На русском языке публикуется впервые

Моей бабушке было пятьдесят, когда я родился. Возможно, поэтому она не хотела, чтобы я называл ее бабушкой? Или, может быть, не желая напоминать мне о моих родителях, она, позволяя мне звать себя бабушкой, все же держалась за обращение «Нацуко-сан»? Не знаю, какова была ее истинная причина. Но она упрямо настаивала, чтобы я называл ее именно «Нацуко-сан». И при этом сама же говорила: «А имя Нацуко я не очень-то люблю». Дескать, в семье было четыре сестры, она была второй, а старшую назвали Харуко. Вот ей и досталось имя Нацуко[40].

Нацуко-сан часто говорила, что много размышляла над своим именем и именами сестер: «Старшая родилась в марте, значит, Харуко. А я, вторая, — Нацуко? Что за ерунда? Потому что я-то родилась в декабре. Младшая, Акико, родилась в апреле, а самая младшая, Фуюко[41], и вовсе родилась в июле. Они обе тоже жаловались примерно на то же. Но что поделаешь — имя дается тебе без твоего согласия». Нацуко-сан много раз рассказывала мне эту историю. «А вот твое имя — Рин — придумала я. Я вложила в него пожелание, чтобы ты всегда был человеком достойным и собранным»[42].

Я вспомнил, как Нацуко-сан рассказывала мне это. Точно! Это было летом, когда я учился в четвертом классе начальной школы.

Осенью на школьном культурном фестивале[43] мы должны были проводить церемонию половины совершеннолетия[44], и в рамках этого нам дали задание: спросить у родителей о происхождении своего имени. Теперь, оглядываясь назад, я думаю: у каждой семьи своя ситуация, и хотелось бы, чтобы учителя тогда проявили чуть больше такта. Уже тогда я смутно догадывался, что мать, не сумев воспитывать меня одна, оставила меня Нацуко-сан и с тех пор так и не забрала. Мне было десять, и во мне жило сложное чувство: вроде и хотелось узнать о своем имени больше, а вроде и нет. И то, что меня заставляли выуживать это почти насильно, в рамках домашнего задания, вызывало у меня отторжение.

Но Нацуко-сан, ничуть не выказывая беспокойства, все рассказала: как ее единственная дочь, уже на сносях, вернулась домой с огромным животом; как мой отец был женатым человеком, у которого уже была семья и дети, и он нарушил обещание развестись и жить с матерью; как мое рождение было тяжелыми мучительными родами; как мать, когда мне исполнился год, устроилась на работу в соседний город; как вскоре она вышла замуж за другого мужчину, но тот воспротивился тому, чтобы маленький я жил с ними; как мать, которая до трех лет навещала меня примерно раз в месяц, после переезда из-за перевода мужа постепенно перестала появляться. И потом…

— Ты хочешь ее увидеть? — спросила она меня.

— Не особенно, — только и смог выдавить такой уклончивый ответ.

— Но тебе уже десять… Как быстро летит время. Еще недавно ты был таким маленьким. Неудивительно, что я уже бабушка, которой стукнуло шестьдесят, — горько усмехнулась Нацуко-сан, сказав это. — Однако церемония половины совершеннолетия — надо же, школа придумала такое изящное название.

— Ты так думаешь? В отличие от настоящего совершеннолетия, ты не начинаешь вдруг уметь то, чего не умел раньше… Только лишнюю мороку с домашним заданием подкидывают. Ничего хорошего в этом нет, — проворчал я не очень довольно.

— Ну, не знаю. А мне приятно, что появляется лишний повод отпраздновать твой праздник, Рин. Потому что к тому времени, когда тебе исполнится двадцать и наступит настоящая церемония совершеннолетия, мне уже будет семьдесят. Еще вопрос, жива ли я буду.

— Что ты такое говоришь! — заволновался я. — Накликаешь беду? Все равно будешь бодренькая, вот увидишь.

— Ну, если так, тогда ладно… — Нацуко-сан на мгновение задумалась, потом решительно кивнула. — Ладно! Слушай, давай что-нибудь отметим вдвоем.

— А? Что отмечать? — не понял я, захлопав глазами.

— Ну, во-первых, то, что ты стал наполовину взрослым, а во-вторых, мои шестьдесят лет. Точно! — С этими словами Нацуко-сан внезапно выдала совершенно безумную идею: — Вот как сделаем: завтра я закрою магазин, и мы поедем на поезде куда-нибудь.

Кстати, до того дня у меня не было ни одного воспоминания о том, чтобы мы с Нацуко-сан куда-то выбирались; потому что она держала на первом этаже нашего дома аптеку и крайне редко закрывала магазин.

«Это хоть и маленькая аптека, но единственная в городе. Болезни и травмы не разбирают, выходной у них или нет». — Говоря так, она работала без выходных и праздников, закрываясь только на пару дней на О-бон[45] и Новый год. Да и то, если кто-то стучался в дверь ночью или в выходной, она выходила к ним. Так что, по сути, магазин работал круглый год без перерыва.

Я тоже, возвращаясь из детского сада или школы, сидел на скамейке у входа и ждал покупателей. Мне не было скучно: я смотрел на людей, велосипеды, машины доставки, снующие туда-сюда по улице. Поэтому, когда Нацуко-сан сказала «поедем куда-нибудь», я не сразу понял, о чем речь. Настолько редко мы с ней выбирались.

На следующий день, позавтракав, Нацуко-сан протянула мне новенькое поло и сказала:

— Переоденься в это.

Я удивился: когда она успела его приготовить? Однако я хорошо помню, как обрадовался: на груди поло была вышита эмблема моей любимой футбольной команды.

— Ты, Рин, почти не ездил на поездах и автобусах, так что на всякий случай выпей это.

Помню, как я впервые в жизни принял таблетку от укачивания. Тридцать минут на автобусе до станции, потом час на поезде — и в город с универмагом мы приехали еще до полудня.

— Давай сначала перекусим. — Сказав так, Нацуко-сан направилась в большой обеденный зал на самом верхнем этаже.

Здание было высотой, наверное, этажей в десять. Мы сели в зале с красивым видом и до тех пор, пока не принесли еду, смотрели в окно.

— Вон там здание префектуры… Сегодня воздух прозрачный, далеко видно. — Нацуко-сан была в прекрасном настроении и показывала мне то одно, то другое.

— Простите за ожидание, — раздался голос официанта у нас над головами.

Мы вернулись взглядом к столу и увидели большую тарелку, где рядом лежали сочный говяжий стейк-гамбургер и креветки фри. Это был набор ёсёку[46].

— И гамбургер, и креветки фри дома, конечно, тоже можно приготовить, но до ресторанного вкуса им далеко. Раз уж едим вне дома, то однозначно стоит выбирать только ёсёку. — С этими словами Нацуко-сан, пребывая в отличном настроении, с аппетитом уплетала креветки фри, щедро полив их соусом тартар.

Потом мы спустились на эскалаторе, поочередно заглядывая на каждый этаж.

Подробностей я не помню, но это был универмаг в нашем городе. Там было все: постельное белье и мебель, туристические принадлежности, кухонная утварь и посуда, бытовая техника, игрушки, одежда и косметика. Настоящий «универсальный магазин» — вывеска не врала. Нам было ужасно интересно просто ходить и глазеть, восклицая: «Ого!» или «И кто только такое покупает?»

По пути попался отдел письменных принадлежностей. В витрине лежали авторучки и шариковые ручки, которые с первого взгляда казались очень дорогими. От них исходила такая аура, что даже ребенку становилось ясно, что просто так, бездумно, к ним не подойти. Рядом был отдел наручных часов и ювелирных украшений. Меня, не говоря уже о Нацуко-сан, там ничего особенно не интересовало.

Нацуко-сан прошла в самый дальний угол отдела авторучек и, уставившись в витрину, долго стояла молча. Наконец она пробормотала:

— Да… все-таки Montblanc.

— Что? Montblanc? — не понял я. — Звучит как пирожное.

— Не обращай внимания. Пошли. — С этими словами она быстро отошла от прилавка.

Потом мы нашли отдел игрушек, и она сказала:

— Я хочу посмотреть косметику и всякое такое, можешь подождать здесь? Я вернусь, даже пятнадцати минут не пройдет.

И ушла одна.

На этом мои воспоминания о той поездке обрываются. Кажется, Нацуко-сан вернулась довольно быстро, не прошло и получаса, и вскоре мы отправились домой, но точно я не помню. Это было единственное мое воспоминание о том, как мы с ней куда-то ходили вдвоем.

В начале октября на школьном культурном фестивале в рамках программы провели церемонию половины совершеннолетия. Как именно проходила церемония, я точно не помню, но запомнил, что Нацуко-сан закрыла магазин и пришла посмотреть.

В тот вечер на ужин Нацуко-сан сварила красный рис[47]. И еще, что тоже было редкостью, приготовила сок, и мы чокнулись.

— Когда тебе исполнится двадцать, будем чокаться настоящим алкоголем, — пообещала она с улыбкой.

— Не знаю, стоит ли объявлять об этом уже сейчас, — со смехом ответил я.

Когда я засмеялся, Нацуко-сан протянула мне маленький сверток:

— Это тебе. Подарок.

Оберточная бумага была из того самого универмага, куда мы вдвоем ездили летом на каникулах.

— Что это? — удивленно спросил я.

— Разверни и посмотри.

Я снял ленту, аккуратно развернул бумагу и увидел красивый слип[48], а в нем коробку, которая с первого взгляда выглядела очень дорогой. На коробке была белая звезда. Я осторожно поднял крышку. На блестящей ткани лежало вечное перо.

— …Это же то самое, которое мы видели в универмаге?

— Да. Montblanc.

Я взял ручку в руки. На корпусе маленькими золотыми буквами было выгравировано «R & N».

— Я попросила выгравировать твои инициалы. Вернее, оказалось, есть такая услуга. Сначала продавец предложил: «Можно выгравировать инициалы дарителя, чтобы было “N to R”». Но мне было неловко, я отказалась. — С этими словами Нацуко-сан улыбнулась.

— Ничего себе… А это же дорого, наверное?

— Ну, дешево не дешево. Но, говорят, если хорошо ухаживать, она прослужит всю жизнь. К тому же, кажется, Икэнами Сётаро[49], знаменитый писатель исторических романов, сказал: «Ручка для современного мужчины все равно что меч». Я хотела подарить тебе настоящую вещь, — пояснила свой выбор Нацуко-сан с улыбкой.

— Понятно. Спасибо. Я буду беречь ее. Но в школу с собой такую не возьмешь… — с грустью вздохнул я.

— Ну, когда у тебя появится любимая девушка, используй ее, чтобы написать любовное письмо. А до тех пор можешь просто хранить. Она же не испортится, — рассмеялась она. — Ну, давай есть красный рис.

Я мельком взглянул на нее: Нацуко-сан улыбалась, но глаза ее были полны слез, готовых вот-вот пролиться. Обычно я бы поддразнил ее: «Чего плачешь?» — но почему-то почувствовал, что не стоит сейчас этого делать.

Я вроде старалась не пить слишком много в самом заведении, но все равно пришлось составить компанию на «после»[70]. В итоге, когда я усадила последнего клиента в такси, было уже далеко за три. Надо было вернуться в комнату, принять душ и сразу сесть за стол, но я поддалась соблазну «только на минутку» прилечь на диван. Мне казалось, я проспала совсем недолго. Только легла и сразу открыла глаза! Но сквозь кружевные шторы уже пробивалось утреннее солнце. Сколько же я проспала?

Я поспешно прошла на кухню и открыла ноутбук, который так и остался лежать без дела. Почта накопилась ровно так, как я и ожидала. Почти все письма были с вопросами и согласованиями: «По поводу планировки этажа», «Как будем выбирать дизайн логотипа», «О найме сотрудников-мужчин». Среди множества непрочитанных одно сразу бросилось в глаза: «Прошу выполнить до завтрашнего дня в обязательном порядке».

Достаточно было увидеть тему и отправителя, чтобы, даже не открывая письмо, я поняла, о чем речь. Я и сама хочу поскорее с этим разобраться. Но не понимаю, с чего начать. В отчаянии, хотя и осознавая, что это вряд ли поможет, я полезла в интернет, искала тут и там. Но везде попадались лишь общие слова, ничего такого, что пригодилось бы прямо сейчас.

Прежде всего, у меня нет нужных вещей. Говорят, раньше хостес[71] обязательно должна была быть сдержанной и вежливой в переписке. Но сейчас, когда у всех вокруг есть телефоны и письма приходят просто постоянно, излишняя вежливость была бы неуместна. Письма и так воспринимаются как нагрузка, а если добавить к ним слишком много официальности, то и вовсе с ума сойти можно.

— …Наверное, сначала нужно купить? — Я сама не заметила, как произнесла это вслух.

Я из тех, кто входит в дело через вещи, будь то хобби или работа. Пока не подберу инструменты и «образ», нужное настроение не приходит. Думаю, в этом на меня сильно повлияла мама Бун[72]. Едва я решила прикупить кое-какие вещи, как на душе сразу стало в разы легче.

Я насыпала зерна в кофеварку, поставила хлеб в тостер. Выложила на сковороду бекон, разбила яйцо, руками нарвала листья латука. Добавила стакан апельсинового сока. Довольно скоро вкуснейший завтрак был готов.

Неукоснительно следуя заветам мамы Бун, я по диагонали просматривала пять общенациональных газет и две спортивные, на которые подписана уже много лет, и одновременно доедала завтрак. Затем переоделась в сдержанный брючный костюм, быстро нанесла легкий макияж и, прикинув, что покупки придется нести с собой, сложила в большую сумку-шопер кошелек, смартфон и любимую тетрадь-органайзер на кольцах.

Проверив свой вид в большом зеркале в пол у входа, я выбрала туфли на низком каблуке. В последнее время, за исключением дороги в заведение, я стараюсь по возможности пользоваться общественным транспортом, например поездами и автобусами. Для меня, при моей занятости и невозможности регулярно ходить в спортзал, даже самая короткая прогулка — это ценная физическая нагрузка.

От моей квартиры до Гиндзы на такси можно доехать меньше чем за тридцать минут, но, если ехать на поезде, с учетом дороги до станции и двух пересадок уходит около пятидесяти. К тому же, в отличие от окрестностей седьмого-восьмого кварталов[73], я плохо ориентируюсь там, куда направляюсь сегодня. Я пошла по переулкам, сверяясь с картой на смартфоне, и вскоре нашла ориентир: тот самый круглый почтовый ящик.

Обрадовавшись, я ускорила шаг, приближаясь к входу. Но… «Выходной день». На деревянной табличке, висевшей с внутренней стороны стеклянной двери, это было четко выведено тушью. Я в панике снова открыла сайт магазина, который только что смотрела. Там ясно значилось: «Выходной — каждую среду». И часы работы: «с 10:00 до 19:00». Сейчас было чуть больше девяти утра среды. Внутри магазина не было не только посетителей, даже света не горело.

— Черт… Вот так облажалась… — почти простонала я от досады. Но поспешные выводы всегда были моим грехом.

