит на стол тортик.
— Спасибо, — удивляюсь. — А с чем?
— Ну как же. Вы с Димой молодцы. Всё же решились на ЭКО.
— Что? — нож в сердце. — Какое ЭКО?
— Я видела Диму в отделении ЭКО. Он плакал от счастья. Я слышала, как он сказал:
— Наконец-то у меня будет ребёнок от любимой женщины.
Я его поздравляю. Вот только мы не делали ЭКО.
А вечером муж добивает:
— Я хочу, чтобы ты знала: у нас с Аллой будет двойня.
Рассыпаюсь. На осколки.
— Я тринадцать лет умоляла тебя о ребёнке! Ты говорил: надо встать на ноги. И прочую чепуху.
— Не драматизируй, — морщится.
— Я была беременна. Ты женился на мне. Зачем?
— Ну я же не козёл. Ты залетела. Я женился.
— Но ты остался, когда я потеряла нашего сына!
— Потому что если бы я тогда ушёл, а с тобой потом что-нибудь случилось, мне бы вечно тыкали в спину, какая я тварь! — бросает в сердцах. — А ты содержала дом, создавала мне имидж, воспитывала Кристинку. С тобой
Татьяна
Одна полоска.
Снова. Как всегда. Чуда не произошло.
Откладываю тест. Прикрываю глаза. Я могла бы его и не делать, но вчера вечером меня снова кольнуло в сердце: а вдруг?
Вдруг на этот раз я всё-таки забеременела?
Усмехаюсь. Глупо. У нас было тринадцать лет.
Но Дима твёрдо сказал: надо подождать. Ещё пару лет.
Тринадцать лет назад надо было встать на ноги.
Двенадцать — построить дом.
Одиннадцать — укрепить бизнес.
Десять — поднимать Кристину. Племянницу мужа. Ведь мы не могли бросить сироту.
На раковине лежит смартфон. Заставка — фотография. Я и Дима.
Мы вместе тринадцать лет. Поженились, когда мне было двадцать, а ему двадцать три.
Смотрю на своё отражение. У меня голубые глаза, от природы тёмные ресницы и брови, хотя сами волосы — светлые, пшеничного цвета. Были когда-то.
Провожу ладонью по прямым тёмно-русым локонам. Надо бы освежить окрашивание, а то светлые корни уже отрастают. Дима будет недоволен. Ему нужна опрятная жена.
Послушная.
Мотаю головой. Не о том думаю. Надо готовить завтрак и собираться на работу.
Берусь за ручку двери и слышу… смех. Тихий мужской смех.
В груди — жар. Это Дима. Он так смеётся. Но над чем мой муж может смеяться в шесть утра? Наверное, друзья снова прислали какое-нибудь смешное видео.
Хотя Дима их никогда не смотрит. Жалуется, что времени нет. Может, сейчас появилось?
Выхожу из ванной. Солнечный свет заливает кухню-гостиную. Мы недавно завершили ремонт в доме, и каждая деталь интерьера кричит: полюбуйся на меня! Я новая!
Дима сидит за столом. Его рубашка небрежно застёгнута, рукава подвёрнуты. Дима не отрывает взгляд от экрана айфона и улыбается. Я не вижу, на что он смотрит, что его рассмешило.
Губы Димы беззвучно шевелятся. Пальцы порхают по клавиатуре, набирая текст.
Мой муж — красивый мужчина. Спортивный, со вкусом одевающийся. Его каштановые волосы модно подстрижены, как и густая борода, за которой он тщательно ухаживает. Только карих глаз не видно, потому что Дима не отрывает взгляда от айфона.
— Доброе утро, — пытаюсь улыбнуться. — Когда ты вернулся?
Муж молчит. Пишет. Улыбается.
— Дима, — зову. — Когда ты…
— А? — не поднимает головы. — Что?
— Когда ты вернулся? — чувствую себя попугаем. — Дим…
— М-м-м… Поздно. — Дима ставит точку и отправляет сообщение. — Запчасти для карьерного экскаватора поздно доставили.
— И тебе пришлось самому их принимать?
Я заранее завела тесто на оладьи. На кефире. Без дрожжей. Как любит Дима. Тесто настоялось, стало лёгким и воздушным.
Оладьи успевают позолотиться, а муж так мне и не отвечает. Мой вопрос канул в пустоту.
— Дима, — ставлю перед ним тарелку оладий, политых клубничным вареньем. — Всё в порядке?
— А? Да…
— Тогда почему ты молчишь? — наливаю себе чай. — Не говоришь со мной.
— Тань, — Дима, наконец, поднимает взгляд. Затуманенный. Отсутствующий. Раздражённый. — Тань, блин, я же тебе всё объяснил. Запчасти. Параллельный импорт. Надёжный заказчик. Сейчас поеду ремонтировать экскаватор.
— Сам? — наклоняю голову. — Дима, у тебя есть мастера…
— Тань, хватит, а? — муж снова берёт айфон. — Не начинай. Ты ничего не понимаешь в поставках запчастей для горного оборудования. И всё лезешь. Я же не лезу в твои беременные животы.
— Они не мои, — горло сдавливает. — Пациенток.
— Тем более. Мне это не интересно. Я про это не спрашиваю. Мне хватает работы на работе. А ты… Тань, вот честно, с тобой даже поговорить не о чем. Работа-работа-работа. Беременные-беременные-беременные. У тебя там хоть что-то другое происходит?
— Я работаю в Перинатальном Центре, — стараюсь говорить спокойно, хотя в груди — холод. — Логично, что там беременные.
— У тебя продфедормация, — Дима поднимается из-за стола. — Жизнь на этом не заканчивается. Тань… займись чем-нибудь, а? Сколько раз моя мама говорила тебе: заведи огород?
— Когда мне за ним ухаживать? — качаю головой.
— Не знаю. Успевай. Другие всё успевают. А у тебя даже детей нет.
— У нас, — поправляю тихо. — У нас нет детей.
— Тань, не начинай, — Дима натягивает куртку. — Ну какие дети? Надо сначала Кристинку выучить, а уж потом о своих детях думать.
— Выучить, — сжимаю ложку. — Кристинку. Это четыре года. Мне будет тридцать семь…
— И что? — обувается. — Сейчас хоть когда родить можно. Всё, Тань, проехали. Не выноси мне мозг.
Вот и всё.
Ответ Димы на всё. Что было на работе? Как дела? Когда дети.
А Кристинка…
Ей восемнадцать. Она заканчивает одиннадцатый класс и поступает в опорный вуз области. Разумеется, платно. Потому что не сдаст ЕГЭ. И вообще, не знает, кем хочет быть, когда вырастет.
И это — моя вина.
Много работала. Недоглядела. Теперь — расплачиваюсь. Точнее, платит Дима.
Выхожу из дома.
Какой же он красивый. Сто двадцать квадратных метров, два этажа. Сколько мы с Димой его строили… Сами. Своими руками.
Сажусь в старенькую «Хонду». Хорошая машинка, маленькая, компактная.
В Перинатальном Центре деловитая суета. Сегодня я работаю с отделением патологии беременных. Скоро ко мне пойдут женщины.
Расписываюсь в журнале. Иду в кабинет.
Список. Десять фамилий. И все ждут малышей.
Безотчётно прикладываю ладонь к животу. Пустому. Лишь однажды я была полной и… Не хочу об этом думать.
Работа. Рутина. Я — врач УЗИ. Моя задача — проверить, что всё хорошо. А когда бывает плохо, у меня самой ноет сердце. Потому что я слишком хорошо понимаю,
Обед. Весьма условный — порой даже чай не удаётся попить…
— Таня! — дверь ординаторской распахивается. — Поздравляю!
Моргаю.
Валя — моя коллега и лучшая подруга — улыбается. У неё в руках — маленький тортик.
— Спасибо, — удивляюсь. — А с чем?
— Ну как же, — Валя ставит тортик на стол, — вы с Димой — молодцы. Всё же решились на ЭКО.
— Что? — качаю головой. — Какое ЭКО, Валь?
— Самое обычное, — подруга разрезает тортик. — Я видела Диму в отделении ЭКО. У кабинета Вороновой. Он плакал от счастья. Я слышала, как он сказал:
— Наконец-то у меня будет ребёнок от любимой женщины.
Татьяна
Мир не рушится.
Ничего не происходит. Только я перестаю чувствовать вкус чая.
Дима. В отделении ЭКО. У Вороновой. Самого сильного репродуктолога нашего Центра.
— Валь, — пытаюсь улыбнуться. — Это какая-то ошибка. Ты, наверное, обозналась.
— Нет, — качает головой подруга. — Это точно был Дима!
— Когда ты его видела? — стараюсь думать рационально, но мысли мечутся в голове, как муравьи, на чей муравейник только что наступили.
— Утром. Часов в девять. Я специально за тортиком сбегала, чтобы тебя поздравить…
— Ты подходила к нему? Говорила с ним?
— Нет, — Валя смотрит на меня большими глазами. — Тань, ты чего?
— Ты сфотографировала его? Моего Диму?
— Да нет же! — восклицает Валя. — Для чего мне фотографировать мужа моей лучшей подруги? Тань… у вас всё нормально? С Димой.
— Да, — отвечаю коротко. — Всё хорошо. Но мы не делали ЭКО. Ты ошиблась. Это был не Дима.
Это. Был. Не. Дима. Не мог быть он.
Отставляю кружку с чаем. Руки дрожат. Торт не хочется. Ничего не хочется.
Валя сидит настороженная. Смотрит на меня.
— Тань, — зовёт тихо. — Прости. Я понимаю, как это всё выглядит, но… ты уверена, что у Димы… никого нет?
— Всё! — поднимаюсь. — Я сыта. Не хочу сладкое. Валь, я понимаю, ты хочешь, как лучше, но у нас с Димой всё хорошо. Просто сейчас не время рожать. Надо выучить Кристинку…
— Кристинка, — повторяет Валя. — Я слышу о ней уже десять лет. Ты треть жизни воспитываешь даже не ребёнка мужа — его племянницу. И, положа руку на сердце, весьма неприятную…
— Мы справимся, — повторяю как мантру. Слова Димы. — Надо просто потерпеть.
— Терпи, — Валя поднимается. — Но, Тань, часики-то тикают.
Что-то взрывается во мне. Кипящая лава обжигает мозг, стекает к сердцу. Меня трясёт.
Часики.
Я знаю. Прекрасно знаю. Мне тридцать три года. И моё время уходит. А Дима… Ему проще. Он может стать отцом, когда захочет.
Боже, почему я об этом думаю?!
Валя просто напутала!
— Дима сейчас на разрезе, — произношу зачем-то. — Ремонтирует экскаватор.
— Сам?
Чёрт, Валя спрашивает тоже, что спрашивала у Димы я!
— Да, — киваю. — Сам. У него сейчас трудный период, добыча угля снизилась. Поэтому многое он делает сам.
— Хорошо, — отзывается Валя. — Как скажешь. Но, Тань ты… будь осторожна.
Мы пьём чай. Замяли тему. Проехали.
Но…
Отвратительно. Торт вкусный, но я не могу спокойно есть. И, когда подруга уходит, набираю мужа.
Гудки. Длинные. Вызов идёт. Значит, на этом разрезе ловит связь…
— Да! Тань, что ты хотела? У меня руки в мазуте, мастер телефон держит.
— Я просто хотела узнать, как ты, — произношу как можно спокойнее. — Сегодня поздно вернёшься?
— Нет, — вдруг отвечает Дима. — Не поздно. Потому что сегодня мы едем к моей маме. Ты забыла уже?
Чёрт. И правда забыла. Сегодня пятница. У меня нет дежурства. Значит, мы с мужем едем к Римме Яковлевне. Четыре часа в одну сторону на машине.
— Нет, — отзываюсь. — Не забыла. Дим… ты за мной заедешь?
— Я недалеко от мамы. Мне не с руки метаться туда-сюда. Сама доедешь. Всё, Тань, мне некогда. Работа стоит.
Дима отключается, а я тупо смотрю на погасший экран.
Сегодня я до четырёх. В восемь буду у свекрови. У неё большая дача и ещё городская квартира на юге области. Всё — подарки Димы. Он очень любит свою маму, которая поднимала их с сестрой одна.
Сестра умерла, осталась Кристина.
— Они моя семья, Тань, — говорил Дима. — Я не могу их бросить. Они не будут барахататься сами.
Заканчиваю работу. Сегодня больше ничего не произошло.
Валя молчит. Но что я сделаю, если она
Заправляю «Хонду».
Ехать долго. Но я справлюсь. Обязательно справлюсь.
Но Дима… Мы всегда ехали вместе. Он никогда не посылал меня в дорогу одну.
Но ведь тратить четыре часа нерационально, правда?
Быстро собираю вещи. Кристина ещё не вернулась: сегодня она со второй смены. Звоню ей, но она не принимает вызов. Пишу:
«Мы с дядей Димой уехали. Еда в холодильнике. Домой вернись в десять».
На это мне приходит ответ:
«Ок».
Коротко и ясно. Как и всё отношение ко мне последние… сколько? Полгода? Или больше? Одно знаю точно: после Нового года Кристину словно подменили. У неё был не самый трудный пубертат, но то, что происходит сейчас…
Ладно.
Племянница Димы — взрослая девушка. Ничего не случится.
А у самой сердце не на месте.
Майский вечер догоняет меня. Еду по трассе мимо деревенек и бескрайнего леса.
Наконец, сворачиваю по кольцу в сторону дачи Риммы Яковлевны. Я устала. Хочу отдохнуть. Конечно, у свекрови не сильно разбежишься: как раз время поливать капусту. Хорошо хоть ужин уже готов…
Добротный одноэтажный дом свекрови с огромным на десять соток огородом купается в лучах заходящего солнца. А с гор наползает огромная сизая туча. Может, с капустой обойдётся?..
Выхожу из машины. Парит. По-летнему.
Захожу в ограду.
В курятнике квохчут куры. Утром надо будет собрать яйца.
А пока найду свекровь. Она, наверное, на грядках.
Обхожу дом. Так и есть. Римма Яковлевна наклонилась над грядкой. Стоит ко мне спиной. Не видит меня, только мою тень. Свекровь выпрямляется и восклицает оборачиваясь:
— Аллочка, деточка, это ты?
Татьяна
Аллочка.
Я не ослышалась: свекровь сказала именно Аллочка. Назвала меня другим именем.
Назвала ласково, с придыханием. Так, как никогда не разговаривала со мной. Сладкий голос предназначался для другой.
Для Аллы Берсеневой. Первой любви моего мужа.
— Аллочка, — повторяет свекровь. — Что же ты молчишь, родненькая?
Она оборачивается и видит… меня. В глазах — досада. Разочарование. Я — не Аллочка. Я Таня. Просто Таня. Невестка. Нелюбимая.
— А, Таня, — Римма Яковлевна поджимает сухие губы, — это ты.
— Да, это я.
Мы стоим друг напротив друга. Невестка и свекровь.
Когда я выходила замуж за Диму, она не была в восторге. Просто сидела за праздничным столом и вытирала слёзы, глядя на сына.
— Димочка, — прошептала она. — Я всё понимаю. Потерпи. Стерпится-слюбится.
Тогда я не обратила на это внимания. Я была счастливой невестой, молодой женой самого красивого мужчины на свете. А моё белое платье было мне мало в талии. Его даже пришлось расшивать. А ведь мы торопились как могли.
Зря.
— Что ж, — произносит Римма Яковлевна. — Раз приехала, покорми кур, что ли.
— Покорми кур, — повторяю. — И это всё, что вы можете мне сказать?
— А что я должна тебе сказать? — передёргивает плечами.
— Вы ждали не меня, — прямо. — А Аллу.
Свекровь тяжело дышит. Я вижу, как раздуваются её ноздри. Ей ещё нет шестидесяти, но выглядит она старше. Муж бросил её с двумя детьми, не платил алименты, а потом спился и умер.
— Да, — произносит с вызовом. — Я ждала Аллочку.
Вдалеке — раскат грома. Поднимается ветер. Треплет мои тёмно-русые волосы.
А свекровь продолжает:
— Да, я очень жду, когда приедет Аллочка. Потому что только она нужна моему мальчику. Только она может сделать его по-настоящему счастливым.
— А я? — усмехаюсь. — Я не могу?
— Нет, — отрезает. — Не можешь.
— Мы тринадцать лет вместе, — в горле ком. — А где шлялась ваша Аллочка?
— Аллочка ошиблась, — запальчиво заявляет свекровь. — Она — тонкая натура. Творческая. Она ошиблась. Выбрала не того. Но Димочка тоже ошибся. Ничего страшного. — Глядит на небо и бормочет: — Хоть бы родненькие успели до дождя…
Пахнет пылью. Лесом. Грозой. Молний ещё не видно, но я знаю: они близко.
— Зачем Дима позвал меня? — спрашиваю хрипло. Вслух. У самой себя. — Чтобы что?
— Мой сын — ответственный человек, — сообщает Римма Яковлевна. — Совестливый. Он хочет с тобой объясниться. Таня, я тебя по-человечески прошу: не мешай Диме. Дай моему мальчику прожить эту жизнь счастливо. Не цепляйся за него. Ты… ты ничего не можешь ему дать. Ты — пустая, а любой мужчина хочет детей…
— Вы с ума сошли? — во все глаза смотрю на свекровь. — Дима сам не хотел детей. Сам!
— Мало ли, что мужчины говорят, — отмахивается. — Димочка… боялся. После того раза ты ходила, как в воду опущенная. Хотя ничего не случилось.
Её слова — ножом по сердцу. Для неё и правда ничего не случилось. А я едва выжила.
— Мужчины — они другие, — продолжает Римма Яковлевна. — Не надо заставлять их вникать в женские дела. Ты — заставляла. Плакала. Убивалась.
— А что надо было? — спрашиваю хрипло. — Молчать? Я потеряла ребёнка! Вашего внука…
— Это был не ребёнок, — морщится. — Выкидыш. Хорошо, что он умер.
Она говорит. Грохочет гром. А у меня шумит в ушах.
Я выходила замуж на пятом месяце. Экватор беременности. Половина пути. Мы с Димой ждали мальчика. А через неделю после свадьбы у меня открылось кровотечение. Я потеряла сознание на грядке с капустой. Меня нашла моя мама.
В Перинатальный Центр меня привезли с нитевидным пульсом и нулевым давлением. По сути, я почти умерла. Пришла в себя через двое суток и узнала, что моего ребёнка больше нет. Спасали меня.
После потери я старалась не замыкаться. Плакала, но держалась. Не напрягала Диму. Ему тоже было тяжело. А потом он сказал:
— Значит, не время. Надо встать на ноги. Доучишься, поработаешь и можно подумать о пополнении.
А потом дом, бизнес, Кристина. И — никакого ребёнка.
Со мной.
Меня бросает в жар. Подруга на самом деле видела Диму. Ей не померещилось. Только… почему он был в отделении ЭКО?
Неужели с Аллочкой?
Первые капли дождя. Падают на меня.
Дышу. А что ещё остаётся делать? Машинально достаю смартфон: от Димы пропущенных нет.
Где он? Где мой муж?
Предатель. Изменник.
— Как давно? — слышу себя как будто со стороны. — Как давно Дима с Аллой?
Свекровь глядит на меня с жалостью. С отвращением.
— Полгода. Месяцев восемь даже. Таня, — качает головой. — Ты что, ничего не видела? Все знают! Все знают, что Димочка, наконец, воссоединился с Аллочкой! А ты… копаешься в чужих матках и света белого не видишь!
— Я работаю, — цежу. — Для семьи.
— Для семьи женщина создаёт уют, — заявляет свекровь. — А работает она для себя.
— Да что вы? — усмехаюсь. — Конечно, ведь ваша Аллочка в жизни ни дня не работала.
— С ней мой мальчик будет счастлив! — восклицает свекровь. — А с тобой он погибает. — Она вдруг подбегает ко мне и хватает меня за руки. — Уходи, Таня! Отпусти его! Не держи. Осчастливь Диму хоть раз! Будь человеком, не навешивай на него чувство вины. Уйди по-хорошему или я… — собирается с духом. — Или я тебя со свету сживу!
— Вы бредите, — отцепляю от себя сухие жилистые руки. — Ваш сын — изменник. Вы сговорились за моей спиной. Кто знает, Римма Яковлевна? Кто ещё знает…
Не успеваю договорить. Потому что из дома раздаётся весёлый голос:
— Мам! Я тут! Привёз еды. Из ресторана, — и добавляет после паузы: — Алла уже приехала?
Татьяна
Снова этот вопрос. Второй раз за… сколько? Час? Полчаса? Двадцать минут?
Не знаю. Не смотрела на время, хотя обычно слежу. Засекаю. Знаю точно, когда и что происходит.
Сейчас — нет. Сейчас внутри меня пустота. Не боль. Она будет потом. Пустота. Когда страшное уже совершилось, но психика отчаянно защищает от осознания.
Чтобы не сорваться.
Алла.
Первая любовь моего мужа. Одноклассница, которая выбрала богатого, красивого, взрослого мужчину. Того, кто мог обеспечить ей уровень жизни, к которому она привыкла в родительской семье. Не Диму, который тогда учился в Политехе и не имел гроша за душой.
Я знаю, потому что муж сам мне рассказал. Я проходила практику после первого курса медицинского. В дневном стационаре поликлиники. Была медсестрой. А тут — Дима. Ходил на электрофорез после перелома руки.
— Был обвал в шахте, — сказал он, когда я накладывала электроды. — Я вытащил напарника.
Не хвастался. Просто сообщил факт. Про это даже говорили в новостях. А я слушала затаив дыхание. Этот красивый, сильный парень — Дима Герасимов — украл моё сердце. Я влюбилась так, как влюбляются только в девятнадцать лет: безумно, страстно, до потери пульса.
Первое время Дима просто приходил на процедуры. Здоровался. На третьей мы друг другу улыбались. На пятой — разговорились. На восьмой сердце ёкнуло: почти всё. На десятой мы обменялись контактами. Дима обещал писать. И сдержал слово.
Мы встречались почти год.
— Когда же он уже позовёт тебя замуж? — сетовала мама. — Наверное, ты недостаточно стараешься…
А потом я забеременела. Случайно. Мы не планировали. Но Дима, когда я ему сообщила, сказал:
— Будем рожать. Я с тобой. Выходи за меня замуж.
Я выходила замуж с округлым животиком. Медовый месяц — на даче у свекрови. Потеря ребёнка. И тринадцать лет в ожидании разрешения на новую попытку.
Муж украл у меня тринадцать лет моей жизни. Моего материнства.
А Алле — ЭКО.
Дима обходит дом. Видит нас. Меня. Сейчас он без айфона и смотрит мне в глаза.
Сглатываю.
Там — разочарование. Полнейшее. Дима даже не удосужился притвориться, что рад мне!
— Таня, — произносит Дима. — Видел твою машину. Алла приехала?
— Нет, — смотрю ему в глаза и пытаюсь найти в них… что? — Пока не приехала. А должна была?
Дима вздыхает. Проводил ладонью по идеально подстриженной бороде. Он только что из барбершопа, потому что волоски так и лоснятся от масел, а сам муж пропах ими.
— Дима, — подхожу к нему. — Объясни мне, что происходит?
Муж смотрит на меня сверху вниз, а затем просто отвечает:
— Алла ко мне вернулась.
— К тебе? — усмехаюсь. Душа рвётся на части. — А где её богатый муж? Или ты забыл, что она променяла тебя на деньги и статус?
— Всё это в прошлом, — качает головой. — Все мы люди. Все ошибаемся. Теперь мы с Аллой начнём всё сначала.
— А я? — вырывается у меня, прежде чем я успеваю подумать. — Как же я, Дим? Как же мы? Мы были вместе тринадцать лет…
— А ты… — муж окидывает меня взглядом карих глаз. — Ты была заменой. Копией. Я пытался сделать из тебя жену, которую полюблю, но… не смог.
Ветер треплет мои крашеные волосы.
Копия.
Я была всего лишь копией. Мои волосы… Дима сказал, что мне пойдёт тёмно-русый цвет. А Алла… горло сдавливает. Она шатенка. И Дима… пытался сделать из меня её. В буквальном смысле.
Волосы, макияж, одежда. Всё — не моё. Не то, что я люблю. Пастельные цвета «для замужней женщины» вместо ярких, которые мне всегда нравились.
Потому что Алла предпочитает нюд.
Откуда я знаю? Видела в соц. сетях. Но не придала значения. Ведь любовь всё вокруг окрашивает в розовый цвет. И сейчас эти очки бьются стёклами внутрь.
С неба падают первые капли дождя.
— Димочка! — зовёт свекровь. — Пойдём в дом. Простудишься. Тебе нельзя болеть! Аллочка приедет, не дай Бог заразишь. Это очень опасно для малышей…
Меня словно ударяет молния.
Отделение ЭКО. Воронова. Слова Димы, которые мне передала Валя:
От любимой женщины. Не от меня.
— Дима, — зову хрипло. — Валя видела тебя сегодня. В отделении ЭКО. Ты…
— Да, — кивает Дима. — Я хочу, чтобы ты знала: мы с Аллой сделали ЭКО. Она беременна, — и добивает: — У нас будет двойня.
Я рассыпаюсь. На осколки.
— Двойня, — повторяю. — Двойня, Герасимов! Я тринадцать лет умоляла тебя завести ребёнка! Тринадцать чёртовых лет. Ты говорил: рано. Не время. Надо встать на ноги. И прочую чепуху. Господи! Какой же я была дурой…
— Тань, — морщится Дима. — Не драматизируй. Нам и правда было… не время.
— Я была беременна, — напоминаю. — Ты женился на мне. Зачем?
— Потому что я не козёл, — цедит. — Ты залетела. Я женился. Чем ты недовольна?
— Если ты любил Аллу, — мой голос всё-таки срывается, — то почему остался со мной, когда я потеряла нашего сына?
— Потому что, если бы я тогда ушёл, а с тобой потом что-нибудь случилось, я бы себя не простил! — восклицает в сердцах. — Мне бы вечно тыкали в спину, какая я тварь. Я не хотел быть крайним, Тань. А потом, ты была хорошей женой. Содержала дом, создавала мне имидж, воспитывала Кристинку. С тобой было… удобно.
Удобно.
Самое худшее слово. Удобным могут быть тапки. Дорога. Любая вещь.
А я — человек. Живая женщина, которую только что предали.
— Димочка! — снова орёт Римма Яковлевна. — Мне только что позвонила Аллочка. Она уже подъезжает. Надо накрыть на стол. Отправить ко мне Таню, пусть поможет.
— Тань, — Дима мотает головой. — Иди это… маме помоги.
Я стою посреди грядок, а мои плечи мокнут.
— Для чего ты позвал меня? — смотрю мужу в глаза. — У вас тут семейная идиллия намечается, как я погляжу.
— Бога ради, Тань! — закатывает глаза. — Не надо строить из себя жертву. Мы все взрослые люди. Я хотел познакомить тебя с Аллой. Чтобы между вами не было обид.
— Прекрасно, — скидываю голову. — Только меня забыли просить, надо ли мне это.
— Алле — надо, — отрезает Дима. — Она очень хочет с тобой познакомиться…
— А я с ней — нет!
Срываюсь на крик. Разворачиваюсь и иду. Прочь отсюда.
«Хонда» стоит, где я её припарковала. Рядом — «Хавейл» Димы.
Сажусь в машину. Меня трясёт. Я сейчас начну бросаться на стены.
Вставляю ключ в замок зажигания. Руки дрожат. Мокрые.
Что-то предательски шепчет внутри.
Завожу машину. Сдаю назад. Слышу снаружи:
— А где Таня? Уехала?
— Пусть пропсихуется.
— Правильно, Димочка. Чтобы Аллочка не волновалась.
Молния разрезает небо. Секунда, вторая и — раскат грома. Сотрясает всё вокруг.
Уезжаю прочь. В зеркале заднего вида — новый красный «Мини Купер».
Задыхаюсь. Это Алла. Наверняка.
Надо было остаться? Сесть за один стол. Улыбнуться. Быть сильной.
Но я не могу.
Капли барабанят по лобовому стеклу. Дворники пока справляются. «Хонду» потряхивает на гравийке. Только бы никуда не врезаться.
Стихия накрыла весь юг региона. Дожди по трассе. Я не смотрела прогноз. Думала, всё будет как всегда. Дача, грядки, выходные. Такие, как любит Дима.
А я? Что люблю
Сжимаю руль. Не могу дышать. Муж не просто изменяет мне. Он заделал ребёнка другой женщине. Не просто трахнул, переспал. А пошёл на ЭКО. Мужчины по-другому относятся к этому.
Я уговаривала. Просила. Приводила аргументы. И слышала одно: потом. Подождём.
Он ждал. Аллу. От неё он захотел детей. От меня — нет.
Интересно, почему ЭКО?
Дождь превращается в ливень. Догоняет меня.
Семьдесят километров. Девяносто. Сто.
Гоню. Домой. Туда, где прожила тринадцать лет. Уехать, спрятаться.
Последнее, что успевает сказать навигатор перед тем, как попадает в ложбину между предгорий, где не ловит связь.
Иронично: связи нет, а камера есть.
Снижаю скорость. Еду. Ну и где эта камера?..
Машину потряхивает.
А потом…
Правое переднее колесо словно проваливается в пустоту.
Отвратительный звук. Свист.
Чёрт!
Вдавливаю педаль «тормоз» в пол. Машину заносит. Кювет. Сердце пропускает удар. Внизу — склон.
Нет!..
«Хонда» останавливается. В паре сантиметров от склона.
Я сижу. Сжимаю руль.
Первое желание: замереть! Закрыться, запереться, замуроваться. И сидеть. Ждать. Чего?
Заставляю себя выйти из машины. Каждое движение как у парализованного. Накидываю куртку на голову. Ведь у меня нет зонта.
Колесо пробито.
Сглатываю.
У меня есть домкрат. А запаска… открываю багажник. Пальцы соскальзывают с мокрого металла.
Запаски нет.
Заглядываю в машину. Беру смартфон. Связи тоже нет.
Я одна. Ночью на трассе. И никто за мной не приедет…
Татьяна
Сажусь в машину.
Верчу в руках бесполезный смартфон. Нужно выбираться отсюда. Какая-нибудь машина точно проедет. Это — федеральная трасса. Автомобилисты помогают друг другу…
Дождь льёт, как из ведра. Ни единого просвета. Темно.
Сглатываю. Дура. Зачем я уехала? Лучше бы осталась. Переждала дождь. Потерпела бы. Было бы
Потираю шею. Горло сдавливают рыдания.
Я пл
Просто реву.
— За что? — ударяю по рулю. — За что? За что?!
Срываю голос. Закашливаюсь.
Они там. Дима и Алла. Вместе с Риммой Яковлевной, чью любовь я столько лет пыталась заслужить. Сидят, едят ресторанные блюда…
Тошнит.
Дима с утра ел мои оладьи. Не просто ел. Жрал. Не глядя. Закидывал в топку.
— Сволочь! — кричу. — Какая же мразь! Будь ты проклят!..
Может, свекровь уже меня прокляла. Она балуется картишками. И я теперь я останусь на этой трассе…
Свет фар.
Далеко впереди.
Застываю. Приглядываюсь. Прищуриваюсь.
Да, мне не мерещится. Ко мне приближается машина. Большая. Какой-то внедорожник.
Выскакиваю из «Хонды». Машу руками и зову:
— Постойте! Помогите!
У меня включена аварийная сигнализация. Я даже выставила знак, который всегда вожу с собой.
Внедорожник тормозит. Переезжает на мою сторону дороги. Останавливается.
Серебристый «Мицубиси» кажется гигантом, а моя «Хонда» совсем теряется рядом с ним.
Я стою на месте и жду. А затем дверца внедорожника распахивается, и из него выходит мужчина.
У него в руках зонт. Большой, чёрный, подстать владельцу.
Уверенно, быстро, без лишней суеты мужчина подходит ко мне так, что я оказываюсь под куполом.
— Здравствуйте, — спокойно произносит мужчина. — У вас что-то случилось?
— Д-да, — уже начинаю мёрзнуть. — Я пробила колесо.
— Бывает, — отзывается. — Это не страшно. У вас есть запаска?
— Нет, — краснею. Чувствую себя полной дурой. Сейчас этот водитель выльет на меня ушат помоев, потому что женщина за рулём априори виновата. Во всём. — Забыла, наверное.
— Не беда, — усмехается белыми зубами незнакомец. — У меня есть.
— Для «Хонды»? — приподнимаю бровь, кивая на внедорожник.
— Для «Хонды», — кивает. — Посидите пока в моей машине. Чтобы аккумулятор зря не гонять.
Я слушаюсь. Иду под зонтом с незнакомым мужчиной.
В «Мицубиси» тепло. Тихо играет классическая музыка. По телу мурашки не только от холода.
Прокофьев. «На смерть Джульетты». Как жаль, что Дима не любит ни театры, ни классику.
— Давайте я вам помогу, — оборачиваюсь, когда незнакомец открывает багажник.
— Погрейтесь. Подержите зонт, когда я буду менять колесо.
Остаюсь на месте. А Диме всегда требуется помощь. Сиюминутная. Во всём. А вместо благодарности: ворчание.
Водитель внедорожника тем временем достаёт запаску и домкрат. Склоняется над моим колесом.
— Стандарт, — слышу тихий голос. — Хорошо. Подойдите, пожалуйста.
Я держу зонт, пока незнакомец меняет колесо. Его движения точные, профессиональные, словно его руки проделывали это много раз. Загорелые, большие, сильные. Как и он сам.
Мужчина похож на свою машину. Такой… медведь. У него даже фонарь с собой оказался!
А где-то в двух часах езды отсюда на тёплой даче сидят Дима и его первая любовь.
Сердце сжимается. Снова. На глазах выступают слёзы…
— Готово, хозяйка. Принимайте работу.
Вырываюсь из мыслей, словно пробуждаюсь от тяжёлого сна.
Колесо поменяно, а незнакомец глядит на меня снизу вверх и улыбается. Он красивый. Не лощёной, а той самой природной мужской красотой. Наверное, так выглядели гордые воители древности.
Почему я вообще на него смотрю? Это — чужой мужчина. Он просто мне помог.
Боже, до чего я докатилась: простую помощь воспринимаю, как что-то инопланетное.
— С-спасибо, — пытаюсь улыбнуться.
Мужчина окидывает меня быстрым взглядом, легко поднимается на ноги. Пружинисто, грациозно, как тигр, готовый к прыжку.
— Вы промёрзли до костей, — не вопрос, а утверждение. — У меня есть кофе в термосе. Пойдёмте, выпьем.
— Спасибо, не надо…
Но незнакомец вдруг мягко, но настойчиво берёт меня за руку и ведёт в свой внедорожник.
У него на самом деле термос с вкуснейшим кофе. Мужчина наливает мне ароматный напиток в походную термокружку.
Я пью. Маленьким глотками, потому что кофе ещё горячий.
Мой спаситель присоединяется ко мне. На его пальцах следы масла.
— Чёрт…
Он достаёт влажные салфетки. Вытирает руки. Замечаю, что на его безымянном пальце нет кольца, но когда незнакомец закидывает упаковку салфеток обратно в бардачок, замечаю помаду.
Гляжу в свою кружку. Я ничего не знаю об этом человеке, но на мгновение словно поверила… Во что? В человечность?
Наверное.
— Вам ещё долго ехать? — спрашивает незнакомец.
— Два часа до областного центра, — пожимаю плечами. — А вам?
— Тоже два часа, — кивает. — Только в другую сторону. Как вас сюда занесло?
— Домой возвращалась, — отвечаю уклончиво.
— В такую погоду? — приподнимает густую чёрную бровь. — Без запаски. Без зонта.
— Я не рассчитывала, что моя машина сломается.
И не только машина. Сегодня сломалась вся моя жизнь.
— На это никогда не рассчитываешь, — отзывается незнакомец. — Потому что если постоянно находиться в ожидании плохого, то как вообще тогда жить?
— Наверное, никак, — отпиваю кофе. — Но всегда кажется, что можно лучше подготовиться.
— Можно, — кивает. — Но вопрос: нужно ли? Вдруг некоторые вещи происходят не просто так. А ради того, чтобы мы что-то поняли?
— И что же я поняла, пробив колесо? — усмехаюсь.
— Что помощь придёт.
Меня словно ударяет в грудь. Не изнутри. Снаружи.
Что он хотел этим сказать? И хотел ли вообще? Это просто вежливый мужчина, который не оставил другого человека в трудную минуту.
Чужого.
А Дима оставил. Мой муж, которого я любила. Всё трепела. Ждала.
Дождалась.
Незнакомец глядит на меня. Проверяет смартфон. Когда читает сообщение, его уверенных губ касается мимолётная улыбка.
Сердце пронзает.
Дима также улыбался все эти дни. Но не мне.
Мужчина замечает мой взгляд. Приподнимает термос.
— Ещё кофе?
— Нет, спасибо, — допиваю остатки. — Вы и так мне очень сильно помогли.
— Когда снова появится связь, обязательно позвоните мужу, — просит серьёзно.
— Откуда вы знаете, что я замужем?
— По кольцу.
Точно, дура. Я же тринадцать лет ношу обручальное кольцо. Не снимая. Только один раз — в реанимации, когда потеряла своего сына.
— Хорошо, — возвращаю кружку. — Я позвоню мужу.
Ни к чему этому доброму человеку знать о моих проблемах. Это ему точно будет неинтересно. Он и так потратил на меня слишком много своего времени.
Я возвращаюсь в «Хонду». Пробитое колесо лежит в багажнике. «Мицубиси» приветливо мигает мне фарами и уезжает. Смотрю в зеркало заднего вида, пока внедорожник не скрывается из виду.
А ведь я даже не спросила, как зовут того, кто мне помог.
С этим колесом я потеряла почти час. Уже одиннадцать вечера. Хорошо, что завтра выходной…
Когда появляется связь, тут же сыпятся уведомления. Меркетплейсы, рабочие чаты. Валя спрашивает:
«Как доехала?»
От Димы — ничего. Его даже нет онлайн. Зачем, когда Алла рядом.
Подъезжаю к дому в начале второго. Меня вырубает. Хочется просто лечь и уснуть. Не раздеваясь, не ужиная. Ничего. Как вдруг?
Моргаю. Мотаю головой.
В окнах нашего дома горит свет. Возле забора припарковано несколько машин.
Что, чёрт возьми, происходит?!
Музыка. Играет на всю катушку.
Дверь не заперта. В прихожей валяются разномастные кроссовки. А из кухни раздаётся голос Кристининой подруги:
— Крисик, а твои родичи вдруг с дачи не вернутся?
— Да нет, — расслабленно отзывается племянница. — Не вернутся.
Моё терпение лопается. Я хлопаю дверью и восклицаю:
— Вернутся!..
Татьяна
Музыка грохочет, но голоса становятся тише. Одноклассники Кристины глядят на меня исподлобья, пряча за спинами бутылки. А сама племянница стоит, красная как рак и вот-вот взорвётся.
— Тётя Таня! — восклицает. — Почему ты вернулась? Дядя Дима сказал, что вы у бабушки до воскресенья!
— Решила и вернулась, — отвечаю коротко. — Кристина, что я тебе сказала?
— Чтобы я в десять была дома, — цедит сквозь зубы. — Вот, я дома.
— Ты, — напоминаю. — Одна. А не всей компанией в пять человек. Ваши родители знают, где вы? — обращаюсь к ребятам.
— ТётьТань, — отзывается Лика — подруга Кристины. — Конечно, знают. Нас отпустили переночевать.
— Вот и ночуйте, — киваю. — Спите. Музыку выключить, стеклянную тару убрать. Я закрою на это глаза. Но только один раз.
С этими словами я подхожу к телевизору и вырубаю его. Чувствую себя отвратительно. От кофе на голодный желудок мутит, голова чугунная.