— У вас что-то случилось? — раздался вдруг за спиной мужской голос, и я подпрыгнула от неожиданности.

Я быстро обернулась; передо мной стоял мужчина лет тридцати пяти в сером поло и бежевых чиносах[74]. То ли из-за моих резких движений, то ли сам по себе он отшатнулся и замер с полуоткрытым ртом.

— Да нет… Ах, простите, что напугала. Просто я пришла сюда, а магазин оказался закрыт. Вот и растерялась.

— О-о, извините, пожалуйста. Приношу извинения, но сегодня выходной. — Мужчина с искренне виноватым видом низко поклонился.

— Ах… простите, вы, случайно, не здешний? — спросила я, не сумев удержаться. Хотя и понимала, что вопрос, наверное, бестактный.

— Да, но…

— Извините, пожалуйста. Я понимаю, что сегодня выходной, но мне совершенно необходимо написать заявление об увольнении. Мне нужна хорошая, приличная бумага и конверт… ну, знаете, такой, чтобы не было стыдно. Я понимаю, что сегодня выходной, но, может быть, можно что-то сделать?

Мужчина слегка наклонил голову, словно на мгновение задумался, но затем кивнул:

— Хорошо, тогда сюда. Вы специально пришли, и, судя по всему, у вас серьезные обстоятельства. Не могу же я отказать. — С этими словами он пошел вперед, показывая дорогу.

Я последовала за ним. Мы обогнули магазин с тыльной стороны, и передо мной оказались старые деревянные ворота, совсем не вязавшиеся с атмосферой магазина. На столбе висела маленькая табличка: «“Сиходо”, служебный вход». И еще одна: «Такарада». Значит, его зовут Такарадой-сан. Я прошла за ним через ворота, и он закрыл за мной калитку.

— Пожалуйста, проходите сюда.

Такарада-сан открыл раздвижную дверь у входа. Внутри, на земляном полу[75], и слева, и справа были еще раздвижные двери. Он открыл правую.

— Сюда.

Там оказался торговый зал.

— Извините за беспокойство, — тихо произнесла я, следуя за ним.

Когда я вошла, Такарада-сан закрыл дверь за моей спиной. Пустой магазин, что естественно, был погружен в абсолютную тишину; даже товары на полках, казалось, спали. К тому же было еще довольно раннее утро: солнечный свет с улицы проникал слабо, и зал, где не горела подсветка, выглядел почему-то печально-темным. В моем заведении, хоть это тоже магазин, все наоборот. В рабочее время там горят мягкие лампы теплого света, приглушенные. А после закрытия включают яркие белые светодиоды, и тогда находишь даже сережки и клиентские запонки, которые днем обыщешь все — и не найдешь.

— Ну, сюда, пожалуйста. — Такарада-сан пригласил меня жестом следовать за ним.

Он провел меня мимо стеллажей с самыми разными товарами, и в конце пути показалась лестница. В слабом свете наверху едва виднелся освещенный второй этаж.

— Простите за неудобство, но давайте поднимемся наверх. Если мы будем разговаривать на первом этаже, кто-нибудь из клиентов может подумать, что мы работаем. — Он кивнул на второй этаж и пригласил: — Пожалуйста, проходите.

Хотя мы поднялись всего на один этаж, наверху оказалось очень светло. Возможно, потому, что жалюзи были подняты до конца и помещение выглядело удивительно открытым. Справа была небольшая приподнятая платформа, застеленная татами[76], а вся противоположная стена была уставлена ящиками и раздвижными дверцами. Прямо как аптечные шкафы в китайской лавке лекарств, которые я видела на Тайване.

В центре комнаты стояло около шести длинных столов, расставленных буквой «п». Они походили на офисные конференц-столы, но были чуть глубже и шире; столешницы были сделаны из прочной фанеры, ножки и царги[77] массивные. Колесики столов были резиновыми, как у складских тележек, с крупными тормозными скобами. Все это почему-то напоминало театральные декорации. У левого дальнего окна стоял большой письменный стол. Он выглядел основательно, с налетом времени и выделялся в светлой, залитой солнцем комнате своей особой статью.

— Тогда, пожалуйста, сюда. — Такарада-сан отодвинул стул у одного из центральных столов.

— Спасибо.

Я послушно села. Поставила под ноги шопер, достала из него тетрадь и шариковую ручку Cross[78], положила на стол. Не то чтобы мне нужно было что-то записывать, но у меня уже привычка: стоит сесть за стол, как я автоматически их достаю.

— У вас красивый голос. И интонация, с которой вы говорите «спасибо», очень приятная. Должно быть, вы много тренировались. — Сказав это, Такарада-сан улыбнулся и добавил: — Одну минуту.

Он подошел к ящикам, встроенным в стену, достал оттуда несколько видов бумаги и конвертов и разложил их передо мной.

— Вот это простые, они подойдут для любой цели. Возможно, они покажутся слишком скромными, но для заявления об увольнении, пожалуй, это даже к лучшему… Простите за бестактный вопрос: вы имеете в виду именно «прошение об увольнении», а не «уведомление об увольнении»[79]?

— А?.. Да, я имела в виду прошение. А разве это не одно и то же?

Такарада-сан слегка кивнул.

— «Прошение» — это предварительное обращение с просьбой разрешить увольнение. «Уведомление» же больше напоминает официальный документ, который подают уже после предварительного согласия.

— Вот как… — удивленно кивнула я. — Я не знала.

— Простите… вы еще не говорили с начальником о том, что хотите уволиться? Обычно сначала люди сообщают об этом устно и лишь затем пишут заявление или прошение об уходе по собственному желанию…

Я не знала, что ответить.

— Я просто… как бы сказать… хочу, но не могу решиться. Поэтому и подумала: сначала попробую подать прошение.

Такарада-сан издал задумчивое «м-м-м…» и на некоторое время замолчал.

— Простите за бесцеремонность, но, похоже, у вас какие-то особые обстоятельства? Если позволите, не расскажете ли мне немного? Должно быть, это тоже своего рода связь[80]. Я хотел бы, по-своему, подумать, что можно сделать.

— Ну… но вам это не доставит хлопот? — уточнила я осторожно. Мне было довольно неловко.

Такарада-сан слегка покачал головой.

— Нет, у меня и так дом и работа — это одно и то же. Особых планов на остаток дня нет. Разве что после обеда думал заняться заменой товаров. Так что не беспокойтесь, пожалуйста. — С этими словами он убрал обратно в ящики товары, которые показывал мне.

Я невольно встала и поклонилась. Такарада-сан засуетился:

— Не надо, не надо. Если я заставлю клиента так кланяться, меня боги накажут! — И, помолчав, добавил: — Так вот, прежде чем мы начнем разговаривать… могу я принести чай?

— Чай? Да, конечно, пожалуйста. Это я тут со своими капризами.

Такарада-сан с облегченным видом кивнул.

— Тогда я схожу приготовлю. Я быстро, подождите немного.

Он скрылся за дверью. Я невольно выдохнула. Выпрямленная спина ослабла, и я откинулась на спинку стула. Все-таки, наверное, из-за недосыпа я не могу сосредоточиться.

Я взяла тетрадь и, заложив палец на разделитель «To Do», открыла его. Там были записано: «Справка о печати»[81], «Выписка из домовой книги», «Черновик объявления об открытии», а следом — «Заявление об увольнении». Перед этими пунктами стояла красная звездочка, и они были подчеркнуты волнистой линией. При одном взгляде на них я снова вздохнула. Я сидела в задумчивости, как вдруг послышался звук открываемой двери. Я поспешно выпрямилась. Попадись я сейчас в таком виде маме Бун, она всыпала бы по первое число. «Дело не в том, видит тебя кто-то или нет. Вырасти внутри себя “вторую себя”, которая всегда наблюдает за тобой со стороны. Потому что себя, в конце концов, не обманешь» — вот что она бы сказала, наверное. Как же я еще зелена, как мне не хватает выучки… Может быть, то, что я задумала, и вправду безумие.

— Извините за ожидание.

Такарада-сан вернулся с продолговатым подносом в руках. Поставив его на стол, он достал из кармана портмоне для визиток, вынул одну карточку и протянул мне.

— Прошу прощения, что не представился сразу. Я владелец магазина письменных принадлежностей «Сиходо». Меня зовут Такарада Кэн. Будем знакомы, прошу любить и жаловать.

От столь церемонного приветствия растерялась уже я. Я сунула руку в сумку, но, второпях собираясь перед выходом, не положила туда портмоне для визиток. «Ах!» — мелькнуло у меня в голове, но я, стараясь сохранять невозмутимость, достала запасную визитку из кармашка тетради.

— Из клуба «Фуми». Меня зовут Юри.

— Клуб, вы говорите… Это тот самый элитный клуб, ну, вы понимаете?

— Да, именно.

— Вы так по-особенному произносите это слово… — заметил Такарада-сан с улыбкой.

Я невольно рассмеялась. Сама не знаю почему, но мне показалось, что из уст Такарады-сан слово клуб, произнесенное кокетливым голосом, прозвучало бы странно. Он, немного смутившись, сказал:

— Простите, что перебил.

— Нет-нет. Клуб «Фуми», где я работаю, — одно из самых известных заведений в Гиндзе. Мама Бун, которая им владеет, открыла его в год прошлой Токийской Олимпиады[82], так что у него уже более чем полувековая история.

Такарада-сан тихо выдохнул:

— А-а… Мне очень стыдно, но я, хоть и прожил в Гиндзе много лет, совершенно не имею дела с клубами. Но даже я знаю название «Фуми». Его часто упоминают в журналах-путеводителях по Гиндзе и в телепередачах о клубах, верно? — Внимательно слушая меня, Такарада-сан положил заварку в чайник.

— Да. Мама Бун соглашается на интервью только в тех случаях, когда это помогает повысить статус людей, работающих в нашей так называемой индустрии ночной жизни[83] в Гиндзе. Но камеру в сам клуб она, кажется, ни разу не пускала. Журналистов всегда принимает в гостиной своего офиса.

Пока мы обменивались этими репликами, Такарада-сан разлил чай по пиалам и чашкам, понемногу переливая из одной в другую, чтобы цвет стал равномерным. Хотя мы сидели на некотором расстоянии, по комнате разнесся мягкий, густой аромат. Я удивилась: как одна чашка может наполнить такую большую комнату столь богатым запахом.

— Пожалуйста. — Обеими руками взяв чашку с блюдцем, Такарада-сан протянул ее мне. Я невольно низко поклонилась:

— Благодарю вас.

Совсем как на чайной церемонии! Понимая, что это, возможно, излишне, я сразу сняла крышку и взяла чашку в руки. Стоило поднести ее к лицу, как аромат мягко, но точно коснулся обоняния. Он вовсе не раздражал и не щекотал неприятно нос, но попадал прямо в цель. Я тихо выдохнула на поверхность чая и осторожно сделала глоток.

Теплая жидкость, скользнув сквозь сомкнутые губы, мягко обежала рот и ушла в горло. Вкус оказался слегка сладковатым, с выраженным умами[84], а аромат, проходящий через нос, был еще глубже и богаче.

— А-а… как вкусно! — Вздох вырвался сам собой с моих губ.

— Я рад. — Такарада-сан чуть улыбнулся. Затем, словно мягко подталкивая меня к продолжению, тихо сказал: — Тогда, если вы не против… я бы хотел вас послушать.

Я слегка кивнула. И правда, лучше было начать с самого начала.

Чайник, в котором было целых две полных кружки, опустел до дна. В кофейне «Хоходзуэ» в Гиндзе, должно быть, из-за того, что дело было во вторник после полудня, оказалось безлюдно. Я смотрела на улицу из окна у столика на двоих; все прохожие выглядели занятыми, и только я одна бесцельно сидела без дела.

Эта кофейня, «Хоходзуэ», была местом, где мои родители в молодости назначали свидания. К тому же мы дружили семьями с хозяевами. Поэтому, когда мы всей семьей выбирались в Гиндзу, почти всегда заходили сюда. Но это было, когда я училась в начальной школе. Если подумать, я не была здесь целых шесть лет.

Однако Ёсико-тян узнала меня.

— Ты ведь Нанами-тян? Да? — окликнула она. — Как же я удивилась! Потому что ты вылитая Руми в старшей школе! Ты хоть не носи эти формы! — шутливо возмутилась она. — Но ведь это твоя собственная форма, правда?

Да, я хожу в ту же старшую школу, которую окончили мои родители. И кстати, Ёсико-тян тоже наша выпускница. Поэтому она со смешанным чувством долго и пристально разглядывала мою форму.

— Ностальгия по этой ничем не примечательной школьной форме… Значит, наша школа форму до сих пор не сменила. Такая форма была редкостью даже в мои времена, а сейчас она, наверное, уже уровня национального сокровища[112]. Десятки лет одна и та же форма для девочек, — покачала Ёсико-сан головой, тихо цокнув. — А мальчики по-прежнему в тужурках-цумээри[113]? Ого, ничего не меняется? А мне почему-то приятно.

Прошел уже час с того момента, как мы заговорили. Потом еще некоторое время подтягивались запоздавшие обедать посетители, а теперь я осталась пить чай в одиночестве. За другими столиками гости сменяли друг друга. Один за другим сыпались заказы на неаполитанские спагетти, карри, сэндвичи, хот-доги — Ёсико-тян была страшно занята.

Я, смакуя молочный чай, перебирала десять тетрадей, которые достала из сумки, и вздыхала. Когда я закончила, было уже за два часа дня. «Пожалуй, пора выходить», — подумала я.

— Вот, это комплимент. До вечера у нас свободно, так что не торопись. — С этими словами Ёсико-тян поставила передо мной большую чашку. — Это фирменный кафе-о-ле[114] с сахаром. Твои папа и мама его обожали.

На Ёсико-тян была белоснежная блузка, черный галстук-бабочка, жилет, облегающая юбка и туфли-лодочки на низком каблуке. Стрижка короткая, макияж сдержанный, но черты лица были такими, что всякий сразу признал бы в ней красавицу. Мама говорила: «Ёсико была первой красавицей в школе, на школьном фестивале к ней толпами приходили парни даже из других школ!»

— Ах, спасибо большое!

Я вскочила и поклонилась. Но Ёсико-тян, смеясь, сказала:

— Ой, не надо, не надо! Если я заставлю клиента так кланяться, боги меня накажут.

Затем она поставила пустые чашку и чайник на поднос и села на стул напротив.

— Слушай, а почему ты все время вздыхаешь и смотришь на это? — Ёсико-тян посмотрела на разложенные на столе тетради.

— Ах, это… мои дневники тренировок. Но я уже ушла из клуба, так что они больше не нужны… — Я вздохнула.

— Рукописные дневники тренировок? Для клуба? Я думала, современные школьники все в специальных приложениях делают… так, на раз-два. Немного неожиданно. Ах да, в каком ты клубе?

— В стрельбе из лука — кюдо[115].

— Ого, кюдо! Ну надо же. Что именно «надо же» сама не пойму, но почему-то кажется, что это хорошо сочетается с рукописными тетрадями. Но ты сказала, что уже ушла, а уход в середине июня… — Ёсико ненадолго задумалась. — Разве не рановато?