— А где они будут спать? — у Кристины дёргается веко.
— Там, где ты им постелешь. Где простыни, знаешь.
— Нет! — в голосе Кристины прорезываются истеричные нотки. — Так нечестно! Ты… ты не должна была вернуться сюда!
Во рту привкус желчи. О чём она? Это не просто слова. Это — убеждение.
— Я вернулась домой, — сжимаю ручку двери ванной. — Иди. Спать. Или мне обзвонить родителей твоих друзей и сказать им, чем их дети тут занимаются?
— Крисик, не агрись, — бурчит Лика. — Меня предки дома запрут, если тётя Таня им стуканёт…
Кристина тяжело дышит.
Отворачиваюсь. Закрываюсь в ванной. Сердце гулко стучит.
Я хочу спать. Просто, чёрт возьми, спать. Не устраивать разборки, не убирать бардак за великовозрастными детинушками.
Вцепляюсь в край раковины. Мама, как же ты была права. А я не слушала. Распахнула крылья и укрыла бедную сироту. Я хотела быть хорошей. Любимой. Показать, как я могу заботиться о ребёнке.
Что ж, показала.
Гляжу на себя в зеркало. Ну и вид! Лохматая, волосы вьются. Они у меня курчавые от природы, но Дима всегда говорил, что мне идут прямые, вот и я тратила кучу времени на это…
Умываюсь. Я бледная как смерть. Губы плотно сжаты. В глазах — лихорадочный огонёк. Я выгляжу старше лет на десять.
Боже, что со мной стало?..
Закрываюсь в душевой кабинке. Слышу мельчайшие звуки. Голова гудит. Створка плавно скользит, тихо защёлкивается. Конечно, ведь она
Мысль обжигает не хуже кипятка: а если Дима сделал всё это специально? Отремонтировал со мной дом, чтобы поселить сюда Аллу?..
Нет, не могу сейчас думать. Просто хочу лечь.
Выключаю воду. Вытираюсь. Накидываю халат. Выхожу из ванной и натыкаюсь на Кристину.
В доме тихо. Пока я принимала душ, все легли. Спят в гостиной и в свободных комнатах. У нас их пять, поэтому места хватает.
Кристина смотрит на меня покрасневшими от слёз глазами.
— Что? — спрашиваю негромко.
— Ты всё испортила! — выплёвывает. — Ты меня перед друзьями опозорила! Я теперь для них тварь и трепло. Со мной никто не будет дружить!
— А тебе нужны такие друзья, любовь которых надо заслуживать?
— Много ты понимаешь! — фыркает. — Сама дяде Диме в рот заглядываешь, прогибаешься.
— Кристина, — произношу медленно. — Ты забываешься…
— Это ты ничего не понимаешь! — срывается на визг. Оглядывается на друзей и исступлённо шепчет: — Дядя тебя не любит! Ты ему не нужна. Ты никакая, тёть Тань. Хреновая жена и мать… Да ты мне даже не мать!
Больно. Просто невыносимо больно. Я помню Кристину маленькой худенькой девочкой, которая осталась без родителей. И что бы ни говорила моя мама, тогда я не могла поступить иначе.
Кристине было восемь. Она плакала, боялась идти в школу. У неё даже начался энурез. Я водила её по неврологам, создавала атмосферу, слушала, понимала.
Что я сделала не так? Недоглядела? Перестаралась? Или…
Никаких «или». Кристина уже всё сказала. Она знает про Аллу. Все в курсе, кроме меня.
Кристина видит, что я молчу, и продолжает:
— Ты мне никто! Дядя… дядя разведётся с тобой и женится на Алле. Да!
— Давно ты знаешь? — смотрю на неё в упор.
— Давно! — вскидывает голову. — Мы праздновали с ней Новый год.
Удар. Очередной. Уже не выбивает почву из-под ног, но внутри снова что-то умирает. Сгорает в агонии, хотя, казалось бы, уже нечему.
Новый год. Я как раз дежурила в ночь. Отслойка, запущенное поперечное предлежание, антенатал.
— Это был лучший Новый год в моей жизни, — продолжает Кристина. — Мы поехали на турбазу, катались на «ватрушках». Алла разрешила! Она каталась с нами. А ты постоянно бубнишь, как старая бабка: «Крис, опасно, Крис, нельзя».
— Потому что мне не всё равно, — стараюсь как-то держаться. — Я забочусь о тебе…
— Да ты просто компенсируешь! — ухмыляется криво. — Используешь меня в качестве ребёнка. Только я не твой ребёнок, ясно! Ты даже родить не можешь, а у Аллы хоп и сразу двойня. А ты и дальше делай тесты…
Я даю ей пощёчину.
Коротко, хлёстко, больно. Так, чтобы почувствовала. Поняла.
Кристина нашла мой тест. Я совсем забыла выбросить его. А она нашла и решила поковыряться в моей ране.
— Ай! — Кристина хватается за щёки, испуганно смотрит на меня. Конечно, ведь её никто и пальцем не тронул, пока растил. — Ты меня ударила!
— Ударила, — киваю.
— Я на тебя заявление напишу! — Кристина заливается слезами. — Ты больная! Психованная. Хорошо, что дядя Дима теперь будет с Аллой. Она меня любит…
— Любить — не значит всё разрешать, — чеканю тихо. — И если ты ещё раз перейдёшь границу, мало тебе не покажется. Иди спать.
Я иду к себе. Притворяю дверь, прислоняюсь к ней спиной. Моя ладонь горит, покалывает. В груди ворочается склизкий комок.
Может, я не должна была этого делать?
Нет. Должна была. Кристина привыкла, что ей всё сходит с рук, потому что всегда можно наябедничать доброму дяде Диме, который всё порешает и разрешит. А потом выговаривает мне за последствия.
Так, Кристина сделала пирсинг, после которого развилось воспаление.
Покрасила волосы в красный ядрёной краской, после которой у неё пучками вылезали волосы, и я год лечила её у трихолога с дерматологом.
Набила тату, которая разонравилась через неделю.
Дима разрешал, а я исправляла. Так было всегда.
Утром готовлю завтрак только для себя. Порывалась на автомате напечь на всех блинов, но остановила себя и ограничилась овсяноблином.
Кристина с друзьями дрыхнет. Пусть. Проспят — не мои проблемы.
Отмазка. Грубая, тупая отмазка. Как раз для такой дуры, как я.
Ухожу прежде, чем компания просыпается. Я подрабатываю в частной клинике «Юнона». Беру мало смен, но мне нравится. И не только из-за денег. Глупо, но я до сих пор хочу… помогать людям.
Потому что в частные клиники приходят за опровержением. Вторым мнением. И я не понаслышке знаю, как важно для беременных провести точную диагностику. Чаще всего здесь работают сонологи общего профиля. Они просто не знают всех нюансов пренатальной диагностики. А я знаю. И могу что-то сделать.
Пациенты знают, где можно меня найти.
— Татьяна Сергеевна, — зовёт администратор. — У вас сегодня плотненько.
— Хорошо. Есть повторно?
— Пара человек.
Киваю. С некоторыми пациентами мы неплохо сработались. А кое-кого не убедит ничто.
Допплер у однояйцевой двойни. Третий скрининг. Подтверждение беременности.
Рутина. Без пороков, без сюрпризов. То, что сейчас мне нужно.
Растерянная девушка забирает у меня заключение и фотографию шестинедельного плодного яйца.
— Знаете, — произносит она тихо. — Я не то что не планировала… У нас с мужем не получалось. Он ушёл. А я встретила… друга. У нас было один раз и вот…
— Такое бывает, — стараюсь говорить спокойно. — Несовместимость.
— А… как бы вы поступили на моём месте?
— Если бы забеременела после долгих лет ожидания? — хоть бы голос не сорвался.
— Да.
Я думаю мгновение. Можно сказать, не думаю вообще. Просто коротко отвечаю:
— Родила бы.
— Спасибо. Спасибо вам.
Она уходит, а я остаюсь сама с собой. Руки подрагивают. На экране — чёрно-серый комочек размером с крупную виноградину.
Я такое у себя лишь однажды. Прошла первый скрининг. Всё было идеально. Но мой малыш не дожил до второго.
Хватит. Возьми тебя в руки.
Быстро перестилаю кушетку. Гляжу на часы: два часа до конца рабочего дня.
Зову:
— Следующий.
Поправляю датчик, когда дверь открывается и сладкий женский голос произносит:
— Здравствуйте. Таня.
Меня подкидывает. Поднимаю взгляд.
Передо мной стоит Алла.
Татьяна
Как ты прав, Дима. Теперь я вижу это воочию.
Алла ровесница моего мужа. Высокая, стройная, спортивная. Тёмно-русые волосы собраны в высокий хвост, на красивом, почти кукольном лице — нюдовый макияж. Тот, который называют естественным, требующих нескольких часов труда.
Над карими глазами — перманентные стрелки, свежие нарощенные ресницы. Одета Алла с иголочки в модные тренды: нежно-розовый тренч, серые ботфорты, серое же платье-футляр.
Идеальный образ, выверенный до мелочей.
— Здравствуйте, — слышу себя как будто со стороны. — Можно, пожалуйста, вашу карточку.
Алла протягивает мне карточку изящным жестом.
Едва не вцепляюсь в тонкую полоску бумаги.
Я ещё не была в такой ситуации. Не знаю, как реагировать.
Я — врач. Я очень терпеливая. Потому что работаю с разными людьми.
Но…
Любая истерика конечна. Обычно достаточно просто спокойно поговорить с женщиной. С хамами главное — не поддаваться на провокации и просто выполнять свою работу. Разнообразные просветлённые — туда же.
Но никогда ко мне на УЗИ не приходила беременная любовница моего мужа.
Это… издевательство какое-то!
Хорошо хоть исследование абдоминальное. Я даже в страшном сне не полезла бы туда, куда совался Дима.
А он спал с Аллой. И одновременно — со мной. То, что они сделали ЭКО, ничего не значит.
К слову, почему именно ЭКО?..
Открываю систему. УЗИ органов малого таза. Беременность десять недель. Двойня.
— У вас есть с собой предыдущие исследования, Алла Олеговна? — спрашиваю бесцветным голосом.
— Да, конечно, — улыбается.
Ещё бумаги. Бланк нашего Перинатального Центра. Подпись Вороновой.
Она делала УЗИ в шесть недель. И вчера.
— Зачем вы пришли ко мне? — спрашиваю прямо. — Дата предыдущего исследования — вчерашнее число. Воронова — первоклассный специалист.
— Я знаю, — кивает. — Дима выбрал лучшего врача.
Меня обжигает. Боже, во что я пытаюсь играть? Алла всё знает, а я за каким-то чёртом держусь в рамках профессиональной этики.
И ведь я сама рассказывала мужу про Воронову. Намекала, что мы могли бы обследоваться и планировать беременность у неё. Мою беременность. А Дима послушал и привёл к ней Аллу.
— Так зачем вы пришли? — повторяю.
— Таня, — Алла присаживается на кушетку, вкладывает холёные руки на коленях. — Вы так быстро вчера уехали. Мы не успели с вами поговорить…
— О чём же? — усмехаюсь. — О том, что к вам ушёл мой муж? Что вы пошли на ЭКО с чужим мужчиной?
— Таня, — вздыхает. — Всё… не так. Это сложно…
— Нет, — начинаю забивать данные в систему. — Всё просто. Мой муж изменил мне. С вами. Вы беременны. Всё. Нам не о чем разговаривать. Ложитесь на кушетку.
Алла кивает. И… достаёт айфон.
Фотографирует себя на кушетку, улыбается, надувает губы. Мерзко.
— Я веду блог, — сообщает мне. — Мои подписчики следят за каждым моим шагом. Я не могу их подвести. Я даю людям надежду, что в нашем безумном мире ещё можно что-то планировать.
Молчу.
Мне нечего ответить.
А Алла продолжает рассказывать:
— Я пропагандирую ответственное отношение к родительству. Я сделала расширенный скрининг. У нас с Димой будут две дочки.
А у меня от Димы один мёртвый сын.
У Аллы идеальный плоский живот. Правда, на бёдрах я замечаю как будто бы следы от растяжек. Что там у неё по беременностям в анамнезе?
— Я буду рожать естественно, — сообщает Алла. — Уже выбрала роддом. И детская будет в розовых тонах. Это сейчас особенно модно. А на месяц дочек мы сделаем фотосессию в стиле старых мультфильмов Диснея…
— Дата переноса эмбриона.
Мне не о чем с ней разговаривать. Только по делу.
— Двадцать восьмое марта.
Меня словно пронзает ножом. В конце марта я потеряла сына.
Димы, какой же ты козёл!
— Беременность первая?
— Нет, — Алла, до этого смотревшая в потолок, поворачивает голову и глядит на меня. — Вторая.
— Ребёнок здоров?
Простые вопросы, а из меня словно вынимают душу. Просто выдёргивают крюком. С мясом и кусками сердца.
— Был, — Алла не сводит с меня взгляда. — Он умер.
— Соболезную, — отвечаю на автомате.
— И я вам, Таня.
Она знает.
Она, чёрт возьми, знает! Кто, кто, дьявол, ей рассказал? Дима? Римма Яковлевна?
Меня трясёт. И что бы там ни случилось у Аллы…
Я не хочу, чтобы между нами было хоть что-то общее!
Провожу датчиком по животу Аллы. Два плодных яйца. Два сердцебиения. Между ними — ровная перегородка. Самый оптимальный вариант двойни.
Идеальный. Как и всё в Алле.
— Всё в порядке, — произношу, заканчивая исследование. — Салфетки на тумбочке. Сейчас напишу заключение.
Алла вытирает живот.
— Мне нужен снимок.
— Конечно.
Печатаю заключение. А сердце разрывается. У Димы всё же будут дети. Но не со мной.
— Таня, — зовёт Алла. — Вы в порядке?
— Да, — цежу. — В полном.
— Если вы хотите поговорить…
— Не хочу.
— Зря, — качает головой. — Женщине жизненно важно выговориться. Сказать свои двадцать шесть тысяч слов. Иначе она сойдёт с ума. Таня, я… Мне жаль, что так вышло. Но любовь не спрашивает. И, пожалуйста, не осуждайте Диму. За чувства нельзя осуждать.
Я молчу. Иначе сорвусь.
Алла забирает выписку и снимок. Уходит, притворив за собой дверь.
Я пл
Закрываю лицо руками. Нужно собраться. Перестать реветь. Иначе я не смогу работать.
Перед глазами — Дима. Я почти вижу, как он плакал перед кабинетом Вороновой. Валя хорошая рассказчица и отлично всё передала.
ЭКО — не просто зачатие. Это подготовка, анализы, квоты. Но Дима, скорее всего, предпочёл заплатить. Как платил за мамину дачу, репетиторов Кристины. А за меня — не платил. Я всё покупала себе сама. Потому что была прогрессивной женой. Не хотела сидеть на шее у мужа. Развивалась, чтобы оставаться собой. Интересной.
В топку.
Дура.
Надо было пойти к главврачу и отказаться от Аллы. Конфликт, психологическая несовместимость. Что угодно.
Придёт ко мне ещё раз — так и сделаю.
Работаю до самого закрытия клиники. Администратор на ресепшене пристально смотрит на меня.
Наверное, на мне лица нет. Плевать.
Еду домой. Там срач. Стопроцентно. Ведь кроме меня убрать некому. Кристина из принципа не будет. Дима считает, что это не мужское дело. А клининг он не вызовет, потому что есть жена…
Стоп.
Едва не проезжаю на красный свет светофора.
Если Алла здесь, то она должна была где-то остановиться.
Нет. Только не это.
Возле дома стоит «Хавейл» Димы. Красного «Мини Купера» Аллы не видно. Значит, муж один. Не отпустил свою Аллу одну.
А мне менял колесо чужой мужчина.
Подхожу к дому. Сердце колотится. Хочу открыть дверь, но она сама распахивается. На пороге стоит Дима и, прежде чем я успеваю открыть рот, произносит:
— Таня, зачем ты избила Кристину?
Дмитрий
— А где Таня? — мать выходит на крыльцо и оглядывается. — Уехала?
Танина «Хонда» сдаёт назад. Рывком, дёргано. Таня расстроилась, но что я могу поделать? Над чужими чувствами я не властен.
— Пусть пропсихуется, — отвечаю маме.
— Правильно, Димочка, — кивает. — Чтобы Аллочка не волновалась. Ей это вредно. Господи, я так счастлива! — прижимает ладони к груди. — У меня будут внуки. Пойду позвоню Илье Тарасовичу, расскажу ему…
Пожалуй, промолчу. Сердечный друг мамы, недавно переехавший в дачный посёлок, не вызывает у меня положительных эмоций. Но я не могу запретить маме с ним общаться. Ей почти шестьдесят, а после того, как мой отец ушёл из семьи, у мамы не было мужчины. Она посвятила себя детям — мне и сестре. Работала на двух работах, чтобы у нас всё было, потому что алиментов от отца мы не дождались, хотя мать подавала. В конце концов, он всё же помер, и нам с сестрой досталось наследство: «гостинка» на окраине и участок с засыпушкой. Мы всё честно поделили: дом мне, потому что в таком деле нужны мужские руки, «гостинка» — сестре.
А маме я купил дом. И новую квартиру. Ведь мы жили в коммуналке, мыкались на общей кухне.
Да и засыпушки больше нет. Теперь там мой дом, который я построил своими руками. Новое родовое гнездо Герасимовых, куда я приведу свою новую жену.
Я делал ремонт остервенело. Торопился. Хотел закончить побыстрее, чтобы Алла смогла въехать до того, как вырастет живот и станет тяжело. Старался обустроить всё так, чтобы ей понравилось.
А Таня… слушалась. Может, ей что-то и не нравилось, но она молчала.
«Хонда» скрывается из виду, но к дому подъезжает «Мини Кумер».
Сердце ёкает. Алла.
Она паркуется, а я стою, как заворожённый, глядя на неё.
Я всегда любил только Аллу. Пытался вылепить из Тани свою любимую женщину. У меня даже получилось на какое-то время, но в начале декабря в город вернулась Алла.
Я увидел её и понял: вот она. Моя любовь. Её не заменишь никакой копией.
Дождь усиливается.
Беру зонт, раскрываю его над головой Аллы.
— Спасибо, — улыбается любимая.
Она кладёт ладонь на живот. Пока плоский, но я знаю, что там внутри любимого идеального тела растут мои дети. Наши с Аллой. Моя плоть и кровь. Апогей настоящей любви.
Как же трудно они нам достались. ЭКО — не самая полезная процедура, но Алла стойко всё вынесла.
Я был рядом. Держал за руку, обнимал, успокаивал. Даже плакал, когда Алла показала мне заветные две полоски. И потом, когда доктор Воронова сказала, что девочки развиваются хорошо.
Тогда меня увидела Валентина — подруга Тани. Я её заметил и решил: значит, так надо. Однажды Таня должна узнать. И пусть лучше не от меня. Говорить такие вещи жене — не знаю, кем надо быть.
А Таня… Она должна меня понять. Она добрая. Не эгоистка. Счастье других для неё всегда было на первом месте.
Это правильно. Так и должно быть.
Не стоит мешать любви. Надо понимать, когда чувства угасают. Вовремя остановиться. Не устраивать сцен. Но Таня устроила. И мне стыдно за неё.
— А где Таня? — Алла оглядывается. — В доме? Я привезла пирожные-корзиночки с яблочным пюре. Она ведь любит такие?
Какая Алла хорошая. Умная, добрая, милосердная. В ней нет ни капли яда.
Любимая не ожесточилась. Не озлобилась после потери первенца.
— У меня были очень трудные роды, — шептала Алла. — Потом развилось воспаление. Из-за этого я не могу забеременеть естественным путём. А мне так хочется подарить тебе ребёнка, Дим…
И, чёрт возьми, я оплатил ЭКО! Потому что готов на всё ради любви.
— Ал, — накрываю её ладонь своей, вжимаюсь. — Таня распсиховалась и уехала.
— Не вини её, — улыбается Алла. — Таня тебя очень любит. Она остынет и всё поймёт. Не будет мешать нашему счастью. Ведь как говорят: если любишь — отпусти.
— Какая ты мудрая, — переплетаю наши пальцы, веду любимую в дом. — Не понимаю, чего не хватило твоему бывшему мужу.
— Деньги и власть развращают, — вздыхает. — Он… запутался. Но я больше не могла с ним жить. Я боялась, Дим. Он замахивался. Мог поднять руку.
— Никого нельзя бить, — качаю головой. — Никогда. Это признак слабости.
Мы заходим в дом. Мама тут же выбегает нам навстречу.
— Аллочка! — плачет от счастья. — Наконец-то ты приехала, родненькая!
— Я так соскучилась, Римма Яковлевна, — часто моргает Алла. — Думала, как же вы тут одна. И Мила… Соболезную.
— Ох, Аллочка! — мама падает в её объятия. — Какая же ты добрая! Не то что Таня. Психованная.
— Не судите её строго, — качает головой любимая. — Она всё поймёт.
— И то верно, — сияет мама. — Давайте ужинать. Что мы всё о плохом да о плохом?
О плохом. Что-то тихонько колет в сердце. Ведь Таня всегда помогала маме. По дому, в огороде, договаривалась с врачами в областной больнице, к которой относится Перинатальный Центр.
И ребёнка Таня потеряла именно на грядках…
Впрочем, зачем портить вечер. Всё равно уже ничего не исправишь. Так зачем забивать себе голову, правда?
Садимся за стол. Я привёз всего понемногу, старался подобрать блюда, которые можно беременным.
За окном бушует стихия. Надеюсь, Таня благополучно добралась до дома. Связь на трассе не ловит, поэтому не буду ей звонить.
Таня — сильная, она справится.
— Так когда вы с Аллочкой планируете пожениться? — интересуется мама, накладывая себе гранатовый салат.
— Летом, — улыбается Алла. — Пока ещё не виден живот. Я уже присмотрела платье. Оно идеальное. Жалко будет его расшивать…
— А развод — это время, — качает головой мама. — Я по себе знаю. Так муж покойный жилы из меня тянул… Потому что у нас двое детей маленьких было. А у Димочки, слава Богу, никого. Значит, через месяц он уже получит развод, и вы сможете подать заявление в ЗАГС. Я узнавала, беременных расписывают без очереди…
— Спасибо, Римма Яковлевна, — кивает Алла. — Конечно, мне бы хотелось торжественную церемонию с любимым мужчиной, но подписчики, я думаю, меня поймут. И… всё же у Димы и Тани есть совместное имущество. Дом. Нечестно будет, если мы просто заберём всё…
— Не заберём, — произношу коротко. — Я всё решил. Таня — добрая. Она не будет делить салфетки. Я дам ей миллион. Этого как раз хватит на первый взнос по ипотеке.
Я всё рассчитал. Миллион — одна пятая от хорошей однушки. В новостройке. Тане хватит. Она всё равно одна.
А дом я строил для Аллы. Ждал, что она вернётся. Надеялся.
Фирма… Я поднимал её с нуля. Таня не имеет к ней никакого отношения. Она не из тех, кто удавится за рубль.
У меня — семья. Таня это понимает. Логично, что тому, кто растит детей, нужно больше. По этому принципу раньше квартиры выдавали. Так что ничего личного.
Заканчиваем ужин. Уходим с Аллой к себе. Мама смотрит нам вслед и… благословляет.
Сглатываю подкативший к горлу комок. Это — судьба.
В спальне Алла льнёт ко мне. Целует в губы так, что в паху всё пылает.
— Тебе можно? — шепчу хрипло.
— Врач не рекомендовала, — Алла облизывает губы. — Но я могу сделать тебе хорошо иначе…
И она опускает голову.
Крышесносно. Феерично. Алла — просто богиня. А Таня… пусть спит. Ей завтра на работу.
Утром Алла будет меня нежным поцелуем.
— Дим, — лежит рядом голая и водит пальцами по моей груди. — Я волнуюсь. Из-за Тани. Нехорошо получилось. Я хочу… поговорить с ней. Ты рассказывал, что она хороший специалист. Я… пойду к ней на УЗИ.
— Ты уверена? — приподнимаюсь на локтях.
— Конечно, — кивает. — Нам надо поговорить. Обязательно. Так все адекватные психологи советуют. Я запишусь к Тане, и мы с ней всё обсудим.
— Это что же, — усмехаюсь, — нам надо возвращаться в город?
— Да, — кивает. — Заодно проверим наших малышек.
Алла лежит на спине. Её живот пока плоский, но я вижу изменения. И, чёрт возьми, это лучшее зрелище в моей жизни!
Мама сетует, что мы уже уезжаем, но я хочу поскорее расставить точки над «i».
Сразу едем в клинику, где по субботам принимает Таня. Алла уходит, а через полчаса возвращается расстроенная.
— Поговорили? — завожу «Хавейл».
— Нет, — морщится. — Таня пока в отрицании. Нужно время.
— Тогда поехали домой. Кристинка по тебе соскучилась.
Что за хрень?
Возле дома — бардак. Такое чувство, что здесь пробежало стадо коров. Или кто-то устроил ралли.
Наверное, Кристинка приглашала гостей.
Но почему Таня ничего не убрала?
Поднимаемся с Аллой на веранду. Заходим в дом. Внутри — так себе. Постельное бельё свалено в кучу, а над коробкой из-под пиццы сидит с телефоном Кристинка.
— Крис, — зову. — У тебя же сегодня репетитор по русскому.
— Я не пойду, — бурчит. — У меня апатия.
— В смысле? — хмурюсь. — В школе проблемы?
— Я не была в школе, — откусывает пиццу, роняя кусок салями на белый плед.
— Почему?
— Проспала.
— Почему?
— Меня тётя Таня не разбудила и… — глаза Кристинки наполняются слезами. — Дядя Дима, я не виновата! Я пригласила гостей, мы немного посидели и легли. А тётя Таня ворвалась, как бешеная, наорала, прогнала всех. Мне перед друзьями стыдно! — рыдает. — А ещё тётя Таня… ударила меня!
Стискиваю зубы.
Это уже ни в какие ворота. Таня… она совсем с катушек слетела. Так поступать с бедной сиротой.
Нет, с ней пока заканчивать.
Поэтому отправляю Аллу с Кристинкой прошвырнуться по магазинам, а сам дожидаюсь жену.
Я хочу знать, за что она меня так ненавидит?
Татьяна
— Таня, зачем ты избила Кристину?
Дима спрашивает, а у меня внутри… нет, не всё обрывается. Рваться больше нечему. Всё в клочья.
Зато поднимает голову ярость. Обжигающая, как лава. Я терпеливая, это да. Но и у меня есть границы. И я, чёрт побери, не позволю голословно меня обвинять!
— Избила? — качаю головой. — Одна пощёчина — это избиение? Или Кристина наябедничала, что я пинала её ногами?
— Тань, — хмурится Дима. — Она такого не говорила. Просто сказала, что ты избила её. И хотела выгнать её друзей…
— И снова — ложь, — складываю руки на груди. — Когда я вернулась домой, было почти два часа ночи.
— Почему? — в глазах Димы мелькает удивление. — Ты так долго добиралась до дома…
— Я пробила колесо, — отрезаю. — На трассе. Запаски не было.
Меня осеняет. Словно током ударяет. Я всегда вожу с собой запаску и не могла её выложить. Значит, её взял…
— Это ты? — смотрю в глаза мужу. — Ты забрал мою запаску?
— Тань, — морщится. — Мне было нужно. Для Аллы.
— Вот как, — усмехаюсь. — А про меня ты подумал?
— Знаешь, — вздыхает. — Ты сама создала такую ситуацию. Сорвалась в непогоду, уехала на ночь глядя. Вот зачем нужно было устраивать сцену?
— А ты думал, я буду спокойно распивать чай с Аллой и со стола убирать? — приподнимаю бровь.
— Да! — восклицает. — Да, думал! Потому что мы все — цивилизованные люди. Взрослые. Адекватные. Мы должны были просто сесть и поговорить. Всё решить.
— Что решить, Дим? — спрашиваю негромко, но чётко. — Конкретно. По пунктам. Как ты видишь будущее? Расскажи, мне очень интересно.
Не вру.
Мне, правда, любопытно, какую картину нарисовал в своей голове мой муж.
Дима — не мой муж. И судя по всему никогда им по-настоящему не был. Я была запасным аэродромом. Пересадочной станцией. Сухим пайком, которым можно перебиться в ожидании вкусного обеда.
— Я люблю Аллы, — произносит Дима, наконец. — Я с тобой разведусь. Женюсь на ней. Надо успеть, пока живот не вырос. С двойней это происходит быстрее, сама знаешь.
О да. Я знаю.
— Поэтому я прошу тебя, Тань, в течение недели освободить дом. А потом мы выберем день и сходим в ЗАГС…
— Так, стоп, — поднимаю ладонь. — О чём ты? Какой ЗАГС?
— Самый обыкновенный, — пожимает плечами. — Быстро разведёмся. У нас ведь нет детей. И споров по имуществу — тоже.
— Нет споров по имуществу? — повторяю. — Точно? Мы не составляли брачный контракт. А по закону всё совместно нажитое делится через суд.
— Тань, — Дима пристально смотрит на меня. — Боже мой, о чём ты? Я думал, мы с тобой по-человечески всё решим. Без судов, адвокатов и делёжки.
— Вот как? — усмехаюсь. — И что ты предлагаешь?
— Ты прекрасно знаешь, что у меня скоро будет пополнение, — отзывается. — Двое детей. Дочки. Им нужны отдельные комнаты. Свежий воздух. Сама понимаешь. К тому же дом стоит на участке, который мне достался от отца. Земля — моя. Добрачная.
Я слушаю его и… не верю!
Просто не могу поверить, что Дима говорит всё это. Я прекрасно помню тот покосившийся дом с прогнившим крыльцом и без удобств, в который новоиспечённый муж привёл меня.
— Смотри, Тань, — сказал тогда Дима и обнял меня. — Это — будущее семьи Герасимовых. Здесь будет расти наш сын.
Муж гладил мой округлившийся живот. Тогда всё казалось мне похожим на сказку. Красивый смелый шахтёр взял ответственность за меня — свою женщину — и нашего нерождённого ребёнка. Развеял все мои страхи.
И даже моя мама тогда радовалась, хотя её по жизни мало, что радует. Ведь Дима всё же позвал меня замуж. Пусть и так.
Мы вместе строили этот дом несколько лет. По частям. Во многом себе отказывая.
Я грезила детской. Для ещё одного сына. Или дочки. Для малыша, который у нас обязательно родится. И будет похож на Диму.
А потом в детскую, которую я сделала, въехала Кристина. И через пару месяцев от моей задумки не осталось ничего.
Ни-че-го.
А Дима продолжает:
— Старый дом принадлежал мне. Да, мы построили новый. Но, пойми, я не могу его просто отдать. Алле он нравится. Кристинка привыкла тут жить. Так что продавать никто ничего не будет.
— А фирма? — спрашиваю глухо.
— Фирма — моя, — кивает. — Я всё делал сам. Ты в этом не участвовала.
— А моя «Хонда»? — интересно, до какой степени Димы дойдёт в своём бреду? — Тоже тебе оставить?
— Пожалуйста, не ёрничай! — хмурится. — Я разговариваю с тобой, как со взрослым человеком. Мы тринадцать лет прожили вместе и…
— И что? — подхожу к нему. — И что? По-твоему, я должна собрать вещи в узелок, пожелать вам счастья и гордо уйти?
— Тань! — рявкает. — Ну хватит. Сколько можно? Разумеется, я не отпущу тебя с пустыми руками скитаться по съёмным квартирам. Я дам тебе миллион.
— Чего? — вырывается у меня. — Долларов? Юаней?
— Бога ради! Рублей, конечно.
Вот и всё. Миллион рублей. Так муж оценил мой вклад в семью.
— Ты с ума сошёл? — не верю своим ушам. — Миллион рублей? Дом стоит минимум десять. Доход от твоей фирмы — и того больше. А мне из всего этого полагается только жалкий миллион?!
— Это хватит на первый взнос, — невозмутимо. — Для однушки. Ты всё равно одна…
— А почему я одна? — спрашиваю с горечью. — Не потому ли, что столько лет ждала, пока ты соизволишь согласиться на ребёнка.
— Если бы ты хотела, забеременела бы, — раздражается. — Женщинам доступны хитрости. Ты просто не хотела…
— Я думала мы — семья! — восклицаю. — Думала, решение о рождении ребёнка должны принимать оба супруга. Муж и жена. Вместе.
— Вот только я тебя не любил, — бросает безжалостно. — Можно было догадаться и подсуетиться, если тебе было это так важно.
Нет, я просто в шоке! Я же ещё и во всём виновата оказалась. За то, что любила. Доверяла. Господи, да к преступникам и то относятся лояльнее, чем к любящей женщине!
— Нет, Дим, — собираю волю в кулак. — Я не согласна. Мне не нужен твой миллион.
Дима слушает меня и… улыбается.
— Тань, я знал. Знал, что человечность в тебе победит. Спасибо, что желаешь мне счастья просто так.
Я смеюсь. Не выдерживаю. Это нервное. Но лучше, чем плакать.
— Да что ты? — вытираю слёзы тыльной стороной ладони. — Думаешь, я вообще денег не возьму?
— Ну-у, да, — отвечает уже менее уверенно.
— Нет, — отрубаю. — Я и правда не возьму миллион. Потому что это — жалкая подачка. Можешь оставить их себе. Я пойду в суд. И подам на раздел имущества. Всего.
Тяжело дышу. Сердце колотится.
Дима молчит. Беззвучно шевелит губами. В его лице — разочарование.
— За что, Тань? За что ты меня так ненавидишь?
— Поясни.
— Ты обижаешь Кристинку. Оттолкнула Аллу. А она ведь беременна. После ЭКО. Это — выстраданная беременность. Долгожданные дети. А теперь ты хочешь втянуть меня в судебные разбирательства. Помотать нервы. Разве это — любовь?
— А у тебя, значит, тоже такая любовь? Выставить жену с жалкими крохами после всего. Я строила с тобой дом. Терпела твою мать. Воспитывала твою племянницу. И моего тут ничего нет?
— Я даю тебе шанс начать сначала! — психует Дима. — Со своим углом. Я мог вообще всё уже давно оформить на мать и Кристинку. Но не стал. Думал, мы с тобой всё решим.
— Ты не оформил, потому что боишься, — ухмыляюсь. — Римма запросто отдаст всё своему ухажёру, а Кристинка — промотает. Ни о каком доверии тут речи не идёт.
— Не смей так говорить про мою семью! — нависает надо мной. — Моя мама и племянница натерпелись. Они имеют право на полноценную жизнь?
— А я, что, не имею?
— Я тебя жалею, Тань! — хватает меня за плечи. — У тебя нет средств на хорошего адвоката. У тебя ответственная работа. Если ты будешь психовать, то можешь поставить неверный диагноз. Подставить пациенток. Я о тебе забочусь…
— Да пошёл ты! — сбрасываю его руки и отступаю. — Своей Алле про доброту втирай. Вот будет сюрприз, когда из вас полезет всё дерьмо, которое вы накопили за полтора десятка лет!
— Мама была права, — Дима качает головой. — Ты неблагодарная. Я хотел решить всё по-человечески. Без закона. Когда идут в суд, значит, люди слабы. Не смогли договориться.
— Нет. В суд идут, когда кто-то оборзел.
С этими словами я разворачиваюсь и иду в спальню.
Ни секунду лишней не хочу здесь оставаться!
Беру чемодан, складываю вещи. Самое необходимое на первое время. Потом заберу всё остальное. А если Аллочка попытается это всё выкинуть… Заявлю в полицию.
Хозяйка дома я, а не она. Чтобы Дима себе не придумал.
Дима меня не провожает. Он занят: разговаривает по телефону.
До меня долетает:
— Всё хорош, Ал. Возникли некоторые недоразумения. Что? Да, конечно, ты можешь остаться…
Чемодан — в багажник, я — за руль.
Теперь у меня одна дорога — к маме.
Ох, помоги мне Бог!
Мама живёт на окраине города. Дальше только авторынок, поля под застройку и река. На другом берегу — бор.
Открываю дверь своим ключом. Мама работает медсестрой в детской больнице. Так что тяга к медицине у нас семейная. Папа был санитарным врачом…
Тихо захожу. Мама с ночной смены. Спит…
— Что, Тань, пришла? А я ведь тебя предупреждала…
Татьяна
— Да, — киваю. — Ты была права.
Мама смотрит на меня. Мы похожи: одинаковые светлые волосы, голубые глаза. Среднего роста, худощавые, с острыми чертами лица. Не красавицы. Простые. Обычные.
Неидеальные.
— А я говорила тебе: не крась волосы, — продолжает мама. — Не прогибайся. Оставайся собой.
— Ты видела? — отпускаю ручку чемодана, в которую вцепилась. Пальцы отзываются болью. — Видела, что он делает из меня её?
— Видела, — мама смотрит мне в глаза, не отрываясь, — но ничего не могла поделать. Ты меня не слушала. Не хотела слушать. И я решила, что отойду. Замолчу. Потому что не хотела тебя потерять. Твоё доверие.
— А сейчас? — спрашиваю прямо. — Как ты поняла, что я к тебе… надолго?
— Я видела Аллу, — усмехается. — Сперва думала: показалось. Но нет. Это была она. А я ещё подумала: странно, что ей надо в детской больнице?
— Она беременна, — произношу почти без труда. — Десять недель. Двойня.
— От Димы? — прищуривается мама. — А это точно его ребёнок?
— Да, — киваю. — Они делали ЭКО.
— Зачем?
— Не знаю, — развожу руками.
— Выясни.
— Зачем?
— Да просто так! — восклицает. — Чтобы окончательно избавиться от иллюзий. Тань, Дима тебя не любит.
Дима. Не любит.
Когда думаешь, это одно. А когда слышишь от мамы — совсем другое.
Это не больно. Неподходящее слово. Во мне всё разрушено. И эти обломки рассыпаются в мелкую пыль, которую уносит ветер.
Закрываю лицо руками.
Не плакать. Не сейчас. Я уже плакала. Сейчас хочу просто спать.
В это мгновение моих плеч касаются мамины руки. Так она обнимала меня, когда я очнулась в реанимации и узнала, что моего ребёнка больше нет.
— Двадцать недель, — сказала тогда мама. — Шансов не было.
Я понимала. Спасали меня. В любом случае мать в приоритете. Я тогда старалась скорее прожить горе. Забыть. Не доставлять неудобств. Влиться в семью мужа.
Оказалось, всё напрасно, хотя я много лет думала, что это не так. Ведь Дима не бросил меня после потери. Значит, любил.
Хватит.
— Располагайся, — произносит мама, отпуская меня. — Мои правила знаешь: убирать за собой, готовить. Всё элементарно.
— Я помню, — улыбаюсь.
— Дима-то сам, поди, счастлив? — продолжает мама. — Я помню, Римма как-то перебрала и плакалась соседкам по даче, как же её родненький сыночек любил Аллочку. Гадость. Римма, конечно, дура, — добавляет вдруг. — Считает, что теперь-то её Димочка подходящая пара для дочки Берсеневых.
— А что с ними не так?
— Так они же считают себя «старыми деньгами», — усмехается. — В масштабах райцентра. А Дима — сын пьющего слесаря и продавщицы из продуктового.
— У него теперь бизнес, — напоминаю.
— Ой! — отмахивается мама. — Запчасти для экскаваторов перепродаёт. А с угольной отраслью, сама знаешь, сейчас беда.
— И тем не менее Димин доход порой едва вмещается в лимит упрощёнки, — напоминаю.
— Ты же не касалась дел его фирмы, — мама с подозрением смотрит на меня.
— Не касалась, — соглашаюсь. — Но я слышала разговоры. А память у меня хорошая.
— И что ты теперь будешь делать с этой информацией? — наклоняет голову мама.