— Да, недавно прошли официальные соревнования, и мы проиграли, на межшкольные не попали. Поэтому я уже закончила.

Ёсико-тян сказала:

— Вон оно что, жаль. — И продолжила: — А что, в кюдо каждый день тренировки после уроков? У нас, кажется, так было. Сейчас тоже так? — Услышав ответ, она часто закивала. — Ах, в этом мире ничего не меняется. И раз у тебя появилось свободное время после ухода, ты решила сделать крюк по пути домой?

— Ну, что-то в этом роде, — пожала я плечами.

В некоторых клубах тренировки проходят по-разному: большинство собирается три раза в неделю, но кюдо — один из немногих, где занимаются каждый день. Пока я была в клубе, я завидовала подругам из других клубов, потому что они задерживались по пути в Харадзюку или Сибуя. Но теперь, когда у меня появилось свободное время, настроение куда-то пропало. Утром у нас не было уроков, и я могла никуда не спешить, но вместо удовольствия испытывала только чувство потери и досады.

Наконец я свернула с привычной дороги в школу на пересадке и побрела по улицам Гиндзы. А дальше просто пошла, куда ноги несут, и вдруг вспомнила о кафе «Хоходзуэ» — так я до него и добралась.

— Сколько у тебя этих тетрадей? — Ёсико кивнула на небольшую стопку.

— Десять. В среднем по одной в месяц получается.

— Хм. Каждый день-то писать рукой, наверное, тяжело? Ты одна все это ведешь?

— Нет, мы с капитаном чередуемся.

Ёсико-тян, казалось, было очень интересно. Она забрасывала меня вопросами, но ни капли высокомерия или чего-то неприятного я не испытывала, а словно разговаривала со старшей родственницей, двоюродной сестрой, которая старше на много лет.

— Я была вице-капитаном. Раньше, говорят, была традиция, чтобы капитаном был юноша, а вице-капитаном — девушка. Но несколько лет назад стали выбирать по чистой стрелковой силе. Кстати, мой напарник, с которым мы вместе были, юноша, но это просто совпадение. Для капитана со следующим номером и капитан, и вице-капитан были девушки. А еще раньше капитан был девушкой, а вице-капитан юношей, — рассказывала я, видя интерес в ее глазах.

— А, гендерный принцип, значит? Время такое, что поделать…

Мы бы говорили и дальше, но тут вошли новые посетители, потому Ёсико-сан пришлось отвлечься.

— Добро пожаловать! — крикнула она звонко, а потом тише обратилась уже ко мне: — Ну, правда, отдыхай и никуда не торопись. — С этими словами она встала и ушла с подносом.

Из моей чашки поднимался теплый пар, пахло кофе, молоком и сахаром. Мягкий, сладкий аромат. Я подула на него, сделала глоток. Оказалось слаще, чем я ожидала, и молока чувствовалось больше, чем кофе. В этот миг почему-то вспомнился один вкус.

Вкус банки с кофе, который мы пили с Такуми после тренировки, сидя на скамейке у булочной перед школьными воротами. Тот кофе, которым часто угощал меня Такуми, когда мы бились об заклад: «Кто проиграет в “Камень, ножницы, бумага”, тот угощает».

Я не заметила, как потекли слезы; капли скатывались по щекам и падали на обложки тетрадей. Я быстро вытерла тетради платком, промокнула веки. Но, возможно, это было ошибкой, потому что меня прорвало на рыдания. Сколько же минут прошло? Ёсико-тян подошла к столу с кувшином холодной воды.

— Успокоилась?

— Простите, что доставила хлопоты.

Ёсико-тян слегка покачала головой и села напротив.

— Ничего страшного. Сейчас время тихое, остались только постоянные клиенты. Все они добрые дедушки и бабушки, не переживай. Но что случилось?

Я не знала, что ответить, и молчала.

— А-а, это, кажется, называется дежавю? — задумчиво произнесла Ёсико-тян. — Помню, очень давно твоя мама тоже плакала в нашем кафе, когда возвращалась из школы. У вас в роду, что ли, генетическая привычка приходить сюда в матроске и рыдать?

От ее насмешливого тона я невольно прыснула.

— Ну, рассказывай. Это связано с этими тетрадями? В своих делах я полная растеряша, а вот в чужих романах чутье у меня острое. Давай, выкладывай.

Я слегка кивнула.

— Капитана зовут Морикава Такуми.

— Такуми-кун, значит. Какими иероглифами пишется?

— Таку — первый иероглиф — «открывать» (как «открывать дорогу»), второй — «море», — ответила я, а перед глазами сразу предстало его имя.

— Ничего себе, Такуми-кун и Нанами-тян? По крайней мере, имена звучат как-то созвучно.

— Совсем нет!.. Такуми популярный. Скромная я не чета ему, — отрицательно помотала я головой.

— Интересно, а фотографии есть?

Я достала из сумки смартфон, показала несколько снимков, сделанных во время летнего лагеря.

— Ого, красавчик! Неудивительно, что популярен. И в тренировочной форме выглядит достойно, и нет в нем никакой карикатурной развязности. Это радует, — деловито кивнула Ёсико-сан. — По одной фотографии характер, конечно, не угадаешь, не настолько я натренирована, но по внешности — твердый «зачет», пожалуй.

На самом деле была у меня одна фотография еще лучше, с соревнований, но мне стало как-то неловко, и я не стала ее показывать.

— Итак, этот Такуми-кун и Нанами-тян вместе вели дневники тренировок. Прямо-таки аромат эпохи Сёва[116].

— …Да, пожалуй. Похоже, еще прежние сэмпаи[117] вели такие же тетради, и несколько штук осталось в зале для тренировок. Но уже много лет назад появились специальные программы и приложения, и, когда мы только вступили в клуб, мы пользовались ими.

— Ну что ж, время. Сейчас даже младшим школьникам в школе раздают планшеты и компьютеры…

Ёсико-тян в нужных местах вставляла реплики, задавала вопросы. Это было удивительно приятно, и слова сами собой лились у меня изо рта.

— Конечно, то, что лучше записывать в цифровом виде, мы тоже делали с помощью приложений. Количество попаданий, результаты соревнований. Или снимали свою стойку на видео, чтобы проверить ошибки… — Заметив непонимающий взгляд, я поспешила добавить: — Ах, извините, стойка — это положение тела при выстреле из лука.

Ёсико-тян коротко вставила «Хм» и взглядом подтолкнула меня продолжать.

— В июне прошлого года ушли третьекурсники, и с июля мы приняли руководство клубом. Сначала мы просто копировали методы старших, но многие члены клуба никак не могли добиться успеха, и мы с Такуми очень переживали.

— Но руководитель клуба по кюдо, кажется…

— Раньше командой руководил учитель с опытом участия в общенациональных соревнованиях, но, говорят, он вышел на пенсию за несколько лет до нашего поступления. Последние несколько лет учитель математики числится нашим руководителем, но никаких тренировок не проводит. Все держится на самостоятельной работе самих членов клуба.

— Вот как… тяжело, наверное. — Ёсико покивала. — Ответственность у капитана и вице-капитана, должно быть, огромная.

Да, было действительно тяжело. Первый месяц после того, как мы приняли бразды правления, я была в каком-то забытье и почти ничего не помню. В августе стало чуть полегче, но результаты контрольных игр не радовали. Нас встречали одни провалы.

И вот в один из дней после тренировки Такуми меня окликнул:

— Ты не боишься опоздать?

Дни стали длиннее. Вечером, отправив остальных по домам, мы сидели на скамейке перед булочной у школьных ворот. Такуми купил в автомате две банки кофе и одну протянул мне.

— Сегодня я угощаю. Следующий раз давай на «Камень, ножницы, бумага» — кто проиграл, тот платит.

Объявив это и не дождавшись моего согласия, он с шумом начал пить, и выглядело это так, будто ему было очень вкусно. Я тоже открыла банку, попробовала. Помню, как меня передернуло от сладости.

— Слушай, на днях я убирал на складе в тренировочном зале и нашел старые дневники тренировок. Ну, их вели еще те сэмпаи больше тридцати лет назад. Вот один из них.

Такуми протянул мне тетрадь. На синей обложке маркером было написано название школы и «Тетрадь дневника тренировок по кюдо», а ниже были имена капитана и вице-капитана.

Это была тетрадь Kokuyo Campus[118]. Синяя обложка, формат B5, расположение логотипа не такое, как я привыкла, наверное, потому, что она очень старая.

— Посмотри сюда. Они подробно записали недостатки каждого члена команды и даже методы, как их исправить. Здорово, правда? А я вот прочитал и пристыдился. Я думал, неужели они так серьезно относились к каждому, вот так вот?

Такуми сел рядом со мной, листал страницы и комментировал:

— И здесь! Смотри, они фотографировали захват руки, хороший и плохой! Когда появлялась дурная привычка, они рано замечали и советовали… Вот что значит «вовремя». Потрясающе.

Или:

— За неделю до соревнований они вообще запрещали становиться к мишени до основной тренировки, а готовили к бою и имитировали реальную ситуацию. Нам в нашем поколении надо обязательно перенять эту идею. Интересно, почему такой хороший метод не передали дальше?

Короче, в тот день час пролетел незаметно. Я начала переживать, что мы нарушим комендантский час, но все же спросила у Такуми:

— Значит, ты хочешь сделать то же, что и те сэмпаи?

— Да, примерно. Ну, тетради я уже купил!

Такуми достал из сумки новенькую тетрадь Campus, даже цвет тот же — синий. На ней уже было написано название школы и «Тетрадь дневника тренировок по кюдо».

— Ну, раз я предложил, я первый напишу свое имя.

Он написал на обложке «Капитан: Морикава Такуми» и, не закрывая маркер, протянул мне.

— Давай, Савамура, пиши и ты.

Я, взяв маркер, спросила его:

— Тебе ведь все равно меня записывать, мое имя и так будет. Может, не надо?

— Чего ты говоришь? — тут же возмутился Такуми. — Ты мой вице-капитан. Мне без тебя не обойтись.

Не выдержав его настойчивого взгляда, я маленькими буквами написала: «Вице-капитан: Савамура Нанами».

— Ну что ты так мелко!.. Ладно, все равно через месяц новую брать будем. В следующей пиши покрупнее, ладно?

Такуми аккуратно убрал тетрадь в сумку, встал со скамейки:

— Ну, пошли домой.

Так все и началось.

— Хм, значит, Такуми-кун довольно пробивной тип. Слушай, Нанами-тян. Мне даже как-то неудобно уточнять, но ты ведь ему не признавалась, что он тебе нравится? — Ёсико-сан подвинулась поближе, понизив голос.

Я только начала рассказывать, как появились наши дневники тренировок, а Ёсико-тян уже вон о чем спросила.

— Э… — Я не нашлась что ответить. Вот что значит «онеметь от неожиданности».

— Ну, знаешь, в этом ты тоже вылитая Руми.

Я только молча кивнула. Ёсико-тян театрально вздохнула и уронила голову.

— Мать и дочь, чьи любовные переживания я выслушиваю в двух поколениях… — вздохнула Ёсико-тян. — Вот это честь, конечно. Но нельзя ли хоть немного эволюционировать? Или ДНК такая сильная штука? Ах, я, кажется, уже говорила нечто подобное? Слышала, что если начинаешь повторять одно и то же, то это первый шаг к старости… Ой, не хочу, не хочу. — Она рассмеялась сухо, звонко. Я невольно улыбнулась в ответ.

— Почему ты не признаешься? Я не в курсе современных нравов старшеклассников, так что не совсем понимаю. Но возможностей, наверное, было полно?

Я слегка покачала головой. Он нравится мне уже почти три года, но признаться… нет, такого шанса не было. Нет, может, и был, но у меня не хватало смелости.

В первом семестре девятого класса я вместе с мамой пошла на день открытых дверей в ее школу, которая стала и моей будущей. Там я и встретила Такуми. Мама, неимоверно возбужденная оттого, что снова попала в родные стены, как только закончилась лекция в актовом зале, бросила мне: «Осматривать клубы ты и одна справишься? Когда нагуляешься, напиши в LINE» — и отправилась в учительскую навещать своего бывшего наставника.

Делать нечего. Я побрела по школьному двору с буклетом, который дали на лекции, заглянула в спортзал, в музыкальную комнату. И в конце концов, без особой цели, подошла к тренировочному залу кюдо, стоявшему в углу территории. У входа первокурсники наперебой зазывали: «Заходите, посмотрите!» — и я поддалась на их уговоры.

На входе лежала регистрационная книга, где нужно было вписать школу и имя. Я нацарапала что-то в ней, и меня проводили в комнату ожидания за стрельбищем. Далеко-далеко, за распахнутыми настежь дверями, виднелась маленькая мишень. На стрельбище старшеклассники натягивали луки. Как раз в тот момент, когда один из них натянул тетиву до предела и пустил стрелу под красивым звуком, я и вошла. (Позже, уже вступив в клуб, я узнала, что звук, который издает лук при пуске стрелы, называется «дзурунэ» — «звук тетивы». Настолько знаменитая вещь, что даже стала названием популярного аниме.)[119] Этот звук и напряженная, собранная атмосфера зала очаровали меня.

— Фу-ух… — выдохнул кто-то рядом.

Я мельком взглянула в сторону и увидела мальчика, который пристально, серьезно смотрел на стрельбище. Похоже, он тоже затаил дыхание. Его лицо было загорелым, и в сочетании с короткострижеными волосами он казался скорее бейсболистом или футболистом, чем лучником. Мне стыдно это говорить, но я влюбилась в него с первого взгляда…

Сначала я думала: «Посмотрю минут пять-десять и пойду». Но мой сосед не двигался, и я тоже осталась на месте. Вернее, мне не хотелось уходить. К счастью, из-за того, что тренировочный зал стоял в дальнем углу школьного двора, других посетителей, кроме нас двоих, не было.

— Я решил. Пойду в эту школу, вступлю в клуб кюдо. А ты что решила? — спросил он вдруг минут через тридцать после того, как мы присели рядом друг с другом.

— А?.. — удивилась я, услышав его голос. — Ну, я… я не знаю. Я еще даже не уверена, смогу ли поступить.

Сейчас я понимаю, что он, может быть, и не ждал от меня ответа.

— Не «если смогу», а «поступлю». Я поступлю в эту школу и вступлю в клуб кюдо.

Слова самоуверенные, взрослые не по годам — «упрямый парень, каких мало», — но почему-то они звучали чертовски здорово.

— Ну, я пойду. Увидимся в апреле.

Бросив это с таким видом, будто он все за меня решил, он встал, молча поклонился старшеклассникам и вышел из додзе. Оставшись одна, я упустила момент, чтобы уйти, и просидела еще минут пятнадцать. Наконец пришла семья с ребенком, и только тогда я смогла подняться.

В книге регистрации у входа прямо над моими каракулями было аккуратно вписано: «Морикава Такуми». Такие взрослые, красивые, чистые иероглифы! Даже не верилось, что их написал мальчик того же возраста, что и я. Так мое сердце было пронзено Такуми.

Я и сама удивилась, но у меня появилась цель: поступить в ту же школу, что и Такуми, и вступить в клуб кюдо. Я упорно готовилась к экзаменам. И поступила. Сейчас я понимаю: у него тогда не было никаких гарантий, что он поступит именно в нашу старшую школу, а я поверила ему без тени сомнения. И он, как и обещал, поступил.

После церемонии поступления меня почему-то потянуло в зал для тренировок. Я испытывала такое чувство, будто Такуми ждал меня там. Так и оказалось: он стоял у окна и наблюдал за тренировкой старшеклассников. В тот год весна пришла поздно, и сакура, которая обычно уже давно осыпается, все еще цвела. Как передать то волнение, которое охватило меня, когда я увидела его спину на фоне кружащихся лепестков? Я не знаю.

Когда я тихонько подошла, Такуми обернулся.

— Здравствуй, — сказала я.

Такуми молча кивнул. А потом пристально посмотрел на меня и спросил:

— Сколько же месяцев прошло? С того самого дня в школе, да?

— …Ты запомнил?

Такуми кивнул.

— Ага. Потому что в тот день здесь, кроме тебя, никого не было. А зовут тебя, кажется, Нанами? Пишется так же, как «семь морей». Когда я уходил, я посмотрел в книге регистрации, и там так и было написано. Меня самого зовут Такуми, так что подумал, что у нас похожие имена, да.

— …Ага, вот как, — кивнула я как можно более спокойно.

За моим сдержанным ответом поднималась волна радости. Он запомнил мое имя.

— Ну, и что ты решила? Я, как и сказал тогда, вступаю в клуб. Просто не хочу высовываться, так что подожду до дня пробного вступления. А ты?

— Пока думаю.

Дура! Почему ты не можешь сказать прямо: «Я поступила в эту школу и пришла в этот клуб только потому, что ты поступил и пришел сюда!»

— Понятно. Ну, всякие бывают кружки. Нормально сомневаться, выбирать, — ответил Такуми, выдержав паузу.

— …Да, наверное.

И так я упустила свой первый шанс. А потом, пока мы не стали капитаном и вице-капитаном, было еще много возможностей — и все я проворонила.

— Папа, ты в порядке?

Дочь смотрела на меня с тревогой. И неудивительно: я сам только что посмотрел на себя в зеркало в туалете и заметил, что выгляжу ужасно бледным.

— А… да. Все нормально.

Я поднялся и тяжело вздохнул.

— Прости, я все-таки не пойду сегодня вечером на поминки. Мне нужно немного прийти в себя и подумать.

Я обратился к жене, лежавшей в гробу:

— До завтра. Увидимся завтра.

— Пап, ты точно в порядке? Не надо себя пересиливать. Поминальная речь может быть самой обычной. Если ты будешь слишком усердствовать и сам свалишься, всем будет только хуже.

— Ну зато можно будет обойтись одними похоронами на двоих. Удобно же.

Дочь вздохнула так, будто ей оставалось только развести руками, и тихо покачала головой.

— Ран-тян и Жасмин тебя отругают. В общем, смотри не переусердствуй. Похороны ведь будут скромные: мы позвали только родственников и самых близких друзей.

— Что, маминых коллег не приглашали?

— Нет. Мама сказала: «Я уже больше десяти лет как ушла на пенсию, не нужно их звать». Да и если бы все дошло до того, что пришлось бы арендовать большой траурный зал и устраивать совместные похороны с компанией, представляешь, сколько было бы хлопот? Она не хотела нас обременять.

— Как это на нее похоже…

Я снова невольно вздохнул. До самого конца она только и делала, что думала об окружающих… И почему она никогда не поступала так, как хотелось ей самой?

— К тому же, если бы церемония получилась слишком официальная, разве бывший муж смог бы читать траурную речь?[131] А ведь это было ее главным желанием — чтобы траурную речь прочитал именно ты.

— Странная, конечно, история. Но если это единственное завещание, которое она мне оставила, ничего не поделаешь. Только вы-то сами правда не против, чтобы это был я?

— Да. Сейчас траурную речь вообще часто пропускают. Обычно ведущий зачитывает несколько соболезнований, и на этом все. Поэтому мы не собираемся искажать мамино желание и просить читать речь кого-то другого.

— …Вот как.

В глубине души я надеялся, что дочери будут против. Постыдная мысль, но она мелькнула. Однако, похоже, пора было смириться.

Я тихо кашлянул и направился к выходу. Дочь пошла следом и еще раз напомнила:

— Пожалуйста. Сегодня по возможности отдохни и ляг спать пораньше. Завтрашняя церемония прощания начнется в десять, но тебе, папа, лучше приехать примерно к девяти.

— Понял.

Я сел в такси, которое мне вызвали в похоронном зале, и назвал ближайшую станцию. Водителем оказался молодой мужчина. На мгновение я подумал, что не хотелось бы нарваться на лихача, но, вопреки ожиданиям, он вел машину аккуратно и спокойно. Я с облегчением выдохнул и откинулся на спинку сиденья.

Когда машина тронулась, я посмотрел в окно. Небо было ясным, синим, без единого облака.

— Жена умерла, а тут такая безупречная японская ясная погода…

Слова сами сорвались с губ. Не то чтобы я хотел ливня, но хотя бы мелкий осенний дождь мог пойти, подумал я.

Вдруг мне кое-что пришло в голову, и я обратился к водителю:

— Простите, вы не могли бы отвезти меня в Гиндзу?

— Э… да, конечно. Сейчас только включу навигатор.

Водитель прижал машину к обочине и стал вводить маршрут на экране навигации. Я тоже достал смартфон, выбрал один из сохраненных контактов и позвонил.

Дорога заняла, наверное, минут сорок. Водитель, хорошо знающий токийские дороги, скорее всего, добрался бы меньше чем за полчаса. Но сегодня аккуратная езда моего таксиста была для меня в самый раз.

— Как будете платить?

Я достал из кошелька десятитысячную купюру и протянул ему.

— Сдачу оставьте себе.

Молодой водитель удивился и поспешно сказал:

— Это слишком много.

— Все в порядке. Оставьте себе.

Оставив смущенного водителя позади, я вышел на тротуар, обсаженный ивами. Видимо, он уже ждал меня у входа: почти сразу из магазина канцтоваров «Сиходо» вышел его хозяин, Кэн-тян.

— А, Кэн-тян. Прости, что так внезапно.

— Что вы, что вы. Добро пожаловать.

С Кэн-тяном мы, кажется, не виделись около месяца. В прошлый раз я заходил обсудить новогодние открытки, которые заказываю у него каждый год. Но теперь нужно было подумать, что делать и с ними. Обычно к середине ноября я получал уже отпечатанные открытки и на каждой от руки добавлял несколько приветственных строк. Но как быть в этом году?.. Хоть мы и развелись несколько десятков лет назад, можно ли спокойно рассылать новогодние поздравления, когда бывшая жена умерла?

Я прошел через стеклянную дверь, которую Кэн-тян открыл для меня, и вошел в магазин. Обычно я сначала неторопливо бродил по первому этажу, рассматривал сезонные открытки и новые письменные принадлежности, но сегодня, конечно, был совсем не в том настроении.

Закрыв дверь, Кэн-тян повернулся ко мне и глубоко поклонился.

— Примите мои соболезнования. Искренне скорблю вместе с вами.

— …Спасибо. Хотя знаешь… Когда мне говорят такие слова, это как-то совсем выбивает из колеи.

— П-простите.

Кэн-тян торопливо снова склонил голову.

— Да нет, что ты. Это я сам на себя не похож, растерялся. Тебе не за что извиняться.

Сказав это, я прошел вглубь магазина.

— Можно я сразу поднимусь на второй этаж?

Обычно я, пользуясь привилегией давнего постоянного клиента, который уже больше полувека ходит в этот магазин, самовольно поднимался на второй этаж. Но сегодня я пришел внезапно, и почему-то мне показалось, что нужно как следует спросить разрешения.

— Конечно. Сегодня мастер-классов нет, так что второй этаж полностью в вашем распоряжении.

— Это хорошо. Только вот среди преподавательниц, которые проводят здесь занятия, так много красавиц. Жаль, что сегодня никого не увижу.

Я заставил себя отпустить шутку. Но, видимо, прозвучал не так, как обычно: выражение лица Кэна-тян осталось напряженным. Я слегка покачал головой и начал подниматься по лестнице на второй этаж.

Как всегда, я остановился на лестничной площадке и посмотрел вниз, на торговый зал. Сам не заметив, я пробормотал:

— Здесь все как обычно… Слава богу.

— Слава богу? Что именно?

Кэн-тян подхватил мои случайно сорвавшиеся слова:

— А? Да нет, ничего особенного. Как бы сказать… Просто атмосфера магазина такая же, как всегда. Я это понял и немного успокоился. Обычно мы ведь сами для себя решаем: здесь все устроено вот так, а этот человек всегда делает вот так… Но на самом деле все ведь совсем по-другому. Просто я сейчас как-то заново, по-своему это прочувствовал.

— Вот как…

Да. Сейчас я был больше всего благодарен за то, что здесь ничего не изменилось.

Я сел на стул, стоявший в углу лестничной площадки, и перевел взгляд на кофейный столик рядом. На столике стояла маленькая вазочка с одним цветком, в ней была темно-красная роза. Казалось, ее поставили туда только этим утром: каждый лепесток держался свежо и прямо.

Я легко коснулся кончиком пальца лепестка и тихо кивнул.

— Вообще-то я бы сейчас с удовольствием просто посидел здесь, выпил чаю и рассеянно наблюдал бы за городом в окно. Но сегодня так не получится. Как-никак мне нужно написать такую вещь, как траурная речь.

Кэн-тян молча коротко кивнул.

На втором этаже жалюзи были подняты, и солнечный свет, проходя между окружающими зданиями, заливал комнату ярким сиянием. В правом дальнем углу находилась приподнятая площадка с татами, примерно в четыре с половиной татами. С противоположной стороны, у окна в левом углу, стоял старый письменный стол, который вполне можно было назвать хозяином этого магазина.

Я направился прямо к столу и сел на стул с довольно жесткой подушкой. Кэн-тян, последовавший за мной, открыл один из ящиков, встроенных вдоль левой стены от пола до потолка, и достал оттуда футляр для письменных принадлежностей. Футляр, который я хранил в этом магазине.

— После вашего звонка я сразу проверил чернила. Думаю, все в порядке. Бумагу для письма взять ту, которой вы обычно пользуетесь?

Кэн-тян спросил это, ставя футляр на стол.

— Да. Главное, чтобы человек, который будет переписывать речь, смог ее прочесть, верно?

— Да. Там работают профессионалы, так что подойдет что угодно.

— Вот и хорошо. Тогда привычной бумаги будет достаточно.

— Хотя сейчас, думаю, уже редко кто передает рукописный черновик… Если хотите, я могу набрать текст вашей речи в Word. Но в таком случае вам все-таки нужно будет поделиться со мной содержанием, Сё-тян.

— …Да, пожалуй. Если честно, я не был уверен, что смогу написать речь один. Так что, если ты поможешь, я буду благодарен. Но как же магазин?

— Все в порядке. Я уже позвал Ёсико. Сегодня в «Ходзуэ», похоже, спокойно, так что заодно с доставкой кофе она согласилась помочь мне с магазином до вечера. Вот-вот должна прийти.

Кэн-тян передвинул письменный футляр в угол стола, вернулся к стене и достал из другого ящика ноутбук и мышку. Потом снял стоппер с одного из рабочих столов и подвинул его ко мне. Сев напротив, через стол, он включил ноутбук и кивнул, глядя мне в лицо.

— Тогда начнем. Рассказывайте, пожалуйста.

Я выпрямился, положил левую руку на столешницу и легко провел кончиками пальцев по шероховатому узору дерева, словно стараясь почувствовать его поверхность.

— …Хм.

С чего начать? Пока я думал об этом, рот сам собой начал рассказывать о том, как мы познакомились с моей женой.

— Все кухонное оборудование установлено, работа завершена. После обеда зайдет специализированная клининговая компания, потом мы проведем последнюю мелкую проверку и завтра утром, как и планировалось, сможем передать вам помещение, — сказал прораб.

— Простите, что замучил вас постоянными просьбами.

Я поклонился.

— Да уж, было непросто. Но я еще и подумал: а вы действительно внимательно следите за нашей работой. Было тяжело, но в то же время интересно. Даже немного грустно, что этот объект заканчивается, — засмеялся прораб.

Заведение маленькое, всего на восемь мест у стойки, но для меня это был первый собственный «замок», поэтому я никак не мог не придираться к мелочам. При этом спонсоров у меня не было, деньги были ограничены, и прорабу, наверное, пришлось сильно постараться, чтобы уложиться в этот бюджет. Я чувствовал себя виноватым за то, что вынудил его столько раз идти мне навстречу. Каждый раз, когда я заходил на объект, я обязательно приносил сладости, напитки и прочие угощения, но этого, конечно, было недостаточно. «Если ресторан благополучно откроется, надо будет однажды пригласить его к себе», — подумал я.

Заказчик, находясь долго на объекте, только мешает своим присутствием, а потому я поспешно поклонился и ушел. Прораб в ответ легко поднял руку.

Когда я вышел на улицу, было чуть больше двух часов дня. Заведения, работающие до обеда, как раз убирали норэн[141] до вечера, и прохожих было мало. Я достал из кармана блокнот Rhodia и просмотрел записанные там заметки. Подготовка к открытию подходила к самому концу, и дел, которые нужно было закончить, почти не осталось. Все, с чем я уже успел разобраться, было зачеркнуто. Оставался только один пункт.

Проверив его, я закрыл Rhodia и убрал обратно в карман. Затем достал смартфон и нажал на номер, по которому в последнее время звонил уже много раз.

— Магазин «Сиходо». Слушаю.

После трех гудков ответил хозяин, Такарада-сан.

— Алло, это Фуда. Я заказывал у вас чистовое письмо для пригласительных карточек.

— А, господин Фуда, спасибо, что обращаетесь к нам.

В голосе Такарады-сан прозвучало легкое удивление.

— Простите, что раньше назначенного времени, но можно я сейчас подъеду?

— Да, конечно. Заказ как раз недавно доставили, так что вы уже можете его проверить.

От этого ответа я почувствовал облегчение. Быстрым шагом я прошел через аллею ив и направился к старому магазину канцтоваров «Сиходо», приметой которого служил круглый почтовый ящик у входа.

— Ванно Тацуо-сама… На этом все, это последний адресат из переданного нам списка, — сказал сидевший по правую сторону Такарада-сан и протянул мне последний конверт. Я сверил его со списком и убедился, что в адресе и имени нет ошибок.

— Да, все в порядке. Ошибок нет.

С этими словами я передал конверт женщине, сидевшей слева. Внутрь уже были вложены приветственное письмо и информация о заведении.