— Пойду в суд. Потому что Дима предлагал мне миллион! Миллион, мама! Я пока ехала, считала. Если поделить всё, прям вообще всё, до последнего блендера, я получу в десять раз больше! И да: так я оцениваю свой вклад в эту семью!
Меня прорывает. Потряхивает.
Это несправедливо, чёрт возьми! Ведь Дима даже мою запаску отдал Алле.
— Я буду делить всё, — стискиваю зубы. — Каждую вещь. Мебель, бытовую технику. Всё.
Дима и его мать считают меня психованной истеричкой. Пусть. Их право. И я оправдаю их надежды.
— Ты злишься на меня? — спрашиваю у мамы.
— За что?
— За то, что не слушала тебя. Ты… так хотела, чтобы я вышла замуж.
— Хотела, — отворачивается. — Я ведь родила тебя вне брака. Раньше это было… более порицаемо. Тебе такой судьбы я не хотела.
— Замуж не напасть, как бы замужем не пропасть, — вздыхаю и принимаюсь разбирать вещи.
Неделю я живу у мамы.
Непривычно… спокойно. Особенно по вечерам. Никто не слушает музыку на всю громкость, не устраивает истерики, не хлопает дверями.
Тихо.
Как и в моей душе. Почти.
Я ищу адвоката. Лучшего.
Дима сказал: у тебя нет средств на хорошего адвоката.
Да чёрта с два! Я нормально зарабатываю.
А Дима… они все считают меня тряпкой. У них есть все основания так полагать. Я докажу, что это не так.
Запись у нужного мне семейника — плотнейшая. Но я всё равно записываюсь. Подожду.
Дима звонит мне. Постоянно. Я не беру. Сбрасываю. Не хочу с ним видеться. Даже оставшиеся вещи пока не забираю. Ведь Дима обязательно меня подкараулит. Или Алла. Или Римма. Или все вместе.
После последнего сообщения я заблокировала Римму Яковлевну.
Уже не обидно. Не хочется ей нравиться.
Но…
Одно дело — выслушивать оскорбления от пациентов, которые тебе чужие. И совсем другое — от людей, которых ты считала семьёй.
В Перинатальном Центре аврал. В южной столице региона закрылся на помывку профильный роддом, поэтому всю сложную патологию везут к нам.
Я дежурю. Часто. Много. Если пришла домой поспать — уже чудо.
А ведь плановый приём никто не отменял.
Пять утра. Чёрный кофе. Мама на сутках. Придёт нескоро.
Достаю смартфон. Бездумно листаю ленту. Как вдруг…
И фотография УЗИ. Два комочка. И Аллины нюдовые ногти.
Сердце падает: это снимок, который дала ей я.
Чёртовы алгоритмы! Подкинули мне аккаунт Аллы.
Почему?
Потому что мои «друзья» Дима и Кристина на него подписаны. Племянница, правда, заблокировала меня, но это такие мелочи…
Откладываю смартфон.
Руки… не дрожат. Но мне на голову словно вылили ведро ледяной воды.
Неделя — слишком мало.
Мало, чтобы ожить.
Они поздравляют Аллу. Все, кого я любила. О ком заботилась. Кого прощала.
Для них меня нет. Меня словно стёрли из бытия.
Машинально собираюсь. Еду. Паркуюсь у Перинатального.
Люблю рутину. Сейчас она как нельзя кстати.
Восемь утра. Захожу к себе в кабинет. И…
— Таня! Как хорошо, что ты здесь!
Дверь распахивается, и ко мне влетает Валя.
— Таня, скорее! — хватает меня за руку. — Там полный звездец! С двойней…
Татьяна
Двойня.
Страшное для меня слово. Ассоциация — Алла. И Дима.
А я ведь делала Алле УЗИ. И ещё не перевелись люди, которые верят в его вред.
Так, стоп.
Мы в Перинатальном Центре. Валя сегодня в патологии беременных. А это значит, что речь идёт не про…
— Какая двойня? — спрашиваю быстро. — У вас же в патологии их не было…
— Приехала ночью из Новокузнецка, — взмыленная Валя потирает шею.
— Перевели?
— Нет, самотёком.
— И что у неё?
— Синдром фето-фетальной трансфузии.
— Чёрт! — не сдерживаюсь.
Нехорошая вещь. Опасная. У плодов общая плацента, и один из них начинает «обкрадывать» другого.
— Вот и я о том же, — невесело усмехается Валя.
— И какой срок?
— Тридцать недель.
— Лазер делали?
— Да. В двадцать недель.
Сердце ёкает. Двадцать недель. Мой самый нелюбимый срок.
— Не помогло?
— Симптомы вернулись, — вздыхает Валя. — Ситуация пока не критическая, но…
— Это пока, — заканчиваю за неё. — Так, а от меня что надо?
— Экспертное мнение, — разводит руками. — Ты — самая лучшая по патологиям в нашем кефирном заведении.
— А как же Валерич? — усмехаюсь.
— Он в отпуске во Вьете, — Валя закатывает глаза. — Пойдём скорее!
Мы идём к лифту и поднимаемся на шестой этаж. Не строю догадок: хочу во всём разобраться на месте.
Пациентка уже ждёт. Молодая женщина примерно одного со мной возраста накрывает большой живот ладонью защитным жестом. В её зелёных глазах — усталость. И тревога. И вообще, миловидное лицо почему-то кажется мне знакомым.
— Татьяна Сергеевна! — приветствует начмед. — Наконец-то. Олеся, — обращается к пациентке. — Это Татьяна Сергеевна, первоклассный сонолог. Тань, — тихо говорит мне. — Посмотри. Очень не хотелось бы родоразрешать сейчас. Валя считает, что время терпит. Посмотри.
— Хорошо.
Я отключаю чувства.
Сейчас моя задача — узнать правду. Ведь каждый день внутри матери для недоношенных малышей на вес золота.
— Двойня самостоятельная? — уточняю.
— Да, — кивает Олеся. — Мои мальчики.
Выдавливаю гель, прикладываю датчик. Так, что тут у нас?..
— Всё в порядке? — с тревогой в голосе спрашивает Олеся.
— Сейчас узн
— Вы же мне скажете?
— Конечно, — улыбаюсь.
Разница в количестве околоплодных вод небольшая. Как и разница в весе. У донора — традиционно меньше.
Мальчики.
Замечаю, потому что обязательно надо посмотреть мочевой пузырь у «донора».
А теперь допплерометрия.
— Плоды не страдают, — заключаю, откладывая датчик. — Кровоток — по нижней границе нормы. Но всё же норма.
— Выжидательная тактика? — начмед переглядывается с заведующей.
Та кивает:
— Да. Будем наблюдать. Олеся, вы остаётесь у нас.
— Я могу позвонить родным? — пациентка тяжело садится и смотрит на заведующую.
— Естественно.
— Татьяна Сергеевна, — обращается ко мне заведующая. — Красавица, выручайте: с вас «допплер» ежедневно.
— Разумеется.
Я уже хочу уйти, но оборачиваюсь к пациентке и перевожу с медицинского на русский:
— Олеся, ваши мальчики в порядке. Мы будем за ними наблюдать и постараемся поймать изменения как можно раньше.
— Спасибо, — кивает Олеся. — Спасибо вам.
— Ура! — восклицает Валя, когда мы выходим в коридоре. — Можно потянуть время. Всё же вес у плодов… маловат.
— А срок хороший, — замечаю.
— Но опять же синдром, — вздыхает. — Ладно, что могли, мы сделали. Я рада, что не ошиблась, и у девочки есть время.
— Девочки? — улыбаюсь. — Она наша ровесница.
Мы с Валей возвращаемся к себе. Проходим мимо платной палаты, где расположилась Олеся. Дверь приоткрыта, поэтому слышу, как пациентка разговаривает по видеосвязи:
— Сева, меня положили. Сказали, у мальчиков всё хорошо. И УЗИстка тут такая добрая. Ты можешь привезти мне вещи? Я так быстро собиралась, что всё позабыла…
— Да, Олесь, привезу.
Сбиваюсь с шага. Нет, мне, наверное, показалось. Я слышала этот голос лишь однажды. И такое совпадение… Не может быть.
Кольца у него на руке не было. А вот помада в бардачке — да.
И почему я вообще об этом думаю?
— Тань, — негромко спрашивает в лифте Валя. — Ты как сама?
— Нормально, — киваю. — Правда, нормально. А что?
— У тебя корни отросли.
— Что? — машинально тянусь к макушке.
И правда. Неделю назад я думала покрасить волосы, чтобы Дима не ворчал, а теперь… не буду.
Никогда больше не буду красить волосы. Мне нравятся свои — светлые. Как у мамы.
Валя с сочувствием глядит на меня.
— Тань, прости, — вздыхает. — Я, правда, думала, что это вы с Димой пошли на ЭКО.
— Ты не виновата, Валь, — улыбаюсь горько. — Дима врал мне. Все тринадцать лет. Лепил из меня свою первую любовь. А когда она вернулась, сразу же выбросил меня. Так что ты была права: у Димы на тот момент действительно была Алла. Он изменяет мне с Нового года. Даже раньше.
— Вот только зачем им ЭКО? — хмурится Валя.
— Это всем интересно, — усмехаюсь.
— Если хочешь, я сама посмотрю в базе, — предлагает подруга. — Я понимаю, тебе мерзко и неприятно этого всего касаться, но… На всякий случай.
— Спасибо! — благодарно гляжу на Валю. — Спасибо тебе.
— Да пока не за что. Ладно, я побегу: сегодня я в санпропускнике. А ты?
— Вторые скрининги, — пожимаю плечами. — Воронова на первых.
Жаль, я не заметила, за какое число пост. Не хочется встретиться с Аллой и Димой.
Но ведь могу проверить…
Снова лезу в соц. сеть. Пересиливаю себя. Так, пост за вчера. Значит, сегодня счастливые будущие родители здесь. Тем более что на первом скрининге их Воронова. Она всегда подгадывает, чтобы самой посмотреть своих пациентов.
Алла оффлайн. Дима — тоже. Значит, слишком заняты, чтобы сидеть в телефоне. Хотя Алла не выпускала из рук айфон, когда приходила ко мне в «Юнону». Наверняка этот гаджет тоже подарил Дима. Надо всё же вернуться в дом, чтобы поискать чеки. Поговорить с адвокатом, чтобы сделал запрос в банк. Вряд ли Дима тратил деньги с семейного счёта. Я бы заметила…
Перевожу мысли в безопасное русло. Не хочу представлять, как Дима сейчас держит за руку Аллу, а Воронова показывает им дочек на УЗИ…
Начинаю приём.
Норма. Норма. Порок сердца. Операбельный. Требуется наблюдение в динамике.
Мне бы перерыв, но где там…
А мысли возвращаются к Олесе. Я так испугалась при слове «двойня». Думала, сейчас ко мне придёт Алла и начнётся…
— Следующая! — зову, постелив новую пелёнку.
Дверь кабинета распахивается. Но там не очередная беременная. А Дима.
Моргаю.
Нет, это он. И он… в ярости.
Дима сжимает кулаки. Нависает надо мной, как скала.
Шагает в кабинет и рычит:
— Это ты виновата! Алла потеряла ребёнка из-за тебя! Ты убила его!..
Татьяна
— Ты убила мою дочь!..
Дима проходит в кабинет. Сжимает кулаки.
— Это всё из-за тебя! У Аллы всё было хорошо! — хватается за голову. — Она пришла к тебе в «Юнону» подружиться! А… ты, сука, убила моего ребёнка! Врач сказала: один плод замер неделю назад. В это время Алла ходила к тебе!
— Дима, — стараюсь говорить спокойно, чтобы голос не дрожал. — У Аллы двойня. ЭКО. Ей тридцать шесть лет. Первый ребёнок погиб. Всё это — факторы риска.
— Замолчи! — рявкает. — Ты просто завидуешь! Завидуешь нашему счастью. Ты… ты что-то сделала. С Аллой. С моей дочерью.
А я понимаю, что совершенно беззащитна перед ним. Он может выкатить кучу исков. Мне придётся ходить в прокуратуру. Отвечать на жалобы. А даже с моей выдержкой это — больно.
Или…
Это всё произошло в «Юноне». Им не нужны скандалы. Будет проще меня уволить.
Стискиваю зубы.
Тогда я уйду и всех клиентов с собой заберу!
Дима делает шаг. Подходит ко мне.
Сердце выпрыгивает из груди.
Я не знаю, что может сделать мой пока ещё муж в этой ситуации
— Ты за это ответишь! — хрипит. — Я тебя…
— Гражданин, угомонитесь!
Охрана!
Наши и ЧОПовцы. Быстро среагировали…
— Мужики, — Дима оборачивается, его глаза налиты кровью, — я это… Она убила моего ребёнка…
— Гражданин, успокойтесь, — стоит на своём охранник. — Иначе нам придётся вызвать наряд. Вас упакуют на пятнадцать суток за хулиганку.
Дима зыркает вокруг. Тяжело дышит.
А мне страшно.
— Я хочу видеть главврача, — наконец требует он. — Сейчас же!
— Хорошо, — кивает охранник. — Будет вам главврач. Татьяна Сергеевна, порядок?
А?
Это ко мне обращаются?
Боже, как же я испугалась! У пациенток бывают агрессивные мужья, но больше по пьяной лавочке. Или жалобщики.
— Да, — киваю. — Спасибо, Степан. Я в порядке.
Рука не дрожит. Но словно не моя. Достаю телефон, набираю начмеда.
— У нас проблема. Меня обвиняют в гибели плода у пациентки.
— Чёрт! — восклицает начмед. — Кто?
— Мой муж.
— Что? Татьяна Сергеевна, ну и шутки у тебя.
— Это не шутки, — усмехаюсь невесело. — Мой муж и его… дама сделали ЭКО. У Вороновой. Я узнала об этом неделю назад. Беременная приходила ко мне в «Юнону».
— М-да, — цокает начмед. — А я говорил тебе, Татьяна Сергеевна, не связывайся с частниками, там все через одного с тараканами.
— Буду знать.
— Ладно. Разберёмся. Иди к главврачу, я сейчас подойду.
— У меня пациенты…
— Заменим.
Я откатываюсь на стуле. Поднимаюсь. Мельком гляжу на себя в зеркало.
Бледная. С отросшими корнями. Хотя бы не испуганная.
Но страшно.
Да. Потому что сколько нападений на врачей той же скорой помощи. А мы не боги. Нам не всё подвластно.
Но некоторые люди почему-то думают, что именно они и их близкие будут жить вечно и здоров
Дима — из их числа.
Классно. Молодец, Римма Яковлевна. Видимо, прилетело… всем.
Каждый шаг — как по зыбучим пескам. У пациенток и их родственников бывают разные жалобы. Но сейчас у меня это — личное.
Когда я захожу в кабинет главврача, там уже сидят он сам и начмед. А ещё — Дима и Алла.
Она тихая. Только веко дёргается. Ладонь лежит на животе.
— Прошу прощения, я опоздала, — в кабинет заходит Воронова — подтянутая женщина за пятьдесят с короткой стрижкой.
— Отлично, — главврач поправляет очки. — Тогда давайте сразу перейдём к делу. Вам слово, — кивает Вороновой.
— Я проводила УЗИ Алле Вадимовне в рамках первого скрининга, — сообщает она. — В ходе исследования выяснилось, что, к сожалению, один из плодов замер на сроке десять недель.
— Моя дочь была жива! — у Димы горят глаза. — Неделю назад вы проводили УЗИ моей жене!
Он назвал Аллу своей женой. При мне. Пока я стою здесь. И все знают, кто мы с Димой друг другу.
Вижу, как взлетают брови Вороновой. К ней у меня претензий нет. Ей заплатили — она просто выполняет свою работу.
— Дмитрий Алексеевич, — Воронова пристально смотрит на него. — К сожалению, такое случается. Причин — огромное количество. И медицине могут быть не все известны. К тому же ЭКО само по себе фактор риска, и не существует никаких гарантий…
— Я понял, — цедит Дима. — Вы все с ней, — кивает на меня заодно. — А она, — повышает голос, — она что-то сделала с моим ребёнком! Отомстила мне. Таня, за что ты так с нами?
И берёт Аллу за руку.
Меня простреливает. Не навылет, а так, по касательной.
Но больно.
Потому что когда я потеряла ребёнка, Димы просто навещал меня. А сидела рядом мама.
— Татьяна Сергеевна, — берёт слово начмед, — высококлассный специалист и хорошая коллега. Она висит на доске почёта. Постоянно повышает квалификацию. И, разумеется, благополучие пациентов для неё в приоритете. Где вы делали УЗИ? — обращается к Алле.
— В «Юноне», — тихо отвечает Алла. — Я хотела удостовериться, что с малышками всё в порядке. Таня сказала, всё хорошо…
— Потому что так и было, — смотрю перед собой. — Я имею доступ к базе данных «Юноны». Могу поднять протокол исследования. От себя добавлю, что замирание плода при двойне — трагическая случайность.
— Да как ты можешь так спокойно об этом говорить? — Дима вскакивает со стула. — Ты сама потеряла ребёнка! Ты знаешь, каково сейчас Алле. И добиваешь её!..
— Дмитрий Алексеевич! — повышает голос главврач. — Я понимаю ваше состояние и сочувствую вам. Но такое случается.
— Я оплатил ЭКО в вашем Перинатальном Центре! — рявкает Дима. — Всякие дополнительные исследования. Заплатил пятьсот тысяч! И моя дочь умирает за мои же деньги?!
Мне хочется нервно рассмеяться.
Теперь я точно знаю, сколько потратил Дима.
— Не всё подвластно людям, к сожалению, — качает головой главврач. — В данной ситуации причину замирания одного из плодов установит Инна Анатольевна.
— Совершенно верно, — кивает Воронова. — По данным сегодняшнего УЗИ могу заключить, что оставшийся плод здоров и развивается…
— Плод! — у Димы играют желваки. — Это моя долгожданная дочь! Мы ждали её пятнадцать лет.
— Но у вас осталась вторая дочь, — замечает начмед. — Вам стоит сосредоточиться на ней…
— Я сам знаю, что мне нужно! — отрезает Дима. — Я требую служебного расследования. Наказания виновных. И моральной компенсации.
— Дмитрий Алексеевич, — сладким тоном произносит главврач. Посторонним может показаться, что он заискивает, но я-то знаю: он едва сдерживается, чтобы не послать Герасимова матом. — Я думаю…
— Я плачу день! — рявкает Дима. — И требую особого отношения к моей жене. А если будете покрывать своих, я пойду в суд и…
Вот сейчас он скажет, что посадит всех.
Но вместо этого дверь за моей спиной открывается. Окно распахивается от сквозняка. А мужской голос произносит:
— Не позорься.
Хорошие мои!
Я рада, что вы остались со мной и героями!
Сегодня вечером узнаем, кто же сказал Диме про его позор.
Комментарии открою в понедельник!
Дмитрий
— Не позорься.
Я снова это слышу. Первую секунду даже не понимаю, что это опять происходит со мной.
А потом...
Меня словно забросили в прошлое. На пятнадцать лет назад, когда я, влюблённый и безумный, пошёл просить руки своей любимой у её отца.
— Вадим Викторович, я хочу жениться на Алле. Я люблю её. Я готов ради неё на всё.
Мне было двадцать. Я был пылким, горячим, почти одержимым.
Отец Аллы слушал меня спокойно. Только перебирал короткими пальцами с массивными перстнями по дубовой столешнице. Заместитель мэра — это вам не шутки.
— Я работаю, — продолжил я. — У меня есть свой дом. Участок. Земля. Я сделаю вашу дочь счастливой.
Пальцы Вадима Викторовича замерли. Уголок губ дёрнулся вниз.
Это был приговор. А затем он поднял на меня тяжёлый взгляд и сказал всего два слова:
— Не позорься.
Меня словно помоями облили. Выплеснули в лицо ушат. Макнули в куриный помёт.
Конечно, ведь мой отец спился и оставил мне засыпушку, а не квартиру в «сталинке». Я езжу на поддержанной «Оке», которую сам собрал. А моя мать работает и в продуктовом, и в хозяйственном, чтобы я могу учиться.
Для Вадима Берсенева я — никто.
И я поклялся, что поднимусь. Что стану достойным. И Алла, наконец, будет моей.
Так и вышло. А теперь Вадим Викторович снова стоит передо мной.
— Ал, — смотрю на молчаливую любимую. — Ты позвонила отцу?
— Да, — отвечает тихо.
Обида царапает. Разве Алле мало меня? Разве я теперь не могу решить все её проблемы? Да я… да я эту шарашкину контору к чёрту разнесу! Даже если Таня ничего не сделала, то эта Воронова могла бы работать и получше. Она точно что-то не назначила. Ждала, что я дам ей сверху. В обход кассы. Ведь так делаются дела. Пока не дашь на лапу, никто и пальцем не повешелит?
— А вы, собственно, кто? — осведомляется главврач.
— Я — отец, — Вадим Викторович кивает на Аллу. — Дочь позвонила мне. Сказала, что потеряла ребёнка.
— Мы вам сочувствуем, — кивает главврач. — Но уже выяснили, что замер один плод из двойни.
Между бровей Берсенева залегает морщина. Он глядит на главврача, а затем — на Аллу.
— Ты в порядке? — спрашивает негромко.
— Да, пап, — выдыхает.
— Тебе дали рекомендации? — уточняет.
— Инна Анатольевна сказала, что такое бывает, — Алла сжимает айфон, который я подарил ей на Новый Год. Самый лучший за последние пятнадцать лет. — Нужно обследоваться. Наблюдать за состоянием оставшейся малышки…
— Шансы доносить беременность большие, — вклинивается Воронова. — Алла Вадимовна — очень ответственная пациентка.
— В таком случае, почему все кричат, как на пожаре? — усмехается Вадим Викторович. — Такое бывает, ведь так? — обращается к Вороновой.
— К сожалению, да, — отзывается та. — Чаще на более раннем сроке, но то, что это случилось сейчас, а не позже, значительно улучшает прогноз…
Я слушаю и… просто в шоке!
Неужели Вадим Викторович всё это так оставит? Да, он больше не вице-мэр, но у него есть связи, чёрт возьми! Влияние. Деньги. Власть. А он стоит и слушает эту Воронову!
— Так, стоп! — восклицаю. — Про шансы и прогнозы мы всё поняли. Но моя дочь умерла! Я заплатил деньги и…
— Дмитрий, — коротко, точно выстрелил из ружья, произносит Берсенев. — Я повторю: не позорься.
— Я хочу добиться правды, — стискиваю зубы. — Чтобы виновные понесли наказание…
— За что? — Вадим Викторович приподнимает мохнатую брежневскую бровь.
— За халатность, — продолжаю. — Алла делала УЗИ у Тани и после этого…
— После — не значит вследствие, — замечает Берсенев. — УЗИ — безопасный метод исследования. А люди… иногда умирают.
Поверить не могу!
Неужели Таня выкрутится? Выйдет сухой из воды?
Смотрю на жену. Она стоит прямая и холодная, глядит перед собой. Лицо словно маска. Ни слезинки. Ни капли раскаяния.
— Полагаю, инцидент исчерпан, — главврач снимает очки и неспешно протирает их. — Алла Вадимовна, как вы?
— Всё хорошо, — у Аллы дрожат губы. — Дима, пожалуйста, отвези меня домой.
Я крепко беру Аллу за руку. Прохожу мимо Тани. Она даже не оборачивается нам вслед.
Чёрт, как же я зол!
Ничего. Я найду юриста, он поможет составить жалобу. Пусть ничего не получу, но хотя бы… Встряхну Таню.
Что с ней стало?
Она всегда была другой. Тихой, любящей, кроткой. А сейчас — просто бесчувственная стерва. Судом грозила, разделом.
По закону она — права. Но морально — нет.
Я строил дом. У меня большая семья. Я поднимал бизнес. Не она. Так почему я должен делить то, что сделал сам только потому, что так написано? Ведь есть же совесть. Понимание. Человечность, в конце концов! Как можно угрожать судами, когда Алла беременна.
Вообще в таком состоянии.
Хотя…
Может, сегодняшняя ситуация заставит Таню по-другому посмотреть на вещи. Она же не захочет причинять мне и Алле ещё большую боль после потери?..
Мы выходим из Перинатального Центра. Алла тихо семенит рядом, не выпуская айфон.
— Ал, — зову. — Я с тобой. Я люблю тебя. Буду рядом, что бы ни случилось. Ради нас. Нашей любви. Нашей дочки. И я… Ал, я этого так не оставлю!
— Что? — в широко распахнутых глазах Аллы мелькает… что-то. Не могу понять.
— Я пойду к юристам, — произношу. — Напишу в паблик «Инцидент области». Минздрав отреагирует на пост…
— Нет! — Алла хватает меня за руку. — Прошу, Дима, не делай этого!
— Но почему? — хмурюсь.
— Мои подписчики узнают, — горячо шепчет Алла. — Им нельзя это знать. Потому что я — идеальная! Идеальная, Дим. Моя жизнь — идеальна.
Она дрожит. Кусает губы. Тяжело дышит.
Что с ней? Она так переживает. Комментирует каждый свой шаг. Заботится о подписчиках. А тут…
Не понимаю.
— Я даю им это, — Алла выдыхает. — Спокойствие. Надёжность. Если рассказать им о потере, я сделаю им… больно. Не хочу распространять боль. Лучше пережить это самим.
У меня отлегло от сердца.
Ну конечно.
Просто Алла — чувствительная. Тонкая. Ранимая. Чужая боль для неё невыносима. Она ведь так переживает из-за Тани. И из-за этого Кристинкиного пацана…
— Дмитрий.
Голос Берсенева — как удар кнута.
Оборачиваюсь. Отец Аллы стоит неподалёку и наблюдает за нами. Чувствую себя как в зоопарке.
— На пару слов.
Подхожу к будущему тестю.
— Я вижу, что у вас всё серьёзно, — деловым тоном произносит он. — Моя дочь носит твоего ребёнка.
— Да, — киваю. — Это так. Мы с Аллой поженимся, как только я разведусь.
— Прекрасно, — отзывается. — В таком случае нам с тобой надо обстоятельно всё обсудить. Скажем, в субботу. В шесть вечера. У нас с Ольгой Львовной на даче.
У меня перехватывает дыхание. Дача Берсеневых в угодьях заказника. Святая святых. И меня приглашают туда.
— Спасибо, Вадим Викторович. Мы с Аллой приедем.
Он разворачивается и садится в свой «Ленд Ровер».
А я… чёрт, доволен!
Я победил. Я буду с Аллой.
А Таня… что ж, пусть это всё будет на её совести. Наверняка ей обеспечен минимум выговор. А то и увольнение…
Татьяна
Я держалась. Но сейчас — почти на грани.
Дима и Алла уходят. Берсенев окидывает нас напоследок долгим взглядом из-под густых бровей.
— Вы — жена Дмитрия? — обращается ко мне.
— Да, — коротко киваю.
— Однако, — качает головой Берсенев. — Ничтожество. Прошу прощения. До свидания.
Когда за ним закрывается дверь, мои силы заканчиваются. Я просто закрываю лицо руками. Глаза сухие. На душе погано.
— Татьяна Сергеевна, — слышу успокаивающий голос главврача. — Не принимайте близко к сердцу.
— А если они подадут жалобу? — отзываюсь глухо.
— Будем вместе с тобой ходить в следственный комитет, — Воронова приобнимает меня за плечи. — Брось, Татьяна Сергеевна. Все бумаги, так или иначе, спустят к нам. Дело яйца выеденного не стоит!
— Но кровь нам попьют, — качаю головой.
— Пусть пьют, — отмахивается начмед. — Ты ни в чём не виновата. Дело вообще было в «Юноне». А жалобы… пусть пишет. Правильно про твоего мужа сказал отец пациентки — ничтожество.
Я выдыхаю.
Совсем чуть-чуть. Потому что жалобы, проверки — это всё при желании можно устроить. Разумеется, состава преступления нет. Воронова всё делает по клиническим рекомендациям, да и я — тоже.
Но всё же это — мерзко. Грязно. Выбивает из колеи. А я и так уже лежу даже не на обочине, а в кювете. В канаве.
Расходимся.
Я иду на деревянных ногах. Дурно. Ещё ведь толком не поела…
— Порядок? — спрашивает охранник. — Если этот альтернативно одарённый ещё заявится, мы его научим уважению.
— Спасибо, Степан, — улыбаюсь через силу. — Всё хорошо.
Хотя на самом деле — ничерта.
Заканчиваю плановый приём. Слава Богу сегодня ничего серьёзного. Ни одной кандидатки на консилиум. Это всегда тяжело. И больно. Потому что я частенько присутствую, как эксперт.
Ирония судьбы: я достигла немалых успехов в карьере. Меня уважают коллеги.
А в семье я была никем. Просто удобной. Функцией. А когда стала мешать, Дима показал своё истинное мелочное лицо.
— Таня! — Валя залетает ко мне, когда последняя пациентка уходит. — Ты как? Что там было?
— Как всегда в таких случаях, — пожимаю плечами. — Дима грозил юристами, прокуратурой. Кричал, что заплатил Вороновой пятьсот тысяч, а она, гадина, чудо не совершила.
— Так не ей же самой, — замечает Валя. — А Перинатальному Центру. Но… Вот урод! Да как он мог вообще?
— Просто, — усмехаюсь. — Дима… знаешь, он всегда был очень щепетилен в том, кто сколько вложил. Особенно если дело касается его.
— Вот только предъявляет тебе, — отзывается Валя. — А Кристине, Алле и Римме — хоть бы что. Хотя… Знаешь, Тань, я думаю, придёт время, и им он тоже выставит счёт.
— Мне наплевать, — прикрываю глаза. — Я уже всё, Валь. Не могу.
— Поезжай домой, — Валя садится рядом и обнимает меня. — Хочешь, я тебя завтра подменю?
— Не надо. Я тогда буду сидеть дома одна и… думать.
Я собираюсь. Всё делаю через силу. Каждое движение даётся с трудом. Нет, точно надо домой.
Сейчас соберусь и сяду за руль.
Добираюсь до своей «Хонды». Тепло. Распогодилось, на дворе, наконец, настоящее майское тепло. А ведь завтра уже лето…
Открываю дверцу. Хочу забрать внутрь и…
Не могу.
Меня ведёт. Кружится голова.
Сердце пропускает удар.
Нет, нет, только ничего серьёзного! Пожалуйста…
— Девушка, вам плохо?
Не успеваю ответить. Повернуться, как сильные руки подхватывают меня. Держат. Не отпускают.
И пахнет… кофеем. Тем самым, с трассы.
— Г-голова кружится, — признаюсь. — Я с-сегодня… перенервничала.
— Пойдёмте, — зовёт тот самый голос.
Он ведёт меня к знакомому «Мицубиси». А я, наконец, поднимаю на мужчину взгляд.
— Это вы? — вырывается у меня. — Трасса. Вы поменяли мне колесо.
— Да, — улыбается. — Это я. Вот мы и снова встретились. Держите, — и протягивает мне бутылку воды.
Пью. Дышу.
Дурнота потихоньку отступает. Но за руль я в таком состоянии не сяду. Лучше вызову такси…
— Вы здесь работаете? — мужчина кивает на Перинатальный Центр.
— Угадали, — пытаюсь улыбнуться.
Он внимательно глядит на меня и вдруг хлопает себя по лбу.
— Совсем забыл представиться! — смеётся. — Всеволод.
Всеволод.
По телу бегут мурашки. Не знаю почему.
Но неужели этот тот самый Сева, о котором говорила Олеся? Получается, в бардачке у Всеволода лежала её помада. Но кто он Олесе?
Муж?
Нет, вряд ли. Они похожи. Мне это сразу бросилось в глаза, как только я увидела Олесю.
А значит…
— Вы — брат Олеси? — спрашиваю. — Пациентки. У неё двойня. Мальчики.
— А вы — Татьяна Сергеевна?
— Точно, — хлопаю глазами. — Но как вы узнали?..
— Олеся сказала, что её обследовала добрая сонолог, — усмехается Всеволод. — А я, когда приносил ей вещи, видел на стенде вашу фотографию. Так что пазл сложился. Я почему-то так и думал, — произносит вдруг, — что вас зовут Татьяна.
— Почему? — снова отпиваю воду.
— Оно вам подходит, — сообщает. — Я работаю с людьми и разбираюсь в этом.
— И чем вы занимаетесь? — странно, но меня неожиданно увлекает этот спонтанный разговор.
— У меня сесть СТО по области, — сообщает Всеволод. — В Новокузнецк я тогда ехал к Олесе. Она как раз лежала на сохранении…
— У неё непростая беременность, — киваю. — Не волнуйтесь, у нас хорошие специалисты.
— Если они все такие же, как вы, Татьяна, то я более, чем спокоен, — серьёзно произносит Всеволод. — Как вы?
— Лучше, — отзываюсь. — Я сейчас вызову такси…
— Где вы живёте?
Вопрос прилетает в лоб. На миг я теряюсь, но Всеволод тут же добавляет:
— Я отвезу вас домой. За руль сейчас садиться не стоит.
Я смотрю на него. Чужого человека, которого вижу второй раз в жизни. И он проявляет ко мне столько участия.
Первая мысль: отказаться. Не быть должной.
Но он помог мне на трассе. И ничего не сказал. Может, Всеволод просто… хороший человек?
— Проспект Комсомольский, дом семьдесят, — сообщаю. — Четвёртый подъезд.
— Понял.
Мне получше. Ставлю «Хонду» на сигнализацию и с сожалением оставляю её на парковке. Моя машинка мне уже давно как родная и грустно её бросать…
Всеволод спокойно ведёт свой внедорожник. А я просто сижу. Ничего не делаю. Впервые за много-много лет. Все мои поездки были по делу: помочь Римме Яковлевне, отвезти-привезти Кристину, доехать до магазина.
А сейчас — непривычное чувство. Не могу его описать.
От меня ничего не требуют. Не ждут.
А я не могу расслабиться...
Не зря.
В кармане оживает смартфон.
Сжимаю кулаки. Наверное, Дима с очередной тирадой. Нет. От адвоката.
«Татьяна Сергеевна, к сожалению, вашу консультацию придётся перенести…»
— Чёрт! — ругаюсь. — Да что же такое-то, а?!
— Что-то случилось? — осведомляется Всеволод.
Я хочу промолчать. Не грузить. Но то, как он это спросил… Какой-то частью своей израненной души я чувствую: ему не всё равно.
Цепляюсь за надежду. Веру в людей, от которой уже почти ничего не осталось.
— Адвокат перенёс консультацию, — вздыхаю. — Теперь я попаду к нему неизвестно, когда.
Всеволод мгновение молчит. А потом спокойно и веско спрашивает:
— Какой вам нужен адвокат?
— Семейник, — отвечаю быстро, чтобы не начать думать. — Я… развожусь. А муж…
— Не хочет делить имущество? — по лицу Всеволода скользит кривая ухмылка. — Зять тоже не хотел. Но я нашёл для Олеси адвоката. Без шансом.
— Ужасно, — ёжусь. — Значит, мальчики…
— Будут без отца, — подтверждает. — К счастью. Зять не был примером для подражания.
— Был?
— Да. Угорел по пьяной лавочке.
— Простите.
Как неожиданно я оказалась свидетельницей чужой непростой судьбы. И… ещё больше прониклась этой незнакомой мне пациенткой Олесей.
Всеволод тем временем достаёт смартфон. Что-то пишет. Отправляет.
— Скажите свой номер, — просит. — Я вышлю контакты. А так… вам позвонят.
— А это… удобно? — чувствую себя не в своей тарелке.
— Я чиню машину Василию Логинову, — улыбается Всеволод. — Всё в порядке.
Василий Логинов!
Вот это да.
Крутейший адвокат, который собаку съел на бракоразводных процессах. Я на него даже не замахивалась…
Я записываю номер, а Всеволоду уже приходит ответ.
Меня охватывает странное чувство. Будто сейчас происходит нечто… судьбоносное.
— Отлично, — Всеволод смотрит мне в глаза. — Василий вас ждёт.
— Когда?
— Завтра.
Татьяна
Завтра.
Уже сегодня.
Магическое слово, в которое я просто не могла поверить!
Неделю назад моя жизнь развалилась на куски. Исчезла. И я жила на автомате. Как во сне. Удары сыпались один за другим. А вчера, когда мне стало плохо на парковке, я подумала — всё. Не выдержу. Не смогу.
А потом появился Всеволод. Поддержал меня. Отвёз домой. Договорился с самым лучшим адвокатом в области.
Конечно, платить буду я, но… Чёрт, мне даже немного страшно! Наверное, я просто разучилась верить в хорошее. Но… что-то внутри меня всё равно живёт. Держится.
Офис Василия Логинова оказывается простым и лаконичным. Ничего, отвлекающего от работы.
Я прижимаю к себе папку с документами. Вчера вечером всё же нашла в себе силы и съездила в дом, предварительно уточнив у соседки, дома ли Дима.
— Ох, Танька! — сокрушалась тётя Нина. — Со свету тебя сживают. А ты борись! Дели все салфетки, пусть подавится! Кристинку только жалко, — добавляет вдруг. — Совсем забили на девку…
От этих слов больно. Я растила Кристину. Делала что могла.
Криво усмехаюсь. Теперь-то у Кристины есть «такая» Алла. Которая, судя по всему, на пару с Димой разрешает племяннице всё.
В доме было тихо. И грязно. Ноги прилипали к полу, а носки после визита пришлось стирать.
И Дима не обратил на это внимание. Хотя мне постоянно говорил, что где-то что-то не так.
Я быстро нашла чеки. Дима не тронул мою тумбочку. Он, кажется, вообще не знал, что я что-то храню. А у меня с детства всё это въелось на подкорку.
Я порывалась протереть пыль. Била себя по рукам, чтобы не начать поправлять, переставлять. Потому что в доме всё стало
Слова Аллы крутились в голове, когда я проходила мимо запертых гостевых комнат.
Мою детскую Дима отдал Кристине. А Алле выделил новую.
Я не стала проверять, какую именно комнату Алла переделывает под детскую. Просто забрала чеки и ушла.
Тётя Нина качала головой, глядя на меня со своего участка.
— Козёл Димка, — донеслось мне вслед бормотание. — Нахлебается он с Берсеневской дочкой…
И вот сейчас я сижу в приёмной у Логинова. С работы пришлось отпроситься, но заведующая отнеслась к этому очень лояльно, особенно после вчерашнего.
Это… удивительно. Мне помогают посторонние люди. А близкие — вырвали сердце и растоптали.
Вот уж точно
— Татьяна Сергеевна, Василий Васильевич вас ждёт, — улыбается секретарша.
Я поднимаюсь прямая как палка. Строгий костюм стесняет движения. Я всю жизнь предпочитала свободный стиль, который сейчас в моде, но Диме нравилось, чтобы я носила классику.
Как Алла.
Вся моя жизнь была как у Аллы.
Хватит.
Логинов оказывается приятным мужчиной под сорок.
— Здравствуйте, — улыбаюсь смущённо. — Надеюсь, я не заняла ничьё место…
— Нет, — Логинов улыбается в ответ. — Клиента вызвали в срочную командировку, как раз образовалось «окошко».
— Это хорошо, — киваю.
Не люблю занимать чужие места.
— Всеволод сказал, — начинает Логинов. — Что у вас проблемы с разделом имущества. Супруг вывел активы?
— Нет, — качаю головой. — Он просто… не хочет делиться. Считает, что я возьму миллион и не буду ему мешать наслаждаться первой любовью.
— А общая стоимость имущества, конечно, больше? — Логинов проницательно смотрит на меня.
— Я подсчитывала — около двенадцати миллионов, — выдыхаю. — Но, скорее всего, больше. Я точно не знаю, сколько муж зарабатывает. И ещё он потратился на… любовницу. Оплатил ей ЭКО.