Женщина привычным движением заклеила клапан конверта, а поверх поставила печать с декоративно оформленным иероглифом 寿[142]. Затем перевернула конверт лицевой стороной вверх и аккуратно наклеила праздничную марку. Наверное, на все это ушло не больше десяти секунд.

— Благодарю вас, — поднявшись со стула, сказал Такарада-сан.

— Нет, что вы, это я должен вас благодарить. Несмотря на то что я обратился к профессионалам, вы все равно позволили мне лично все проверить… Все написано очень красиво, но главное — ни одной ошибки ни в одном письме. И ни одного испорченного конверта. Честно говоря, это действительно впечатляет. Я восхищен.

И это были мои искренние слова. Когда в заведении, где я работал прежде, открывали филиалы, мне уже доводилось заниматься письмами с уведомлением об открытии, но из ста таких писем в одном-двух обязательно находилась какая-нибудь ошибка. К тому же несколько конвертов обычно оказывались испорчены при письме. Именно поэтому я и попросил о проверке, почти как при приемке товара, но мои опасения оказались совершенно напрасными.

Когда я решил открыть собственное заведение, один телесценарист, оценивший мое мастерство, вызвался взять на себя общий продюсинг. Именно он и познакомил меня с этим старым магазином канцтоваров, «Сиходо». Говорят, магазин был основан в пятом году Тэмпо[143]. Если перевести это на западное летоисчисление, получается 1834 год. Я потом посмотрел: это почти то же время, что и 1824 год, когда, как считается, Ханая Ёхэй, создатель нигири-дзуси[144], открыл свое заведение.

Я шел туда с некоторым волнением, представляя ветхого старика хозяина, но, к моему удивлению, владелец оказался довольно молодым, и я даже немного растерялся. На вид ему, пожалуй, было около тридцати пяти. Кстати, звали его Такарада Кэн, и он сам объяснил: «Пишется иероглифом “камень для растирания туши”, 硯, а читается “Кэн”».

Сначала он показался мне ненадежным, но ко всем моим запросам он относился внимательно и обстоятельно, а если что-то было трудно выполнить, честно говорил: «Это будет сложно». Расчеты стоимости и сроков тоже были абсолютно добросовестными. В подвале здания магазина, построенного, как он сказал, в седьмом году Сёва[145], сохранился старый станок для высокой печати, но по поводу заказанных мной уведомлений об открытии он честно сказал: «У нас это выполнить не получится. Но не беспокойтесь. Среди моих знакомых есть отличный печатник». И взялся это устроить. Заодно он договорился, чтобы адреса на конвертах написали от руки.

Женщина, сидевшая слева, тоже поднялась и изящно поклонилась.

— Искренне благодарю вас за то, что в столь занятое время перед открытием вы лично проверили заказ.

Это была Сиракава Кикуко-сан, глава «Цукуси-кай», взявшейся за каллиграфическую подпись адресов. Ее довольно короткая подстриженные волосы были совершенно белыми и очень подходили к рубашке без воротника, похожей на одежду цвета туши. Черные брюки и туфли на низком каблуке дополняли образ, и она скорее напоминала дизайнера или художницу, чем главу компании, занимающуюся чистовым письмом. Впрочем, как я слышал, она действительно была активна и как каллиграф, и как мастер печатей.

— Прошу прощения, если вдруг заставил вас думать, будто я вам не доверяю. В следующий раз можно будет обойтись без проверки.

Я тоже поднялся и поклонился Сиракава-сан.

— Что вы, ни в коем случае. Я считаю, что такие вещи, напротив, обязательно нужно проверять заказчику. Ведь такие заказы делаются для редких, значимых событий, которых в жизни бывает не так много. Конечно, мы и сами проверяем все по многу раз, но абсолютной гарантии не бывает. Поэтому для нас очень ценно, когда заказ проверяют при получении.

Сиракава-сан ответила так и мягко улыбнулась.

— В любом случае большое спасибо за ваш заказ. Когда вернусь, я передам каждому, кто работал над этим заказом: «Фуда-сама удостоил нас похвалы». Думаю, все будут очень рады.

Такарада-сан, наблюдавший за нашим разговором, глубоко кивнул.

— Работа сотрудников «Цукуси-кай» всегда безупречна. Но я каждый раз думаю: как им удается поддерживать мотивацию? Ведь от них ждут, что все будет сделано идеально, что ошибок не будет вообще. Это воспринимается как само собой разумеющееся…

С этими словами Такарада-сан пригласил нас:

— Я заварю чай. Проходите туда, пожалуйста.

Второй этаж магазина, где мы находились, как я слышал, сдавали для занятий по гравюре и бумажным поделкам, но сегодня его предоставили мне. Более того, вообще-то сегодня был выходной день магазина, но ради меня его специально открыли: «Так вы сможете спокойно все проверить».

Пол на втором этаже был деревянный. В центре шесть рабочих столов стояли квадратом, в форме буквы «П». За одним из них мы и занимались проверкой. Справа от окна находилась приподнятая площадка в четыре с половиной татами; на ней были приготовлены тябудай и три дзабутона.

— Ах, дораяки из «Усагидо»!

Голос Сиракавы-сан поднялся, наверное, на целую октаву. Между ее собранной, строгой манерой во время работы и этой милой непосредственностью в повседневной жизни был удивительный контраст. Я поймал себя на мысли, что хотел бы уметь стареть также красиво.

— Я оказался неподалеку, и мне как раз повезло купить их в удачный момент, — ответил Такарада-сан, наливая горячую воду из чайника в юдзамаси[146] и чайные чашки.

«Усагидо» — старая японская кондитерская в Нихонбаси, известная тщательно отобранными ингредиентами и ручной работой. Она хранит традиции настоящих сладостей для чайной церемонии, но при этом делает и их более повседневные версии, которые легко купить и съесть без особой церемонности: дораяки, дайфуку и другие. Все они популярны благодаря сдержанной сладости и мягкой текстуре. Особенно популярны дораяки, в центре которых выжжен рисунок резвящегося зайца, они распродаются еще до полудня. Мне тоже удавалось купить их всего лишь пару раз.

— По правде говоря, нынешний хозяин «Усагидо» учился со мной в начальной и средней школе. Но их сладости настолько популярны, что даже мне неловко просить его отложить что-нибудь только потому, что мы старые приятели. Так что и я сам ем их впервые за долгое время.

— Да уж, по субботам и воскресеньям люди еще до открытия аж в очереди выстраиваются. И в канмидокоро[147] на втором этаже никогда нет свободных мест. Ах да, сейчас это, кажется, называют «кафе»?

Такарада-сан кивнул, заваривая чай, а потом раздал нам дораяки, каждый на небольшом белом листке бумаги.

— Примерно в то же время, когда у нас шли работы по сейсмоусилению, они перестроили все здание целиком. Если мне не изменяет память, было это лет пять назад. В прежнем магазине было всего три столика, а сейчас, кажется, на втором этаже уже около тридцати мест. Как владелец бизнеса я, конечно, им полностью проиграл.

Когда перед каждым из нас оказались чай и сладости, Сиракава-сан сложила ладони и сказала:

— Итадакимас[148].

Я невольно повторил за ней.

Когда я снял крышку, из чайной чашки поднялся сладкий аромат зеленого чая. Я сделал маленький глоток, лишь слегка смочив губы, и тут же почувствовал богатый аромат чая.

— Как вкусно…

Слова сами сорвались с губ. Такарада-сан выдохнул так, будто у него отлегло от сердца.

— Рад это слышать. Пока заваривал чай, я все думал, что явно где-то просчитался с чаем. Как-никак вы первоклассный суши-мастер, Фуда-сама. В вашем заведении тоже подают чай, и чувство вкуса у вас, само собой, острое. Я уже жалел, что не выбрал кофе или черный чай, там, может быть, удалось бы как-нибудь выкрутиться.

— Понимаю. Но раз уж удалось раздобыть такие вкусные дораяки, тут уж, конечно, только чай, верно? — с довольной улыбкой подметила Сиракава-сан.

— Именно так! Но все равно я рад, что вам понравилось.

— Простите, что заставил вас так переживать. Но не сказать чтобы я так уж хорошо разбирался в чае. Конечно, как человек, связанный с едой, я знаю какие-то базовые вещи. К тому же в суши-ресторанах подают конатя[149], заваренный горячей водой. Поэтому такой дорогой чай, как сейчас, мы не используем.

Откусив дораяки, Сиракава-сан протянула:

— Вот как… Кажется, я слышала по телевизору или где-то еще, что горячий конатя лучше смывает жир от рыбы. Это правда?

Жуя дораяки, я ответил:

— Да. Конатя кладут в ситечко и заливают довольно горячей водой. Благодаря этому получается чай с низким содержанием теанина, компонента, который придает чаю мягкий насыщенный вкус.

— Теанина?

Голоса Сиракавы-сан и Такарады-сан совпали. Мы невольно переглянулись втроем. Сиракаву-сан я видел впервые, а с Такарадой-сан хоть мы и встречались несколько раз на обсуждениях заказа, но познакомились всего несколько месяцев назад. И все же с ними было удивительно легко и приятно. Наверное, даже несколько часов совместной работы помогают людям почувствовать друг друга. Тем более что оба они были профессионалами в своих областях: канцелярских товарах и красивом письме от руки.

— Теанин — это разновидность аминокислоты. Его много в гёкуро и хорошем сэнтя[150]. Это компонент с выраженной сладостью.

— То есть этот компонент придает чаю насыщенный вкус, это ведь хорошо?

Сиракава-сан, первой доевшая дораяки, задала этот простой вопрос.

— Да, вы правы, но именно эта насыщенность и мешает. В суши-ресторане от чая ждут, что он уберет вкус, оставшийся во рту. Конечно, гёкуро или сэнтя с высоким содержанием теанина тоже, думаю, могут убрать запах и вкус рыбы. Но вместо этого они оставят после себя сильную сладковатость. А это уже проблема.

— О-о…

А они умеют слушать, подумал я. Теперь за стойкой я буду работать один, так что мне тоже нужно научиться лучше слушать людей. С этой мыслью я положил в рот оставшийся кусок дораяки. И все же какое точное соотношение теста и начинки. Вкус насыщенный, но свежий; чувство удовлетворения есть, а тяжести нет.

— Чай очень вкусный, но дораяки просто великолепные. Теперь понятно, почему они так популярны. Вкус совсем отличается от обычных дораяки. Тесто, например, по вкусу и текстуре будто вобрало в себя все лучшее и от вагаси, и от западных сладостей.

Такарада-сан, держа в руках чашку с чаем, глубоко кивнул.

— Насколько я слышал, они действительно используют ингредиенты и приемы западной кондитерской традиции. Как я уже говорил, хозяин «Усагидо» — мой друг детства. Летом второго года старшей школы он вдруг самовольно заявил: «В университет я не пойду» — и с бешеным напором начал учить английский, французский, итальянский и другие языки. Он решил, что после окончания школы отправится по миру и попробует все вкусное, что только есть на свете. Так называемая кулинарная стажировка за границей.

— Надо же. Принять такое решение еще школьником, впечатляет, — сказала Сиракава-сан. Я был полностью с ней согласен. Я в подростковом возрасте жил одним днем.

— В прошлом «Усагидо» был заведением, которое занималось только традиционными вагаси. Дела шли хорошо: продавались и сладости для чайной церемонии, и ёкан[151] с аманатто[152] для подарков. Но друг тогда заявил, что не видит в этом будущего. Он сказал, что попробует все вкусное в мире, изучит разные техники и своими руками превратит «Усагидо» в заведение, способное выйти на мировой уровень. И ведь он действительно сделал то, что сказал. Это поражает.

И правда, сейчас у «Усагидо» два филиала в Париже и по одному в Нью-Йорке и Лондоне. Такарада-сан добавил, что в каждый из заграничных филиалов отправляют мастеров, прошедших обучение в главном магазине Японии, потому во вкусе нет ни малейшего изъяна. А благодаря нынешнему буму японской кухни все филиалы процветают.

— Кстати, Фуда-сама, вы ведь тоже, кажется, работали за границей? Я читал статью в журнале.

— Я тоже читала. «Необычный суши-мастер: Фуда Гин». Фотография была такая эффектная. Правда, подробностей о том, где именно вы проходили обучение, там не было.

Я едва не поперхнулся чаем. Вот что значит покрыться холодным потом. Да, сценарист, взявшийся быть моим продюсером, продвигал меня в разные медиа, и несколько журналов действительно брали у меня интервью.

— Пожалуйста, не спрашивайте. Это совсем не тот уровень, что у хозяина «Усагидо», который отправился учиться кулинарии с грандиозным видением. Если уж говорить честно, правильнее было бы сказать, что я просто скитался. Поэтому подробностей я рассказать не могу, — ответил я, качая головой.

— Ой, вы только посмотрите на время! Как неловко, я будто только поела и сразу сбежала, но мне правда уже пора.

Сиракава-сан вдруг взглянула на часы и поднялась.

— Большое вам спасибо. Думаю, я еще не раз буду к вам обращаться. Надеюсь на наше дальнейшее сотрудничество.

Я отодвинул дзабутон, выпрямился на татами и поклонился.

— Что вы, не стоит. Для меня было большой честью получить вашу работу. А, Кэн-тян, конверты я заберу.

Такарада-сан вслед за ней приподнялся, убрал несколько конвертов, оставшихся на рабочем столе, в бумажный пакет с ручками и передал его Сиракаве-сан. Писем было много, и Такарада-сан посоветовал не бросать их в почтовый ящик, а отнести прямо в почтовое отделение. Сиракава-сан предложила сделать это за нас.

— Простите, воспользуюсь вашей добротой.

Такарада-сан поклонился.

— Да что ты. Мне все равно по пути в офис. Ну тогда до встречи.

— Прошу меня извинить! — бросила Сиракава-сан на прощание и исчезла на лестнице. Это был самый что ни на есть эффектный уход.

Проводив Сиракаву-сан взглядом, я достал из кармана Rhodia и посмотрел на свои заметки. Затем вынул шариковую ручку и одной линией вычеркнул единственный оставшийся пункт: «Уведомления об открытии». Но запись в скобках под ним оставил как есть.

— Rhodia номер двенадцать, верно?

От хозяина старого магазина канцтоваров другого, наверное, ожидать не стоило, но все же он смог определить модель с одного только взгляда на обложку.

— Да. Размер удобный: можно делать заметки даже стоя. Обложка с водоотталкивающей обработкой, так что не страшно трогать мокрыми руками. При этом писать в нем приятно, а перфорация сделана как раз так, что лист удобно отрывать.

— В нашем магазине они тоже продаются. Их часто покупают шефы французской и итальянской кухни, а также сомелье.

— И компания-производитель тоже французская.

Я мельком опустил взгляд на Rhodia и тихо вздохнул. В скобках, которые я так и не смог вычеркнуть, было написано: «Отправить приглашение тайсё»[153].

— Что-то случилось?

Я поспешил было сделать вид, что все в порядке, но, глядя в лицо Такарады-сан, невольно расслабился.

— Нет-нет, просто… Приглашения наконец-то разосланы, большая часть дел уже закончена, и теперь мне бы сосредоточиться только на меню и заготовках. Но осталось одно дело, которое я так и не довел до конца… Вот я и думаю, как быть.