— Брачный контракт есть? — уточняет Логинов. — Я спрашиваю, потому что мне надо знать, на чём основана уверенность вашего супруга.
— Нет.
— Дайте, пожалуйста, документы.
Логинов изучает бумаги. Сижу как на иголках. Умом понимаю, что у Димы нет никаких оснований требовать от меня уйти с голым задом, но…
Всегда есть «но», вбитое мне за тринадцать лет.
Не будь эгоисткой. Давай по-человечески. Благородные слова, которые извращает жадность.
— Татьяна Сергеевна, — усмехается, наконец, Логинов. — Требования вашего супруга неправомерны. Все документы в порядке. И фирма, и дом — совместно нажитое имущество, как и счета. Я сделаю запрос в банк насчёт всех известных вам счетов. А также… — пауза, — напишу ходатайство о наложении обеспечительных мер.
— Это значит, — вздрагиваю, — заблокировать всё?
— Именно, — кивает. — Тогда Дмитрий Алексеевич не сможет попытаться вывести средства.
— А он, — чувствую себя дурочкой, — не может забрать дом, потому что земля — его, как и старый дом?
— Нет. Потому что в кадастре указаны актуальные характеристики строения. Разделу подлежит именно оно.
У меня не то чтобы падает камень с души. Нет. Но становится… спокойнее.
Я была права: Дима всё выдумал. Он не имеет права ни к чему меня принуждать.
Всё… не страшно. И его крики про иски. Состава преступления нет! Ничего нет…
Логинов составляет иски. Развод. Раздел имущества. Экспертиза Диминой фирмы будет проходить в рамках суда. Запрос в банк. Ходатайство. Всё по полочкам.
Дорого. Долго.
Возможно — полгода.
Но оно того стоит. Все чеки я собирала не зря.
— Всё будет хорошо, Татьяна Сергеевна, — ободряюще улыбается Логинов на прощание. — Правда — юридическая и моральная — на нашей стороне.
Мораль.
Любимое слово тех, кто хочет оставить тебя без ничего.
А я… не хочу поступать по совести. Потому что у Димы её нет.
Выхожу из конторы и присаживаюсь на лавочку. Я никогда не была в этом дворе. Новостройка, закрытая территория и зелень.
А ведь я всегда хотела жить именно в квартире.
Пусть Дима забирает дом. Выкупает, делает что хочет. Я не буду там жить. Никогда.
Так, я ведь обещала позвонить Всеволоду…
— Татьяна, — он тут же принимает вызов. — Как всё прошло?
— Хорошо, — отзываюсь. — Адвокат сказал, что процесс затянется, но… всё нормально.
— Прекрасно, — усмехается Всеволод. — Так держать. И, Татьяна, не сочтите за дерзость, но вам очень идёт светлый цвет.
Что?
О чём это он?
Чёрт, неужели Всеволод обратил внимание на мои отросшие корни?!
— Всё в порядке, — заверяю его. — Я… Спасибо вам. Большое спасибо.
— Пустяки, — почти вижу, как он пожимает плечами. — Если вам что-то понадобится — обращайтесь.
— Да. Хорошо. Конечно.
Хотя чувствую, что после того, сколько Всеволод сделал для меня, я вообще побоюсь к нему подходить.
А корни…
Включаю фронтальную камеру. Смотрю на себя.
Мои волосы. Прекрасные. Светлые. Вьющиеся.
Я губила их, как губила себя.
Хватит.
— Тань, — удивляется Люда — моя парикмахер. — Ты ли это? Я тебя десять лет крашу в каштан! А сейчас хочешь вернуться в свой цвет. Что случилось?
— Я развожусь.
Отвечаю легко и просто. Потому что больше нет смысла это скрывать. Все знают. Коллеги, соседи. Наши с мужем друзья, которые не звонят мне и вообще были всё это время Димиными…
— Сразу вернуть твой цвет мы не сможем, — предупреждает Люда. — Сделаю самое близкое. И завью. А вообще… Молодец, Тань.
Простые слова поддержки. Такие важные. Нужные. Ведь Люда сама развелась после тридцати лет брака…
Я не знаю, что чувствую, пока Люда красит меня. Я не помню себя. Забыла. Потеряла. А теперь нахожу. Собираю по кусочкам. И волосы — один из первых шагов.
— Готово, — улыбается Люда. — Ты красотка.
Смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Это — уже не прежняя Таня. Не та, что была много лет назад. Но и не та, которая вошла в парикмахерскую с отросшими корнями.
Эту Таню мне ещё только предстоит узнать.
Я не копия. Я это я.
А Дима пусть будет с Аллой.
Пусть ему влюблённое сердце подскажет, как лучше пресмыкаться перед её отцом!
Дмитрий
Суббота наступает быстро.
Я сижу в машине, жду Аллу и… волнуюсь, чёрт возьми! Ведь пятнадцать лет назад я просил руки своей любимой в кабинете вице-мэра. К даче меня на пушечный выстрел не подпускали. А теперь Вадим Викторович сам пригласил меня.
Это значит — одобрение. Я получил что хотел.
— Ал, — спрашиваю, когда мы едем по трассе. — Как ты?
— Всё хорошо, — улыбается и кладёт ладонь на живот. — Наша доченька с нами. Инна Анатольевна проверила все мои анализы, назначила ещё гормоны.
— И почему случилось… это? — мне до сих пор трудно об этом говорить. — Она сказала?
— Видимо, какой-то сбой, — вздыхает Алла. — В конце концов, многоплодная беременность сама по себе патология…
Я беру любимую за руку. У меня ёкает сердце.
Алле тяжело, но она держится. Плакала только после скрининга. Потом — ни слезинки. Старается прожить горе. Ведь мы нужны будущей дочке.
А Таня… тоже теряла ребёнка. На большем сроке. Я не мог к ней подойти. Было стыдно. Потому что вместо скорби я чувствовал… облегчение. Если бы наш с Таней ребёнок родился, меня бы камнями закидали, вздумай я потом уйти к Алле. Пришлось бы ждать совершеннолетия сына. А так ничего меня не держало.
Нет, я что-то к Тане чувствовал. С ней было удобно. Она делала, что должна делать жена. Поднимала Кристинку. Но племянница выросла и больше не нуждается в няньке. Ей нужна подружка. А Таня дружить не умеет. Вечно считает, что она знает лучше других. Живёт умом, а не сердцем. Но своё сердце надо слушать прежде всего.
А моё сердце вело меня к Алле.
И пусть мы изначально не планировали двойню, но когда эмбрион поделился, я воспринял это как знак свыше: всё правильно.
То, что произошло, — трагедия. Ужасная. И я буду рядом с Аллой. Помогу любимой всё это пережить.
Дача Берсеневых окружена высоким кирпичным забором. Трёхэтажный дом отбрасывает длинную тень.
Нас встречает Ольга Львовна — мать Аллы и моя будущая тёща.
— Аля, — улыбается она. — Как доехала? Как малышка?
— Всё хорошо, мам, — отзывается Алла. — Дима водит очень аккуратно.
Ольга Львовна переводит на меня взгляд. Смотрит снизу вверх: она низенькая и полная. В прошлый раз мать Аллы даже не взглянула в мою сторону.
— Здравствуйте, Ольга Львовна, — протягиваю букет орхидей: Алла подсказала, какие цветы любит мать. — У вас прекрасный цветник.
— Это альпийская горка, — поджимает губы. — Я рада, Дима, что Аля счастлива с тобой.
Чёрт, вот и пойми, рада она или нет. Впрочем… какая разница? Мы с Аллой взрослые люди, и разрешение на брак нам не нужно ни от кого.
Ольга Львовна накрыла стол на веранде. Вадим Викторович уже сидит в своём плетёном кресле и внимательно следит за мной из-под кустистых бровей.
— Добрый вечер, — здороваюсь. — Как ваше здоровье?
— Не жалуюсь, — отзывается Вадим Викторович. — А вот тебе, Дмитрий, стоило бы обратиться к неврологу.
— Зачем? — моргаю. — Я здоров как бык.
— И такой же несдержанный. — Берсенев берёт бутерброд с красной икрой. — То, что ты устроил в Перинатальном Центре, это…
— Я защищал свою семью! — перебиваю. — Я заплатил…
— Заплатил, — кивает. — Но это не даёт тебе никакого права требовать невозможного. Нельзя совершить чудо по заказу. И… что там с твоей действующей женой? Татьяной, кажется.
— Моя жена — Алла, — отвечаю горячо. — А Таня — ошибка.
— Это я уже понял. — Вадим Викторович доедает бутерброд и смахивает крошки салфеткой. — Но за свои ошибки надо платить.
— О чём вы?
— О том, Дмитрий, что моя дочь хочет поскорей выйти замуж. Для неё это важно.
— А для вас?
Внутри словно накололи льда.
— Для меня важно, чтобы она была счастлива, — отрубает Берсенев. — И если Алла счастлива с тобой, я приму её выбор.
— Я сделаю Аллу самой счастливой на свете, — обещаю. — А Таня… Она всё понимает. Мы обо всём договорились. Не волнуйтесь.
— Похвально, — кивает. — А я уже начал волноваться, что ты — типичный жлоб и крохобор, который выбился в люди и решил, что теперь ему всё можно.
Его слова задевают за живое. Но я проглатываю обиду. Ради Аллы. Она очень любит родителей. Мне вовсе не нужно напряжение в новой семье. Потому что мать Тани — Мария Алексеевна — всегда относилась ко мне настороженно. Особенно после того, как я принял решение забрать Кристинку.
— Уж прости, Тань, — сказал тогда я. — Но твоя мать для меня — чужая женщина, а племянница — родной человек. Моя кровь. Я её не брошу.
И Таня послушалась. Промолчала. А сейчас…
Ладно, разберусь. Не хочу портить такой знаменательный день мыслями о прошлом.
— Я рад, что ты лучше, чем я о тебе думал, — продолжает Вадим Викторович. — Значит, мои слова не пропали втуне, и ты не пойдёшь и дальше скандалить с Перинатальным Центром.
— Я обещал Алле, — стараюсь улыбаться, хотя скулы сводит. — Она не хочет лишней шумихи. И я… не буду никуда писать.
— Прекрасно, — наклоняет голову Берсенев. — В таком случае можно садиться за стол. Ольга Львовна сегодня расстаралась.
Мать Аллы работала в администрации и занималась обхаживанием гостей. Она знает толк в застольях.
На душе… странно.
Моя мать всю жизнь впахивала на огороде, чтобы прокормить меня и сестру. Таня ей помогала всю дорогу. А Алла бесконечно далека от этого. Я её не виню: она выросла в совершенно другой семье. Да и притом Алла беременна. Ей нельзя на грядки. А, значит, матери в этом году будет некому помочь…
Что ж, придётся кого-нибудь нанять. Не Кристинку же загонять в огород. Молодая девчонка, успеет ещё наработаться, её Таня и так загоняла по дому всё делать. А у Кристинке учёба, ей отвлекаться нельзя.
К слову, как там племянница?..
— Ал, — спрашиваю. — Как вы прошлись по магазинам с Кристинкой?
— Замечательно, — улыбается любимая. — Обновили ей гардероб. Такая красивая девочка, а носила балахоны. Но мы подобрали кое-что базовое у «Киры Пластининой».
Киваю. Без понятия, кто это такая. Но звучит внушительно. Алла знает в этом толк. Не то что Таня. Я пытался заставить жену одеваться со вкусом. Так, как это делала Алла. И даже получилось. Но Таня всё равно носила вещи
И вообще, она вся —
— Когда тебе рожать, Аля? — вдруг спрашивает Ольга Львовна.
— Через двадцать восемь недель, — негромко произносит Алла. — Но двойни обычно рождаются раньше…
Осекается. Бледнеет.
Она забылась. Представила, что наша девочка до сих пор с нами. А ведь малышка по-прежнему внутри Аллы. Но вместе с тем её больше нет.
Сжимаю руку любимой. Я рядом. Всегда буду рядом.
— Переночуете у нас? — беспокоится Ольга Львовна, бросая быстрый взгляд на Вадима Викторовича.
— Нет, — качает головой Алла. — Я хочу домой.
— Вы живёте в Димином доме? — уточняет будущая тёща.
— Да, — киваю.
— А твоя жена?
— Она у матери. Скоро заберёт все свои вещи.
И почему они постоянно говорят о Тане? Почему их заботит судьба совершенно постороннего человека, который, к тому же, вставляет палки в колёса и мешает счастью их родной дочери?
У богатых свои причуды.
Домой возвращаемся уже к полночи. Кристинки нет. Наверное, у подружки своей. Лиля, кажется. Или Лина. Не помню.
Алла молчит всю дорогу, только глядит в окно. Не трогаю. Ей больно.
Я наелся от пуза у Берсеневых, поэтому засыпаю сразу, как добираюсь до кровати.
А просыпаюсь от звука… пилы.
Что?
Распахиваю глаза. Прислушиваюсь.
Да, точно. Кто-то что-то пилит. Обычной пилой.
Звук идёт справа. Из той комнаты, которую Алла хочет сделать детской. Мы уже даже кроватку купили. Розовую. Деревянную. Двойную…
Звук повторяется.
Поднимаюсь и иду проверить. Распахиваю дверь и застываю как вкопанный.
Потому что Алла стоит с ножовкой и распиливает кроватку…
Дмитрий
В первое мгновение мозг отказывается понимать, что происходит.
Это какой-то дурной сон. Быть такого не может!
А потом Алла всхлипывает, и меня точно током ударяет.
— Ал, Ал, — подбегаю к ней и обнимаю. — Что ты делаешь?
— Я идеальная, — исступлённо шепчет Алла. Ножовка выпадает из её ослабевших пальцев. — Идеальная, Дим! А тут… наша доченька… — она закрывает лицо руками. — Я решила: зачем нам двойная кроватка? Теперь одинарной хватит…
— Любимая, — беру её за руки, — мы можем купить новую. А эту — продать кому-нибудь…
Мельком оглядываю кроватку. Алла немного повредила покрытие, но ничего, можно покрыть сверху лаком… Чёрт, почему я вообще думаю о подобной ерунде в такой момент!
— Или не продать, — быстро поправляю себя. — А просто отдать тем, кто нуждается. Ты же организовывала благотворительные сборы на бездомных животных, значит, и для людей сможешь.
— Я не буду говорить об этом, — Алла закусывает губу. — Я… не могу.
— Хорошо, — прижимаю к себе любимую. — Мы просто уберём двойную кроватку на чердак.
Алла кивает, а я немного выдыхаю.
Признаться, в первый миг я испугался. Подумал, что Алла сломалась. Но моя любимая сильная. И при этом ранимая.
Я пообещал, что не буду писать жалобы на Воронову и Таню, но… чёрт, как же хочется!
Быть может, столкнись Таня с настоящим судебным процессом, она бы передумала делить имущество.
Кроватка весит больше тридцати килограммов, поэтому сам на чердак я её не потащу. Разберу потом. А пока оставляю всё как есть.
Держась за руки, мы с Аллой спускаемся на первый этаж. И как раз вовремя: входная дверь открывается, и в дом заходит…
— Крис! — улыбается Алла, поглаживая живот. — Я так тебе рада!
— Привет, — машет рукой племянница. — Дядь Дим, Алла, вы так классно смотритесь вместе! Прям такие няшные, я не могу!
— Спасибо, — Алла подходит к Кристинке, и они обнимаются. — Как ваша вечеринка?
— Просто огонь! — восклицает та. — Лика так классно всё организовала.
Племянница улыбается, но как-то странно вздыхает. Отводит взгляд. Алла тоже замечает это и спрашивает:
— Крис, что-то случилось?
— Да нет, всё норм… — тянет Кристинка. — Просто… просто Сашка на меня даже не смотрел! Мы позавчера с ним гуляли, хотели потанцевать, а на вечеринке он… — шмыгает носом, её губы трясутся, — общался с Маринкой из «Б» класса…
Сашка… Сашка?
Кажется, это одноклассник Кристинки. Она влюблена в него. Только Сашка не отвечает взаимностью. У него довольно состоятельная семья: отцу принадлежит несколько шахт.
Чёрт, такое чувство, что история повторяется.
— О, Крис! — Алла снова обнимает её. — Как я тебя понимаю. Очень тяжело, когда разлучают с тем, кого ты любишь.
— Я так рада, что ты меня понимаешь, — всхлипывает Крис. — А тётя Таня постоянно говорила, что Сашка меня использует!
— Крис, — вздыхает Алла. — Я на твоей стороне. За чувства нельзя осуждать. Тебе просто надо… раскрепоститься. Стать уверенней в себе. И твой любимый сразу это заметит.
— Алла, спасибо! — Кристинка бросается Алле на шею. — Ты самая лучшая на земле! Жду не дождусь, когда ты станешь моей тётей! А ещё жду сестрёнок…
Дёргаюсь.
Мы не сказали Кристинке. Знают только я и родители Аллы. Даже своей матери я ничего не сообщил. Она начнёт сокрушаться, действовать на нервы, разболтает всё своему Илье Тарасовичу…
Нет, не время. Потом. Пока говорить об этом слишком больно.
— Как подготовка к экзаменам? — спрашиваю для проформы. Всё равно Кристинка будет поступать платно. Я могу себе это позволить.
— Норм, — отмахивается. — Успею. А, дядь Дим, наша класснуха просила тебя позвонить ей.
— Зачем? — удивляюсь.
— Что-то насчёт выпускного, — пожимает плечами. — Тёть Таня была в родительском комитете. А теперь всё.
А ведь верно. Всеми школьными вопросами всегда занималась Таня. Находила племяннице репетиторов, помогала в организации праздников. Одно время даже заведовала кассой «на нужды класса».
Я вообще этого не касался. Но... не просить же Аллу. У неё стресс. Ей нельзя лишний раз волноваться. А у меня — поставки.
— Кристин, — гляжу на племянницу. — А ты не можешь как-нибудь сама? Сейчас столько всего навалилось. Может, тётя Таня всё-таки доделает дело…
— Ага, как же! — фыркает. — Она даже на последний звонок ко мне не пришла!
Точно, Тани не было на последнем звонке, хотя я ждал, что она придёт поддержать Кристинку. Всё-таки не чужие люди.
Но Таня закусила удила.
— Крис, — качает головой Алла. — Дай Тане время.
— Она ударила меня! — припоминает племянница. — За то, что я хотела немного развлечься. Я не хочу тухнуть! Не хочу быть серой массой и тратить свою молодость за зубрёжку! Я хочу быть, как ты! — смотрит на Аллу горящими глазами. — Ты такая крутая. У тебя всё-всё получается. Ты шикарная и идеальная!
Алла улыбается, а у меня теплеет на сердце. Всё же я сделала правильный выбор, когда послушал своё сердце и открыл его для Аллы.
Она ведь вернулась внезапно. В конце сентября.
Тогда я просто жил. По инерции. Работал, приходил домой. Ел Танины завтраки и ужины. Честно старался быть хорошим мужем.
Но не отцом.
Таня хотела детей, и я это знал. Но чувствовал: не время. Не надо. Сама судьба в самом начале дала знак, когда у Тани случился выкидыш. Не стоит торопиться, навешивать на себя дополнительные оковы.
Я заходил на страничку Аллы в соц. сети. Нечасто. Потому что после никак не мог нормально прийти в себя. Огрызался, раздражался. Мне казалось, что я живу как во сне, а жизнь проходит мимо.
Алла выкладывала много фотографий. Не сказать, что у неё так уж много подписчиков или особо регулярный контент, но снимки она делала очень красивые.
У Аллы была своя фотостудия, она работала на свадьбах, днях рождения и других мероприятиях.
А потом был провал. Тишина. Очень мало постов. И ничего о муже.
Я помнил его. Наш земляк, перебравшийся в Москву, на двенадцать лет старше Аллы. Он уже тогда занимал должность в «ГазПроме», был перспективным и хватким. С нужными родителями и связями. Не то что я.
И вот теперь о нём — ничего. Алла и раньше почти ничего о нём не писала, но потом наступила тишина.
А ещё у неё на страничке не было никакой информации о сыне…
— Он умер сразу после рождения, — шептала любимая. — Врачи сказали — генетическое заболевание. От его отца. Дим, я так боюсь! А вдруг на самом деле я была виновата?
— Я оплачу все генетические тесты, — я держал Аллу за руки и покрывал поцелуями её пальцы. — Всё, только бы ты была счастлива!
В тот день я как раз листал страницу Аллы. Ушёл на работу пораньше: было тошно от завтраков Тани. Она всегда поливала оладьи клубничным вареньем. Как я люблю. Подавала на стол с пылу с жару.
Но мне нужно было не то!
Я одел Таню, как Аллу, заставил покрасить волосы, но не приблизился к тому, что хотел.
И это убивало.
Желудок урачал, поэтому я решил заехать в ресторан позавтракать. Могу себе позволить. Имею право. К тому же мы с Аллой часто бывали там. Когда были вместе. Я подрабатывал во время учёбы: разгружал вагоны, калымил в автосервисах, но не мог достичь того уровня, чтобы Вадим Викторович посчитал меня равным своей дочери.
В ресторане тихо.
Ноги сами несут меня к дальнему столику, где мы всегда сидели с Аллой. Концепция зала сменилась, столик подвинули. Ну и пусть. Я помню, как было…
Взгляд цепляется за женщину, сидящую на месте Аллы.
Моргаю. Не понимаю, а потом…
Сердце останавливается. Удар. И проламывает грудную клетку.
За столиком — Алла.
Моя Алла. Здесь.
— Ал, — зову хрипло, не узнаю собственный голос. — Это ты?
Она вздрагивает. Поднимает взгляд от смартфона.
— Дима? — шепчет одними губами. — Как… как ты нашёл меня?
— Я не искал, — чувствую себя идиотом. — Зашёл поесть. А ты… откуда? Когда вернулась?
— На прошлой неделе, — Алла пожимает плечами, убирает гаджет и… улыбается. — Решила, что хватит с меня столицы. В ней всё ненастоящее. Ужасное.
— А твой… муж тоже вернулся? — стараюсь говорить спокойно, но нихрена не получается.
— Я не замужем, — отзывается… любимая. — В разводе. У нас… не получилось.
Не получилось.
Вот и у меня — не вышло. С Таней. У Аллы — со своим богатым мужем.
— Я угощу тебя завтраком, — произношу быстрее, чем соображаю. — Креп с лососем? — смотрю Алле в глаза.
— Ты помнишь? — улыбается.
— Да.
Между нами — тишина. В ресторан заходят ещё люди. А мне наплевать. Потому что Алла — здесь.
И я — с ней.
Возвращаюсь из мыслей.
Алла и Кристинка выбирают еду в доставке. Я, конечно, люблю больше домашнее, но Алле вредно долго стоять на ногах.
А ещё надо бы посмотреть новую кроватку...
— Дядь Дим, — зовёт племянница. — У меня денежки на карте закончились. Скинь ещё, пожалуйста.
— Сейчас.
Захожу в приложении и...
Красная плашка. Словно клеймо.
«Ваши счета заблокированы по решению суда...»
Что?!
Бегу на улицу. Залезаю в почтовый ящик. Меня колбасит. Выбрасываю газеты и листовки. Вот оно. Заказное письмо.
Суд заблокировал мои счета по ходатайству адвоката Татьяны Сергеевны Герасимовой...
Чёрт!
Таня... Как она могла так с нами поступить?!
Татьяна
Я слышу скандал уже на лестничной площадке.
Крики раздаются из нашей квартиры. Вернее, крик. Моя мама не повышает голос. Зато Римма Яковлевна ни в чём себе не отказывает:
— Как она могла, Маша?! Как твоя дочь могла так поступить с моим Димочкой?
— Точно так же, как твой родненький сыночек поступил с ней, — усмехается моя мама.
— Неблагодарные! — разоряется свекровь. — Димочка тринадцать лет на Таню потратил! Человека хотел из неё сделать…
— Вот как — человека? А мне казалось, он старательно лепил из Тани свою любимую Аллочку.
— Не смей! — взвизгивает Римма. — Не смей обвинять моего сына в том, что он любит! А твоя Таня, она никогда его не любила! Любила бы, не подала бы в суд! Боже, стыд-то какой! Судиться из-за денег и метров…
— Прекрасно, Римма. Вот только так говорят люди, которые сами ничего не нажили и всё получили готовенькое. Тебе-то сын всё купил.
— Маша! Как ты можешь?! За что ты так со мной?
— Я молчала тринадцать лет, — сухо отвечает мама. — Не хотела рушить семью дочери. Я всё видела, Римма. Видела, как ты её гнобишь, ни во что не ставишь. Таня… она потеряла моего внука на твоих чёртовых грядках!
— Я не виновата! — в голосе свекрови прорезываются истеричные нотки. — Не виновата, что Таня выкинула!
— А я не виновата, что твой сын повёл себя как скотина и хочет выставить мою дочь из этого брака с голым задом.
— Вы не можете так с нами поступить! Аллочка в положении. Кристиночке надо поступать. Платье на выпускной покупать. А у меня пенсия маленькая, я всю жизнь продавщицей горбатилась! А Таня заблокировала счета Димочки. Не по-людски это, Маша.
— Так проблема только в деньгах? — почти вижу, как мама пожимает плечами. — Так пусть твои новые сваты копеечку подкинут. Димочке-то не привыкать перед ними унижаться…
— Замолчи! Закрой рот!
— Командовать у себя дома будешь. А теперь — спасибо, что зашла.
Входная дверь распахивается, и в подъезд буквально вылетает красная как рак Римма Яковлевна. Поправляет волосы и замечает меня.
— Так ты мне отплатила за доброту, Таня? — её трясёт. — Я к тебе со всей душой, а ты…
— Так себе у вас душа, — складываю руки на груди. — До свидания, Римма Яковлевна.
— Я приду с Димочкой в суд! — расправляет плечи, смотрит на меня с презрением и… страхом. — У него семья, ему деньги нужнее!
— И вам всего хорошего. — С этими словами я захлопываю дверь перед носом свекрови.
Она ещё что-то кричит, но быстро успокаивается.
— М-да, — мама наливает нам чай. — Стыдоба-то какая: мамочка прибежала защищать своего с
— Давно она пришла? — беру пирожное.
Сегодня я закончила вовремя, поэтому могу позволить себе немного… отдохнуть. Без бесконечной готовки, уборки и грядок.
— Да вот перед тобой. Сперва улыбалась, змеища, затем принялась скандалить. Я с ней церемониться не стала. Она мне больше никто.
— Спасибо, мам, — выдыхаю. — Что встала на мою сторону.
— А как надо было? — наклоняет голову. — В лучших традициях мыльных опер сказать «сама виновата» и придумать бред про «позор семьи»?
— Не знаю, — пожимаю плечами. — Просто… так получается, что от чужих я вижу больше добра, чем от своих. К тебе это не относится, — добавляю быстро.
— К сожалению, оно часто так и есть. — Мама обнимает меня за плечи. — Ешь давай. Чует моё сердце, отбиваться нам ещё придётся.
Мама как в воду глядит.
Валя позвала меня в кино на байопик. Я не фанатка Майкла Джексона, но хочется просто провести время спокойно.
Дима не любил ходить со мной в кино. Вернее, ходить он ходил, но не выпускал смартфон из рук. В самом начале мы водили на разные премьеры Кристину, но в какой-то момент Дима стал ссылаться на работу и перестал участвовать в «семейных походах».
Уже собираюсь выходить, как вдруг смартфон оживает.
Дима.
Ох, приготовиться к манипуляциям и потоку помоев…
Что там Логинов говорил на этот счёт? Спокойствие и доброжелательность — наше всё. Правда на моей стороне.
— Да, — принимаю вызов. — Слушаю.
— Тань, — негромко вздыхает Дима. — Я такого от тебя не ожидал.
Прикрываю глаза. Сердце ещё сжимается, но уже намного меньше. Каждым своим действием Дима планомерно убивал мою любовь.
— Я тоже от тебя такого не ожидала, — отзываюсь.
— Тебе не стыдно? — пытается давить. — Ты пошла в суд. Заблокировала мои счета. Тань, я теперь даже машину заправить не могу. А если Алле станет плохо? Как я отвезу её в больницу? Ты об этом подумала?
Спокойно. Спокойно. Дышу.
Я больше не добрая Таня, которая последнюю рубашку отдаст, лишь бы всем было хорошо. Лишь бы все не плакали и улыбались.
Хватит.
— Есть такси, — отвечаю ровно. — Скорая помощь. В конце концов, Алла всегда может занять денег у своих родителей.
— Тань, — хрипло отзывается Дима: я знаю, что попала в болевую точку, — Тань, я давай решим всё спокойно. Без лишнего стресса.
— Давай решим, — киваю. — Составим мировое соглашение. Ты же знаешь, читал мои требования: я не прошу ничего сверху. Только то, что положено мне по закону.
— Это огромные деньги! — рявкает. — Ты представляешь, что будет, если я выведу их из бизнеса? Угольная отрасль и так на ладан дышит, в этом году идёт передел всего, а ты…
— Нет, Дим, — усмехаюсь. — Это не я. Это ты. Ты рассчитывал, что я молча уйду. А так… финансово ты не готов к разводу и содержанию семьи.
Я знаю, что говорю. Я бью его. Без оскорблений. Потому что не хочу опуститься до уровня Риммы и Кристины.
Дима тяжело дышит в динамик. Я жду. Хочу знать, что он мне ответит.
— Давай встретимся и всё обсудим, — наконец предлагает Дима.
— Хорошо. У тебя есть адвокат?
— Пришлось найти, — цедит. — Тань…
— Ты сам предложил встретиться пятнадцать секунд назад, — напоминаю. — Я соглашаюсь. Мой адвокат говорит, что это — хорошая идея.
— Что с нами стало, Тань? Мы пошли… к юристам!
— Хватит, Дим, — отрезаю. — Когда и где мы встретимся?
— В конторе у твоего адвоката есть просторная переговорная, — произносит отрывисто. — Там. Завтра. Я подъеду со своим представителем.
— Во сколько?
— После обеда. С утра у меня… дела.
— Хорошо. У меня тоже.
Завтра я дежурю. В ночь. В Перинатальном Центре сонолог должен быть круглосуточно.
Когда мы с Валей встречаемся в торговом центре, она сразу спрашивает:
— Дима звонил?
— Да, — киваю. — Как ты узнала?
— У тебя всё на лице написано, — подруга усмехается невесело. — И вообще… — осекается. — Ой, кто к нам идёт…
Валя произносит это с сарказмом.
Прослеживаю её взгляд. Из бутика вечерних платьев выходит Алла. А следом за ней — Кристина…
Татьяна
Подружки не видят меня с Валей, но зато мы слышим каждое их слово.
— …Сашка снова говорил об…
Сколько раз я слышала эти слова? Сколько раз участвовала в бессмысленных разговорах, которые неизменно заканчивались слезами и криками Кристины, что я её не понимаю?
И снова здоров
Сашка — первая любовь Кристины. В последний раз, когда мы с племянницей разговаривали о нём, он не отвечал ей взаимностью. Потом Кристина перестала делиться, но я узнавала, что они гуляют вместе. Видимо, Сашка всё же снизошёл до по уши влюблённой в него девчонки.
Вот только ничего хорошего в этот нет. Про этого Сашку я знаю много нехорошего. Он — мажор в худшем смысле этого слова. Самовлюблённый сексист. Меняет девчонок как перчатки. И считает, что ему всё позволено. Когда мы с Кристиной говорили о нём, он держал её на коротком поводке, изводил перепадами в духе «или к сердцу прижмёт, или к чёрту пошлёт».
Я слушала племянницу, и у меня волосы дыбом вставали. Сашка манипулировал Кристиной почём зря, а она ради него была на всё готова. Я говорила её, что Сашка её использует, но… для племянницы я уже давно перестала быть авторитетом.
А Дима вообще не вникал в тонкости девичьего сердца.
И вот теперь Кристина говорит об этом всём Алле.
Боже, как я упустила то обстоятельство, что племянница всё же начала встречаться с Сашкой?
— Крис, — мягко улыбается Алла. — Слушай своё сердце. Как оно говорит тебе, так и делай.
Да ты вообще её не слушаешь! Тебе наплевать! Я же вижу, как ты смотришь сквозь неё!..
Я уже делаю шаг в их сторону, как вдруг Валя берёт меня за руку.
— Таня, нет, — смотрит мне в глаза. — Просто нет. Крис не послушает тебя. Ты только силы потратишь.
— Валь, — беспомощно смотрю на подругу. — Она же ей сейчас такого наговорит…
— Пусть говорит! — отрезает. — Пусть. Крис тебя не слушала. Делала всё по-своему. Алла хочет быть добренькой за чужой счёт. И да, ей может быть наплевать. Но Крис восемнадцать! По закону она — взрослая девушка…
— А по мозгам… — начинаю и замолкаю.
Я сейчас говорю, как Дима. Выворачиваю факты так, чтобы они соответствовали моему внутреннему состоянию.
Господи, как это тяжело!
Я ведь помню Кристину другой. Милой девочкой, оставшейся без родителей. Римма и Дима просто привели её к нам. Меня, по сути, не спрашивали, хочу я заменить племяннице мужа маму или нет. И я свыклась со своей ролью. Сжилась с ней. Потому что иначе сошла бы с ума от понимания, что в какой-то степени просто…
Всё это пролетает в мыслях за мгновение.
Кристина права. Я ей не мать. И не нянька. Уступлю эту роль Алле.
Даю им обеим скрыться из виду. Наверняка они выбирали вечернее платье для Кристины.
Интересно, где деньги взяли? У Димы счета заблокированы, племянница не зарабатывает. Римма, поди, подкинула. Или родители Аллы.
Вот ведь веселье для Димы, которого Берсеневы считали нищебродом, недостойным их дочки. Что же изменилось, раз Дима Герасимов теперь годится?..
— Ты молодец, — Валя обнимает меня. — Правда. Это очень тяжело — так ломать себя.
— Да нет, — качаю головой. — Не ломать. Строить.
— Тогда пойдём, купим пачку «Принглс».
— Он поддельный.
— Да и пофиг!
Я смеюсь. Немного отпускаю ситуацию. В конце концов, мне всего тридцать три года. Я могу позволить себе посмотреть кино с чипсами и лимонадом.
Я ведь всегда это всё любила…
Фильм оказывается очень красивым и… безопасным. Без лишних напряжений и драм.
Валя говорила, что это — всего лишь первая часть. Значит, ягодки впереди.
Как и у меня.
Встреча с юристами прошла… никак. Дима, как попугай, твердил о человечности и морали. Притащил с собой юриста, работающего на фирме. Видимо, решил сэкономить.
Юрист Димы надувал щёки и утверждал, что они затребуют у суда экспертизу фирмы и дома, докажут, что все деньги, вложенные туда, принадлежат Диме.
Логинов на это только улыбался и кивал, а когда Дима вышел, хлопнув дверью, сказал:
— Максимум, что они могут — затянуть сроки раздела. Но всё это время счета Дмитрия Алексеевича будут заблокированы.
Я улыбалась всю встречу, хотя на самом деле мне было совсем не смешно и радостно.
Дима умеет на меня давить. Он знает, как я любила его семью. Как хотела быть её частью. Наверняка он рассчитывает, что я передумаю. Раз уже Римма приходила.
Но в то же время, если счета будут заблокированы, придётся жить на подачки Берсеневых. А это Диме — серпом по яйцам.
Чёрт, как же это всё надоело!
Вечером в Перинатальном Центре многолюдно: родные пришли проведать пациенток. В санпропускник стабильно привозят рожениц. Слава Богу, ничего серьёзного. Пусть так и остаётся. А то подобные летние вечера умеют быстро переставать быть томными…
Иду по отделению патологии. Пришла пораньше, чтобы не думать. Слишком много всего происходит…
— Татьяна Сергеевна!
Резко оборачиваюсь: ко мне спешит — насколько это возможно в тридцать две недели с двойней — Олеся.
Она и правда похожа на Всеволода: те же зелёные глаза, тёмно-каштановые волосы, овал лица. И улыбка: открытая, располагающая. Такая, от которой становится чуточку теплее.
— Татьяна Сергеевна! — выдыхает Олеся, придерживая большой живот. — Здравствуйте!
— Добрый день, — улыбаюсь… искренне. А не потому, что надо, как постоянно в последнее время. — Как вы себя чувствуете, Олеся?
— Ой, вы меня помните, — расплывается в улыбке. — Я хотела сказать вам спасибо. Вы меня так подбодрили. Сказали, что у моих малышей всё хорошо…
— Я просто сказала правду, — возражаю мягко. — Если бы что-то было не так, я бы сразу сообщила.
— Но вы так по-доброму ко мне отнеслись, — Олеся гладит живот, и её миловидное лицо озаряется каким-то особым внутренним светом. — Знаете, тут от родного мужа не дождёшься, а чужие — помогают…
У меня сжимается сердце. Как же я хорошо её понимаю.
— У вас замечательный брат, — перевожу разговор в позитивное русло.
— Сева очень заботится обо мне, — кивает Олеся. — Он мне всё про вас рассказал: про колесо на трассе и про адвоката. Татьяна Сергеевна, у вас всё будет хорошо! Логинов — хороший человек и опытный юрист, он вашего мужа по стенке размажет! — воинственно восклицает. — И… мешает, суёт руку в карман халата, — это вам.
Олеся протягивает мне вязанную крючком лимонно-жёлтую жилетку.
— Я хотела как-то вас поблагодарить, — добавляет смущённо. — Вот, возьмите.
Я принимаю жилетку. Мягкая пряжа, отличная вязка. Мой размер. И цвет. Яркий, прямо как я люблю.
— Спасибо большое, — провожу кончиками пальцев по узорам. — Очень красиво.
— Я так рада, что вам понравилось, — Олеся застенчиво перебирает пальцами пояс халата. — Могу связать ещё что-нибудь, если хотите.
— Лучше отдыхайте, — киваю.
— Это — моё хобби.
Мы стоим друг напротив друга. Беременная двойней разведённая женщина и я — бездетная без пяти минут разведёнка. И я… понимаю Олесю. Мне приятно с ней общаться.
А ещё со Всеволодом…
— Завтра у нас по плану допплер, — напоминаю Олесе.
В сущности — просто так. Олеся очень ответственная пациентка и всегда приходит на процедуры вовремя.
Мы видимся каждую мою смену. Когда меня нет, допплер делает Валя. Олеся никогда не болтает лишнего, всегда собранная. А тут — подарок.
И такой приятный…
Прощаемся. Олеся уходит в свою палату, а я стою посреди коридора. У меня есть ещё немного времени, можно заглянуть в столовую…
— Татьяна.
Этот голос. Снова. От него у меня мурашки по всему телу.
— Я не ожидала вам здесь увидеть, — стараюсь говорить спокойно. — Вы же обычно по утрам заезжаете.
— Олеся попросила забрать пряжу из доставки, — пожимает плечами Всеволод. — И уже подарила вам жилетку, — кивает на вязание в моих руках.
— Да, — улыбаюсь. — Ваша сестра прекрасно вяжет.
— Есть же вроде какая-то примета, что нельзя вязать во время беременности, — припоминает Всеволод.
— Есть, — соглашаюсь. — Но у Олеси каждый день обследования. Мы заметим сразу, если что-то пойдёт не так.
Всеволод внимательно смотрит на меня своими невозможными зелёными глазами. Наклоняет голову и произносит:
— Вы — настоящий ангел в белом халате, Татьяна.
— Бросьте, — отвожу взгляд. — Я просто выполняю свою работу.
— Вы принимаете всё близко к сердцу, — замечает.
— И это не есть хорошо, — вздыхаю.
— Это делает вас собой.
Господи, как он это делает? Говорит такие слова, которые задевают какие-то потаённые струны души.
— Вы голодны? — вдруг спрашивает Всеволод. — Я знаю неподалёку чудесный ресторанчик.
— У парка Победы? — наклоняю голову.
— Да. Грузинская кухня. Пальчики оближешь.
— А мы успеем? — сомневаюсь. — Я думала зайти в столовую…
— В столовую вы всегда успеете, — усмехается. — А доедем мигом.
Я стою, гляжу на Всеволода и… киваю.
В самом деле, почему бы мне не съездить пообедать? Время ещё есть. А то, что я еду с мужчиной… Так я ведь не замужем. О чём мне волноваться?..
«Мицубиси» едва ли не мгновенно долетает до приятного культурного места. Всеволод со знанием дела выбирает столик у окна.
Смущаюсь. Неловко. Мы с Димой редко ходили в рестораны. Постоянно работали. Поднимали Кристину, строили дом и далее по списку. Муж делал всё, чтобы показать: это временно. Он ждёт Аллу.
Когда нам приносят солянку и люля-кебаб из курицы с сыром, я почти расслабилась.
— Вкусно, — хвалю еду. — Правда, вкусно.
— Я рад, что вам нравится, — серьёзно отзывается Всеволод. — Иногда стоит куда-нибудь выбираться.
— Возьму на заметку, — чуть улыбаюсь.
Тянет под ложечкой. Столько всего произошло. Кристина с Аллой. Встреча с юристом и Димой.
Отвратительно.
Словно чувствуя перемену во мне, Всеволод спрашивает:
— Как продвигается дело?
— Спасибо, хорошо, — отпиваю свежевыжатый сок.
— Когда заседание?
— Через две недели.
Произношу это, и точно что-то включается внутри.
Две недели.
Много или мало?
В любом случае на первом заседании я узн
Татьяна
Фуксия.
Мой любимый цвет. Мягкий. Не «неоновый». То, что мне подходит. То, что я люблю.
Сегодня у меня суд. Нас с Димой разведут.
Усмехаюсь своему отражению. Тринадцать лет назад я и в страшном сне представить не могла, что мой брак по любви закончится так.
Поправляю жакет. Я специально поехала к «Кире Пластининой» и купила то, что давно хотела. Больше никакого нюда. Никаких пастельных тонов.
Сегодня я стану свободна от призрака Аллы.
Я — не она.
В суде прохладно. Работает кондиционер. Логинов уже ждёт меня.
— Как настрой? — осведомляется с вежливой улыбкой.
— Нормально, — киваю.
— Нормально! Конечно, тебе хорошо, у тебя же счета не заблокированы!
А вот и Римма Яковлевна. Оборачиваюсь и вижу без пяти минут бывшую свекровь, которая глядит на меня и осуждающе качает головой.
— И вам доброе утро, — улыбаюсь спокойно.
— Таня-Таня, — вздыхает. — Что ты с собой сделала? Этот цвет волос тебе не идёт. А одежда — прости, Господи, кто такое носит...
— Спасибо за ваши рекомендации, — коротко.
— Хамка! — Римму потряхивает. — Я считала тебя родной, а ты...
— Да уж, с такой родней, как ты, и врагов не надо.
Мама. Стоит и сверлит Римму взглядом.
Свекровь тушуется. Отходит, бормоча:
— Яблоко от яблони...
— Всё хорошо? — мама подходит ко мне и поправляет воротник моего жакета.
— Порядок.
–...у нас есть все шансы склонить суд на свою сторону, Дмитрий Алексеевич.
А вот и ответчик со своим представителем. Дима. Мой муж. Человек, которого я любила.
Смотрю, как он идёт по коридору и разговаривает со своим юристом. А вот и часть ответа, куда Диму заведет жадность: он готов платить тому, кто бьёт себя пяткой в грудь и обещает обобрать наглую бывшую до нитки.
Дима останавливается. Бросает на меня быстрый взгляд. Останавливается на моих волосах. Заметил. Снова. На встрече с юристами у Логинова он тоже смотрел на меня так, словно не узнавал.
Верно. Я больше не прежняя Таня. Не копия.
— Тань, — Дима подходит ко мне. — За что ты так с моей мамой?
Честно? Мне от этой фразы уже хочется нервно смеяться. Классическое «А нас за шо?»
— Римма Яковлевна устраивает скандал на ровном месте, — отзываюсь. — Я просто перестала угождать и поддаваться на провокации.
— Ты изменилась, — Дима качает головой. — Но, Тань, ты же не такая. Не жёсткая и циничная. Ты хорошая. Добрая. Понимающая. Давай просто подпишем мировое соглашение и разойдёмся без судов.
— Я с удовольствием подпишу с тобой мировое, — смотрю ему в глаза. — Но только нормальное. Честное. Где всё по закону.
Разворачиваюсь на каблуках и отхожу от Димы. Не хочу в очередной раз слушать про мораль и человечность.
Достал.
Секретарь приглашает нас в зал суда. Судья — седовласый мужчина с резкими чертами лица — удаляет свидетелей из зала и смотрит на нас с Димой холодным взглядом.
— Сторона истца, представьте суду свои исковые требования.
— Ваша Честь, — Логинов поднимается. — Мы с Татьяной Сергеевной не требуем ничего сверх меры: развод и раздел имущества в равных долях. Что касается развода, то супруг истицы Дмитрий Алексеевич Герасимов уже восемь месяцев изменяет ей с гражданкой Аллой Вадимовной Берсеневой, которая на данный момент беременна. Инициатором расставания стал именно Дмитрий Алексеевич. Однако…
Пауза.
Дима сверлит меня взглядом. Его юрист брезгливо косится на своего клиента: видимо, понимает всю беспочвенность Диминых потуг. Однако деньги уже получил.
— Дмитрий Алексеевич не согласен с исковыми требованиями, — продолжает Логинов. — У нас была встреча, где он отклонил наше предложение. Половина дома, который был построен с период брака. Половина стоимости фирмы по поставке запчастей для горного оборудования, учредителем которой является Дмитрий Алексеевич. Половина семейных счетов. А также тех средств, что Дмитрий Алексеевич потратил в браке на… гражданку Берсеневу.
Логинов заканчивает и передаёт судье документы. Тот кивает.
— Сторона ответчика, вам слово.
— Ваша Честь, — пафосно восклицает юрист Димы. — Мы в корне не согласны с требованиями истицы. По данным кадастра, земельный участок, на котором построен дом супругов Герасимовых, принадлежит Дмитрию Алексеевичу. Также на этом участке было строение, которое он получил в наследство. А это имущество не подлежит разделу при разводе.
Юрист передаёт судье старые выписки из кадастра и копию свидетельства о смерти Диминого отца.
— Также прошу обратить внимание, — добавляет юрист, — что всеми делами фирмы занимался Дмитрий Алексеевич. А саму фирмы открыл на деньги, подаренные ему матерью — гражданкой Риммой Яковлевной Герасимовой.
Дышу. Просто дышу.
Я помню, словно это было вчера: Римма Яковлевна продала свою комнату в коммуналке, чтобы «Димочка мог открыть своё дело». Тогда я не обратила на это внимания.
А сейчас…
Сейчас я готова к такому повороту. И даже могу спокойно смотреть на свекровь, которую вызвали в качестве свидетеля.
— Да, Ваша Честь, — произносит Римма со слезами в голосе. — Этот дом Димочке завещал его покойный отец. Так что Таня не имеет на него никаких прав.
— Вы же знаете, что делится строение, зарегистрированное в реестре? — судья, не мигая, глядит на Римму.
— Д-да, — бледнеет. — Но ведь это — имущество моего сына!
— Земля — да. Как и старое строение. Но новое — нет.
— Ваша Честь, поймите, — пытается крутиться, — у Димы будет семья. Детям нужен свежий воздух. Вы же взрослый человек. Мудрый. Скажите Тане, что надо поступить по совести…
— Гражданка Герасимова, — сухо отрезает судья, — по совести до суда не доходят. Вы давали сыну деньги?
— Да, — кивает. — Давала. Нельзя делить его фирму! Диме надо семью кормить…
— На разделе фирмы в виде долей истица не настаивает, — возражает судья. — Речь идёт о доходах.
— Как? — Римма дёргается. — Разве они не Димины? Я же дала ему деньги, комнату продала!..
— Нет, — отвечает судья. — Доходы подлежат разделу вне зависимости от того, на какие средства открывали фирму.
— Н-но это несправедливо! — восклицает Римма. — Димочка…
— Секретарь, пригласите второго свидетеля.
Расстроенная Римма оседает на деревянное сиденье и щурится на мою маму.
— Мария Алексеевна, расскажите суду всё, что вам известно по этому делу.
— Я точно знаю, — мама смотрит перед собой, — что моя дочь трудилась наравне с мужем. Она построила с ним дом. Сделала ремонт в этом году. Не рожала детей, потому что он не хотел, — бросает тяжёлый взгляд на Диму. — Воспитывала его осиротевшую племянницу. Работала на огороде у свекрови. И уж точно не этим людям требовать всё себе.
Римма бормочет гадости. Тихо. Но когда в зал заходит тётя Нина, подрывается.
— Как ты могла, Нина Ивановна! Мы же были подругами…
— Не подруга ты мне, Римма, — подбоченивается тётя Нина. — Таньку загнобила. Теперь попрыгаешь на цырлах вокруг Берсеневской дочки!
Тётя Нина говорит тоже, что и моя мама.
Дима сидит красный как рак. И становится злой как чёрт, когда Логинов представляет выписки с его банковских счетов, в которых чёрным по белому написано, сколько было потрачено на Аллу.
А уж после свидетеля — оценщика, который составлял досудебную экспертизу нашего дома, не выдерживает и вскакивает:
— Ваша Честь! Да, я оплатил ЭКО. Я хотел детей от любимой женщины! Разве это преступление?
— Тратить совместно нажитые деньги на нужды… дамы сердца? — губ судьи касается едва заметная усмешка. — Нет, не преступление. Но за это действие придётся платить.
Дима дёргается. Он так болезненно воспринимает все сомнения в своей платёжеспособности…
Суд удаляется в совещательную комнату.
Дима бросает на меня убийственные взгляды и что-то яростно шепчет своему юристу. До меня долетает:
— …мы будем оспаривать всё…
— Пусть оспаривают, — улыбается мне Логинов. — Некоторые любят цирк.
Судья возвращается. И говорит:
— Решением суда брак между супругами Герасимовы расторгнут.
Я не знаю, что чувствую. Наверное, уже ничего. Тишину. Опустошение. Усталость.
Боль? Нет.
— Для вынесения окончательного решения по разделу имущества, — продолжает судья, — назначается судебная экспертиза фирмы гражданина Герасимова. Дата следующего заседания будет названа позднее. Всем спасибо. Суд окончен.
Удар молотка.
Я выхожу из зала на негнущихся ногах.
Я разведена. Дима больше не мой муж. А имущество…
Я найду ещё чеки. Мне есть, где жить. Я взяла ещё смены в «Юноне» — ведь мне больше не надо обслуживать Кристину и огород свекрови.
Да и последней у меня теперь тоже нет.
Дима проходит мимо меня, не оглядываясь. Только Римма бросает через плечо:
— Рано радуешься! У нас теперь связи! Димочка заберёт всё, что принадлежит ему.
— Удачи.
Отвечаю, а у самой сосёт под ложечкой. Да, у Димы теперь есть Берсеневы. Вот только что-то я их рядом с будущим зятем не наблюдаю…
Хочу спросить об этом Логинова, как вдруг экран моего смартфона загорается.
Сердце пропускает удар. Всеволод. Всего два слова:
«Олеся родила».
Татьяна
Реанимация.
Я облачаюсь в одноразовый халат, надеваю перчатки.
Сердце не колотится. Не готовится выпрыгнуть из груди.
Я делаю свою работу. И врач. И сейчас мне надо сделать УЗИ малышам Олеси.
Мальчишки родились ровно через месяц после того, как их мама поступила к нам.
Святой Пантелеймон смотрит на меня из угла предбанника.
Я не подведу.
— Ребята молодцы, — произносит заведующий реанимацией новорождённых. — Всё же тридцать четыре недели — это не тридцать.
— Почему прооперировали? — спрашиваю спокойно. — Допплер с утра был в порядке.
— Мама пришла в обед и сказала, что чувствует себя как-то странно. Валя проверила. У одного из плодов началось нарушение кровотока. Тянуть не стали.
— Это хорошо, — киваю. — Дышат сами?
— Да. Слабоваты пока, дали кислород, но держатся. Ты уж посмотри, Татьяна Сергеевна.
Малыши Олеси лежат каждый в своё кувезе. Маловесные, маленькие, но живые. Для своей ситуации — просто чудо.
Стандартные исследования. Быстрые из-за недоношенности и нахождения в реанимации. Всё же беременность у Олеси была тяжёлой.
Начинаю с малыша, который ближе ко мне. Надпись на кувезе:
Улыбаюсь.
Значит, Олеся уже дала малышам имена, а медсёстры подписали.
Начинаю осмотр. Марк недовольно возится, потягивается, покрикивает.
Сладкий звук, от которого что-то ёкает внутри. Голос своего ребёнка я так и не услышала.
Брюшная полость. Рентген грудной клетки уже делали для выявления внутриутробной пневмонии.
Насколько я знаю, у обоих малышей её нет.
Мочевыделительная система. Проблем не наблюдается.
Головной мозг. Самое ответственное. Страшное.
Аккуратно нахожу родничок Марка. Вглядываюсь в экран. Делаю замеры.
Всё в норме. Патологий нет.
Выдыхаю.
Совсем чуть-чуть. Расслабляться в нашем деле — непозволительная роскошь.
— Ты молодец, Марк, — улыбаюсь Олесиному малышу. — Набирайся сил. Мама тебя очень любит.
Второй мальчик — Артём.
Покрупнее Марка — он был реципиентом. Делаю всё то же самое.
Норма. Везде.
— Всё в пределах нормы, — сообщаю. — Перед выпиской посмотрю ещё.
— Ты просто их ангел-хранитель, Татьяна Сергеевна, — улыбается заведующий.
Зеркалю улыбку, хотя у самой душа не на месте. Олеся говорила Всеволоду, что я добрая. Дима постоянно напирал на мою доброту.
Но речь шла о разной доброте.
Выхожу из реанимации. Прикрываю глаза. Я вся взмокла в глухом костюме. Теперь пойду к себе. Сегодня у меня снова патология беременных.
Отворяю тяжёлую металлическую дверь и…
— Татьяна Сергеевна…
В коридоре стоит Олеся. Бледная, согнутая в три погибели, но полная решимости.
— Как вы? — подхожу к ней и помогаю присесть на одинокий стул. — Может, стоит полежать?
— Меня прокесарили почти сутки назад, — качает головой. — Я уже побывала на флюорографии. А здесь мои мальчики… — её голос срывается, зелёные глаза полны слёз.
— Олеся, Олеся, — беру её за руки. — Не плачьте. Нельзя. Особенно в реанимации. У ваших мальчиков всё в порядке. Я только что их смотрела. И… — смотрю ей в глаза. — Я не могу ничего гарантировать. Но скажу точно: самого страшного вы избежали.
Олеся смотрит на меня и пытается улыбнуться.
— Татьяна Сергеевна, спасибо! — стискивает мои пальцы. — Я так боялась. Одна, без мужа, с двумя детьми…
— У вас замечательный брат, — возражаю. — Он так о вас заботится.
— Но у Севы должна быть своя жизнь, — Олеся качает головой. — У него свой автосервис. Да и вообще… ему уже сорок, Татьяна Сергеевна. А он совсем один. Без жены и детей. Я не хочу, чтобы он… жил не свою жизнь. Чтобы посвятил свою жизнь только мне.
Я смотрю на эту молодую отважную женщину, которая даже в такую минуту беспокоится о брате и… понимаю, что кровные узы существуют. Настоящие, искренние, а не то, что у Герасимовых.
— Я думаю, — подбираю слова. — Всеволод знает, что делает.
— Конечно, — отзывается Олеся. — Я… я рада, что брат помог вам. Как прошёл процесс?
— Я теперь разведёнка, — усмехаюсь. — А раздел имущества отложили из-за экспертизы.
— Не сдавайтесь, — серьёзно произносит Олеся. — Не дарите бывшему то, что по праву принадлежит вам. Я… — помогаю ей подняться. — Пойду к мальчикам.
Я смотрю, как Олеся скрывается за дверью.
Разведёнка.
Мерзкое слово. Уничижительное. Но в какой-то степени честное. Я сама развелась. Дима всё тянул кота за яйца, ждал, что я «одумаюсь».
Да вот чёрта с два!
День в патологии проходит рутинно. Валя поехала на конференцию, поэтому обедать я иду одна. Могла бы посидеть поболтать с той же Вороновой, но…
Смотрю на пустое место напротив.
Всеволод.
Наш обед в грузинском ресторанчике до сих пор стоит перед глазами. Тогда Всеволод был
Где же он сейчас?..
Заканчиваю работу. Сегодня ровно в четыре дня. Без дежурств.
Выхожу из Перинатального Центра и вижу «Мицубиси». А возле него — Всеволода.
Он разговаривает по телефону. А через мгновение замечает меня.
Я улыбаюсь.
Неровно, зажато, словно бы не должна радоваться.
Всеволод улыбается мне в ответ. Машет рукой.
— Всё, братан, добро, — отключается и подходит ко мне. — Добрый день, Татьяна.
— Добрый, — отзываюсь. — Вы к Олесе?
— Уже от неё, — кивает. — Она сказала, вы смотрели мальчиков. Всё хорошо?
— Да, — отвечаю честно. — Всё хорошо. Сейчас — точно да.
Лицо Всеволод на миг застывает. Становится каменным. В глаза… В них я читаю всё.
Заботу. Страх. Боль. Радость. Всепоглощающую радость. Облегчение человека, у которого камень с души упал.
— Слава Богу! — сипло восклицает Всеволод. — Татьяна, вы…
Он подходит ко мне. Всего один шаг, а, кажется, что Всеволод перешагнул пропасть.
Стоит передо мной. Надо мной. Запрокидываю голову, чтобы видеть его лицо. Его глаза.
— Татьяна, — хрипло повторяет Всеволод. — Простите.
— За что? — моргаю.
— За это.
Не понимаю. Не знаю.
А в следующий миг Всеволод берёт моё лицо в свои большие сильные ладони и… целует меня.
В губы.
Мир останавливается. Сердце на секунду перестаёт биться, а затем словно с цепи срывается.
Поцелуй длится мгновение, но мне кажется, что ц
Всеволод отступает. Мои губы горят.
— Простите ещё раз, — произносит. — Я не сдержался. Не стоило так делать.
— В-всё нормально, — стараюсь собрать мысли в кучу. — Я тоже очень переживала за вашу сестру.
— Вы удивительная женщина, — Всеволод отходит к внедорожнику и достаёт с заднего сиденья букет белоснежных роз. — В вас столько добра. Силы. Любви. Её жрали в три горла неблагодарные люди. Но этого больше не будет. Никогда. Я не позволю.
Он протягивает мне букет.
Я принимаю его, вдыхая сладкий аромат роз.
— Я буду рядом, — негромко и серьёзно говорит Всеволод. — А поцелуй… Простите ещё раз. Вас подвезти?
— Я на машине, — радуюсь возможности сменить тему.
— Запаска с собой? — улыбается.
— Но если я снова её забуду, вы ведь поможете?
Это вырывается у меня само собой. Уже кляну себя за несдержанность, но Всеволод только смеётся.
— Конечно, Татьяна.
Я иду к своей «Хонде», прижимая к себе букет. Нужно поставить его в воду. А мама… Скажу, что на работе подарили. Благодарные пациенты. Это ведь не ложь, правда?
Мама ничего не спрашивает насчёт букета. Только советует:
— Добавь в воду аспирин.
— Я уже добавила сахар.
Розы стоят долго. Неделю. Удивительно просто.
А ещё удивительно то, что ровно через неделю мне приходит сообщение от Димы:
«Я согласен на твои условия».
Дмитрий
Я зол.
Неимоверно.
Судебная экспертиза фирмы, Танины чеки… Почему она все эти годы хранила их? Зачем? Чтобы однажды использовать против меня?
Неужели Таня меня никогда не любила?..
— Димон, — устало произносит мой юрист, которому я заплатил сто тысяч, чтобы он сделал всё, как надо. — Не мельтеши.
— Ты обещал! — рычу. — Клялся, что сможешь оставить всё за мной. А что в итоге?
— Ну и что я мог поделать? — разводит руками. — Сам посуди: всё нажито в браке. Делится пополам. И… Димон, положа руку на сердце, тебе нереально увеличить свою долю.
— Ты, — хватаю его за воротник. — Я отвалил тебе…
— Руки убери, — бросает холодно. — Ты тоже много чего говорил. Что твоя жена мямля, которая всего боится. А оказалось — продуманная. Впрочем, надо отдать ей должное: она не наглеет. Просто хочет забрать своё. Вот и всё. Димон, отдал бы ты ей всё по-хорошему…
— Ты не понимаешь, — отмахиваюсь. Не хочу марать руки о лжеца. Уволю к чёртовой матери. — У меня семья. Любимая женщина. Племянница. Я не могу оторвать такой кусок от семьи.
— Так плати по частям, — поднимается. — Договорись. Я, конечно, доведу твоё дело до конца. Но… Димон, подлечил бы ты нервишки.
С этими словами юрист уходит, а я остаюсь один в кабинете злой, как чёрт.
Решение суда для меня настоящий плевок в лицо. Чувствую себя отвратительно.
Виск
И где только Таня нашла деньги на такую акулу?..
Всю неделю я не живу, а существую. Обзваниваю друзей, знакомых, ищу юриста, который поможет мне. Но у всех один ответ:
— Братан, ничего не выйдет. Если только криминал.
Я не хочу криминал. Я хочу, чтобы Таня меня поняла!
Еду к матери нервный. Надо успокоиться. Алла не должна видеть меня таким. Раздавленным, побитым. Я люблю её. Вместе мы всё преодолеем.
Подъезжаю к дому матери. Я подарил его ей. Как и квартиру.
Чёрт, наверное, нужно было и отцовскую засыпушку на мать оформлять. И фирму. Но я не хотел грязи. Доверял Тане.
А теперь…
Поворачиваю в просёлок. Так, улыбаюсь…
Чёрт!
Возле ограды стоит чёрный «Ленд Ровер» с характерными номерами.
Сжимаю руль.
Спокойно. Вадим Викторович просто приехал повидать дочку. Вот и всё. Ничего страшного.
Но как же страшно перед ним опозориться. Ничего. Кроме матери никто не знает, что Таня размазала меня в суде. Даже Алле я не говорил. Было стыдно. Ведь любимой так нравится мой дом...
Поднимаюсь по ступенькам. Прокручиваю в голове диалог. Что я скажу Берсеневу, что он мне ответит.
Я больше не тот Дима Герасимов, которого можно было прогнать. Посчитать недостойным. Теперь Дмитрий Алексеевич. У меня своя фирма. Я имею вес. Связи.
В конце концов, Алла носит мою дочь!
— Димочка! — мать буквально вылетает ко мне. — Родненький! Наконец-то! Ну как? — понижает голос. — Разобрался с Таней?
— Нет, — цежу. — Юристы говорят, шансов нет.
Мать качает головой, то и дело поглядывая в сторону гостиной.
— Мам, — напрягаюсь. — Ты что-то рассказала Берсеневу?
Нет! Стучит набатом в голове. Только не это.
— Димочка, ты только не сердись, — мать заглядывает мне в глаза. — Я просто хотела, как лучше. У Вадима Викторовича связи. Он легко поставит Таню на место…
— Зачем, мам? — хватаюсь за голову. — Я же просил ничего не говорить!
— Я мать! — заявляет. — Я не могу спокойно смотреть, как ты себя изводишь. А в любви и на войне все средства хороши. Да, я попросила Вадима Викторовича помочь тебе. Что в этом плохого?
Что плохого?
Трижды ха.
Да ничего, если отбросить, что мать меня только что опозорила! Втоптала в грязь, показав Берсеневу, что я ничего сам решить не могу!
Сжимаю кулаки.
Я найду, что сказать. Выставлю всё так, что мать ошиблась. Перепутала по старости и глупости. Она ведь всего лишь продавщица и не разбирается в юридических тонкостях…
Вадим Викторович сидит на диване и смотрит новости.
Краем глаза замечаю репортаж: что-то об аварии на разрезе. Экскаватор вышел из строя, пострадал водитель. Интересно, какой это разрез? Поставляю ли я туда запчасти…
Чёрт, мне сейчас вообще не до этого!
— Трагедия, — коротко произносит Берсенев, когда я останавливаюсь рядом.
— Ужасно, — киваю. — Техника изношена.
— Хорошие запчасти нынче дороги, — замечает Вадим Викторович.
— Цена моих изделий соответствует качеству.
Слова Берсенева царапают. На что он намекает?
Нет, никаких намёков. Мы просто беседуем.
— Вадим Викторович, — начинаю осторожно. — Мать сказала, что она просила вас кое о чём. Скажу сразу: это лишнее. Мать неверно меня поняла…
— Напротив, — отзывается Берсенев. — Римма довольно точно передала суть дела. — Взгляд его карих, таких же, как у Аллы, глаз врезается в меня, точно лезвие. — Ты так и остался крохобором и жлобом.
Мне словно кислотой в лицо плеснули.
Задыхаюсь. Кислород перекрыли.
А Берсенев продолжает:
— Ты хочешь оставить жену, которая прожила с тобой тринадцать лет, ни с чем. Ты выкручиваешься. Считаешь, что если заплатил деньги, то имеешь право на всё. Это не так, Дмитрий.
— Вадим Викторович, — стараюсь держать лицо. — Я делаю всё это только ради Аллы.
— Алла не нуждается в деньгах, — отрезает. — Ей нужна здоровая атмосфера. Спокойствие. Тишина. А не судебные разборки.
— Поэтому я и хотел, чтобы дом остался мне! — восклицаю. — Чтобы Алла чувствовала себя в нём хозяйкой.
— Ты идиот, или прикидываешься? — жёстко спрашивает Берсенев. — Единственный вариант, как это может получиться: мировое соглашение. Вы делите с Татьяной всё пополам. И точка. Без экспертиз. Без возни. Без грязи. Римма сказала, что Татьяна только это и требует. А ты хочешь одобрать её, как липку. Это недостойно мужчины, Дмитрий. Это, как говорит моложёжь, «красный флаг». Заставляет задуматься. Если ты способен на такое, то где гарантии, что не поступить однажды так и с моей дочерью?
Он говорит. Каждое его слово — удар.
Обтекаю. Натурально обтекаю. Слышу, как за прикрытой дверью тихо охает мать. Она, как всегда подслушивала.
Вот кто её просил открывать рот?
Я бы всё уладил…
Берсенев смотрит на меня, ожидая ответа.
— Я люблю Аллу, — пытаюсь не отводить взгляда и не краснеть, хотя уши пылают. — Больше всего на свете. Я хочу, чтобы она была счастлива. Я подпишу с Таней мировое соглашение.
— Я рад, что человек в тебе победил, — кивает Вадим Викторович. — А то уже испугался, что дочка снова… разочаруется.
— А где Алла? — выдавливаю.
— В огороде. У неё трансляция для подписчиков.
Поднимаюсь и быстро иду в огород. Таня потеряла ребёнка на грядках. Я не позволю Алле гнуть спину.
Любимая позирует возле аккуратно подвязанной и подрезанной малины. Улыбается в камеры и говорит:
— …а это вкусная и полезная экологически чистая малинка для наших девочек…
Режет слух. Неужели Алла никому до сих пор не сказала про потерю?..
Холодок по спине. Перед глазами — следы ножовки на детской кроватке.
Глупости.
Алла просто имела в виду малышку и Кристинку. Ведь племянница тоже наша девочка.
Смотрю на любимую и понимаю: ради неё я готов на всё. И если ради этого придётся пойти на условия Тани, значит, так тому и быть.
И пусть Тане будет стыдно за это!
Дорогие мои!
Приглашаю в мой завершённый роман
— Мой мужчина — твой муж, — сестра наслаждается вниманием. — Он закрыл мою ипотеку. Свозит меня и детей на море.
Задыхаюсь.
Хочется перевернуть стол.
Разбить все тарелки, размазать еду по мерзким рожам предателей. Останавливает только то, что готовила мама.
И дочка.
— Кайфово, сестра? — улыбаюсь. — Путаться с моим мужем и прожирать деньги моей семьи?
— Юль! — багровеет муж. — Ты всё не так поняла…
— Не унижайся! — сестра вцепляется в моего мужа. — Скажи, что мы вместе! Что ты любишь меня…
— Да отцепись ты! — рявкает. — Юля, это всё не то, что ты думаешь…
— А что надо думать?
По спине — холодок.
Это спросила не я.
Оборачиваюсь.
Дочка стоит и смотрит на нас.
Муж прятал деньги от семьи и обеспечивал мою сестру. А я брала кредит на лечение дочери.
Он обещает, что я потеряю всё. Квартиру, маму, дочь.
Нет, любимый. Это ты — всё!
И развод не самое страшное, что тебя ждёт!
Татьяна
Платье.
Красное.
Но его здесь нет. Решаю я.
Завязываю бант на воротнике. Платье лёгкое, летнее. Такое, какое я сто лет не носила. Потому что постоянно была либо на работе, либо в огороде у Риммы Яковлевны.
Больше никакого огорода. Никакого «своего» дома. Я куплю себе квартиру, когда Дима выплатит мне компенсацию. Уже присмотрела евродвушку в новостройке недалеко от Перинатального Центра. Сделаю ремонт. Такой, как хочу я. А остальное положу на депозит, пусть идут проценты.
Смотрю на себя в зеркало.
Я уложила волосы. Ничего особенного, но смотреть на светлые пряди по-прежнему непривычно, потому что тринадцать лет на меня из зеркала глядело чужое лицо.
Встреча у нотариуса назначена на десять утра.
Подъезжаю на «Хонде». Димы ещё нет, поэтому могу немного прогуляться. Подышать остатками аромата сирени.
В кармане вибрирует смартфон. Сердце сладко замирает.
«Удачи. Я с тобой».
Четыре слова, но от них меня бросает в жар. Я ведь так и не выбросила все белоснежные розы, а засушила самый красивый бутон. Сейчас он лежит в атласе анатомии человека.
— Признайся, Таня, — сказала мама, когда увидела, — ты влюбилась.
Я пока не хочу заглядывать в своё сердце. Оно всё покрыто шрамами от предательства.
Но сегодня будет поставлена точка. После сегодняшнего дня Дима больше никогда не сможет меня ранить. Я понимаю, что до последних выплат пройдёт ещё какое-то время, но согласна подождать. Это я умею делать лучше всех.
— Доброе утро, Татьяна Сергеевна, — ко мне подходит Логинов. — Как настрой?
— Прекрасный, — улыбаюсь. — И знаете… я так удивилась, когда Дима согласился на мировое.
— Признаться, я тоже, — соглашается Логинов. — Обычно такие люди идут до конца, тратят космические деньги на попытку купить свои иллюзии, мотают нервы себе и окружающим, обрастают презрением. Видимо, кто-то или что-то повлияло на решение вашего бывшего мужа.
— Я догадываюсь, кто это был, — киваю. — Его будущий тесть, Вадим Берсенев.
— Слышал о таком человеке. Он сам юрист, причём весьма грамотный. Так сказать, старой закалки.
Киваю.
И, в принципе, понимаю Берсенева. Тётя Нина говорила про эту семью, как про «старые деньги». А, значит, они весьма разборчивы в связях. Уверена, отец Аллы терпит Диму исключительно ради дочери. Потому что люди не меняются. Разве только в худшую сторону.
В этот момент из-за поворота показывается «Хавейл». Прямо смотрю на выбивающегося из него бывшего мужа.
Бывший. Значит, никто.
Дима бросает на меня быстрый взгляд. У него всё на лице написано. Он зол и разочарован. Но видимо жить с заблокированными счетами трудно, а экспертизы на фирмах, тем более связанных с угледобычей, всегда могут принести много ч
Следом прибывает Димин юрист, который держится подальше от своего клиента. Неужели Дима достал даже того, кому он заплатил.
Это, разумеется, риторический вопрос.
— Ты покрасила волосы, — вдруг замечает Дима.
— Нет, — без стеснения смотрю на него. — Я просто вернула свой цвет.
— Ты изменилась, — замечает. — Стала циничной.
— У меня были хорошие учителя.
Дима молча проходит в контору. Галантный Логинов придерживает мне дверь, а Димин юрист, идя за ним следом, закатывает глаза.
Нотариус — полная жёсткая женщина в строгом костюме — придирчиво проверяет все пункты мирового соглашения.
— Тринадцать миллионов, — наконец произносит она. — Ровно по годам брака.
Я сижу прямая.
Она права. Тринадцать миллионов. По миллиону за каждый год.
Дима молча берёт ручку. Подписывает бумагу. Пододвигает ко мне.
— Ты же этого хотела, — бросает. — Давай.
Я пододвигаю к себе мировое соглашение. В последний раз пробегаю взглядом текст. Ничего нового. Все те требования, которые Логинов озвучил на первом заседании. Половина дома, стоимости фирмы, семейных счетов, средств, которые Дима потратил на Аллу. Половина всего того, что прописано в чеках, которые я собирала.
Ставлю подпись.
Рука не дрожит. Буквы получаются аккуратными.
Всё.
— Прекрасно, — резюмирует Логинов. — Теперь осталось дождаться второго заседания и утверждения мирового соглашения. Всем спасибо.
Юрист Димы кивает. Поднимается, прощается со всеми и уходит.
— На связи, Татьяна Сергеевна. — Логинов забирает сумку. — Следующее заседание через три недели. До свидания.
Я спускаюсь по ступенькам. Вдыхаю аромат сирени.
Ноги не подкашиваются. Руки не дрожат. Только губы сами собой растягиваются в улыбке.
— Постеснялась бы хоть.
Оборачиваюсь. Дима стоит на крыльце и смотрят на меня сверху вниз. Но в этом взгляде нет превосходства. Только недовольство избалованного ребёнка, которому не достали луну с неба.
— Чего мне стесняться, Дима?
— Ты так открыто злорадствует, — он спускается и направляется к «Хавейлу». — Ободрала меня как липку.
— Не я писала Семейный Кодекс, — развожу руками.
— Мне придётся изъять эти деньги из оборота, — цедит Дима. — Это много. Это ударит по моей семье, которую я должен обеспечивать.
— Ты знал, на что шёл, когда разводился, — возражаю. — Хотя… нет, ты думал, я просто исчезну, а всё останется, как раньше. Только жена поменяется на ту, что тебе по сердцу. Но нет, Дим, так не бывает. Есть выбор. Есть его последствия.
— Когда ты заберёшь вещи? — переводит тему. — Алле нужно переехать. Быть в доме настоящей хозяйкой.
— Я свободна в субботу, — отзываюсь. — Сама всё соберу.
— Договорились.
— С тобой поехать? — мама смотрит, как я собираюсь.
— У тебя же ночная смена, — обуваю удобные новые кроссовки.
Раньше я всё время ходила на каблуках. Терпеть их ненавижу.
— Я подменяюсь, — мама подходит ко мне. — Таня, я серьёзно. Вдруг там Римма. Или Кристина. Будут тебя доводить.
— Мам, — вздыхаю. — Они доводили меня тринадцать лет. Теперь они мне никто. Мне наплевать. Пусть говорят что хотят. Я просто заберу свои вещи и уеду, чтобы больше никогда не видеть никого из Герасимовых.
— А тебе влезет всё в машину? — сомневается мама. — Таскать долго.
— Я справлюсь, мам, — улыбаюсь. — Я сама пришла к Герасимовым. Сама же и уйду.
Первое, что вижу, когда захожу в ограду, — ведро с грязной водой. Римма в переднике моет полы. Вытряхивает коврики.
Наверняка она сейчас зальёт керамику каким-нибудь агрессивным средством, и та превратиться в чёрти что. Но меня это уже не касается.
А ведь Римма раньше постоянно приезжала с «инспекциями» и следила, чтобы её родненький Димочка жил в чистоте.
— А, пришла, — бормочет Римма, поглядывая на меня исподлобья. — Что тебе нужно?
— Собрать свои вещи, — отвечаю спокойно. — Освободить жизненное пространство.
— Не по-людски это, — качает головой. — Так поступать. Но Димочка у меня щедрый. Он решил, что ты заслужила хотя бы деньги. Раз детей не вышло.
Она хочет укусить меня побольней, но за эти полтора месяца я отрастила броню, которой позавидовали бы средневековые рыцари.
Поднимаюсь на второй этаж и принимаюсь методично складывать вещи в пакеты. Одну за одной.
Беру кремовую блузку, запихиваю прямую строгую юбку.
Замираю.
Это всё
Я не буду это носить. Никогда. Но всё равно заберу. Отдам в кризисный центр. Тем людям, кому эти вещи нужны. Ведь иначе Дима наверняка пристроит их через «Авито». Он никогда не упускает свою выгоду.
Дима приезжает, когда я загружаю в «Хонду» последний мешок. Оказывается, у меня за тринадцать лет накопилось порядочно вещей. Нужно всё это разобрать, определиться, нужно мне это или нет.
Вот блендер точно оставлю себе, как и миксер. Алла пусть покупает своё.
Я люблю готовить, как и моя мама. У нас хватает кухонной утвари. Только времени нет. Питаемся очень быстро и просто. Так, что я даже похудела килограмма на четыре. Ведь раньше мне приходилось есть то же, что и Дима с Кристиной, а они всегда «заказывали» калорийные разносолы.
Дима молча смотрит, как я тащу мешок. А когда я захлопываю багажник, вдруг спрашивает:
— Тань, я всё понимаю. Ты зла на нас. Но у Кристинки через неделю выпускной. Это очень важный для неё день. Ты придёшь?
— Нет, — смотрю Диме в глаза. — Я не приду.
— Другого ответа я и не ждал, — качает головой. — А ведь она тебе не чужая…
— Чужая. — Вытираю руки влажной салфеткой. — Чужая, Дим. И не надо говорить про воспитание и прочее. Потому что, положа руку на сердце, Кристина и тебе чужая. Тебе наплевать на неё. И Алле наплевать. Она советует ей чёрти что… Но это не моё дело, — улыбаюсь. — Живите как знаете. Просто… не упустите девчонку.
С этими словами я сажусь в машину и уезжаю.
Я сказала, что должна была.
И мне всё равно, что там Дима с Риммой будут говорить за моей спиной. Потому что им потом разгребать последствия. Ведь это они избаловали Кристину.
Я помню её глаза, когда она рассказывала Алле о Сашке. Понимаю, чем это всё может закончиться. Уповаю только на то, что вседозволенность не до конца вышибла Кристине мозги.
Но сделать с собой ничего не могу: всё равно переживаю. Хоть и сказала, что Кристина мне чужая.
Бедная девочка.
Дома я сортирую вещи.
Живу.
Готовим с мамой чизкейк из покупной ташкентской клубники.
Двадцать пятого июня не продают алкоголь. У школьников выпускные.
Я не была на празднике.
Кристина сама пришла ко мне.
Татьяна
Кристина сидит передо мной.
Сутулится, отводит взгляд, кутается в безразмерную толстовку и шмыгает носом.
Завтра у меня заседание. Я вообще не собиралась принимать гостей, но Кристина просто пришла. Без звонка. А теперь смотрит в одну точку и ёжится.
Поглядываю на часы. Время ещё есть: Сева пригласил меня в музыкальный театр на «Собака на сене». Заедет за мной в пять.
Приглядываюсь к Кристине. Она бледная. Нос пошёл пятнами: плакала. Вот только отчего?
— Кристина, — зову. — Зачем ты пришла?
Она вздрагивает, втягивает голову в плечи и тихо произносит:
— Тётя Таня… — сглатывает. — Ты была права.
Моргаю.
Это что-то неслыханное. В последний раз я слышала такое от Кристины осенью прошлого года, до того как её авторитетом стала Алла.