Такарада-сан тихо кивнул и молча ждал, пока я продолжу. Я поймал себя на мысли, что иногда такая реакция — просто слушать, не вставляя лишних слов, — бывает самой правильной.

— На самом деле есть один человек, которому я все никак не могу решить, отправлять приглашение на открытие или нет.

Такарада-сан молчал и только взглядом предложил мне продолжить. Я обвел шариковой ручкой слова в скобках, снова и снова водя вокруг них круги.

— Как вы знаете, в моем возрасте открывать собственное заведение… как мастер я, конечно, поздно расцвел.

Такарада-сан слегка покачал головой.

— Фуда-сама, я думаю, в жизни ничего не бывает слишком поздно. Поэтому, пожалуйста, не говорите так.

Его слова глубоко меня тронули, и я послушно кивнул. А взамен решил и сам кое о чем попросить Такараду-сан.

— Хорошо. Но тогда у меня тоже будет к вам просьба, Такарада-сан.

— …Какая же? — удивился Такарада-сан и выпрямил спину.

— Не нужно так официально. Не могли бы вы перестать называть меня «Фуда-сама»? Я как-то не привык… Да и «Фуда-сама» произносить, наверное, неудобно. Зовите меня по имени. Например, Гин-сан или Гин-тян. И посетители моего заведения, и партнеры, все меня так называют.

Такарада-сан глубоко выдохнул и улыбнулся с облегчением.

— Слава богу, я уж подумал, что вы попросите о чем-то гораздо более серьезном… Тогда, с вашего позволения, буду называть вас Гин-сан. Все-таки называть клиента «-тян» мне было бы неудобно… Хотя, правда, есть один клиент-исключение. Но его я зову Сё-тян еще с тех пор, как сам пошел в начальную школу… Тогда взамен, Гин-сан, пожалуйста, называйте меня Кэн-тян. Это будет моим условием.

— Договорились, Кэн-тян.

— Вот так-то лучше, Гин-сан.

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Так что же вас тревожит?

Я закрыл Rhodia и погладил пальцами оранжевую обложку.

— На самом деле есть человек, которого я не включил в список приглашенных на открытие. Хотя он мой огромный благодетель.

Казалось бы, мелочь, но стоило нам начать звать друг друга Кэн-тян и Гин-сан, как дистанция между нами словно резко сократилась. И речь сама собой стала мягче.

— Вот как… Неожиданно. Мы с вами, Гин-сан, знакомы совсем недавно, да и общались в основном по работе, но у меня сложилось впечатление, что вы человек искренний и прямой. Не думаю, что вы могли бы проявить такую невежливость просто так. Кто же этот благодетель, которого вы не внесли в список?

Я назвал старый ресторан западной кухни в Асакусе.

— А, это тот, что знаменит своим хаяси-райсом[154]? И еще свиным соте и жареными креветками. Я несколько раз там был.

— Да, три блюда, которые ты назвал, конечно, вкусные. Но там еще замечательные гамбург-стейки, напоритан[155], кацу-сандо[156]. И крабовые сливочные крокеты с мэнти-кацу[157] тоже превосходные.

Лицо Кэна-тян так размягчилось, что, казалось, у него вот-вот потекут слюнки. Он всегда был мягким, но в деловых разговорах действовал быстро и четко, поэтому я и не думал, что он из тех, кто любит просто поболтать. Похоже, я ошибался.

— От таких разговоров сразу есть хочется. Ах, как было бы хорошо: холодное пенистое, налитое в маленький стакан, и жареные креветки, щедро политые вустерским соусом… А после пива — холодное сакэ. Никакого вычурного вина. Просто сакэ комнатной температуры в стакане и мэнти-кацу, густо намазанный горчицей… Ох, пальчики оближешь.

Это тоже оказалось неожиданностью. Раз он подал дораяки, я почему-то решил, что он, наверное, не пьет. Хотя, конечно, бывают и такие мастера на два фронта: любят и сладкое, и выпить.

— Но это ведь ресторан западной кухни, верно? Как он связан с вами, Гин-сан, суши-мастером?

— Ох, это долгая история. Но именно благодаря тайсё мне удалось попасть в ресторанный мир.

— Вот как. Значит, начинали вы с европейской кухни? В статье об этом не было ни слова.

— Конечно. Я ведь специально об этом не рассказывал.

— Расскажите, если это не секрет, — мягко подтолкнул меня Кэн-тян.

Мне показалось, что, если рассказать эту историю Кэну-тян, мне станет немного легче. Я начал говорить, перебирая в ладони Rhodia.

Это сейчас я с серьезной физиономией называю себя суши-мастером, но лет тридцать назад меня бы назвали обычным хулиганом. В последнее время стало нормально рассказывать о своем темном прошлом, но мне до сих пор слишком стыдно. Окончив среднюю школу, я поступил в местную старшую, но не продержался даже до летних каникул и бросил учебу. По знакомству я приехал в Токио, но для хулигана без ремесла работы, на которой можно было бы надолго задержаться, не находилось. Даже если мне изредка удавалось найти место, долго я там не задерживался и все болтался без дела. Сейчас мне самому странно, но я почти не помню того времени. Первый год я ночевал то у друзей, то у знакомых, то у людей, с которыми знакомился в увеселительных кварталах. Из вещей у меня был один только рюкзак, а одежда изо дня в день была той же самой.

В то время меня и подобрал тайсё. Мне было семнадцать, а ему, кажется, около сорока. Я сам уже давно перешагнул сорокалетний рубеж, но до сих пор не могу поверить, что стал старше, чем был тогда тайсё. Я встретил его в Уэно. Мне негде было переночевать, и предыдущую ночь я провел на скамейке в парке Уэно. Стояла летняя жара, солнце палило с утра, и я перебегал от одной скамейки к другой в поисках тени. Там я случайно подобрал входной билет в Токийский национальный музей. Наверное, его вырвало порывом ветра у какого-нибудь гида или сопровождающего группы, а ветер унес билет ко мне. Сначала я подумал: «Тьфу, лучше бы уж это был билет в кино». Но чем выше поднималось солнце и чем жарче становилось, тем привлекательнее выглядела идея побродить по охлажденным кондиционером залам музея. До того мне такие места были совершенно неинтересны, поэтому я вообще не знал, что из себя представляет Токийский национальный музей. Глядя на него из-за ограды, я думал только о том, что здание у музея, конечно, внушительное. Но когда я вошел, то поразился. Там была такая атмосфера, что невольно хотелось выпрямить осанку. Казалось, будто ты вдруг стал умнее и даже немного благороднее. В самом воздухе витало что-то такое.

Я и сейчас хожу туда несколько раз в год, и каждый раз мне кажется, будто меня отбрасывает к исходной точке. Почему, я сам не знаю. Когда прохожу через ворота и окидываю взглядом территорию или когда вхожу в главный корпус и смотрю на большую лестницу прямо перед собой, во мне поднимается чувство, которое трудно выразить словами. Наверное, потому, что я возвращаюсь к себе тому, каким был в день первой встречи с тайсё.

Я и сейчас хорошо помню: тайсё тогда внимательно рассматривал оттиск с «Предисловия к павильону орхидей»[158]. В те годы я не знал ни самого «Предисловия к павильону орхидей», ни Ван Сичжи, и понятия не имел, что такое оттиск. Я только подумал: стоит какой-то мужик и пристально смотрит на черную бумагу с белыми буквами.

Сначала я просто заметил тайсё, потом какое-то время походил по другим залам и вернулся, а он все еще смотрел. Я подумал, наверное, вещь и правда стоящая, остановился рядом и тоже попробовал как следует посмотреть. Некоторые знаки я даже мог прочитать, но смысл, конечно, мне был совершенно не понятен. Иероглифы, однако, были и правда красивые.

— Нравится? — вдруг обратился ко мне тайсё.

Он лишь на мгновение скользнул по мне взглядом. На нем был костюм в мелкую «гусиную лапку», белая рубашка и черный вязаный галстук. Выглядел он стильно.

Нужно было что-то ответить, но ничего умного в голову не приходило, поэтому в итоге я сказал то, о чем действительно думал:

— Иероглифы красивые…

— Да. Было бы неплохо научиться писать так же красиво…

Ответив так, тайсё снова стал пристально смотреть на оттиск. Так еще минут пять стояли рядом и молча смотрели на «Предисловие к павильону орхидей».

И вдруг тайсё сказал:

— Там есть еще одна хорошая вещь, — и двинулся вперед.

Я последовал за ним, и мы подошли к низкой горизонтальной витрине.

— Это текагами.

— Текагами?

Тайсё коротко кивнул и объяснил:

— «Тэ» здесь значит почерк, проще говоря, буквы. А «кагами» — тот же иероглиф, что в слове «дзукан», иллюстрированный справочник. Он означает «пример», «образец». То есть текагами — это собрание образцов почерка.

— Образцы почерка…

— «Предисловие к павильону орхидей», которое мы смотрели, — это оттиск с каменной стелы, на которую перенесли знаки, считающиеся письмом Ван Сичжи. Можно сказать, что это что-то вроде истока текагами. Люди прошлого тоже собирали старинные образцы письма, брали их за пример, переписывали и таким образом учились.

— …Вот как.

Он сказал «учились», но для меня это все было впервые, и я не знал, что ответить. А тайсё потом еще минут тридцать смотрел на ту витрину. В какой-то момент он достал из кармана блокнот с оранжевой обложкой и начал что-то записывать шариковой ручкой.

— Что вы пишете?

— А? Это? Переписываю объяснение с таблички. Потом хочу поискать информацию в библиотеке.

— …Вот как.

Я по-настоящему удивился, потому что никогда раньше не видел такого взрослого. Вокруг меня не было никого, кто бы делал записи в записной книжке.

— Я ведь дурак, — сказал он. — Если не запишу, сразу забуду. Но странное дело: стоит записать, и уже не забываю. Интересно, почему так?

Я не знал, что на это ответить.

После всех этих разговоров мне было неловко просто сказать: «Ну ладно тогда, до свидания» — и уйти. Так что я остался и вместе с ним смотрел дальше. Вдруг тайсё сказал:

— Обеденное время. Пойдем поедим.

— Я не голодный, — ответил я машинально. Думаю, тогда у меня при себе не было и ста иен.

— Да ладно тебе, пошли.

Сказав это, тайсё первым направился вперед, и мне ничего не оставалось, кроме как пойти за ним.

Мы пришли в ресторан примерно в десяти минутах ходьбы от музея. Тайсё, похоже, бывал там много раз: он совершенно привычным движением последовал за официантом к предложенному месту. Я же шел за ним, чувствуя себя не в своей тарелке.

Деревянный пол, столы, покрытые белоснежными скатертями, а на каждом месте — красиво сложенная салфетка на декоративной тарелке. Я от всей души порадовался, что, перед тем как выйти из комнаты, где мне разрешили переночевать, я успел постирать вещи и принять ванну. Настолько светлым и чистым был этот ресторан.

— Выбрал что-нибудь? — глядя в меню, спросил тайсё. Меню дали и мне, но стоило мне увидеть цены, как я сразу занервничал.

— Нет, ничего…

— Тогда я сам что-нибудь закажу.

Тайсё подозвал официанта и заказал салат, фрай-ассорти, гратен с креветками и гамбург-стейк.

— И еще мне пиво, а ему большую порцию риса.

Так он завершил заказ.

— Я с ним не знаком, но думаю, владелец этого ресторана — человек достойный. Хорошие продукты использует щедро, готовит тщательно, а цены при этом честные, — сказал тайсё, с удовольствием потягивая поданное первым пиво.

Все блюда, которые принесли, были изящными и очень вкусными. Тайсё ел, время от времени бормоча: «Вот оно что» или «Да, это хорошо», а иногда доставал тот самый блокнот и что-то записывал.

— Простите, а что вы так комментируете?

Голод был утолен, и я немного расслабился, а потому осмелел настолько, что задал этот наглый вопрос. Сейчас я бы ни за что не смог такое спросить.

— А? Ах, да. Я повар. Держу ресторан европейской кухни в Асакусе. Так что еда в других заведениях для меня вроде стажировки. Помнишь, нам подали пасту в форме бантиков? Она называется фарфалле. Так вот, ее заправили бальзамическим уксусом и перцем и подали к фрай-ассорти. В обычном ресторане к жареному обычно кладут шинкованную капусту и помидор, и на этом все. Ну, еще, может, лимон добавят для цвета. А здесь к шинкованной капусте добавили огурец, чтобы в зеленом появились разные оттенки, вместо помидора положили редис с декоративной нарезкой, а там, где обычно отделались бы жареными спагетти с кетчупом для вида, они придумали нормальную деталь с фарфалле. Вот я и восхитился, и «вот оно что» само вырвалось.

— Ого…

Тайсё всерьез отнесся к вопросу, который я задал почти случайно.

— По этому видно, что человек, отвечающий здесь за кухню, из тех, кто внимательно относится к мелочам. И при этом все сделано так, чтобы гарнир не выходил за рамки своей роли и только подчеркивал главное блюдо — ассорти фрай. Картофель фри к гамбург-стейку тоже подали свежим, только что из фритюра. Морковь, зеленый горошек и кукуруза, обжаренные в сливочном масле, тоже аккуратно подобраны по размеру, видно, что всю эту утомительную подготовку выполнили как следует. А это заслуживает уважения.

Мне стало стыдно. Я ведь просто жадно ел вкусную еду, абсолютно не обращая внимания на такие детали.

— Этот ресторан тоже одна из причин, почему я прихожу в музей.

— Но вы же сами держите ресторан европейской кухни… Вам все равно интересно ходить в похожие заведения?

Тайсё глубоко кивнул.

— Конечно. Где бы и что бы я ни ел, это все часть обучения. И японская кухня, и западная, и китайская — любая. Я ем и фастфуд, и горячие бенто из сетевых магазинов. Потому что во всем этом есть изобретательность: как, будучи ограниченным в возможностях, все равно сделать еду питательной и вкусной.

Тайсё был уверен в собственной кухне, но никогда не говорил плохо о чужих заведениях. Даже если видел или слышал что-то, что не вызывало у него восхищения, он молчал. Самое большее, что он говорил:

— Давай сделаем так, чтобы у нас такого не было.

Когда мы закончили с едой, он заказал мне кофе. Ни во время еды, ни после нее тайсё не закурил. В те годы, в отличие от нынешнего времени, курить можно было почти во всех заведениях общепита, да и среди взрослых вокруг меня курящих было много.

— Вы не курите?

Тайсё резко поднял брови и слегка покачал головой.

— Нет, не курю. Работа повара — это работа на ногах, труд тяжелый, поэтому среди поваров много тех, кто любит курить, но я этого не одобряю. Запах табака все-таки въедливый. Как ни мой потом руки, он все равно остается на кончиках пальцев. И на одежде, и в волосах тоже. Так можно и блюдо испортить, над которым столько работал. А ты куришь?

— Если есть лишние деньги… Ну или когда угощают.

— На таком уровне лучше сразу бросать. Ты и сам понимаешь, что для здоровья это плохо, к тому же еще и деньги на это нужны. Если привычка уже въелась и человек не может бросить, тогда ничего не поделаешь. Но если ты можешь терпеть, когда нет денег, лучше скорее завязывать.

— …Да. Наверное, вы правы.

У меня совсем не было ощущения, что мне читают нотацию. Разница в возрасте между нами была почти как между отцом и сыном, но скорее казалось, что со мной разговаривает старший брат. Наверное, поэтому я смог принять его слова без сопротивления.

— Кстати, чем ты занимаешься? В будний день ты гулял по музею, значит, вряд ли работаешь обычным офисным служащим. Да и молод ты еще. Тебя и за школьника можно принять. А, кстати, как тебя зовут?

Странная история, если подумать: просто так накормить парня, имени которого даже не знал, и рассказывать ему разные истории за едой. Но таким уж он был человеком.

Я рассказал, что приехал из провинции, что постоянной работы у меня нет и живу я одним днем. Люди, с которыми я знакомился в увеселительных кварталах, и раньше спрашивали, кто я такой, но я всегда как-нибудь выкручивался и уходил от ответа. Где-то внутри мне было стыдно за самого себя, такого потерянного и неприкаянного.

Но тайсё я сказал все без утайки: что работы у меня нет и жить мне негде. Было немного тревожно, но я почувствовал, что этому человеку лгать нельзя.

— Вот как…

Пробормотав это, тайсё сложил руки на груди, уставился на чашку с кофе и какое-то время молчал.

Я не помню, сколько это длилось. Наверное, несколько секунд, не больше минуты. Но мне показалось, что прошло очень много времени.

— Тогда приходи ко мне в ресторан. У меня как раз один человек недавно уволился.

— …Что?

Предложение оказалось таким неожиданным, что я растерялся. Максимум, что я мог вообразить, — он скажет, что у него есть знакомый, готовый предложить мне подработку,

— Н-нет, подождите. Я же никогда не готовил. Даже нож в руках не держал. Я вам буду только мешаться.

Тайсё опустил руки, сложенные на груди, и на его губах появилась легкая улыбка.

— «Мешаться» для начала же будет неплохо. Сначала ты, наверное, вообще ничего не будешь понимать, так что максимум, на что тебя хватит, — стоять и смотреть в пустоту. Но не беспокойся. В начале никто ничего не умеет. У нас почти все когда-то пришли с нуля, я в том числе. Есть, правда, несколько человек после кулинарного училища, но и такие сначала ничего толком не могут. Так что о технической стороне не переживай.

— …Вот как.

Тайсё попросил сотрудника принести счет и продолжил:

— Технике я тебя сколько угодно научу. Но все остальное зависит от самого человека. Какой бы умелой ни была рука, человек с гнилой душой вкусной еды не приготовит. И наоборот: даже если мастерства пока мало, все будет в порядке, если есть честность и желание расти.

Тайсё проверил поданную квитанцию, достал из внутреннего кармана пиджака длинный бумажник и вынул новую купюру в десять тысяч иен. Он плавно положил ее на конверт с чеком и передал официанту.

— Сумма небольшая, но сдачу оставьте на чай.

Затем он поднялся из-за стола и похлопал меня по плечу.

— Ну, пойдем. Сегодня у нас выходной, так что в ресторане никого не будет, но в квартире, которую мы используем как общежитие, кто-нибудь, думаю, найдется.

— Хороший человек ваш тайсё, — вдруг сказал молча слушавший меня до этого Кэн-тян.

— Да, хороший. У него было сильное чувство прекрасного, что ли… он был очень утонченным. В общем, что бы он ни делал, все у него выглядело… правильным. И движения у него были красивые. В ресторане тайсё кухня и зал были строго разделены, так что гости не видели, как работают повара. Но когда он стоял за плитой, всегда с прямой спиной, и управлялся с кастрюлями и сковородками, казалось, будто он танцует.

— Судя по всему, ваш совместный поход в ресторан случился довольно давно, но даже тогда, думаю, почти никто не оставлял чаевые. А уж сделать это так изящно — такое не каждому дано.

В Японии, конечно, тоже встречаются люди, которые оставляют на чай в знак благодарности. Но, как и сказал Кэн-тян, таких немного. К тому же во многих заведениях плату за обслуживание включают в счет принудительно, и, с точки зрения гостя, платить сверх этого еще и чаевые, наверное, незачем.

— В бумажнике тайсё всегда лежали только новые купюры. Он говорил, что платить чистыми, красивыми деньгами приятнее. А ведь в «Сиходо» тоже сдачу дают новыми купюрами и новыми монетами. Может, в этом смысле у вас есть что-то общее.

Кэн-тян тихо улыбнулся и кивнул.

— Да, вы знаете, мне нравится видеть лица покупателей, когда они удивляются или радуются. И что было дальше?

Тайсё привел меня в квартиру совсем недалеко от ресторана. В дальней комнате на первом этаже жил сам тайсё, а остальные пять комнат были для сотрудников. Хозяйка дома, как он сказал, была постоянной клиенткой, жившей неподалеку, и сдавала ему это жилье почти за бесценок. Тайсё платил аренду сразу за все шесть комнат и бесплатно селил там работников.

Три комнаты на втором этаже были полностью заняты старшими сотрудниками, а на первом обе комнаты пустовали. В итоге мне разрешили занять ближайшую к входу комнату. Из вещей у меня были только сменная одежда и зубная щетка в рюкзаке за спиной, так что никакого переезда, собственно, и не было.

— Футон я тебе завтра как-нибудь устрою, а сегодня спи в этом.

Тайсё достал из шкафа спальный мешок и передал мне.

— Этого будет вполне достаточно. Футон — это слишком…

— М? Скромничаешь?

— Нет, не то чтобы…

Тайсё ухмыльнулся.

— Такое впечатление, будто ты уже планируешь свой побег. Ну да ладно, делай как тебе спокойнее. Зимой, конечно, будет холодно, но какое-то время продержишься.

В тот вечер, когда старшие вернулись после выходного, тайсё представил меня и сказал, что устроит приветственную вечеринку у себя в комнате. Когда он успел сходить за покупками, я не знаю, но все уже было готово для сукияки[159].

— Его зовут Фуда Гин. Прошу любить и жаловать. Давайте-ка… звать его просто Гин? Фуда все-таки произносить не очень удобно.

После этих слов тайсё старшие тоже стали звать меня Гином. Все трое были из провинции. Даже самый старший из них был старше меня всего на три года. Двое других были старше на год, а опыт работы в ресторане у них был меньше года. Все трое оказались добродушными людьми, никто меня не травил и не цеплялся ко мне. Даже об этом тайсё заранее позаботился: его внимательность и чуткость проявлялись в каждой мелочи.

В тот вечер, закончив убирать после ужина, впятером мы пошли в ближайшую общественную баню. Сейчас даже в самой маленькой однокомнатной квартире обычно есть хотя бы душ, но в те времена в деревянных апартаментах ванная была редкостью.

Тайсё сказал женщине за стойкой: «Это наш новенький, Гин. Прошу его принять» — и прошел в раздевалку, не заплатив на месте. Потом я узнал, что счет за пятерых выставляли в конце месяца, и тайсё оплачивал все разом.

Такая система «в долг» работала во многих местах по соседству. Не только в лавках, где продавали овощи, мясо, рыбу, приправы и прочие продукты, но и в магазине повседневных товаров, аптеке, канцелярской лавке и даже в парикмахерской было достаточно сказать: «Запишите на счет тайсё». Иными словами, даже без единой монеты при себе я не пропадал. Для меня, тогда совершенно безденежного, это было огромным спасением.

Правда, если я шел стричься, меня без разговоров стригли налысо. Такова была политика тайсё: «О девчонках и моде будешь думать, когда работу выучишь». Пока я жил в той квартире, выбирать прическу по вкусу мне не полагалось. Зато благодаря этому и желание развлекаться не появлялось. Все-таки с бритой головой в диско или клуб особо не пойдешь.

Помимо моих троих соседей, на кухне ресторана работали еще два приходящих повара, и основную готовку вели тайсё и эти двое. Самый старший из живших при ресторане сэмпаев занимал положение вроде ученика-повара, а двое остальных в основном занимались подготовкой продуктов и изо всех сил старались хоть немного приблизиться к готовке. Я же, конечно, как новенький, отвечал за мытье посуды. День за днем я мыл тарелки, стаканы, кастрюли и котлы.

И все же, как члену кухни, мне выдали белоснежную поварскую форму и колпак, поверх я надевал большой прорезиненный фартук и шел сражаться с грязной посудой. Сначала я мыл так, как учили старшие, но постепенно понимая, в чем тут вся хитрость, стал придумывать собственные способы. Я пробовал разные моющие средства, щетки, губки, менял то одно, то другое, и чем больше пробовал, тем больше было открытий. Это оказалось даже интересно.

Кастрюли, сковородки и прочую кухонную утварь важно было отмывать от жира, пока они еще горячие. А вот тарелки, наоборот, стоило сначала хорошо соскрести резиновой лопаткой, убрав остатки еды и соус, а потом замочить в теплой воде с нейтральным моющим средством. Тогда грязь отходила, и дальше достаточно было быстро пройтись губкой. Если слишком сильно тереть посуду, можно повредить стекловидное покрытие или роспись, поэтому главное было сначала заставить грязь отойти, а потом быстро все вымыть.

Еще я очень обрадовался, когда обнаружил, что от способа вытирания сильно зависит окончательный вид. В ресторане приходится вытирать огромное количество посуды, и времени на каждую вещь почти нет. Но если вытирать неумело, даже идеально вымытые тарелки и стаканы не будут блестеть. Я экспериментировал с тем, как держать полотенце и в каком порядке протирать посуду, и в итоге придумал свой способ: быстро, но без пропущенных мест.

Благодаря этим усилиям время, уходившее на мойку, постепенно сокращалось. Казалось бы, мелочь. Но я сам думал, пробовал, и результат был виден: после обеда мойка стала занимать на тридцать минут меньше, уборка после закрытия — на пятнадцать минут меньше. Такие зримые изменения радовали меня.

И тайсё все это замечал.

— О, теперь после тебя все выглядит чище, чем раньше.

Или:

— В мойке у тебя порядок как следует наведен.

Казалось, будто меня признали.

Я занимался всем этим, пока однажды он не сказал:

— Эй, Гин, если руки свободны, помоги.

И так понемногу стал пускать меня чуть дальше мойки, внутрь кухни.

Конечно, сначала это были совсем простые вещи: помыть овощи с прилипшей к ним землей, которые получали напрямую от фермеров, порвать руками листья для салата. Что-то вроде подготовки перед подготовкой. Но когда я думал, что то, что вымыл я, потом попадет в блюдо, у меня в груди все радостно замирало. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: я был наивным. Радовался любой новой вещи, которую мне впервые доверяли.

Зимой, само собой, вода становилась холодной. Для мытья посуды нам разрешали пользоваться водонагревателем, но овощи приходилось мыть холодной водой, и это было довольно тяжело. Но жаловаться было нельзя. Если я не вымою их быстро и четко, пострадает вся кухня. К тому времени я уже стал думать именно так.

Конечно, можно было пользоваться резиновыми перчатками, но тогда теряешь ощущение материала. Разницу, которую глаза могут пропустить, руки сразу чувствуют. И этим правилом я руководствуюсь до сих пор: плохой продукт я понимаю, просто положив его на ладонь. Поэтому именно на мытье овощей я усвоил: как бы холодно ни было, нужно обязательно касаться продукта голыми руками.

Примерно через год после того, как я начал работать у тайсё, накануне выходного он сказал мне:

— Гин, я хочу, чтобы завтра ты сходил со мной в одно место.

На следующее утро мы отправились в Каппабаси. Тайсё повел меня в специализированный магазин ножей, куда сам часто заходил, и попросил показать шеф-ножи.

— Возьми несколько, попробуй подержать.

С этими словами он дал мне по очереди взяться за несколько ножей.

— Наверное, этот… И вес, и то, как он лежит в руке… Такое чувство, будто прилипает к ладони.

Тайсё глубоко кивнул.

— Этот, пожалуйста. И еще подберите к нему подходящий точильный камень.

Когда я попытался взять завернутую покупку, тайсё сказал: «Не надо, сам понесу» — и не отдал мне ее.

Потом он сказал: «Давай перед возвращением выпьем кофе», и мы зашли в киссатэн. Когда сделали заказ, тайсё с непривычно серьезным лицом сказал мне:

— Эй, у тебя есть пять иен?

От неожиданности я, наверное, посмотрел на него с недоумением.

— Если к твоей и без того глупой физиономии добавить еще и это подозрительное выражение, твой глупый вид становится только заметнее. Ну что, пять иен-то найдется? Давай быстрее.

— Ну… наверное.

Я достал из карманного кошелька монету в пять иен.

— Хорошо. Тогда я продаю тебе это за пять иен.

Тайсё протянул мне бумажный пакет, который держал на коленях.

— Что?

— Давай мне эти пять иен. А сам бери пакет.

Я ничего не понимал, но оставалось только сделать, как он сказал.

— Продал!

— Спасибо.

— Да не так. Ты должен сказать: «Купил!»

— …Купил.

Так наконец-то сделка состоялась. Но если сложить нож, точильный камень и все остальное, сумма выходила немалая, и я совершенно не понимал, какой смысл менять все это на пять иен.

— Ну вот. Теперь это твое. Пользуйся бережно и не забывай ухаживать за ним. Инструмент не предаст тебя, покуда ты будешь тщательно заботиться о нем.

— …Спасибо. Но зачем вся эта морока с «продал» и «купил»?

Тайсё преувеличенно вздохнул и посмотрел на меня с усталой досадой.

— Слушай, а поучиться тебе бы не помешало. Ах да, точно. Это я тоже собирался тебе отдать.

Тайсё достал из кармана блокнот с оранжевой обложкой и шариковую ручку.

— С этого дня носи с собой блокнот не только на работе, но и в выходные. И записывай все подряд: что тебя зацепило, что тебе кто-то сказал, за что тебя поправили. Блокнот может быть каким угодно, но я пользуюсь Rhodia номер двенадцать. Он помещается в ладони, отлично подходит для быстрых заметок, а обложка у него с водоотталкивающей обработкой, так что не страшно, если будешь трогать мокрыми руками.

Я взял протянутые мне Rhodia и ручку.

— Учеба, знаешь ли, — это не только арифметика и родной язык, которые проходят в школе. Когда ты чего-то не знаешь, ты все время теряешь. Прямо перед тобой может оказаться огромная удача или же, наоборот, глубокая яма, а ты ни того ни другого не заметишь. Впрочем, учеба дело такое, нужно самому захотеть учиться, так что сильно давить я не буду. Просто записывай все, чего не понимаешь, чего не знаешь, что впервые видишь или слышишь. Все.

— Понял…

— Так вот, возвращаясь к разговору: ножи людям дарить нельзя. Говорят, что они «разрезают связь». И это касается не только кухонных ножей, но и ножниц. Еще гребней. У них звучание совпадает с дурными словами вроде «страдание» и «смерть».