— И в чём же? — наклоняю голову.
— Насчёт… Сашки, — голос Кристины срывается. — Он… он использовал меня.
— Что случилось?
Не я не стараюсь, но само собой получается… мягко. Спокойно. Без сюсюканий. Просто мне не всё равно.
— Ты правда выслушаешь меня? — Кристина бросает на меня быстрый недоверчивый взгляд.
— Ты же пришла ко мне, — отзываюсь. — Ты знаешь, что тётя Таня тебя выслушает.
Без сарказма. Констатация факта.
— Две недели назад был выпускной, — начинает Кристина. — Родители арендовали коттедж, мы все туда поехали. Пацаны пронесли алкоголь. Я… Мы… выпили. И тут Сашка, — её голос срывается, но она продолжает. — Он завёл меня на второй этаж. Мы целовались. Он говорил, что хочет меня. Что любит. И если я тоже его люблю, то мы с ним… ну… сблизимся. — Кристина краснеет.
— Займётесь сексом, — режу правду-матку.
— Да, — вздыхает. — И я… Мне так хотелось. Я ведь люблю его. Любила… В общем, всё случилось. Мне… не очень понравилось, — признаётся вдруг. — Было больно. И быстро. И… непонятно. Но я так радовалась, что мы с Сашкой теперь будем вместе, что не думала ни о чём.
— Что было потом? — направляю рассказ.
— Мы вернулись ко всем, — продолжает Кристина. — Встретили рассвет. А потом Сашка уехал домой. Меня подвезли родители Лики. Я так ждала, что Сашка позвонит утром. Но он не звонил. Перестал отвечать на мои сообщения. Игнорил. А затем вообще закинул в «чёрный список!» — Кристина закрывает лицо руками. — Я поехала к нему. Его мама сказала, что он уехал в город. С Маринкой. Я знаю, где Сашка любит тусить. Пошла туда. А он там… с Маринкой целуется. При всех. Я подошла к ним. А он сказал… он сказал, что просто играл со мной. Поспорил на меня с дружками. Такими же мажорами, как и он. Маринку хотел позлить. Чтобы она ревновала. Сашка никогда меня не любил. Он меня использовал.
Кристина заканчивает и закрывает лицо руками.
Я стою, облокотившись о стену, и перевариваю этот рассказ.
Подмывает сказать «я же тебе говорила», но молчу. Кристина и так раздавлена. Ни к чему пинать лежачего. Я не Герасимовы.
— Сашка сказал, что я никакая, — вдруг произносит Кристина. — Что он просто перебился, пока Маринка ломалась. И что вообще я сама виновата: надо было соглашаться на секс раньше, а теперь он перегорел…
Всё вернулось. Все слова, что Кристина сказала мне в ту ночь, когда я вернулась из Новокузнецка, вернулись ей.
Торжествую ли я?
Нет.
Злорадствую?
Снова нет.
В какой-то степени я вижу в Кристине... Себя. Дима тоже ждал со мной, когда освободиться Алла.
— То, что с тобой случилось, ужасно, — произношу медленно. — Но почему ты пришла с этим ко мне? Я же хреновая. Ты сама сказала. Я тебе не мать. С таким ты должна была пойти к Алле.
— Я ходила! — Кристина заливается слезами. — Алла сказала, что надо мыслить позитивно. Что я обязательно встречу свою любовь. Что это урок для меня. И я должна подумать, почему это случилось именно сейчас.
— А ты хотела, чтобы Алла тебя пожалела? — уточняю. — Чтобы сидела с тобой, слушала тебя, была рядом?
Как это делала я. Ведь Сашка — не первая Кристинина влюблённость, но никогда раньше так далеко не заходило.
— Да, хотела! — восклицает Кристина. — Но Алла сказала, что я должна помочь ей подготовиться к свадьбе. Что она хочет идеальный праздник. А я должна соответствовать.
— В чём-то она права, — замечаю. — Свадьба — это её праздник. Долгожданный.
— Алла сказала, чтобы я купила платье, — произносит Кристина. — Я пошла к дяде Диме, а он сказал: заработай, — Кристина вытирает покрасневшие глаза. — Он всегда давал мне деньги! А теперь...
— Я тебя разочарую, — говорю прямо. — Денег у дяди Димы стало меньше, потому что мы поделили имущество.
— Баба Римма сказала, — кивает Кристина. — Она сказала, что ты жадная. Неблагодарная.
— Тогда почему ты здесь? — повторяю вопрос. — Почему не сыплешь проклятиями, что я отняла у тебя привычный уровень жизни?
— Потому что ты выслушаешь меня, — произносит Кристина. — Баба Римма сказала, что я... сама виновата. Что Сашка поступил со мной так, потому что меня воспитала ты. И чтобы я сама выкручивалась. А если принесу в подоле — пойду вон. У дяди Димы же скоро дети родятся, не до меня вообще. Я должна готовиться помогать Алле нянчиться с дочками…
Хм, дочки? Во множественном числе?
Ладно, нет смысла об этом сейчас думать.
— То есть когда все твои «близкие» от тебя отвернулись, ты пришла ко мне? — резюмирую. — И что ты хочешь от меня?
— Я хочу, чтобы всё было, как раньше, — мотает головой Кристина. — Чтобы дядя Дима был добрым. Чтобы обо мне заботились. А теперь все говорят, что раз мне восемнадцать, я должна сама себя обеспечивать. Дядя Дима обещал, что заплатит, чтобы я поступила с Сашкой на юрфак, а теперь говорит, что раз я плохо сдала ЕГЭ, то пойду в колледж. И работать! А баба Римма заставляет меня убираться. Говорит, что я теперь отвечаю за всё в доме, потому что Алле нельзя работать…
Может показаться, что Римма Яковлевна переобулась внезапно. Но нет. Она всегда любила своего Димочку больше, чем его сестру. Даже её имя редко упоминала! И Кристину не взяла себе после того, как та осиротела.
И ещё кое-что.
— Кристин, — смотрю ей в глаза. — Ты же понимаешь, что как раньше уже не будет? И не потому, что моё возвращение в дом в принципе исключено. Я не хочу этого. Ты повела себя со мной отвратительно. Я не прошу благодарности. Нет, Боже, упаси. Делай добро и бросай его в воду.
— Я понимаю! — восклицает Кристина. — Всё понимаю. Просто Алла была такой доброй. Всё мне разрешала. Говорила, что я должна раскрепоститься. Открыться Сашке. А теперь я должна мыслить позитивно! Но я… не могу, тётя Таня. После Сашки я чувствую себя… испачканной.
Как там говорится про пулю, которая много меняет в голове, даже если попадает в ногу? Кажется, прямо так.
Я вижу перед собой
Но если всем плевать на девочку с разбитым сердцем, то я не из них.
— На меня свалили всю работу по дому, — жалуется Кристина. — Сначала баба Римма отдраила дом, а потом начала наезжать на меня. Говорила, что я должна помогать дяде Диме. Ведь он приютил меня, сиротку. И я живу у него из милости…
Боже, есть ли предел подлости моей бывшей свекрови? Уверена, что и свою дочь она также мордовала. Да так, что та сбежала замуж за первого встречного в «гостинку». А Кристину заставила нас взять только потому «что люди скажут?» и на будущее, чтобы вырастить себе благодарного раба.
Логично: меня нет, но грязную работу кто-то должен делать. Тем более, Кристина так удачно оступилась…
— Ты не хочешь жить с дядей Димой и Аллой? — спрашиваю прямо.
— Не очень, — признаётся. — Но мне некуда идти.
— Почему же? — отзываюсь. — У тебя есть «гостинка» на правом берегу, которая досталась тебе от мамы.
— Что? — удивлённо моргает Кристина. — Как это мне? Это же бабушкина комната! Она её сдаёт. Это её прибавка к пенсии…
Чёрт.
Просто чёрт возьми!
Меня разрывает от злости.
Когда после ДТП, в котором погибли родители Кристины, я пошла, как её опекун, к нотариусу, то выяснилось, что Димина сестра оставила завещание. На дочь. На Кристину.
Вступление в наследство прошло гладко, а потом Дима предложил сдавать «гостинку», чтобы она не стояла просто так.
— Отложим Кристинке на свадьбу, — говорил он.
А теперь выясняется, что эти деньги всё время уходили Римме в карман! Даже, скорее, её ухажёру Илье Тарасовичу, зачастившему в последнее время к ней на дачу.
— Нет, Кристина, — качаю головой. — Это — твоя «гостинка». Поищи документы.
— Нет, — шепчет потрясённо. — Баба Римма и дядя Дима… Они не могли мне врать! Нет!
— Мне жаль, — вздыхаю.
— Нет! — Кристина вскакивает. — Я тебе не верю! Ты специально это говоришь, чтобы нас поссорить!
— Ты только что перечислила претензии к Алле, Диме и Римме, — напоминаю. — И… Кристина, Сашка ужасно поступил с тобой. Он не имел права так делать. Никакого. И… теперь ты знаешь, как дядя Дима поступил со мной.
Кристина с ужасом смотрит на меня.
Она думала, что тётя Таня одним движением руки восстановить привычный порядок вещей. Но этого больше не будет. Никогда.
— Мне жаль, — произношу. — Что с тобой так поступили.
— Нет, не жаль! — Кристина снова рыдает вскакивая. — Ты рада, что меня тоже опрокинули! Баба Римма была права: ты злая! Наговариваешь на всех! Я… я пойду на свадьбу к Алле.
— Иди, — киваю. — Только не забудь уточнить насчёт «гостинки».
Меня больше не ранят слова Кристины. Так же, как и её хлопок дверью.
Я понимаю: чудесные прозрения бывают только в сказке. Но Кристина уже сомневается. Это хорошо.
Сашка поступил с ней чудовищно, но то — первый камешек, с которого начнётся лавина.
Ведь Дима и Римма уже показывают свои истинные лица. И то ли ещё будет.
Проверяю время.
Сообщение от Севы:
«Буду через полчаса».
Я успею собраться.
А Кристине — хорошо погулять на свадьбе, где ей никто не рад.
Дмитрий
Нервничаю.
Безумно.
Ведь сегодня Алла станет моей женой.
Я получил свидетельство о разводе в один день со вторым заседанием, на котором мировое соглашение вступило в силу.
Вадим Викторович настоял, чтобы в брак с его дочерью я пришёл без долгов, поэтому пришлось в кратчайшие сроки отдать Тане тринадцать миллионов.
Я перевёл всё официально, через банк, чтобы деньги нигде не затормозились. Ума не приложу, что Таня будет делать с таким богатством. Она же… простая! Зачем ей такие деньги?..
Деньги.
Всегда они. Везде.
Конечно, моё финансовое положение пошатнулось. Шутка ли, отвалить такую сумму. Но ради Аллы я готов на всё.
А вот остальным придётся ужаться.
Кристинка.
Любимую племянницу будто подменили, когда она узнала, что больших денег у меня больше нет. Мне всегда казалось, что Таня очень жёстко обращается с Кристинкой. А теперь понимаю — бывшая была с ней очень мягкой! Недоследила. Теперь моей матери приходится исправлять Танины ошибки. Ведь мать не может жить со мной и Аллой постоянно.
Да и Кристинка… положа руку на сердце, ей уже стоит отделиться. Найти работу, снять жильё. У неё, в конце концов, парень есть!
Начало августа.
Ещё тепло, но уже чувствуется приближение осени. Я купил для нас с Аллой тур во Вьетнам: хотим искупаться перед тем, как родится дочка. Ведь потом мы сможем поехать отдохнуть далеко не сразу.
Для свадебного банкета Алла арендовала зал в «Провансе». Гостей немного: родители Аллы, моя мать, Кристинка, двое моих самых лучших друзей и Илья Тарасович. Последнего я не особо рад видеть, но мать его любит. Приходится мириться. Не могу же я ей отказать.
Алла выходит из дома в белом платье, бережно прикрывая ладонью округлый живот. Пять месяцев. Экватор беременности, как говорит Воронова.
Я ждал этого момента пятнадцать лет.
Мы рассаживаемся по машинами. За рулём моего украшенного «Хавейла» — друг Лёха.
В «Ленд Ровере» Вадима Викторовича едут он, Ольга Львовна, моя мать и Кристинка.
Серёга — второй из приглашённых товарищей — за рулём своего «Ауди». С ним поехал Илья Тарасович.
Я сижу рядом с Аллой и крепко держу её за руку. Не могу говорить: горло перехватывает от переполняющих эмоций.
А Алла ведёт прямой эфир с подписчиками:
— Я так счастлива! — вытирает слёзы. — Наша с Димой любовь прошла такие испытания. Но теперь мы вместе. Мы станем семьёй.
Её слова — бальзам на душу. Ради них я готов на всё.
— Ал, — зову. — А почему ты не позвала своих подруг?
Любимая смотрит на меня и улыбается. На миг её взгляд словно застывает, но она в последнее время стала чувствовать шевеления дочки, поэтому часто прислушивается к ним. Воронова после углубленного обследования уверяет, что всё в порядке, но Алла так переживает после смерти сына…
Ей больно вспоминать о нём. Она даже ни разу не показывала мне его фотографии. А о бывшем муже напоминают только штампы в паспорте: о браке и о разводе.
У меня — такие же.
Ведь мы — люди. Мы имеем право на ошибку. Второй шанс на счастье с теми, кого любим.
— Дим, — Алла гладит живот. — Я давно не общаюсь с одноклассницами. Многие разъехались по стране. А те, кто остался… Прошло восемнадцать лет с выпуска. Все связи потеряны. А мои московские приятельницы встали на сторону моего бывшего мужа.
Она произносит это спокойно, но я чувствую: Аллу это ранит.
— Обещаю тебе, — накрываю ладонью круглый упругий живот любимой. — Со мной ты никогда не будешь одинока. Наша дочка будет расти, как принцесса.
— Дочка… — шепчет Алла. — Одна. А ведь у меня вся жизнь была распланирована. Идеально.
— Прости, — прижимаю её к себе. — Я люблю тебя.
— Всё хорошо, — улыбается Алла. — Сегодня наш день.
Паркуемся возле ЗАГСа. Ольга Львовна тут же принимается поправлять Алле фату, а моя мать прижимает ладони к сердцу:
— Димочка, я так счастлива! Наконец ты женишься на достойной девушке!
— Ничего, Римма Яковлевна, — к нам подходит пахнущий убийственным парфюмом Илья Тарасович. — И мы с тобой к зиме накопим на свадебку, — подмигивает. — Стану официальным Димкиным отчимом.
Этот хлыщ чуть старше моей матери, но выглядит подтянуто и моложаво. Чем занимается — чёрт его знает. На пенсии. Огородничает. Но живёт явно не по средствам. Дети скорее всего подкидывают: они у него в Москве. Меня он бесит, но терплю ради матери.
— Спасибо, — киваю. — Мам, я рад, что ты пришла.
— Да как же я могла пропустить такое событие! — восклицает. — Я ради тебя, сыночек, всегда на всё готова. Кристинка! — зовёт. — Кристинка, где ты?!
— Я здесь.
Племянница подходит, но весь её облик говорит, что ей совершенно не хочется тут быть. Она всё же заработала деньги на платье. Но дома всё делает из-под палки.
— Кристинка, — качаю головой. — Что за кислый вид? У нас сегодня праздник!
— У тебя праздник, дядь Дим, — цедит.
— Так, — подхожу к ней. — Не понял. Что случилось?
— Ты что, не рада за дядю и Аллу? — всплёскивает руками мать. — И вообще, тебе стоит быть благодарной им, что они тебя на ноги поставили…
— Алла не ставила меня на ноги, — отрезает Кристинка. — Меня растила тётя Таня.
Кажется, мать сейчас удар хватит. Илья Тарасович держит её под руки и хлопочет:
— Пойдём в тенёк, Римма Яковлевна, посидим…
— Да как ты смеешь?! — поворачиваюсь к Кристинке. — Как смеешь произносить имя той, из-за кого мы обеднели…
— Мы обеднели из-за тебя, дядь Дим, — мотает головой Кристина. — Если бы ты не спустил кучу денег на бесполезного юриста, у меня было бы нормальное платье! Мне не пришлось бы развозить заказы на самокате, рискуя попасть под машину или быть обруганной соседскими бабками!
— Эгоистка! — вскрикивает мать, обмахиваясь веером. — У твоего дяди свадьба, а ты позоришься…
— Ну почему же позорится Кристина. Она говорит тихо. Не кричит.
Вадим Викторович. Стоит возле своего «Ленд Ровера» и пристально смотрит на нас. Меня, мать и Кристинку. На Берсеневе новая рубашка от «Бриони», начищенные итальянские туфли из натуральной кожи. Он выглядит дорого, но неброско. И смотрит на нас, как на мух.
— Простите, Вадим Викторович, — стараюсь говорить спокойно. — У девочки первая любовь, гормоны…
— А у вас с Риммой Яковлевной тогда что? — отзывается Берсенев. — Щитовидка?
— Да-да! — кивает мать. — Мне как раз нужно обследоваться у эндокринолога. А бывшая невестка все деньги…
Чёрт!
Я же просил! Триста раз просил не упоминать Таню при Берсеневе! Как мать не может понять, что он же и настоял на разделе по мировому соглашению!
— Щитовидку можно проверить при диспансеризации в поликлинике. — Берсенев смотрит на нас, прищурившись от солнечного света. — Сейчас лето, очередей нет.
— Дима! — зовёт Ольга Львовна. — Ваша очередь.
Сердце пропускает удар.
Очередь. Наша. Моя и Аллы.
Торжественный зал бракосочетаний выложен белым мрамором. Мы идём с Аллой к регистратору. Играет свадебный марш Мендельсона.
— Вы решили связать свои судьбы узами брака, выбрать друг друга навсегда. Это — поступок смелый и прекрасный, ведь сегодня вы создаёте фундамент для будущего, наполненного любовью, уважением и взаимопониманием.
Алла рядом со мной крепко держит букет белоснежных лилий.
Я выбирал. Символ чистоты. Невинности. Потому что для меня нет прошлого любимой. Нет её первого мужа. Ведь я тоже тринадцать лет был женат на Тане. Но теперь это всё неважно.
Я буду с Аллой. Что бы ни случилось. Ничто не омрачит наше счастье.
Я надеваю ей на палец кольцо. Тонкий золотой ободок с бриллиантами. Я заказывал его у лучшего ювелира. Заплатил две цены за скорость. Ведь у моей любимой должно быть всё самое лучшее. Чтобы Вадим Викторович понял: мы с Аллой созданы друг для друга.
— Теперь мы муж и жена, — шепчет Алла.
— Я люблю тебя.
— Я тоже.
Целую её.
И вдруг вспоминаю, как женился на Тане. Здесь, в этом же самом ЗАГСе.
Как она стояла рядом с таким же пятимесячным животом и смотрела на меня влюблёнными глазами.
Тем вечером я напился. И прошептал:
— Хоть бы этого ребёнка не было...
Никто не слышал. Но через неделю у Тани случился выкидыш. И почему я до сих пор об этом думаю?
Держу Аллу за руки, глажу её живот. Такого не повторится. Я люблю Аллу. А ребёнок Тани понял, что его здесь никто не ждёт.
Я думаю и... чувствую себя чудовищем.
Я не виноват! Не виноват, что чувствую. И вообще, Тане не место на этом празднике.
Банкет в «Провансе» оправдывает все ожидания.
Лёха и Серёга болтают друг с другом, а я не хочу отходить от Аллы, но до меня долетают обрывки их разговора:
–...дело об аварии на разрезе взял под контроль председатель Следственного комитета России.
— Я слышал, экскаватор отправили на экспертизу. Выясняют, что было не так...
Чёрт, о чем они?
Оба знают, о чём говорят: Лёха — подполковник, а Серёга — бухгалтер в угольной кампании, которой принадлежит тот разрез.
— Я сейчас, — улыбается Алла. — Мне нужно в дамскую комнату.
— Конечно, — киваю.
Любимая плавно поднимается и уходит, а я остаюсь в зале.
Хочу проверить мессенджер, беру гаджет.
Так, стоп. Это не мой.
У меня в руках айфон Аллы. Я даже не заметил, что она оставила его. Только что отвечала на комментарии подписчиков. Всё же Алла занимается фотографией...
Айфон не запаролен: любимая не успела его заблокировать. У нас нет друг от друга секретов, но всё равно я в жизни не стал бы читать чужие переписки...
На экране — последний Аллин пост: мы у входа в ЗАГС показываем кольца.
Комментарии полны сердечек и восторгов. Но...
«Бессовестная! Зажигаешь, нового ребёнка ждёшь. А о Стасике ты подумала? Сердце не ёкает?!»
По спине ползёт нехороший холодок.
Стасик.
Кто это?
Точно не бывший муж Аллы. Тот — Борис.
Тогда кто?
Сын?
Но он давно умер!
Алла говорила, что родила через год после свадьбы. И сына сразу не стало из-за генетического заболевания.
Какого чёрта какая-то хабалка с пустым профилем портит Алле такой день?
Я блокирую хейтершу. Удаляю мерзкий комментарий. Возвращаю айфон на место. Алла не должна об этом знать. Я не буду бередить её раны.
Теперь мы вместе. Навсегда. И я не представляю, что может нас разлучить...
Татьяна
— Кто у нас тут такой хороший? — улыбаюсь, глядя на Маркушу, который лежит на животике и грызёт погремушку. Тёма рядышком занимается тем же самым.
Мальчишки сильно изменились. Окрепли, подросли, набрали вес. Им уже по четыре месяца и по развитию они догнали доношенных сверстников. Уверенно держат головы, переворачиваются со спины на живот, выделяют маму.
И других близких.
Улыбаются мне.
И так заливисто смеются…
— Таня, спасибо тебе, — Олеся молитвенно складывает руки у груди. — Но у меня так разболелся зуб, а Сева работает…
— Всё в порядке, — улыбаюсь. — Мне не трудно.
— Спасибо, — повторяет Олеся. — Я мигом.
— Не торопись.
Она уходит, а я остаюсь с малышами. Олеся нечасто просит меня помочь, но я с радостью соглашаюсь.
Потому что я хочу помочь. Знаю, как тяжело оставаться одной. Со мной так произошло сейчас.
Тринадцать лет я старалась стать частью семьи Герасимовых. Верила, что ещё чуть-чуть и Римма Яковлевна обязательно оценит мои старания. Полюбит меня. Кристина скажет доброе слово, а Дима согласится на ребёнка.
Чёрта с два.
Всё исчезло, будто и не было.
Дима выплатил мне тринадцать миллионов. Быстро, сухо, явно под давлением Берсенева.
А потом Дима женился на Алле.
Я видела фотографии в соц. сети, хотя уже давно ни бывшего мужа, ни его племянницы нет у меня в «Друзьях». Красивая, изящная,
Впрочем, это теперь совершенно не моё дело. Кристина больше не приходила, а Дима с матерью, наконец, отстали от меня.
В первые недели я… привыкала к тишине. Да, я уже жила у мамы, где каждая занималась своими делами, но сейчас это было другое.
Никто не дёргал меня. Не требовал оладий с клубничным вареньем, а потом их не ел. Не прогибал, не просил, не шантажировал.
В тридцать три года я стала жить, как человек. Свободная женщина. Собирать себя по кусочкам.
Я купила ту евродвушку, которую хотела. Осталось закончить ремонт, и я смогу переехать от мамы в свою собственную квартиру. Сева говорит, осталось доделать совсем чуть-чуть…
Прикрываю глаза.
Сева рядом. Со мной. Как и обещал. Он больше не целовал меня и не менял мне колесо, но все его действия говорят сами за себя: ему не всё равно.
Он… влюблён в меня. И от этого мне волнительно. Сладко. И страшно.
— Ну что, — улыбаюсь племянникам Севы, которым уже наскучили погремушки. — Пора кушать.
Олеся кормит мальчишек грудью. Она оставила сцеженное молоко, поэтому кормление проходит быстро. Я справляюсь: у меня был опыт работы медсестрой в отделении патологии новорождённых.
Олеся сказала, что вечером сама погуляет с Маркушей и Тёмой, но я хочу остаться и помочь ей. Всё же после стоматолога чувствуешь себя совершенно разбитой. Тем более одевать двух малышей в зимнюю одежду одной очень не с руки.
Мальчишки тянутся ко мне. Быть может, будут однажды называть тётя Таня. Если мои отношения с Севой продолжатся…
Хватит.
Заставляю себя прекратить самобичевания. Да, Сева занимается ремонтом моей квартиры. Он нанял знакомую бригаду, которая споро и качественно делает ремонт. Сева ездил со мной на закупки. Я просто говорила что хочу, а он договаривался, оформлял бумаги, следил за доставкой.
С Димой всё было не так. Да, я выбирала, но и все организационные вопросы тоже лежали на мне. Дима просто давал деньги. Да и делал бывший муж всё это для себя. И Аллы.
А Сева — для меня.
Я узнала, что он сам живёт на Притомском, а Олеся — рядом. В Новокузнецке она оставалась по привычке после развода, ведь прожила там много лет. А теперь вернулась домой.
Укладываю мальчишек на дневной сон. А через десять минут звонит Сева.
— Уснули? — спрашивает тихо, хоть и находится сейчас у себя в автосервисе.
— Да, — отзываюсь. — Ты так хорошо знаешь их режим.
— У Олеси не забалуешь, — усмехается. — Она ещё не вернулась?
— Пока нет.
Я слышу его голос. Говорю с ним. Сердце сладко сжимается. Колотится.
Мама была права: я влюбилась.
— Таня, что ты делаешь вечером?
— Хотела помочь Олесе с прогулкой.
— А потом?
— Потом свободна, — не могу сдержать улыбку. — Думала съездить, квартиру посмотреть…
— Я тебя отвезу, — произносит Сева.
— Но ты хотел сказать что-то ещё, — улыбаюсь.
— Конечно, — почти вижу его ответную улыбку. — Как ты смотришь на то, чтобы поужинать в ресторане русской кухни? На Набережной.
— «У Медведя»?
— Да.
— Я «за». Там вкусные блины.
— Отлично. Тогда заеду за тобой в семь вечера.
Сева отключается, а я ложусь на диван и гляжу в приоткрытую дверь на спящих малышей.
В начале февраля вечера уже не такие тёмные, как в декабре, но солнечного света всё равно так мало… Я очень жду лета. И раньше ждала, но тогда к нему обязательно прилагался огород Риммы. Больше никогда.
Олеся возвращается, когда у Маркуши и Тёмы полдник. С зубом оказалось всё не так страшно, поэтому мы спокойно гуляем.
— Таня, я не знаю, как тебя благодарить, — произносит Олеся, когда мы возвращаемся домой. — Что… я могу для тебя сделать?
— Олесь, — качаю головой. — Вот не надо. Я хочу тебе помочь. Я знаю, как это тяжело. Видела много мамочек. Просто прими и всё.
— Сложно, — улыбается. — Бывший муж требовал земные поклоны за каждое движение.
— Да и пошёл он к чёрту!
Мы смеёмся. Я понимаю Олесю, а она понимает меня. И по счастью бывшие мужья нам не докучают. Да, Олесиного нет в живых, но страшно представить, если бы её сейчас изводил обиженный бывший.
Олеся продолжает вязать. Медленно, но всё равно. Благодаря ей у меня обновился гардероб. Я ведь и забыла, что люблю вязаные вещи ручной работы. Мягкие, яркие, тёплые. И речь не про физическое тепло.
Мне всегда жалко уходить от Олеси и мальчишек. Я успела привязаться к ним. Проникнуться.
И снова в сердце — щемящая тоска. Мне почти тридцать четыре года. А я так хочу своего малыша…
— Мам, в магазине надо что-то купить?
Захожу в квартиру. Мама на кухне — готовит ужин. Надо взять ей что-нибудь в ресторане…
Она стоит ко мне спиной, и по её напряжённым плечам я вижу: что-то не так.
В груди холодок. Разуваюсь, прохожу на кухню. Мама поворачивается ко мне. Оглядывает, принюхивается и вздыхает:
— Ты снова была у Олеси?
— Да, — хмурюсь. — А что?
— Ничего, — качает головой. — Просто… Таня, но ведь история повторяется.
— Ты о чём? — не понимаю.
— О детях. — Мама присаживается за стол, комкает и разглаживает полотенце. — Ты влюбилась в мужчину. У него сестра. У сестры дети. Ты им помогаешь. Ничего не напоминает?
Я слушаю её. Холодок ползёт у меня по спине.
— Так было с Димой, — продолжает мама. — Ты же помогала с Кристиной.
— Когда она была маленькой — нет, — отвечаю твёрдо. — Димина сестра никого близко к своей семье не подпускала.
— И правильно делала, — мама смотрит мне в глаза. — Таня, я боюсь за тебя. Не хочу, чтобы кто-то снова сделал тебе больно. А ты… Ты снова наступаешь на те же грабли.
— Нет, — произношу громко. — Нет, мам, это не так. Олеся ничего у меня не требует. А Сева делает мне ремонт. Он поддерживает меня. Он
— Дай-то Бог, чтобы так и была, — мама возвращается к плите. — Просто… Таня, подумай.
Когда Сева приезжает за мной, я спускаюсь к нему в растрёпанных чувствах. Неужели мама права?
Нет, такого не может быть! Меня никто не использует. Я сама соглашаюсь помочь, предлагаю! Олеся и её дети не рушат никакие мои мечты!
А я мечтаю стать мамой. Женой. Любимой женщиной. А не копией и бесплатной прислугой.
Сажусь в серебристый «Мицубиси».
Сева глядит на меня своими невозможными зелёными глазами. Он красивый. Очень. При первой встрече я сравнила его с медведем. И сейчас он похож на хозяина тайги. Большой, монументальный, сильный.
— Таня, — Сева берёт меня за руку. — Что с тобой? Ты сама не своя.
— Так заметно? — улыбаюсь.
— Да, — кивает. — Ты сейчас словно снова проколола колесо. Стоишь на пустынной трассе и… не ждёшь ни от кого помощи.
— Ты прав, — решаю быть с ним откровенной. — Я говорила с мамой. Она… она думает, что история повторяется.
Мне не надо больше слов. Сева знает… всё. Я рассказала ему. Не сразу. Частями. Про Диму. Про умершего сына. Про Аллу. Про всё.
Он слушал. Спокойно и внимательно. Задавал вопросы. Не гнобил. Не призывал взять себя в руки и забить.
Вот и сейчас его глаза смотрят мне в душу. Он не говорит, что я уже большая девочка и не должна слушать маму. Как делал Дима. Сева не заставляет меня
— Таня, — Сева гладит мою ладонь кончиками сухих сильных пальцев, — мы — это не наше прошлое. Нельзя искать параллели везде. Это неправильно. Да, гораздо проще покопаться в прошлом и сказать, что это всё уже было, поэтому и теперь так будет. Нет. Всё гораздо сложнее. Мир сложнее.
— А наша жизнь? — стискиваю его пальцы.
— В нашей с тобой жизни не будет прошлого.
С этими словами Сева наклоняется ко мне. Заглядывает в глаза.
Я смотрю на него. Тянусь к нему.
И он снова целует меня…
Всеволод
Я цел
В первый раз мне просто снесло крышу. Таня стояла передо мной. Красивая. Прямая. Настороженная. Я не удержался. Не смог. Да и не хотел. Понимал, что лезу в неподходящий момент, но слишком много чувств меня в тот момент обуревало.
Таня. Сестра. Племянники. Выстраданные малыши. Мои единственные близкие люди на этой планете. Ведь больше никого не осталось.
Наши родители умерли, когда мне было двадцать лет, а Олесе — тринадцать. Я недавно вернулся из армии, устроился автослесарем на СТО. Чудо, что мне вообще дали опеку над сестрой. Но я готов был биться, и все это знали.
Я работал, как проклятый, чтобы обеспечить сестру. Приходил домой поздно, уходил рано. Думал, что главное — заработать денег, чтобы у моей сестры было всё.
Срывался. Не без этого. Но старался держать себя в узде. Загонял себя, лишь бы оправдать надежды. Как учил батя: быть опорой. Главой семьи.
А Олеся искала тепла. Простого, человеческого тепла. Не знала, где его взять, если брат приходит домой только чтобы поспать.
И нашла.
Не сразу.
Вышла замуж на последнем курсе университета. Сестра училась на бюджете — она всегда была умницей. Спокойно, рассудительной, никакого подросткового кризиса. Сам-то я давал дрозда родителям.
Теперь мне стыдно.
Я гордился сестрой. Но не думал, что её спокойствие — защита.
Её муж — Олежек — поначалу показался мне обычным. Нормальным. И Олеся смотрела на него такими влюблёнными глазами, что я задавил червячка сомнения.
Они жили. Нормально. Как все. По крайней мере, Олеся так говорила. Я успокаивался.
А потом началось. Не сразу. Но Олежек пытался запретить Олесе работать. Хотя что плохого в специальности логопеда? Хороший заработок, перспективы. Но Олежека крутило от самой мысли, что жена может быть успешной.
И Олеся слушалась. Работала в обычном детском садике. Хотя могла много больше.
А три года назад Олежек начал поговаривать:
— Что-то не рожаешь ты, Олесь? Может тебе того, провериться?
И сестра проверялась. Бегала по врачам. И в тот день, когда она узнала, что беременна, оказалось, что Олежек ей изменяет.
Я боялся, что Олеся простит. Вернётся к этому уроду. Но Олежек начал так гнуть пальцы, что терпение сестры лопнуло.
Беременность оказалась сложной. Тяжёлой. Я был рядом. Адвокат разбирался с Олежеком. Тот по пьяной лавочке даже грозился отсудить детей, но...
Кто к нам с мечом, тот от меча и падёт. А от такого, как Олежек, лучше получать пенсию по потере кормильца, чем крохи алиментов и вагон геморроя.
Жёстко?
Да.
Цинично?
Ещё бы.
Но я хлебнул слишком много дерьма.
А потом появилась Таня.
Я как раз ехал к Олесе. В тот день. Помню, как сейчас.
Было темно. Шёл дождь. Я вёз сестре вещи. Она всё ещё жила в Новокузнецке и там же лежала на сохранении в роддоме. А у меня душа была не на месте: хотел перевезти сестру поближе.
Сестра. Племянники. Марк и Артём.
Мне хватит. Мне больше не надо.
Я — как-нибудь…
Я увидел её при свете молнии. Мгновенная вспышка. Аварийные сигналы фар. Что-то кольнуло в душе: надо помочь. Остановиться. Выйти. Сейчас. Я сделал бы это в любом случае, но в тот миг меня тянуло туда со страшной силой.
Белая «Хонда» стояла на обочине, моргая оранжевыми огоньками. А возле машины — девушка.
Меня точно в грудь ударили.
Не просто красивая, а прекрасная какой-то исступлённой, лихорадочной красотой. Отчаянная, но настороженная.
Она посмотрела на меня. И моё сердце ёкнуло.
Глаза. Её глаза. Большие, голубые, на ресницах — капли дождя.
Не дама в беде, но и не воительница. Она держалась. Стойко, как могла. Но я всем своим существом чувствовал в незнакомке затаённую боль.
Я поменял незнакомке пробитое колесо. У меня была запаска. Для Олесиной машины. Повезло? Или знак свыше?
Я не стал разбираться. Просто делал, что должен.
А затем — что весело сердце.
Я не спросил имя этой девушки, но её образ точно выжгли у меня на сетчатке. Стоило мне закрыть глаза, как я видел перед собой её. Она ехала домой. Туда, где её никто не ждал. Встречи на в дороге — самые удивительные. Ты прикасаешься к людским судьбам. А порой к таким драмам, что расскажи кому-нибудь — не поверят. Скажут, что так не бывает.
Бывает. И ещё как.
Таня вошла в мою жизнь. Одним днём. Ей стало плохо на парковке, и я бросился к ней не раздумывая.
Сердце колотилось, как бешеное.
Она.
Я нашёл её. И больше не отпущу.
Прав был Булгаковский мастер, когда говорил, что любовь поражает, как нож. Так случилось и со мной. Не потому, что я увидел в Таниной ситуации то, что пришлось пережить Олесе. Нет. Я увидел в Тане себя. Такую же одинокую. Уже не ищущую тепла.
И я понял: дам. Всё дам ей. Просто так. Даже если она не возьмёт.
Я цел
Мысли за мгновение проносятся в моей голове.
Я докажу, что Мария Алексеевна ошибается. Я не такой, как Герасимов — подонок и слюнтяй, бывший муж Тани.
Я поспрашивал об этом чудике у знакомых. Оказывается, он всю жизнь был влюблён в местную принцессу — дочку Вадима Берсенева. И вот, наконец, дорвался. Странно, конечно, что Берсенев-отец так снизил свои запросы к зятю. Ведь Герсимов, судя по всему, так и застрял в прошлом.
Таня отвечает на мой поцелуй. Прижимается ко мне. Обнимаю её. Крепко-крепко. Так, что не отпущу.
— В нашей с тобой жизни не будет прошлого, — повторяю, прислоняясь лбом к её лбу.
— Обещаешь?
Таня смотрит мне в глаза с такой надеждой, что просто невозможно поверить: как? Как в её душе ещё сохранилась вера в добро? В ту надежду, за которую охренеть, как трудно держаться.
Но Таня держится. Доверяет.
Чувствую это. Вижу. Хочу верить.
Чёрт, как же сильно я хочу верить в хорошее! Разучился за годы. Решил, что справлюсь один.
Нет.
Потому что человеку нужен человек.
— Обещаю, — произношу серьёзно. Даю клятву. Тане. Себе. Небу. — Обещаю, Таня, что со мной тебе не будет больно. И никакое прошлое к нам не пролезет.
Таня улыбается. Робко. Чуть-чуть. Словно человек, который давным-давно разучился это делать. Разучился делать то, что хочет
Я тоже не понимал, чего хочу именно
Но теперь пелена сп
Прошлого нет. Нет моей работы до потери пульса. Теперь у меня стабильный бизнес, приносящий хороший доход. Хватит на всё. Мои амбиции... Не дали мне ничего, кроме выжженной земли в сердце.
Теперь мы с Таней возродимся. Вместе.
— Поехали, — завожу свой внедорожник. — Иначе «У Медведя» съедят всё самое вкусное.
Мы едем.
Таня рядом. Мы рядом. Со мной. Вместе.
Ужин в ресторане русской кухни оказывается выше всяких похвал. Таня немного расслабляется, но я ощущаю её взгляд.
А сам…
Я люблю её. Я хочу её. Всю. Целиком.
Я могу ждать. Очень долго. Но вижу — не требуется.
— Сев, — произносит Таня, заканчивая с аппетитным блинным тортом. — Ты говорил, у тебя дома какие-то образцы краски?
— Да, — мой голос неожиданно хрипит.
— Ты мне покажешь? — Таня выразительно смотрит на меня поверх большой кружки с чаем.
— Конечно.
Чёрт!
Мне сорок лет, а я теряюсь, как юнец, который впервые в жизни уединился с девушкой!
У меня дома и правда образцы краски. Из «ЛеманаПро». Но это — только предлог. Легальный способ зайти дальше…
Мы поднимаемся на лифте. Таня рассеянно разглядывает объявления. Почти слышу, как бьётся её сердце.
Подхожу ближе. К ней. Сердце трепещет.
Чёрт.
Больше не могу.
Она оборачивается ко мне. Заглядывает в глаза. А затем приподнимается на цыпочки и… сама целует меня.
Сладко.
Невыносимо.
Я никогда не любил. Не думал об этом. Жил другим. И сейчас меня сбивает с ног.
Таня.
Красивая. Невозможная. Живая. Настоящая. Несломленная. Моя.
Любимая.
Мы не заходим в квартиру. Заваливаемся. Как в фильмах, мелодрамах, где героев накрывает лавина страсти.
Глаза Тани горят в полутьме.
Избавляю её от одежды. Она помогает раздеться мне.
Пуговицы. Чёрт, как же их много!
— Дай, — шепчет Таня. — Не рви. Я помогу.
Она касается меня. Взрыв. Внутри меня словно раскалённая лава.
Нежные прохладные пальцы Тани расстёгивают пуговицы на моей рубашке.
Я прижимаю Таню к себе. Тело к телу, кожа к коже.
Невыносимо.
Я почти теряю контроль над собой. Растворяюсь в любимой. Прижимаю Таню к стене, покрываю поцелуями её шею.
Она обнимает меня. Её ладони скользят по моей спине.
— Сева… Мне никогда не было так хорошо.
Её слова искренни. Не для галочки. Не чтобы польстить и отвязаться. Таня говорит то, что думает.
Кровать. Простыни. Тихие стоны.
Единение.
Не отпущу. Никогда.
Замираю. Всего на миг.
И кристально чётко вижу наш дальнейший путь.
Я люблю Таню. Защищу её ото всего. И никому не позволю портить моей любимой женщине жизнь.
А чует моё сердце, что Герасимов ещё объявится.
Дмитрий
— Давайте ещё пару кадров.
В голове точно стучит молоточек. Тюк-тюк-тюк. Медленно, по крошкам, дробя мозг.
Алла говорила это полчаса назад. И час. И два часа.
У нас фотосессия. Беременная. Студия украшена розовым, везде бантики и поздравления.
И снимок УЗИ, увеличенный в десять раз.
Тот самый, который Алла взяла у Тани. Последний, на котором наша девочка была жива.
Мотаю головой. Приоткрываю окно студии и тут же получаю в спину:
— Дима, закрой. Я могу простудиться. Это вредно для малышек.
Алла так никому и не сказала. Ни Кристинке, ни моей матери, ни подписчикам.
— Я боюсь их ранить, — шептала любимая. — Пусть пока... Не знают.
— Но тебе скоро рожать, — возражал я. — Ал... Тебе не кажется, что... Ты только хуже делаешь. Ведь нам всё равно придётся сказать, почему у нас только одна дочка.
— Я не хочу разбивать им сердца, — покачала головой Алла. — Но ты прав. Скажу им... Позже.
И это «позже» длится уже три месяца.
Не представляю, как Алла будет выкручиваться. Наверное, скажет уже постфактум, что мы не хотели никого волновать и умножать боль. Да, это правильно.
Жена у меня такая умница...
— Ещё пару кадров.
Время растягивается.
Я уже как только не стоял, не сидел и не лежал. В последнее время регулярно этим занимаюсь. Участвую в рилсах Аллиного блога. Ведь мы теперь семья. Муж и жена. Ждём прибавления.
Всё будет хорошо.
Повторяю, как мантру.
Весь медовый месяц я был в эйфории. Для меня не имело значения ничего. Даже то, что пришлось отдать Тане деньги. Пусть. Счастливее она от этого не стала. А я выше того, чтобы думать о материальном, когда рядом со мной, наконец, любимая женщина.
— Дима, улыбнись, — шепчет мне на ухо Алла. — Ещё чуть-чуть...
Улыбаюсь.
— Дмитрий, положите руку Алле на живот, — командует фотограф. — Да, вот так. Красавчики! Вы у меня самые лучшие...
Под моей ладонью округлый, как земной шар, живот Аллы. А внутри толкается наша дочка.
Адель.
Так Алла решила назвать малышку. Я предлагал имя Ирины — в честь моей покойной сестры, но Алла покачала головой:
— Это устаревшее имя, Дим. Надо что-то современное. Адель подходит идеально.
Идеально.
Девиз моей новой жизни. В ней всё идеально.
Жена. Будущий ребёнок. Семейные ужины. В субботу у Берсеневых, в воскресенье — у моей матери. Работа...
Улыбаюсь так, что сводит скулы. С фирмой было всё хорошо. Пока мне не позвонили из Ростехнадзора.
— Это простая формальность, Дмитрий Алексеевич. Но нам нужно выяснить, соответствуют ли поставляемые вашей фирмой комплектующие для горного оборудования нормам техники безопасности...
Формальность. Страшное слово. Меня пока не взяли за жабры, но уже ощупывают хвост. Ставят мордушку. Я пишу километровые объяснительные. Терплю унизительный аудит. Сам разбираюсь в юридических тонкостях, ведь мой юрист уволился после развода с Таней. Как и обещал. А нанимать нового дорого, ведь я отдал Тане половину всего...
Я терплю. И молчу. Не хочу волновать Аллу. А просить заступничества у Вадима Викторович, значит расписаться в собственной никчёмности.
Стискиваю зубы.
Я выплыву. Я справлюсь.
После четырёх часов фотосессии чувствую себя выжатым, как лимон. А Алла азартно болтает со своей приятельницей-фотографом. И как любимая не устала? Она ведь на восьмом месяце… Я же после работы и всех этих чёртовых проверок едва ноги волоку.
Как было бы крутой прийти домой и поесть вкусный горячий ужин…
Но Кристинка наверняка ничего не приготовила. Опять. Аллу я к плите не погоню. На доставке разориться можно. К матери в Новокузнецк не наездишься. Значит, снова придётся готовить самому.
Я не жалуюсь.
Просто иногда хочется прийти домой и расслабиться, отключить голову. А не заступать на вторую смену.
Ничего.
Алла родит, найму няню. Любимая включится в быт. А пока поговорю с Кристинкой, а то племянница совсем от рук отбилась.
Двор засыпало снегом. Эта зима, как и прошлая, очень снежная. Завтра утром придётся чистить. Встану пораньше. Ей Богу, лучше нанять какого-нибудь соседского мужика. У меня есть снегоочиститель, но как же хочется отдохнуть. Тупо посидеть, чтобы никто не трогал.
Таня понимала меня. Иногда мы с ней целыми вечерами просто молчали и никуда не тащились…
Стоп.
Таня в прошлом. Сейчас у меня впереди только счастливое будущее.
В комнате Кристины горит свет. Значит, племянница уже дома.
Она поступила в Коммунально-строительный техникум на юриста. Хотела в опорный вуз области, но у меня нет лишних ста пятидесяти тысяч! Поэтому Кристина подала документы в колледж.
Это правильно. Пусть получит профессию. Будет помогать семье деньгами. Вкидываться.
— Дима, — зовёт Алла. — Я хочу паэлью.
— М-м-м, — мычу. — Я тоже. Она готова?
— Нет, — качает головой. — Давай закажем.
— Ал… — слова застревают в горле. Если я скажу, что доставка из Аллиного любимого ресторана в наш отдалённый район — это дорого, она снова возьмёт деньги у отца. А я клялся, что всем обеспечу любимую. — Закажи мне острую.
— Хорошо, — улыбается. — Тогда две?
— Кристинка дома, — замечаю.
— Ах да, точно, — Алла слегка хмурится. — Закажу на неё.
Конечно, ведь всё оплачу я.
Отношения Аллы и Кристинки не то что бы испортились, но… Кристинка больше не секретничает с Аллой. Никуда с ней не ходит. Только здоровается. Отвечает на вопросы тёти.
И всё.
Нет, так дело не пойдёт. Алле нужна здоровая атмосфера в доме.
Оставлю любимую переписываться с фотографом, а сам поднимаюсь на второй этаж к племяннице. Дверь у неё закрыта.
Чёрт, почему я должен стучать в собственном доме?
А ведь Кристинка живёт в той комнате, из которой Таня поначалу сделала детскую…
Так.
Хватит.
Распахиваю дверь и захожу к племяннице, которая сидит за компьютером. На экране — Госуслуги.
— Дядь Дим, — цедит племянница. — Стучать надо. А если бы я переодевалась?
— Ты живёшь в моём доме, — напоминаю. — Поэтому принимай правила.
— В
— Так и есть, — едва сдерживаюсь, чтобы не повысить голос. — Просто ты, Крис, уже взрослая. Учишься. Работаешь. Пора побольше вкладываться в семью. У нас с Аллой скоро прибавление. Она рассчитывает на тебя…
— Я учусь, — холодно перебивает Кристинка. — Работаю. Когда я должна ещё помогать Алле?
Я смотрю на племянницу и не узна
— Уж постарайся, — раздражаюсь. — Иначе тебе придётся…
— Что? — прищуривается. — Снимать квартиру? Или выселять из моей «гостинки» квартирантов, которых пустила туда баба Римма?
— Крис, — даже теряюсь от такого напора. — О чём ты?
— Я зашла на Госуслуги, — Кристина тыкает пальцем в экран. — Пошарилась в тумбочках. У тебя. У бабы Риммы. И нашла документы! — с этими словами она достаёт тонкую папку для бумаг и трясёт ей. — Я была у нотариуса. Заказала выписку из ЕГРН. Эта «гостинка» моя…
— Хватит! — рявкаю. — Что ты себе позволяешь?
— Я хочу вернуть своё, — у племянницы горят глаза. — Наследство. Потому что мама оставила комнату мне! Мне, а не бабе Римме!
— И что теперь? — выхожу из себя. — Хочешь оставить бедную бабушку без денег? Ты знаешь, какая у неё пенсия? Слёзы! А она всю жизнь батрачила. Меня поднимала. И маму твою постыдилась бы…
— Кто бы говорил, — фыркает Кристинка. — Сам-то у тёти Тани всё хотел отжать, глазом не моргнув. Ты… ты жлоб. Да, дядя Дима, ты — самый настоящий жлоб! Ты делаешь так, как тебе удобно. Тебе было прикольно обеспечивать меня и видеть, что на твоей стороне против тёти Тани кто-то есть — ты обеспечивал. А сейчас тебе резко перестало быть удобно. И ты вспомнил, что я нахлебница. Нет, дядь Дим, я так не хочу. Я выселю квартирантов и буду жить в своей «гостинке»!
Кристинка тяжело дышит. А у меня просто в голове не укладывается, как она стала такой циничной?
— Ты пожалеешь о своих словах, — бросаю. — Ты разобьёшь бабушке сердце. Мне. Алле.
— Ты токсичный, — качает головой племянница. — Очень токсичный. Не представляю, как тётя Таня жила с тобой столько лет…
— Да что ты заладила! — рычу. — Тётя Таня да тётя Таня. Или ты… Постой, ты что, с ней общаешься? После того, что она сделала…
— Общаюсь! — Кристинка вскидывает голову. — Да! Она, в отличие от вас, меня не обманывает! Она была права насчёт всех вас!
— Прекрати! — ударяю кулаком в стену. Чёрт, рука теперь болит… — Ты несёшь чушь.
— А ты врёшь! — восклицает племянница. — Ты говорил, что «гостинка» принадлежит бабе Римме. А оказалось — мне. Выйди из моей комнаты, дядя Дима! И больше без стука не заходи!
— Этой мой дом!
— Я тут зарегистрирована.
— Что ж, — бросаю. — Тогда я тебя выпишу. Посмотрим, сколько ты протянешь без меня и бабушки. Через неделю назад приползёшь!
— Не приползу! Одни макароны жрать буду, но не приду!
Кристинка плачет злыми слезами, а я выхожу, хлопнув дверью.
Вот же неблагодарная дрянь! Растили её, растили, а она вот что учудила! Докопалась. Нашла документы. Да, Ира завещала «гостинку» дочери, но ведь Кристинка жила у меня! А матери как раз была хорошая прибавка к пенсии…
Паэлью привозят вкусную. Только я ем, будто картон жую. Ко всем проблемам прибавилась ещё и взбрыкнувшая племянница.
Ничего.
Перебесится, и будет всё нормально.
Но нормально не становится.
Кристинка собирает вещи и уходит на следующий день. Куда-то к подруге, Лине. Или Лике?
Неделю племянница не появляется. А Алла только улыбается:
— Ничего страшного. Это сепарация. Так надо.
И я верю любимой. Но как объяснить матери, что она останется без денег от аренды?
Откладываю тяжёлый разговор до очередного воскресенья. У Аллы перенесли занятие на курсах для будущих мам, поэтому еду один. Проигрываю в мыслях фразы, какие скажу матери. Может, она своим авторитетом заставит Кристинку одуматься?
Мать встречает меня улыбкой. Странно. Какая-то она нарядная.
— Мам, отлично выглядишь, — выдавливаю комплимент. Башка кипит. — Ты откуда?
— Мы с Ильёй Тарасовичем решили узаконить наши отношения, — тихо смеётся от счастья. — Я окрыляю его, Димочка. У нас будет своё дело: молочная ферма. Но нужен стартовый капитал. И я… продала квартиру!
Дмитрий
— Я продала квартиру!
У матери горят глаза. Она рассказывает взахлёб, оживлённо, а у меня с каждым произнесённым ей словом дёргается глаз:
— Илья Тарасович всё подсчитал. У него есть на примете земля. Мы построим там коровник. Купим оборудование. Через год вложенные деньги удвоятся…
— Мама! — перебиваю её. — Что ты несёшь?
Она осекается. В её взгляде мелькает недовольство и… настороженность.
— Илья Тарасович предупреждал, что ты будешь так говорить, — мать поджимает губы. — Но, Димочка, я тоже хочу жить полной жизнью.
— И поэтому продала квартиру, которую я тебе подарил? — у меня кровь стучит в висках. Кажется, меня сейчас кондратий хватит. — Я заработал на неё! Чтобы у тебя был свой угол! А ты продала её и хочешь отдать деньги какому-то проходимцу!
— Илья Тарасович был прав, — качает головой. — Он так и сказал: сын приедет, будет тебя отговаривать. Потому что хочет, чтобы от него все зависели.
— Мам, — усмехаюсь нервно. — Но это же бред! Я всегда заботился о тебе…
— Я больше не хочу быть тебе обязанной! — мать задирает подбородок, совсем как Кристинка. — Получим с Ильёй Тарасовичем прибыль — верну тебе всё до копейки. За квартиру.
— Нет, это какой-то сюр! — хватаюсь за голову. — Ты веришь на слово чужому мужику, которого знаешь чуть больше года, а меня, родного сына, даже слушать не хочешь.
— Я люблю тебя, Димочка, — качает головой. — И Илью Тарасовича тоже люблю. Родненький, я тебе и Ире всю себя отдала. Молодость. У меня тридцать лет никого не было. А теперь я хочу пожить для себя.
— Чёрт! — рявкаю. — Да он промыл тебе мозги. Так, где документы о продаже? Мы можем оспорить сделку. Сейчас так делают. Скажем, что ты была не в себе и действовала под давлением мошенников…
— Не смей оскорблять Илью Тарасовича! — взвивается мать. — Он единственный, кто меня понимает. Думает обо мне. А тебе всё равно. Тане было всё равно. Кристине. Я ведь знаю, что она квартирантов выгнала, они мне сказали. Ну ничего. Мне теперь подачки не нужны. Сама заработаю…
За одно мгновение всё стремительно покатилось к чертям.
Я-то думал, мать поможет с Кристинкой, а оказалось, что сама родительница превратилась в ещё одну большую проблему.
— Где твой весёлый молочник? — цежу. — Я хочу с ним поговорить.
— Димочка, родненький, — мать складывает руки у груди в молитвенном жесте. — Всё хорошо. Не нервничай. Лучше поезжай к Аллочке, обрадуй её…
— Правильно говоришь, Римма Яковлевна.
Илья Тарасович заходит в дом. Теперь-то мне всё понятно, почему мать окончательно перебралась жить на дачу. Она просто продала квартиру. Ту, которую я заработал своим горбом, своей кровью.
А ведь Таня ещё спрашивала, почему я не оформил квартиру на себя…
Мысли о бывшей жене бесят. Её не должно быть в моей жизни. Как и многого другого.
Мать с нежностью глядит на Илью Тарасовича. Тот приоделся: новый костюм, дублёнка, дорогие ботинки. Мерзкий хлыщ.
— Какого хрена? — угрожающе рычу. — Что вы себе позволяете? Решили обмануть мою мать?
— Римма Яковлевна — взрослая мудрая женщина, — качает головой проходимец. — Она имеет право на сытую обеспеченную старость.
— Я обеспечил её, — напоминаю. — Купил квартиру. Дачу. Помог со сдачей «гостинки»…
— И что теперь, вечно зависеть от твоей щедрости? — Илья Тарасович качает головой. — Ты, Дима, нервный. Правильно тебе тесть сказал. Сегодня ты даёшь, а завтра тебе что-то не понравится и заберёшь.
— Уж кто бы говорил, — усмехаюсь. — Сами-то вы кто будете, бизнесмен хренов?
— Ты как со старшими разговариваешь? — мерзавец повышает голос. — Злишься, что не всё тебе достанется по наследству? На это рассчитывал.
— Да я тебя…
Хватаю урода за воротник дублёнки и тащу к выходу.
— Димочка нет! — мать повисает на моей руке, рыдая. — Оставь! Побойся Бога! Не бери грех на душу! Я… я же умру без него!
Кровь стучит в висках.
Всё, что я строил все эти годы, рассыпается, как карточный домик.
Тяжело дышу, глядя в крысиные глазки Ильи Тарасовича.
Меня колбасит не по-детски. Чёрт, урыл бы этого мошенника!
Но…
Если я сейчас нанесу ему «физические увечья», он пойдёт в полицию. А у меня и так проблем выше крыши. Алла будет нервничать. Ей нельзя. И наша дочка, наша маленькая Адель…
Нет.
В конце концов, у матери есть дача, без крыши над головой она не останется. А остальное — не мои проблемы.
Разжимаю руки, и Илья Тарасович мешком падает на пол в своих царских шмотках.
— Римма Яковлевна… — блеет. — Мне нехорошо…
— Ильи Тарасович! — мать суетится вокруг него. — Что с тобой? Сердце? Видишь, Димочка, что ты наделал? — смотрит на меня полными слёз глазами. — Уходи. Уходи от греха подальше…
Меня не надо просить дважды. Кидаю на стол ключи от материной дачи, хлопаю дверью и сваливаю.
Бесит.
Всё бесит.
Надо успокоиться. Не показывать любимой, что у меня проблемы.
Всё будет хорошо.
Заезжаю за Аллой на курсы для будущих мам. Она уже давненько не садится за руль своего «Мини Купера». Что немудрено с таким-то животом.
— Привет, — через силу улыбаюсь, поглаживая живот Аллы. — Моя малышка…
— Он так меня называет, — улыбается Алла ведущей курсов. — Мы ждём не дождёмся наших крошек…
Крошки.
Это вдруг царапает меня. Сильно. Я тринадцать лет жил с Таней во лжи. И больше не хочу.
— Ал, — произношу, когда мы садимся ко мне в машину. — Мне кажется, уже хватит говорить, будто у тебя двойня.
— Дим, — Алла качает головой. — Я же тебе объясняла. Мои подписчики…
— Им было бы легче перенести новость о замирании одной из двойни, — замечаю. — А не многомесячный обман.
На мгновение лицо Аллы застывает. Рука, которую она держит на большом животе, подрагивает.
Что я наделал?
Чёрт!
— Прости, — произношу быстро. — Я просто… за честность.
— И я тоже, — кивает любимая. — Просто пока… не время.
Меня будто ледяной водой оказывают.
Я сам отвечал так Тане, когда она заводила разговор про ребёнка. Отговаривался всем, что только мог придумать. И вот Алла теперь говорит мне тоже самое.
Ответка мироздания?
Карма?
Бумеранг?
Глупости!
Хочется помотать головой, чтобы вытрясти дурные мысли.
Алла знает, что делает, как общаться с подписчиками. Я просто расстроился из-за мамы.
А Таня…
Интересно, как она там?
Наверное, сидит одна со своими миллионами и плачет…
Дорогие мои!
Приглашаю в свою ЗАВЕРШЁННУЮ НОВИНКУ
БЫВШИЕ. НЕ ПОКУПАЙ НАШУ ЛЮБОВЬ!
Первые дни цена со скидкой — всего 109 рублей!
Глеб останавливает машину возле вокзала.
— Вышла.
— Глеб, — слова царапают горло, — пожалуйста…
— Видеть тебя не хочу, — бросает отрывисто. — Бери билет до своей деревни и проваливай.
— Но сейчас ночь! Я не могу ночевать на улице!
— Мне плевать.
— Я беременна! — срываюсь на крик. — Это твой ребёнок...
Глеб как с цепи срывается. Хватает за плечи и прижимает к холодному мрамору здания.
— Заткнись! — рявкает. — Ты блудливая гадина, укусила руку, с которой ела.
— Да пошёл ты! — выхожу из себя. — Хочешь сказать, я тебе не ровня?! Так иди к своей Снежане!
— И пойду.
— Глеб!
Нога подворачивается, и я падаю.
Но не чувствую боли в разбитых ладонях. Она вся — в животе.
Опускаю взгляд и вижу, как в темноте на светлых джинсах расползается чёрное пятно…
Любимый бросил меня ночью на вокзале.
Я ушла. Переехала на юг.
Но через четыре года бывший вернулся вместе со Снежаной.
И узнаёт тайну, которую я хранила всё это время…
Татьяна
Меня тошнит.
Еле отрываю голову от подушки.
Дурно стало ещё под утром. Я думала: пройдёт. Но сейчас понимаю — нет.
Аккуратно встаю с кровати.
Сева спит. У нас будильник через полчаса. Но я больше не могу терпеть...
Залетаю в туалет, и меня рвёт.
Трясёт. Потряхивает. Во рту отвратительный привкус желчи. Зря я вчера налегала на острый соус...
Моей шеи касаются сильные, но такие нежные пальцы. Собирают волосы и держат.
Краснею.
— Я... я, кажется, отравилась, — сиплю поднимаясь. — Спасибо, что подержал мне волосы.
Сева внимательно смотрит на меня зелёными глазами.
— Я как-то отравился плохо прожаренным мясом, — произносит он и ведёт меня в ванную. — Мне было так хреново, думал, коньки отброшу. Поэтому теперь слежу за степенью прожарки. Тебе мясо сырым не показалось?
— Вчера нет, — умываюсь, полощу рот. — А сегодня я могу навспоминать всё что угодно.
Мы с Севой вчера ездили в деревню к его друзьям на шашлыки. Люблю подобные мероприятия. И зимой тоже.
Сейчас середина декабря. Полным ходом идёт подготовка к Новому году, а я... ничего не соображаю!
Мы с Севой вместе.
Пробую эту фразу на вкус каждый раз, когда произношу её мысленно. Уже почти полтора месяца. Шаг за шагом мы сближаемся. Узнаём друг друга.
Сева познакомил меня со своими друзьями. Приятные люди, которые мне очень понравились. Сева с приятелем замариновали мясо и пожарили вкуснейший шашлык. Я так увлеклась, расслабилась — и вот результат.
— Пойдёшь на работу? — уточняет Сева.
Мы не готовим завтраки специально. Вообще живём очень легко. Но домашняя еда всегда есть. Сева готовит просто божественно!
— Я сегодня работаю в приёмном отделении, — качаю головой. — А Валя в патологии. Воронова в отпуске. Так что будем разрываться.
— Ты точно себя нормально чувствуешь?
Простой вопрос и такой сложный ответ.
Заглядываю внутрь себя. Чёрт, как же это сложно! Пытаюсь прислушаться к себе. Я не делала этого много лет. Жила, как живётся. Как все. Но сейчас...
Я не знаю, что чувствую.
Понятно, после тошноты сложно быть в форме, да и пищевое отравление, даже лёгкое, так себе развлечение. Надо выпить сорбент...
Я думаю.
О мясе. О лекарствах. Но только не о том, что сидит на подкорке.
Также меня тошнило, когда я была беременна. Тот единственный раз, когда носила ребёнка. И потеряла его.
Должно быть, у меня всё на лице написано, потому что Сева наливает себе кофе и подсаживается ко мне. Обнимает, привлекает к себе, запускает пальцы в мои распущенные светлые волосы, которые только что держал.
— Таня, — тихо зовёт Сева. — А ты...
— Позавтракаю на работе, — перебиваю с улыбкой. — Валя как раз на своём кондитерском курсе делала вчера макаронсы, хочу попробовать. Тебе она тоже оставит одну штучку!
— А Толику?
— А Толик пусть сам просит.
Мы смеёмся. Валя познакомилась с Анатолием — приятелем Севы — случайно, когда тот приехал вместе с другом за мной к Перинатальному Центру. И теперь Анатолий упорно добивается благосклонности моей подруги.
— Хорошо, — кивает Сева. — Тогда поехали. Отвезу тебя на работу. А то за бортом минус тридцать, твоя «Хонда» может не завестись в любой момент.
Киваю.
У меня есть деньги. Я могу купить за наличку новую хорошую машину. Но сердцу так дорога моя «Хондочка», что пока не могу заставить себя думать в этом направлении. Мне ремонта выше крыши хватает.
В евродвушке всё уже почти закончено. Остались последние штрихи. И Новый год я буду встречать уже на новом месте.
По дороге на работу мне становится легче. На улице настоящий сибирский мороз, но Сева аккуратно паркуется прямо у входа в Перинатальный Центр.
— Заберу тебя в половине пятого, — целует меня в губы.
— И мы поедем за кроватью.
— Конечно.
Сева уезжает, а я поднимаюсь в ординаторскую.
— Привет, Валь, — машу рукой подруге, стоящей перед зеркалом с тушью для ресниц. — Как дорога?
— Ужасно, — закатывает глаза. — Ай, чёрт, тушь смазалась! У меня машина не завелась, я хотела ехать на автобусе, но Анатолий подвёз меня, — хихикает.
— Прекрасно, — улыбаюсь. — Он оставил мне хоть один макаронс?
— Разумеется, — фыркает Валя. — Так уж я ему бесплатно всё и отдам.
Десерт тает во рту. Мне стало ещё лучше, аппетит вернулся.
Да, я просто отравилась. Ничего страшного.
А сердце ноет.
— Так, кто тут у нас? — Валя берёт список пациенток. — О, не так много...
Её прерывает звонок больничного телефона. Валя оказывается ближе и берёт трубку.
— Валентина Ивановна, зайдите, пожалуйста, в родовое: пациентку посмотреть.
— Хорошо, — кивает Валя. — А что там?
— Один плод из двойни замер на раннем сроке. Контрактница. Муж бьёт копытом. Тот самый.
Тот самый.
Так в Перинатальном Центре окрестили Диму. Моего бывшего мужа.
А значит, сейчас рожает Алла.
Дмитрий
— Где УЗИст?
Нервничаю. Психую.
Алла ходит по родзалу, поглаживая живот. У неё утром начались схватки, и я тут же привёз её в Перинатальный Центр.
Всё по контракту. Всё оплачено. Врач, которая будет принимать роды, приехала одновременно с нами. Но где ходит УЗИст?!
— Сейчас подойдёт, — улыбается акушерка.
Мне от её улыбок ни жарко, ни холодно.
Вдруг из-за гибели второй малышки что-то пойдёт не так? Вдруг надо делать кесарево, а мы тут сидим?
В следующее мгновение в родзал закатывают портативный аппарат УЗИ, а следом заходит…
Нет, не Таня. Валя. Лучшая подруга моей бывшей жены.
— Алла, — Валя не смотрит на меня. — Давайте посмотрим, как дела у вашего малыша.
— У нашей малышки, — цежу сквозь зубы. — У нас девочка. Адель.
— Красивое имя, — сухо отзывается Валя.
Сразу понятно, что она целиком и полностью на стороне Тани. Никаких милых слов, просто выполняет свою работу. А могла бы…
Хватит.
У меня сейчас есть заботы поважней. Алла рожает. Скоро у нас будет наша Адель. И всё будет хорошо.
— Всё в порядке, — выносит вердикт Валя, заканчивая исследование. — Кровотоки в порядке, вес малышки небольшой.
— Спасибо, — кивает врач, а когда Валя уходит, обращается к моей любимой: — Алла, всё будет хорошо. Как станет совсем больно, поставим анестезию. — Врач выходит и говорит в коридоре акушерке: — Думаю, управимся быстро. Всё же роды повторные…
Мне хочется всё к чёрту разнести. Зачем говорить об этом? Алла и так всё знает, через что ей придётся пройти. Но теперь всё будет по-другому. Счастливо. По-настоящему.
Мимо родзала на каталке провозят беременную с таким огромным животом, что у меня глаза на лоб лезут.
— Плановая, — слышу обрывок разговора. — Тройня. Телевидение наверняка приедет...
Забываю об этом через секунду. Какое мне дело до других. У меня есть Алла. И скоро будет Адель.
Раз в несколько часов снова приходит врач.
Ставят анестезию.
Время тянется.
Скоро стемнеет. Декабрь как-никак.
Алла стонет. Я держу её за руку.
Всё хорошо. Всё будет хорошо.
Я ждал родов Аллы как какого-то особого рубежа, после которого можно будет выдохнуть, ведь самое страшное закончится. Теперь всем будет очевидно, что у нас только одна дочка.
Адель.
И больше никакой лжи.
На потугах Аллу укладывают на какое-то монструозное кресло. Меня выгоняют ей за спину.
Алла стонет. Врач командует:
— Давай, тужься! Ещё… Молодец!
Кажется, я сейчас грохнусь в обморок. А потом…
Крик.
Пронзительный, чем-то похожий на визг, крик новорождённого. Нашей дочки.
Врач кладёт Адель на грудь Алле, и любимая растерянно, даже с какой-то опаской касается дочки.
— Любимая, — бормочу, не сводя взгляда с малышки. — Спасибо. Спасибо тебе. Всё… всё хорошо.
— Она такая красивая, — улыбается Алла.
— Поздравляю, — произносит врач. — Девять баллов по Апгар. Три килограмма двести граммов вес. Вы молодец, Алла. Сейчас мы приведём малышку в порядок, запеленаем, и можете рассылать фотографии родным. Папа пока может остаться.
Аллу осматривают. Всё хорошо. Хорошо, чёрт возьми! Несмотря ни на что. И никаких пресловутых бумерангов, о которых грезят обиженные бывшие жёны.
Ко мне подходит акушерка и… передаёт Адель.
Малышка кажется пушинкой, но такой тёплой. Держу её и… не знаю, что делать. Дальше я как-то не загадывал. В моей картине будущего ребёнком занимаются няня и Алла. Любимая упоминала, что уже подобрала кого-то. А я буду обеспечивать семью.
Так и должно быть. Так правильно.
Два часа проходят в эйфории. Алла лежит и улыбается малышке. А я словно летаю на крыльях. Забываю обо всём. Согласен на всё.
— Ал, — выдыхаю. — Прости, что давил на тебя. Ты лучше знаешь, как общаться со своими подписчиками.
— Конечно, Дим, — Алла глядит, не отрываясь, на дочку. — Конечно. Я им обо всём расскажу. Как мы будем счастливы вчетвером.
Наверное, речь об Ольге Львовне. Может, она приедет помочь Алле с новорождённой?
Неважно.
Я потерплю хоть тёщу, хоть тестя.
Ведь всё хорошо. И ничто не сможет нам помешать.
Правда же?
Татьяна
— Алла родила.
Подруга сообщает мне об этом как бы между делом, когда мы вновь встречаемся в ординаторской после смены.
— Говорят, Дима даже не сильно пальцы гнул, — добавляет Валя. — Ушёл счастливый.
Прислушиваюсь к себе.
Раньше информация, что у моего бывшего мужа родился ребёнок убила бы меня, а сейчас... Мне всё равно. Не наиграно. По-настоящему. Боли нет.
— Мои поздравления, — пожимаю плечами. — Хорошо, что обошлось без скандалов.
— Не то слово, — соглашается Валя. — Ты за мебелью?
— Да.
— Тогда до завтра.
Подруга уходит, а я жду Севу.
Смотрю в окно, где небо розовеет от декабрьских сумерек.
Алла, наконец-то, родила. Теперь все будут спокойны. Наверное.
Я знаю, что Кристина ушла из дома ещё в прошлом месяце. Она написала мне:
«Тётя Таня, ты была права. Про «гостинку». Про всё. Прости меня, если сможешь. Я вела себя, как овца».
«Извинения приняты. Надеюсь, тебе не будут чинить препятствия».
Такой короткий ответ я написала Кристине. Потому что пока не могу впустить её обратно в свою жизнь. Девочка уже выросла. Сделала выбор. Ошиблась. Теперь ей надо дать прожить последствия своих решений. У неё есть учеба, работа, крыша над головой, социальная стипендия, как сироте. Кристина не пропадёт.
Я выбираю кровать. Хожу между рядами, валяюсь, пробуя на ощупь матрасы.
— Мастера вызывать будете? — уточняет продавец.
— Не надо, — улыбается Сева. — Я соберу.
Я соберу. Я сделаю. Я буду рядом.
Слова, которые мне так хотелось слышать все эти годы.
— Алла родила, — сообщаю, когда мы едем домой. К Севе.
Хочу поделиться. Поговорить. Подумать вслух. С Димой общаться никогда особо не получалось. Да, в первое время он был чутким, но незаметно выдохся. А к тому моменту я уже считала, что так все живут и это нормально.
Теперь я точно знаю, что нормально, а что нет. Чего я хочу. А что не буду терпеть.
— Ты была там? — сразу спрашивает Сева.
— Нет, — качаю головой. — Врач вызвала в родовое отделение Валю. Все ведь в курсе той ситуации.
— Тебе больно? — Сева аккуратно паркуется и смотрит мне в глаза.
— Честно? — отзываюсь. — Нет. Мне... Никак. Как если бы родила любая другая наша пациентка. Знаешь, в какой-то степени я даже рада за Диму. У него сбылась мечта, он, по идее, должен быть счастлив. Так пусть будет.
Говорю это искренне. Потому что Сева меня поймет. Выслушает. Не скажет «давай короче» или «потом». Да, он занятой человек, у него несколько СТО в городе. Но он... любит меня.
— А ты? — в глазах Севы отражается электрический свет. — Ты счастлива?
— Да.
Я улыбаюсь. Прислушиваюсь к себе. Отвечаю то, что на самом деле думаю. Не на автомате.
— Тебя больше не тошнило? — взгляд Севы скользит по мне. Задерживается на моём лице, а затем спускается ниже. К животу.
Горю. Вся. Внутри.
Нет, этого не может быть.
Не знаю, почему так думаю.
Наверное, ещё не могу позволить себе так смело надеяться. Ведь мы с Севой вместе не так давно. И вообще, всё так быстро закрутилось...
— Нет, — отвечаю спокойно, — не тошнило.
— Значит, это не отравление мясом.
— Нет.
Сева не давит. Соглашается. Даёт мне пространство для манёвра.
Утром меня мутит. Не так, как вчера, но чувствую себя разбитой.
Сева уже ушёл: приехали запчасти из Японии. Параллельный импорт вносит свои коррективы, поэтому поставки иногда приходится принимать глубокой ночью.
— Спи, — шепнул мне Сева. — Люблю тебя.
— И я тебя люблю.
Кое-как собираю себя по кускам и еду на работу.
— Тань, всё нормально? — Валя прищуривается и заглядывает мне в лицо. — Ты какая-то бледная.
— Всё хорошо, — отмахиваюсь.
Пожалуйста, подруга, только не начни расспрашивать!
Валя кивает, но продолжает наблюдать за мной.
— Я сегодня послеродовое принимаю, — сообщает подруга. — Надеюсь, у мамочки тройни всё хорошо.
— Я вчера вечером посмотрела малышек, — успокаиваю её. — У все всё хорошо. Маленькие, но крепенькие.
— Вот кому-то Бог отсыпал счастья, — вздыхает Валя. — Хочешь ещё макаронсов? Я решила закрепить успех.
Сегодня я снова работаю в приёмном отделении. Послеродовое тоже на первом этаже, поэтому спускаемся с Валей вместе.
— Кстати! — восклицает подруга, когда мы выходим из лифта в послеродовом. — Совсем забыла. Я же тут залезла в базу данный Вороновой. Насчёт ЭКО у…
Она не успевает договорить.
Коридор, в котором ходят уставшие родильницы, оглашает возмущённый крик:
— Пошла вон отсюда! Больная!
Хмурюсь.
Голос знакомый.
— Да это же мамочка тройни! — восклицает Валя.
В следующее мгновение дверь дальней палаты распахивается, и оттуда кубарем вылетает… Алла.
Следом, согнувшись, выходит мама тройняшек. После кесарева сечения, бледная, согнутая, с перекошенным от злости лицом.
— Она неадекватная! — кричит, показывая пальцем на Аллу, прижавшуюся к стене. — Она хотела украсть мою доченьку!
— У тебя их три! — Аллу трясёт. — Одна — моя!
С этими словами она кидается на маму тройняшек.
Валя, постовая медсестра и пришедшая на обход врач реагируют мгновенно. Они перехватывают Аллу, но та вырывается, молотя вокруг себя руками и ногами.
— Пустите! — кричит. — Мне нужна одна девочка! Всего одна! Что вам, жалко, что ли?!
Алла изворачивается и кусает медсестру за руку. Та охает и ослабевает хватку. Алла с неожиданной силой бросается вперёд.
— Я сказала всем, что у меня двойня! Я идеальная! Идеальная! Почему вы не понимаете?!
Она влетает в палату. Тянется к ближайшей малышке, но тут медсестра снова перехватывает её.
Красивое лицо Аллы искажается безумным оскалом. Она кричит, плачет, срывается на смех.
Её вяжут чем попало. Выволакивают из палаты. Я обнимаю за плечи бедную маму тройняшек.
— Всё хорошо, — говорю тихо. — Хорошо…
— Отдай!..
Но врач уже изловчилась и поставила Алле успокоительное. Она обмякает на глазах, продолжая что-то шептать.
Меня трясёт.
Мельком проверяю малышек. Целы. Невредимы.
Господи, что это вообще было?!
Дмитрий
— Острый психоз?!
Врач с жалостью смотрит на меня. А я... Ничерта не понимаю!
Ведь всё было хорошо. Алла родила Адель, я поехал домой. А на следующий день мне звонят и говорят, что у моей жены острый психоз и её переводят в психоневрологический-диспансер.
— Это ошибка, — заявляю уверенно. — У Аллы всё в порядке.
— Я понимаю, как это звучит, — качает головой врач. — Ваша жена пыталась забрать чужого ребёнка. Одного из двойни.
— Я вам не верю! — заявляю громко. — Вы что-то путаете.
— К сожалению, это так. Вот запись с камеры видеонаблюдения.
Главврач — тот же, что и в тот раз, когда Алла потеряла нашу вторую малышку — внимательно наблюдает за нами. Я смотрю в экран.
Это какой-то бред!
Обычный коридор. Только что родившие женщины.
И тут...
— Сумасшедшая!..
Я вижу это. Взаправду. Как Алла кричит, бьётся в истерике, требует себе чужого ребёнка.
–...я идеальная!
Идеальная.
Меня будто током ударяет. Алла всегда повторяла это. На фотосессиях, при разговорах о подписчиках. Из раза в раз.
Идеальная.
Господи, что вообще происходит?!
— Я не позволю! — хриплю. — Не позволю увезти свою жену в психушку, где из неё сделают овощ! Это стресс от родов. Гормоны...
— Нет.
Подпрыгиваю, как ужаленный. В дверях стоит Вадим Викторович.
Дежавю.
Просто какое-то грёбанное дежавю.
Почти семь месяцев назад всё было точно также. Кабинет главврача. Бернесев и я. Только тогда со мной была Алла. А сейчас она лежит в отдельном боксе. А Адель — в детском отделении. Одна.
— Вадим Викторович, — цепляюсь на него, как за спасение. В прошлый раз он, конечно, всё решил по-своему, но, может, в этот будет по-другому?.. — Мне тут наговорили бреда. Про Аллу.
— Дмитрий, — тяжело вздыхает Берсенев. Он будто разом постарел на десять лет. — Ты на самом деле идиот, или прикидываешься?
— Что? — моргаю.
— Тебе хоть ссы в глаза, всё равно Божья роса, — бросает с раздражением Вадим Викторович. — Ты видел записи. Компетентные люди тебе всё сказали. Что тебе ещё нужно, чтобы принять правду?
— Какую правду?
Боже, что происходит? Я как загнанный в ловушку зверь.
— Алла больна, — просто произносит Вадим Викторович. — Психически больна. У неё шизофрения.
У меня земля уходит из-под ног.
В отчаянии оглядываюсь на главврача и начмеда, но вижу только отстранённые каменные лица.
А Берсенев продолжает:
— Первый психоз накрыл Аллу после рождения сына. Она всю беременность ждало дочку, но у них с Борей родился Стас.
Стас. Стасик.
Так писала хейтерша, комментарий которой я удалил на свадебном банкете.
— У Стаса родовая травма, — Берсенев достает смартфон. — Акушерский парез. Левая рука совсем не развивается. Но Стас не сдаётся. Занимается с параолимпийцами...
— Что? — чувствую себя полным, идиотом. — К-как занимается? Алла сказала, что её сын умер вскоре после рождения!
— Для Аллы была невыносима сама мысль, что её ребёнок может быть неидеальным, — отзывается Вадим Викторович. — Быть может, она бы и смирилась с мальчиком. Но не с инвалидом. Она была холодной матерью. А в день рождения Стаса, когда ему исполнилось одиннадцать лет, её снова накрыло. Она попыталась оставить сына за городом. Одного. Боря не стал терпеть и развёлся с Аллой. Мы с Ольгой Львовной прилетели и забрали дочь. Положили в клинику. Её стабилизировали. Но мы понимали, что невечные. Что Алле нужен человек, который будет её любить и присматривать за ней. Ты для этого подходишь идеально.
Идеально.
Так вот, почему Берсенев согласился на этот брак. Ему нужна была бесплатная сиделка для дочери. Сиделка, которая сама ещё и доплатит, чтобы ей разрешили работать.
Нет!
— Но ЭКО, — цепляюсь за последнюю надежду, потому что разум просто не может вот так сразу принять чудовищную правду! — Зачем мы делали ЭКО, если никакой генетики от Бориса не было?!
— Из-за пола ребёнка, — Берсенев смотрит мне в глаза. — Алла очень хотела девочку. Неофициально, конечно. Оттого ты так дорого заплатил.
Заплатил.
Я.
Мои же собственные слова, которыми я бросался в прошлый раз.
Я заплатил пятьсот тысяч за собственный обман. За ложь Аллы.
— Вы использовали меня, — цежу сквозь зубы. — Алла... Почему она врала мне?! Только не говорите, что из-за болезни! Она хотя бы любит меня?
— Ей с тобой удобно, — пожимает плечами Берсенев. — Она сказала, ты будешь идеальным мужем.
Башка сейчас взорвётся.
А сердце... Оно бьётся. На осколки. Снова.
Алла не любила меня. Ни тогда, ни сейчас. Ей было... удобно.
Как мне с Таней.
— Вот такая правда, — подводит черту Берсенев. — Поэтому, Дмитрий, забирай дочь, оформляй документы и перевози её к нам. Ольга Львовна займётся её воспитанием.
Что-то щёлкает во мне.
Алла меня не любит. Обманывала. Предала. Но она родила мою дочь. Частичку меня. И себя.
И Адель — только моя!
Сжимаю кулаки и поворачиваюсь к Вадиму Викторовичу.
— Я не отдам вам свою дочь! — рявкаю. — Адель — моя! Я сам её выращу. А вас, стратегов хреновых, на пушечный выстрел к ней не подпущу!
— Дмитрий, — Берсенев прожигает меня взглядом. — Тебе хреново. Но ты не сможешь заниматься ребёнком. Ты не растил племянницу. Развалил бизнес. Ты ничего сам не умеешь делать. Кто за тебя будет всё тащить? Римма?
— Не ваше дело, — бросаю. — Сам справлюсь.
— А как же Алла? — вдруг негромко спрашивает Вадим Викторович. — Как ты поступишь с ней?
— Разведусь, — бросаю ему в лицо злые слова. — Лишу родительских прав. Шизофреничка не должна воспитывать ребёнка!
Я говорю так нарочно. Чтобы этому зажравшемуся уроду было больно. Они столько времени вытирали об меня ноги. Хватит.
Ухожу, хлопнув дверью.
Меня трясёт.
Еду домой, не разбирая дороги.
Что делать?
Что же делать?
Я сказал, что заберу Адель. А дальше?
Я ошибся.
Видел же: что-то не так. Вся эта ложь. Удачная встреча в кафе.
Всё было спланировано. Разыграно, как по нотам.
Я почти разорён. Поссорился с Кристинкой. С матерью.
И что теперь?
Подьезжаю к дому. Странно, калитка открыта. Я же запирал.
Мать, что ли, приехала?
Да, так и есть. Вот, сидит на кухне и смотрит в одну точку.
— Мам, — зову. — Ты чего?
Мы давно не общались. Нехорошо, конечно, ссорится под Новый год, но что теперь поделаешь?
Мать поднимает на меня потухший взгляд. Она кажется совсем старой. Убитой.
— Он ушёл, — шепчет сухими губами. — Илья Тарасович ушёл. Не пришёл в ЗАГС. Я ждала его... А он написал, что передумал. Я... Димочка, я дачу заложила. Что же теперь будет? Неужели я на старости лет останусь без крыши над головой?!
Мать рыдает, уронив голову на руки, а я стою посреди пепелища.
Да, я был прав насчёт этого веселого молочника, но мне от этого не легче! И мать... Она совсем разбита.
А у меня Адель. Врач сказал, её надо забрать. Послезавтра. Иначе — дом малютки. Или Берсеневы.
Стискиваю зубы.
Нет.
Я сам выращу дочь. Я смогу...
Нет.
Одни — никак. Ребёнку нужна мать. Та, которая любит. Та, которая терпит. Не предаст. Будет рядом, чтобы ни случилось.
Такая, как Таня.
Душу выворачивает наизнанку. Я прогнал Таню. Хотел лишить всего. А она любила меня. Чисто. Беззаветно. Всегда.
Я пойду к Тане. Скажу ей все. Правду. И она... Она добрая. Поймет. Таня меня простит...
Татьяна
— Нет, это надо же — шизофрения! — восклицает Валя.
Весь Перинатальный Центр гудит. Врачи и медсёстры гадают, будет жалоба от Димы или нет, а пациентки боятся за своих детей.
На четвёртые сутки Аллу выписывают. Точнее, транспортируют в ПНД. Валя делала Алле контрольное УЗИ: всё чисто. Замерший на раннем сроке плод никак не повлиял на развитие другого.
У Аллы и Димы родилась здоровая девочка. У неё развилась небольшая желтушка, которую за неделю вылечат в отделении патологии. Малышка лежит там одна, но неонатологи говорят, что отец её стопроцентно заберёт.
— Шизофрения, как и было сказано, — цитирую Булгакова, борясь с подступающей к горлу тошнотой.
За прошедшие три дня дурнота никуда не делась. Меня больше не рвало, но состояние далеко от нормального.
А во внутреннем кармане моей сумки лежит тест на беременность.
Потому что я больше не могу закрывать глаза на очевидные сигналы моего организма. Но мне почему-то страшно получить ответ.
Не из-за того, что Сева может быть не готов.
А из-за того, что это меняет… всё.
Во мне.
Дома пусто.
Мама на смене. Пока не вернулась.
Сева обещал заехать позже: сегодня он помогает Олесе с детьми посетить кабинет катамнеза. Всё же мальчишки родились недоношенными и до года им необходимо пристальное наблюдение.
Я так редко бывают одна.
На работе пациенты. Дома — мама. У Севы — мы вместе.
Захожу в ванную и гляжу на себя в зеркало. Моя парикмахер Люда просто волшебница. Ей удалось выровнять окрашивание, и теперь мой природный цвет волос спокойно отрастает.
Я — это я.
В ярком кружевном платье сапфирового цвета.
С вьющимися светлыми волосами.
С чёрными стрелками.
Я.
Надо переодеться.
Приготовить еду.
Или просто полежать?..
Но стоит моей голове только коснуться подушки, как раздаётся звонок домофона.
Хмурюсь.
Сева?
Нет, он всегда пишет, что придёт.
Тогда кто?
Поднимаюсь и иду открывать.
— Алло?
— Тань, — раздаётся из динамика глухой голос. — Тань, это я.
Усмехаюсь.
Я не то чтобы ждала, что Дима придёт, но… столько разговоров о нём было в последнее время, что становилось ясно: он не может не появиться.
Что ж, тем лучше.
Я поставлю и эту точку.
— Тань, — продолжает Дима. — Пожалуйста, открой. Я… — пауза, — пришёл поговорить.
Моя рука замирает. Всего на миг. А затем я открываю домофон.
Жду.
Просто стою у двери и жду. Как жду курьера. Или слесаря.
Мне… всё равно.
Не больно, как раньше. Потому что моих чувств к Диме больше нет. Ему нечем ранить меня.
Слышу, как открываются двери лифта.
Шаги.
Гулкие. Тяжёлые. Не такие, какие были у Димы. Да и он сам изменился за те месяцы, что я его не видела.
Он не похудел. Не постарел. Не превратился в бомжа. Его как будто стало… меньше. Или просто я поднялась, а он всегда был таким?
Дима оглядывает меня воспалёнными покрасневшими глазами? Не спит, что ли? Так ведь его дочка пока в больнице.
Или это всё от крушения надежд. Розовые очки разбились стёклами вовнутрь.
— Привет, — сипло произносит Дима. — Хорошо выглядишь, — улыбается.
— Спасибо, — киваю. — А ты не очень.
— Я… — вздыхает. — Ты знаешь, что у меня.
— Знаю, — соглашаюсь. — Весь Перинатальный Центр знает.
— Чёрт, — усмехается невесело. — Вот она — популярность.
— Так себе популярность, — замечаю. — Дима, я думала поздравить тебя при встрече. Вот: поздравляю с рождением дочери.
Он дёргается, как от удара.
— Тань… Я видел тебя на записи с камер. Там, в коридоре. С Аллой.
Хочется закатить глаза. Неужели даже в такой ситуации Дима будет обвинять меня? А то вдруг я Алле что-нибудь подсыпала, чтобы она сошла с ума?
— Алла… — повторяет Дима, и его лицо мучительно искажается. — Она врала мне. Всё время. С самого начала.
— Господи, — во все глаза смотрю на него. — Дочка не твоя, что ли?
— Моя! — горько восклицает. — Адель — моя. А Алла… использовала меня. Она и её родители. Тань, она сумасшедшая! Официально. А её сын… он не умер. Он жив. Инвалид. Алла бросила его, понимаешь? — кажется, Дима сейчас схватится за голову. — Берсеневы хотели, чтобы я заботился об Алле…
— Дима, — замечаю. — Но ты сам хотел заботится об Алле. Построил для неё дом. Женился. Пошёл на ЭКО. Оплатил всё. Ты… любил её.
— Я ошибся! — выпаливает Дима. — Ошибся, Тань! Я думал, что люблю Аллу, Но я просто хотел доказать её отцу, что я чего-то стою!
— И как? — спрашиваю тихо. — Доказал?
— Нет, — тяжело дышит. — Для Берсенева я так и остался нищебродом.
— Что ж, — отзываюсь. — Надеюсь, этого того стоило.
Произношу это без всякой задней мысли. Но глаза Димы тут же загораются.
— Нет, Тань! — шагает ко мне. — Не ст
— Не топчи, — киваю на его зимние ботинки. — Я пол вымыла.
— Да! — восклицает. — Ты вымыла пол. Ты всегда это делала. Поддерживала очаг. Создавала уют. Всю себя отдавала семье. А я этого не ценил.
Если бы я услышала это раньше, растаяла бы. Поверила, что Дима по-настоящему раскаивается. Но я слишком много раз за это время видела его истинное лицо.
— Не ценил, — повторяю. — Это так. Ты и сейчас не ценишь.
— Что? — Дима вздрагивает. — Тань, ты… Я понимаю, что ты обижена. Но я всё понял! Ты была настоящей! Ты любила меня. А Алла — использовала. Я… я запутался, Тань. Думал, что люблю Аллу…
— Ты повторяешься, — замечаю. — Дим, спасибо, что зашёл. Но тебе пора готовится к выписке дочери...
Вместо ответа Дима делает ещё шаг ко мне и падает на колени.
— Тань, ну прости! — тянет ко мне руки. — Прости меня. Я ошибался. Страшно ошибался. Прошу, давай всё забудем. Снова будем вместе.
— Ты женат, — напоминаю.
— Я разведусь, — уверяет. — Завтра же подам в суд. Тань, пожалуйста. Мы ещё можем всё исправить. У нас будет замечательная дочка.
— Дочка? — приподнимаю бровь. — Твоя и Аллы?
— Да!
Пазл складывается.
Нет, я не поверила. Даже на мгновение.
Но теперь точно всё понятно.
— Ты пришёл из-за дочки, — режу правду-матку. — Ты планировал, что ей будет заниматься Алла. Но Алла в диспансере. Значит, тебе срочно нужна бесплатная нянька…
— Таня, Танечка, не будь такой жестокой!
Ого!
Дима подтянул тяжёлую артиллерию.
В квартиру просачивается Римма. Оглядывается, ёжится, замечает коленопреклонённого Диму и ахает.
— Родненький! — бросается к сыну. — Танечка, прости его, дурака. Димочка уже на колени встал. Ради тебя. Бес его попутал. Ты вернись. Дочку воспитаете. Она здоровая…
— Я в курсе, — отзываюсь коротко и добавляю: — Но у меня мог бы быть свой сын. Ему было бы уже тринадцать лет. Но я потеряла его на ваших грядках, Римма. Знаете, вы когда сказали про порчу, — добавляю вдруг то, о чём не позволяла себе думать много лет, — я на мгновение поверила, что вы и правда меня прокляли. С самого начала. Чтобы мой сын не родился.
Кажется, Римму сейчас удар хватит. Она вцепляется в плечи сына, её колотит, глаза вылезают из орбит. А в следующее мгновение из неё фонтаном льётся правда:
— Танечка, я ошиблась! Но Димочка… он сидел после свадьбы с тобой. Несчастный. Пьяный. Плакал. Сказал: «Хоть бы этого ребёнка не было!» И я… Танечка, прости дуру старую! Я пошла к бабе. За травками…
Она призналась.
Призналась, чёрт возьми, что тринадцать лет назад убила моего сына. Про которого сказала:
—
Вот теперь всё точно встало на свои места.
— Мам, ты что — вызвала у Тани выкидыш?!
Дима подскакивает, как ужаленный. Римма в ужасе отшатывается от него.
— Димочка, родненький! — заливается слезами. — Я не в себе была! Переживала за тебя.
— Ты убила моего сына! — рявкает Дима. — Может, ты и мою вторую дочку уморила?!
— Сынок, побойся Бога! — Римма простирает к нему руки. — Таня, Танечка, — беспомощно оборачивается ко мне. — Видишь, что творится-то? Без тебя всё посыпалось…
— Нет, — качаю головой. — Я просто перестала за вами подметать.
— Таня, — Дима подходит ко мне, заглядывает мне в глаза. — Всё, маски сорваны. Я ошибся. Я люблю тебя. Возвращайся. Если не хочешь видеть мою мать — я тебя пойму. Изолирую её от тебя.
— Димочка! — Римма прислоняется к стене. — Ты что, пошёл против родной матери?!
— Таня, — Дима игнорирует её крики. — Я знаю тебя. Ты добрая. Несмотря ни на что. Мы всё забудем. Снова будем жить одной семьёй. Только пожалуйста, не бросай мою дочку. Ребёнок ни в чём не виноват.
Я смотрю ему в глаза. И чётко, коротко отвечаю:
— Нет.
Дима моргает. Наверняка он уже мысленно нарисовал себе картину счастливого воссоединения.
— Что?
— Нет, — повторяю громче. — Дим, эта не та ситуация, в которой можно прийти и сказать: «Я ошибся, любимая». Ты предал меня не когда вернулась Алла. Ты предавал меня тринадцать лет. Пользовался мной. Крал моё время…
— Мы родим общего ребёнка! — заверяет поспешно. — Когда захочешь…
— Никогда.
— Тань, — Дима качает головой. — Я понимаю, ты злишься. Но у меня дочка! Маленькая девочка. Совсем одна. Я не могу доверить её сумасшедшей матери. Тань, пожалуйста, помоги!
— Нет.
— Да что же ты такая?! — психует Дима. — Я перед тобой извинился. На колени встал. Готов порвать отношения с матерью. А ты…
— Ты опоздал. Таня больше не твоя.
Всеволод
Цирк.
Первое слово, которое приходит на ум, когда выхожу из лифта и слышу громогласные увещевания Герасимова и его дражайшей матушки.
— …Тань, пожалуйста, помоги!
— Нет.
— Да что же ты такая?! Я перед тобой извинился. На колени встал. Готов порвать отношения с матерью. А ты…
Всё.
Хватит.
Я достаточно слушал этого чудилу, чтобы составить о нём мнение.
Распахиваю приоткрытую дверь и захожу в квартиру Марии Алексеевны.
— Ты опоздал, — произношу спокойно. — Таня больше не твоя.
Герасимов дёргается, как перевёрнутый на спину жук. Его матушка сжимается, но сверкает на меня полными слёз глазами.
Оба — жалкое зрелище.
Приспособленцы и эгоисты, которые переобуваются в полёте, как только перестают обслуживать их хотелки.
— Вы кто? — Герасимов бросает на меня быстрый взгляд.
— Всеволод, — не мигая, гляжу ему в глаза. Раз он мнит себя мужиком, пусть сразится с равным, а не женщин мордует.
— Что вы здесь делаете? — продолжает хорохорится Герасимов.
Нет, у него точно нет никакого понимания текущего момента!
— Я пришёл к своей любимой женщине.
С этими словами я прохожу и становлюсь рядом с Таней. Спокойно. С достоинством. Тем, что Герасимову неведомо.
На него жалко смотреть. Его взгляд мечется от Тани ко мне, а его матушка вообще слилась с обоями.
— Тань, — наконец выдавливает Герасимов. — Ты поэтому мне отказываешь? Из-за него?
— Дима, — качает головой Таня. — Я отказалась бы тебе, даже если бы была одна. Я отказываю тебе из-за тебя.
— У меня дочка, — Герасимов снова заводит шарманку, — ты должна…
— Правда? — усмехается Таня. — Должна растить твою дочку, потому что ты так решил. Думаешь, сможешь таким образом заменить сына, которого убила твоя мать?
— Танечка… — хрипит Герасимова. — Я раскаиваюсь…
— Нет, — Таня продолжает резать без ножа. — Вы просто остались без жертвы, которую можно выхлёбывать одна. Но больше я вам не позволю вампирить. Паразитировать на мне. Оставайтесь со своим сыном. Воспитывайте внучку.
Я молчу.
Таня сама поставить точку. А Герасимову я в любом случае скажу пару ласковых.
Этот урод мучил мою женщину. Ни за что. Просто потому что мог.
— Тань, — подаёт голос Герасимов. — Пожалуйста…
— Нет.
— Тань…
— Она сказала «нет», — отрезаю. — Значит «нет».
— Я не с тобой разговариваю! — огрызается Герасимов. — А со своей бывшей женой.
— Вот. Бывшей. Выйдем, Дмитрий. Поговорим.
— Димочка… — давится слюной Герасимова. — Танечка…
— Уходите, — отрубает Таня. — Вон.
Они подчиняются. Сначала мимо меня шаркает матушка Герасимова, а затем — он сам.
Оборачиваюсь к Тане.
— Я сейчас, — киваю. — Закончу одно дело и вернусь к тебе. Зайти в магазин?
— Не надо, — Таниных губ касается улыбка. — Просто приходи.
Надо видеть, с какой бессильной яростью на меня смотрит Герасимов. Словно это я украл у него жену, а не он сам вышвырнул её из своей жизни.
Герасимова с гордо поднятой головой уходит в сторону автобусной остановки, а он сам нервно протирает зеркало заднего вида своего «Хавейла».
— Ну, — бурчит. — Какое у тебя ко мне дело?
— Самое обыкновенное, — пожимаю плечами. — Исчезни из жизни Тани. Резко. Как понос.
— Оскорбления, — усмехается Герасимов. — Конечно. Удобно бить лежачего…
— Ты сам лёг, — отбрасываю эвфемизмы. — Уселся в лужу и радовался, что тебя допустили к телу. Тебе плевать. На Таню, на Аллу, на дочь, на мать. Ты обосрёшь любого, кто рискнёт не почесать твоё эго. Тебе стала неудобна жена — ты избавился от неё. Стала неудобна племянница — туда же. Затем последовала мать. Теперь — вторая жена. Интересно, после Таниного отказа, как быстро тебе станет неудобна дочь? Или уже стала, просто ты боишься, что тебя предадут анафеме, если ты бросишь ребёнка? Дай угадаю: родители Аллы предлагали тебе забрать малышку, но ты упёрся рогом, чтобы доказать им, какой Дима Герасимов крутой?
Он во все глаза смотрит на меня. Его ноздри раздуваются. Как бы удар не хватил.
Бедная девочка: мать сумасшедшая, отец — эгоцентрик.
— Ты ничего обо мне не знаешь! — восклицает Герасимов. — Я люблю свою дочь. Меня предали. Я ошибся. А Таня…
— Таня не твоя, — повторяю. — Она — не вещь. Она — человек. Прекрасный, любимый. И я, чёрт возьми, сделаю её счастливой.
Да, метаю бисер перед свиньёй. Но только так, открытым текстом, Герасимов поймёт, что ему тут не рады.
— Ты не понимаешь, — хрипит вдруг. — Я надеялся на Таню. Она всегда была так добра…
— Вы сели ей на шею, — качаю головой. — И она не выдержала. Всё. Больше такого не будет. Лавочка закрылась.
— И что мне теперь делать? — Герасимов растерянно смотрит на меня. — Кто будет сидеть с моей дочкой?
— Ты, — отвечаю просто. — Она твоя дочь. Ты ждал её. Так позаботься о ней, раз на данный момент она осталась без матери.
Разворачиваюсь и ухожу, оставляя Герасимова наедине с новой для него информацией.
Подхожу к подъезду, как вдруг замечаю знакомую фигуру на скамейке.
Что ж, к этому разговору я тоже готов.
— Здравствуйте, Мария Алексеевна, — подхожу к Таниной матери. — Всё в порядке?
— Не совсем, — она поднимает на меня взгляд таких же голубых, как у её дочери, глаз. — Всеволод, я беспокоюсь. За Таню.
Я знал, что Мария Алексеевна скажет это. Видел по её взгляду.
— Вам не о чем волноваться, — присаживаюсь рядом. — Я люблю Таню. И я — не Дима Герасимов. Моя сестра и её дети — мои родственники. И я никоим образом не собираюсь вешать на Таню заботу о них. Клянусь вам. Памятью моих родителей.
Говорю, как на духу. Потому что это — правда.
Я люблю Таню. С первого взгляда. И сделаю всё, чтобы она была счастлива.
Мария Алексеевна долго смотрит на меня.
— Спасибо, Сева, — кивает наконец. — Спасибо тебе.
Киваю.
Мария Алексеевна поднимается, и мы вместе заходим в подъезд.
Таня встречает нас удивительно спокойная. Она не плакала, но я чувствую, как бьётся её сердце.
— Пойдём? — зову. — Прокатимся.
В кармане у меня — коробочка. Алая, бархатная. С кольцом.
Я купил его ещё на прошлой неделе. Хотел сделать предложение на даче у Толика, но решил, что это — слишком личное.
Мы едем по зимнему вечернему городу. Новогодняя иллюминация радует глаз.
Таня молчит. Глядит в окно. А когда мы останавливаемся на светофоре, произносит:
— Это мать Димы спровоцировала у меня выкидыш. — И добавляет: — Мне больно. Но не так, как раньше.
— Почему?
Сердце ёкает. Я знаю, что ответит Таня. Вижу по её глазам. Чувствовал все эти дни, но молчал. Не давил. Потому что понимаю, что это значит для моей любимой.
Таня смотрит мне в глаза. И улыбается. Тихо произносит:
— Сева, я беременна.
В её глазах — неверие. И капля страха. Обрадоваться. Разрешить себе ждать. Быть счастливой. Потому что однажды её уже ранили.
Любимая пережила сильную травму — потерю ребёнка в середине беременности.
Я помню, как было у Олеси, когда врачи сказали, что нужно срочно делать внутриутробную операцию, иначе дети погибнут. Но и операция не даёт гарантий. А сроки у Тани и Олеси были почти одинаковыми.
Это страшно. Ведь я не эмоциональный инвалид, как Герасимов, которому на новорождённую-то дочь плевать, а уж на нерождённого сына — тем более.
— Таня, — сворачиваю на обочину и останавливаюсь. — Я понимаю.
— Это была Римма, — продолжает любимая. — Тогда, тринадцать лет назад. Это она подмешала мне травы. Для выкидыша. — Таня сглатывает и смотрит в окно. — И знаешь… мне больно. Но и легко. Да. Я не виновата. Сева, я все эти годы винила себя. Что не смогла. Не удержала. Оказалась слабой. Ждала, когда Дима созреет для ребёнка. А сейчас я понимаю: моей вины тут нет. То, что случилось — дело рук недалёкой женщины, которая была уверена, что делает для своего родненького сыночка всё. Я не оправдываю её. Но понимаю, чем она руководствовалась. И я не хочу, чтобы эти люди ещё хоть раз оказались рядом со мной.
— Этого не будет, — произношу уверенно. — Ни один Герасимов не подойдёт к тебе. Я никому не позволю докучать матери своего ребёнка. Своей любимой женщине. Своей жене.
Я достаю из кармана коробочку и открываю её.
Да, здесь.
Да, сейчас.
Потому что тянуть нет смысла.
Таня беременна. От меня.
Это — наш ребёнок. И только наш.
Таня глядит на кольцо, тускло поблёскивающее в электрическом свете. Поднимает на меня взгляд своих прекрасных глаз и просто отвечает:
— Да.
Я привлекаю Таню к себе. Глажу по волосам. Опускаю ладонь ей на живот. Защищаю. Оберегаю. Как поклялся.
— Люблю тебя, — произношу тихо и цел
Дмитрий
Я почти сломался.
Держусь из последних сил. Фирмой теперь занимается управляющий, потому что весь мой мир сузился до громоздкой двойной кроватки в детской, укропной водички и сосок правильной формы.
Мать порывалась помочь, но я психанул и прогнал её. Она убила моего сына от Тани. Я не хочу, чтобы мать навредила Адели.
У дочки колики. Я потратил херову гору денег на няню с медицинским образованием. Но всё равно постоянно нахожусь дома.
—
Да, боюсь.
Не за себя — за Адель. Она такая маленькая. Врачи осматривали её и говорят, что дочка — здоровый ребёнок, но она… здесь. Со мной. Живая. Со своими младенческими желаниями. Няня как-то их угадывает, а я — когда как.
Господи, во что я ввязался?
Алла всё ещё в клинике. Вадим Викторович перевёл её из государственного диспансера туда, где она лечилась в прошлый раз. Меня даже пускают к ней.
А я… ничего не чувствую.
Алла больше не пытается никого украсть. Она не лежит пластом, глядя в одну точку. Нет, моя жена вполне себе бодрая. Но я вижу её другой. От прежнего ангельского образа не осталось ничего.
— Дим, — зовёт Алла. — Как наша дочка?
— Хорошо, — киваю. — С няней.
— С няней, — повторяет Алла. — Дим… я скоро вернусь. Мы будем вместе. Теперь ты всё знаешь, — вздыхает. — Я ведь… перестала тогда принимать таблетки. Перед ЭКО. Никому ничего не сказала. Дим, прости! Я буду следить за своим состоянием. Я чувствую, когда меня накроет. Только не бросай меня! — Алла смотрит умоляюще. — Я же не смогу одна! А Стасик… мне правда жаль его. Но я ничего не могу с собой поделать.
— Ты обманывала меня, — качаю головой. — Ал… почему ты сразу мне всё не сказала?
— Я боялась, — шепчет. — Что ты отвернёшься от меня. Я думала — пронесёт…
— Ага, — усмехаюсь. — Пронесло.
— Дим, — Алла обхватывает себя руками. — Прости меня. Врачи говорят, что меня скоро выпишут. Лекарства действуют. Ты же меня не бросишь? — заглядывает мне в глаза. — Не бросишь, Дим?
— Ал, — сиплю. — Мне нужно время.
— Дима!
— Мне нужно идти, — поднимаюсь. — У няни сегодня короткий день.
— Дима! — Алла хватает меня за руку. — Дима, не бросай меня!..
Сбег
Трусливо. Позорно. Выхожу из клиники и долго сижу в своём «Хавейле», который я героически отвоевал у Тани.
Зачем я всё это делал? Нахрена прессовал бывшую жену? Чтобы доказать, какой я крутой?
Меня обманули. Легко и просто. Навесили ответственность. Я же не так всё себе представлял!
Думал, что буду жить с Аллой и дочкой. Кристинка сначала будет на подхвате, потом куда-нибудь съедет. Мать будет заниматься своими грядками, и по воскресеньям мы будем собираться большой счастливой семьёй у неё.
Но мать выбрала престарелого альфонса. Кристинка узнала правду о «гостинке». А Алла просто не может жить одна.
В груди ноет.
Алла не любит меня.
А я её?
Не знаю.
Я думал, что люблю. Безумно. Засыпал и просыпался с мыслями о ней.
Но сейчас…
Этот Всеволод прав: мне нужно было чувствовать себя важным. Значимым. Доказать Берсневу, что я не грязь под ногами.
Но я только убедил его в этом. Своими скандалами. Метаниями.
Алла…
Сердце царапает. Я ведь к ней неравнодушен. На самом деле. И у нас дочка…
Когда возвращаюсь домой, няня уже ждёт меня.
— Всё в порядке, Дмитрий Алексеевич, — отчитывается. — Мы с Адель сделали гимнастику, учились прослеживать взглядом цветные предметы…
Голова пухнет от подробностей. А ведь ещё есть грудничковое плавание и прочие приблуды.
Вечер.
Я теперь боюсь вечеров, потому что у дочки именно в это время начинаются колики.
Адель лежит в кроватке и глядит на меня
Надо бы взять её на руки, пока она не спит. Походить по комнате. Попоказывать эти дурацкие чёрно-белые картинки…
С ужасом поглядываю на часы. Девятнадцать ноль-ноль. На улице темно. Сейчас начнётся…
Адель крутит головой и… плачет.
Да. Снова колики. И время кушать.
Готовлю смесь. Я уже наловчился. Знаю количество ложек, миллилитров воды, температуру.
Усмехаюсь.
Всеволод был прав.
Я забочусь об Адели. Делаю для неё всё, что могу.
— Иди сюда, — бормочу. — Ням-ням…
Адель поворачивает голову ко мне. Беру её на руки, как учила няня. Телесный контакт во время еды очень важен для младенца.
Адель сосёт смесь.
Дочка прибавила в весе. Тёплая. Пахнущая чем-то приятным. Моя.
И вот сейчас начнётся колики…
Но проходит пять минут, затем десять. Держу дочку столбиком. Всё хорошо.
Колик нет.
— Господи, — выдавливаю из себя. — Господи, спасибо!
Из моих глаз текут слёзы. Я не плакал со школы. Даже когда Алла бросила меня, сдерживался. Я же мужик.
Ничего.
Первая маленькая победа.
Укладываю Адель спать. Оставляю щель, чтобы слышать, если дочка проснётся. А затем беру смартфон и звоню Берсеневу.
— Вадим Викторович, — стараюсь говорить как можно спокойнее. — Я обдумал ваше предложение. Насчёт Адель.
— И что ты решил? — голос тестя звучит устало.
— Я сам буду воспитывать дочь, — отвечаю прямо. — Но мне… нужна помощь. Няню на постоянной основе я не тяну. Мне выкатили штрафы. Из-за экскаватора. И Алла… Я был у неё. Про развод ничего не говорил. Я не буду разводиться. И в опеку насчёт лишения её прав не пойду. Когда Алла вернётся, мы попробуем жить семьёй.
— Неужели, — усмехается после недолгого молчания Берсенев, — ты, наконец, решил взять на себя ответственность?
— Да, — отзываюсь. — Я призна
— Хорошо, — соглашается тесть. — Принято. Ольга Львовна приедет завтра к тебе на выручку. Побудет немного. И после возвращения Аллы — тоже. И, Дмитрий, — паузы, — я пойму тебя, если ты захочешь развестись. Чинить препятствий не буду. Только не лишай Аллу дочери.
— Конечно, — киваю. — Договорились. Спасибо, Вадим Викторович.
Берсенев кладёт трубку.
Ложусь на кровать и смотрю в потолок.
Я сделал это. Обозначил свой дальнейший путь. Теперь надо разобраться со штрафами. И спасти из-под залога материну дачу.
А Таня…
Пусть она будет счастлива. Не лезть — это всё, что я могу для неё сделать.
Татьяна
— Даже не верится, — улыбаюсь любимому. — Нашему малышу уже год!
Мы не стали устраивать пышное торжество. Просто собрались на нашей с Севой даче — первом совместном приобретении после свадьбы.
Олесины сыновья с визгом носятся по двору — на природе мальчишкам раздолье. Маркуше и Тёме два года. Они весёлые, шумные ребята, которым мы с Севой всегда рады.
На дворе лето.
Снова.
Моё любимое время года. И даже не верится, что два лета назад я думала, как жить дальше.
Дима не развёлся с Аллой. Она на терапии, принимает лекарства. Их дочке полтора годика. Кристина говорит, что Адель — милая стеснительная девочка.
Да, я общаюсь с Кристиной. Она очень изменилась за то время, что живёт самостоятельно. У неё появился хороший парень — автомеханик с СТО Севы — с которым они собираются пожениться осенью.
— Тётя Таня, — Кристина подходит ко мне: мы с Севой пригласили её на день рождения нашего Сашеньки. — Ты такая красивая. Прямо светишься.
— Спасибо, Крис, — улыбаюсь. — Ты тоже.
— Стараюсь, — она до сих пор смущается. — Тётя Таня, я… я дурой была тогда…
— Крис, — качаю головой. — Ты уже сто раз извинилась.
— И извинюсь в сто первый, — отвечает серьёзно. — Ты спасла меня. Пнула в нужном направлении. Теперь я на хорошем счету в колледже, меня повысили на работе. Я замуж выхожу. И всё благодаря тебе.
— Нет, — обнимаю Кристину. — Ты всё сама.
— Баба Римма сдала, — делится. — Ты же знаешь, дяде Диме дачу удалось выкупить. Я туда не езжу. Да и к дяде Диме не особо.
Про дачу я знаю. Как и про то, что Дима редко общается с матерью. Помогает ей, возит лекарства и продукты, но дочку ей не доверяет. Илью Тарасовича, наконец, поймали. Но квартиру Римме это не вернёт. Бывшая свекровь больше не приходила ко мне. Как и Дима.
Я даже не видела его всё это время. Только в новостях мелькнул сюжет, что его фирму оштрафовали из-за некачественных запчастей. Нет, Дима не разорился, но жить ему с семьёй теперь приходится намного скромнее.
Алла удалила свою страницу из соц. сетей. Кристина говорит, она старается быть домохозяйкой, хотя не привыкла к такой жизни. Но родители помогают Алле, поэтому всё не так плачевно.
Жалко ли мне бывшего мужа?
Нет.
Он сделал свой выбор. И столкнулся с последствиями.
Но я перевернула эту страницу.
Моя мама играет с Сашенькой. Наш с Севой сын — крепкий розовощёкий малыш, который уже уверенно ходит на пухлых ножках.
Мама улыбается, прижимая к себе внука. Она любит Сашку всем сердцем.
Беру сына на руки.
Сердце трепещет.
Мой сын. Не замена моего первого нерождённого малыша. Нет. Другой человечек. Малыш от любимого мужчины.
— Люблю тебя, Сашенька, — шепчу и целую сына в щёчку.
Он смеётся. Заливисто, радостно, словно я для него — целая вселенная. Сашенька очень похож на Севу. А глаза у сына — мои.
Малыш. Наш. Любимый. Самый лучший и красивый.
Сашенька улыбается. У него уже прорезалось восемь зубиков и, судя по всему, вот-вот прорежутся коренные…
— Ничего не знаю, Сашка похож на тебя, — авторитетно заявляет Валя, придерживая большой живот. Она на сносях, поэтому Толик бережно доставил ей к нам на дачу, а сам сдувает с супруги пылинки. — Воронова нас проклинает, — усмехается подруга. — Мы обе в декрете, а ей молодых специалистов на крыло ставить.
— Но ведь мы подготовили себе замену, — пожимаю плечами. — Да и я, признаться, через годик думаю вернуться на работу.
— Я никуда не пойду, — Валя неловко садится в кресло-качалку и обмахивается веером. — Буду сидеть до талого. И… Ой! — Подруга вскакивает и оглядывает себя. — Таня… кажется, у меня воды… Толик!
— Я здесь! — Валин муж в мгновение ока оказывается рядом. — Что случилось? Рожаешь? Имей в виду, я никуда не уйду. Все справки с собой. Поехали, — обнимает её за плечи. — Я вас отвезу, мои сокровища…
День рождения превращается в приятный переполох. Мы провожаем Валю и Толика, а сами возвращаемся на веранду.
— Сева, — мама подходит к моему мужу. — Я так рада, что вы с Таней. Правда.
— Спасибо, Мария Алексеевна, — серьёзно отвечает любимый. — Я обещал, что не подведу вас.
Мы ещё немного сидим, а потом за Олесей приезжает её… друг. Вдовец, у которого самого сын-школьник. Они познакомились в поликлинике. Он помог Олесе с широкой коляской и закрутилось.
Сева доволен выбором сестры. Да и мальчишкам нужен отец. Настоящий. Хороший.
Моя мама помогает мне убрать со стола и уезжает. Она тоже познакомилась на танцах с приятным мужчиной чуть старше неё. Мама всё время была одна, и я очень за неё рада.
Сева кормит Сашеньку. Точнее, сын сам пытается орудовать ложкой, а любимый следит, чтобы в трапезе не принимали участие пол и стены.
Смотрю на них. Мои мальчики. Мужчины. Я люблю вас всем сердцем.
Как же я жила без них?
Как-то.
Будто и не жила вовсе.
Последние полтора года не были простыми. Мы с Севой учились… любить. Строить семью. Кирпичик за кирпичиком, как строители возводят здание. И фундамент — любовь. Уважение. Доверие. Принятие.
— Ма-ма! — Сашенька поворачивается ко мне. — Ням!
И тянет мне ломтик хлеба.
— Спасибо, — улыбаюсь.
— На!
Принимаю кусочек. Откусываю. Самое вкусное, что я когда-либо ела. Хлеб, который дал мне мой сын.
Мы ещё немного играем все вместе, а потом укладываем Сашеньку. Сынок быстро засыпает, а мы с Севой тихонько выходим на веранду.
Тепло. Июль. В кустах поют горихвостки. Солнце опускается за горизонт.
Поворачиваюсь к Севе.
— Толик написал, — муж привлекает меня к себе. — Валя родила. Девочка. Ровно три килограмма.
— Ой, а я смартфон на кухне оставила! — всплёскиваю руками. — Валя, наверное, мне написала…
— Я поздравил их от всей нашей семьи. — Сева утыкается лицом в мои распущенные светлые волосы. — Сказал, что им теперь нужен мальчик. Для комплекта.
— А нам — девочка? — гляжу любимому в глаза.
— Можно и девочку… Постой, ты что?
— Да, — киваю и часто моргаю. — Я снова беременна.
Сева молча обнимает меня. Крепко-крепко.
Я стою в кольце его рук.
Люблю. От луны и обратно.
Я совершала ошибки. Оступалась. Но сумела выбраться. Встретить свою любовь. Создать настоящую семью.
И это — настоящее счастье.