— Ого, впервые слышу.

Я сразу открыл Rhodia и записал: «Ножи и гребни нельзя дарить людям». Тайсё с довольным видом посмотрел, как я пишу, и продолжил:

— Хотя и про ножи, и про гребни есть разные толкования. Кто-то говорит, что ножи, наоборот, хороши в подарок, потому что они «прорезают путь в будущее». А про гребни некоторые настаивают, что они «распутывают». Но все-таки, если в подарке чувствуется хоть малейшая тень дурного предзнаменования, лучше его не дарить. Поэтому пусть это и лишние хлопоты, но в случае с ножами правильнее будет как следует за них заплатить.

— Спасибо. Но все равно неловко. Такой дорогой нож, а вы продали его мне всего за каких-то пять иен.

Тайсё звонко рассмеялся и сказал:

— Это награда за то, что ты хорошо продержался целый год. Первый нож я во что бы то ни стало хотел выбрать вместе с тобой. К тому же тем магазином заведует до глупости честный старик, так что хорошие вещи он продает по справедливой цене. Если тебе и дальше что-нибудь понадобится из ножей, советуйся там. Они хорошо запоминают лица клиентов и подбирают именно то, что человеку нужно.

Потом по дороге обратно тайсё показывал мне разные места: «За кастрюлями лучше сюда», «За сковородками сюда». В каждом месте я записывал название магазина. За совсем короткое время заметки перевалили за десять страниц.

— Вот так и продолжай записывать. Этот блокнот можно купить в «Таматамая».

«Таматамая» была той самой канцелярской лавкой, где можно было покупать в долг на счет тайсё.

Со следующего дня мне начали доверять помогать с подготовкой продуктов, и день за днем я сражался в основном с овощами: чистил, резал, шинковал. Кстати, в ресторане тайсё кастрюли, разделочные доски, половники и тому подобное были общим инвентарем заведения, но ножи и сковородки каждый повар приносил свои, любимые. И сам тайсё, и двое поваров приносили по нескольку собственных ножей и переносили их в специальных запирающихся кейсах. После работы все трое обязательно точили ножи и обращались с ними очень бережно. Глядя на это, мы, ученики, тоже, естественно, начали бережно относиться к ножам. Тайсё был холост, поэтому после работы часто собирал нас, живших в квартире при ресторане, и буквально за руку учил ухаживать за инструментами. Конечно, все, что он рассказывал, я до единого слова записывал в Rhodia. Большая часть того, чему я тогда научился и что тогда усвоил, до сих пор поддерживает меня как повара. В итоге за год с начала использования больше тридцати блокнотов Rhodia были полностью исписаны моими заметками.

— Какая хорошая история. Кажется, я слышал по телевизору, как один известный повар говорил что-то вроде: «Шеф-владелец должен быть не только поваром, но и управленцем. Управлять — значит вести дело, раскрывая людей, а в конечном счете судьба ресторана зависит от способности растить людей», — все время кивая, говорил Кэн-тян.

— Когда я открывал собственное заведение, я тоже думал о том, чтобы нанять людей, но в итоге отказался. Я решил начать с маленького ресторана: без обеденной смены, только вечером, восемь мест и всего одна посадка. Именно потому, что так можно обойтись без сотрудников. И когда я думаю об этом, понимаю, насколько невероятным был тайсё: только на кухне шесть человек, а вместе с четырьмя сотрудниками зала он держал десять работников. Теперь, когда у меня самого пусть маленькое, но свое заведение, я по-настоящему понимаю, насколько это было серьезно.

— Да… Я тоже могу спокойно вести магазин именно потому, что работаю один и делаю все по-своему. Но если меня спросить, смог бы я управлять канцелярским магазином с наемными сотрудниками, уверенности у меня совсем нет.

Я глубоко кивнул и продолжил рассказ.

Прошло больше трех лет с тех пор, как я начал работать в ресторане тайсё, и наступало уже четвертое лето. Из трех старших двое уволились, а еще один женился и съехал из квартиры. Я и сам не заметил, как у меня появились уже трое младших, но все они ездили на работу из родительского дома, так что в квартире остались только мы вдвоем: тайсё и я. Мне было интересно и радостно, поэтому я все быстрее осваивал поварскую работу. Заметки в Rhodia действительно очень помогали. К тому времени у меня даже появилась привычка перед сном переносить дневные записи в большую тетрадь и приводить их в порядок. Еще несколько лет назад я жил одним днем, но встреча с тайсё изменила все.

Так день за днем, проживая наполненную жизнь, я постепенно начал получать более серьезные задачи: мне стали доверять приготовление базовых супов и заправку овощных гарниров. Я думал, что буду и дальше учиться, набираться мастерства и когда-нибудь смогу стоять рядом с тайсё и так же уверенно работать сковородой.

Но этого не случилось.

Сразу после приезда в Токио я какое-то время жил у человека, с которым познакомился в Синдзюку. Позже я понял, что он был тем, кого сейчас называют хангурэ[160], и зарабатывал большие деньги на делах, почти неотличимых от преступлений. Напрямую я ему не помогал, но сидел в офисе вроде сторожа и получал за это деньги. Нет, «карманными» эти деньги было трудно назвать. Думаю, это была скорее плата за молчание. В конце концов того человека арестовали. Потеряв место, где мог находиться, я перебрался в сторону Уэно. Поначалу мне казалось, что я влип, но если бы я так и остался в Синдзюку, то, наверное, и сам втянулся бы в опасные дела. Этот человек отбыл срок и вышел из тюрьмы. И видимо, в каком-то журнале, случайно попавшем ему в руки, оказалась статья о ресторане тайсё. На групповой фотографии сотрудников перед заведением он заметил меня.

Когда я вышел через служебный вход вынести мусор, он стоял там.

— Давно не виделись. Ничего себе, солидный стал. Это что, поварская форма? Идет тебе.

Под уличным фонарем он улыбался неприятной, жутковатой улыбкой. А потом добавил:

— После работы зайди ко мне ненадолго.

С этими словами он протянул мне спички из соседней закусочной.

Когда работа закончилась, я кое-как прибрался и поспешил в назначенное место. Это было захудалое заведение, словно срисованное с картинки, и кроме нас посетителей не было.

— Работа нравится?

Я молча кивнул.

— Я вот тоже думаю снова взяться за дело. Ну как, поможешь?

Сидеть в офисе и просто отвечать на звонки, а денег получать в несколько раз больше, чем моя месячная зарплата у тайсё. Прежний я, наверное, сразу бы согласился.

— Простите, но я не собираюсь бросать нынешнюю работу.

Я попытался подняться, но он остановил меня:

— Да подожди ты.

Он пристально посмотрел мне в глаза.

— Когда меня взяли, я твоего имени не назвал. Отговорка вроде «я просто сидел в офисе и отвечал на телефон» не прошла бы. И все это потому, что я считал тебя своим.

— Не говорите за меня. Да, я жил у вас в офисе, но ни разу не помогал вам с работой.

— Деньги-то получал.

Я лишился дара речи. То, что он тогда давал мне со словами «Будет тебе на карманные расходы», он теперь называл оплатой.

— Н-но вы же сами говорили: «Возьми на карманные»!

Он прикурил сигарету и медленно выпустил дым.

— В тюрьме, знаешь ли, алкоголь и табак под запретом. Конечно, лазейки есть, иногда покурить удавалось. Но вот так, не торопясь, затянуться — такого не было. Это было скорее как у школьника, который украдкой курит, пока учитель не видит. Скука смертная, честное слово. Кстати, ты что, бросил курить?

— Да. Для повара в этом нет ничего хорошего.

У него заметно вытянулось лицо. Он затушил сигарету и одним махом допил виски с водой.

— Вот как. Понял. Тогда заставлять не буду. Но взамен есть одно условие.

— …Какое?

— Верни деньги, которые я тебе давал. В те времена у меня водились деньги, так что, думаю, за раз я давал тебе по две, а то и по три дзуку, разве нет? Даже по самым скромным подсчетам меньше трех миллионов не выйдет, верно?

Дзуку на языке игорных домов означало пачку из десяти купюр по десять тысяч иен. И правда, за раз я получал от него не меньше ста тысяч, а иногда и около пятисот тысяч.

— У меня нет таких денег…

Он слегка покачал головой.

— Ты же честно работаешь, нет? Я не говорю, что все сразу. Для начала принесешь миллион. Остальные два миллиона разрешу выплатить в пять заходов, по пятьсот тысяч в месяц.

— …Но три миллиона только что стали тремя с половиной.

Он с удовольствием широко покачал головой.

— Надо же, считать в уме научился. А когда ошивался у меня в офисе, даже телефонный номер толком запомнить не мог.

Я молча поднялся.

— Завтра принесешь сюда миллион. Где ты работаешь, я, конечно, знаю. И хату твою тоже пробил. Вздумаешь дернуться, заявлюсь в ресторан.

Потом он достал из-за пазухи визитницу и протянул мне одну карточку.

— Я тоже перестал быть полумерком. Встретил человека, которого хочется назвать отцом.

На визитке был отпечатан герб группировки, известный каждому. Сейчас за одну такую визитку можно было бы сразу попасть под подозрение в пособничестве организованной преступности, но тогда времена были мягче.

Я совершенно не помню, как потом вернулся домой. Но когда я дошел до улицы перед квартирой, то случайно столкнулся с тайсё, который как раз возвращался из сэнто.

— Эй, ты где прохлаждался? Поторопись, а то баня закроется.

Когда я увидел его лицо в лунном свете, такое открытое и веселое, я подумал: этому человеку нельзя доставлять неприятностей.

Кэн-тян, похоже, слушал, затаив дыхание, и вдруг тяжело выдохнул.

— Развитие такое резкое… Я распереживался, пока слушал.

Я слегка кивнул.

— Ну да. В итоге я той же ночью собрал вещи и уехал из Токио. Взял только самое необходимое: сменную одежду, наличные, банковскую книжку, нож, который купил мне тайсё, записи в Rhodia, тетради — все, что было для меня по-настоящему важным. Я вырвал лист из Rhodia и написал: «Простите за внезапность, но я увольняюсь». Потом вместе с ключом от квартиры тихо опустил записку в почтовый ящик у комнаты тайсё. Оттуда сразу пошел к остановке междугородних автобусов у выхода Яэсу и сбежал в сторону Кансая.

— …Как-то слишком просто все оборвалось, — с грустью сказал Кэн-тян.

— Да. Мне казалось, будто меня вдруг заставили расплатиться за все, что я до тех пор оставлял мутным и неясным. Я приехал в Токио, плыл по течению, брал деньги, хотя понимал, что они какие-то неправильные, и тратил их на всякую ерунду. Я понимал, что был дураком, но уже ничего не мог поделать.

— Почему вы не рассказали тайсё? Когда вы были связаны с тем странным человеком, вы ведь были несовершеннолетним, верно? К тому же это было просто притянутое за уши обвинение. Если бы вы обратились в полицию, возможно, они бы что-нибудь предприняли.

Кэн-тян был совершенно прав.

— Да. Но тогда я ничего не знал. Я просто вбил себе в голову: если останусь здесь, то причиню неприятности тайсё. Я был дураком. Все как тайсё и говорил. Я не учился, поэтому ничего не знал и ничего не понимал. Меня запугали, я затрясся от страха и тут же сбежал. Вот таким я был жалким и мелким человеком.

Кэн-тян резко покачал головой.

— Не может быть, чтобы вы были таким человеком. Если бы это было так, вас нынешнего не было бы.

— …Может быть. Надеюсь, что это так. В общем, когда я добрался до Кансая, работу нашел довольно быстро. Часть сбережений потратил, чтобы устроить себе место, где можно было бы спокойно жить, а все, что осталось, отправил тому человеку заказным письмом. Конечно, это была не сумма в миллион, но я отправил все, что мог. Потом, каждый раз, когда получал зарплату, почти всю ее вкладывал в переводы. В итоге примерно за полтора года я отправил ему всю сумму, которую он назвал.

— …Невероятно. Но он не приехал за вами в Кансай?

Я слегка кивнул. Честно говоря, я все время боялся, что он снова появится передо мной. Но в итоге он так и не появился. Раз я сам отправлял деньги, ему, видимо, не было смысла тратиться на дорогу и ехать меня запугивать…

— Интересно, а что сейчас с тем злопамятным человеком?

— Умер. Его втянуло в разборки. Почти в тот же самый момент, когда я полностью расплатился с долгом. Я до сих пор хорошо это помню: сидел в китайском ресторане, ел гёдза с жареным рисом и случайно увидел это в телевизионных новостях.

— Вот как… Наверное, нехорошо так говорить, но раз уж ему все равно было умирать, лучше бы он умер раньше. Тогда вам, Гин-сан, не пришлось бы работать как проклятому и возвращать непонятно откуда взявшийся долг.

— Нет, хорошо, что он дожил до того, как я все выплатил. Для меня это означало, что я смог поставить точку. Хотя, конечно, было в этом и какое-то разочарование. После этого мне стало противно оставаться в Японии…

Кэн-тян хлопнул в ладоши, словно все наконец сошлось.

— Так вот почему вы отправились скитаться.

— …Ну, примерно так.

Лицо Кэна-тян, только что просветлевшее, вдруг омрачилось.

— Но тогда вам обязательно нужно отправить тайсё приглашение на открытие.

— Да… Вот я и мучаюсь.

Кэн-тян стал убирать на поднос чашки и прочее и добавил:

— Гин-сан, это моя просьба. Все-таки отправьте тайсё приглашение. Бумагу и конверт я подготовлю. Подождите немного.

Мягкая атмосфера, царившая до этого, вмиг исчезла. С решительным видом Кэн-тян произнес эти слова, взял поднос и вышел из комнаты.

«Ну вот, — подумал я, — похоже, разболтался и сказал лишнего». Невольно я посмотрел за окно. По небу тянулись ряды перисто-кучевых облаков, похожих на рыбью чешую. Из наполовину открытого окна входил чуть влажный, приятный осенний ветер.

— Простите, что заставил ждать.

Кэн-тян, видимо, прибежал из торгового зала на первом этаже — он немного запыхался — и протянул мне что-то.

— Думаю, вот эта бумага и конверт подойдут лучше всего. Они изящные и годятся почти для любого случая. А ручку лучше эту. Я выбрал ту, у которой мягкий ход письма. Я самовольно все подобрал, поэтому денег не нужно. Пожалуйста, напишите тайсё обо всем, что произошло, и сообщите ему об открытии. Ах да, конверт с приглашением и само письмо можно вложить в конверт чуть большего размера и отправить прямо так. Об этом не беспокойтесь. Я все как следует устрою.

Кэн-тян уже полностью вернулся к лицу хозяина «Сиходо».

— Спасибо… Но я ведь никогда писем не писал.

Собственный слабый голос показался мне таким жалким, что стало стыдно.

Кэн-тян почти силой вложил мне в руки бумагу, конверт, ручку и усадил на стул перед большим старым столом, стоявшим напротив приподнятой площадки с татами.

— Я не буду вам мешать. Пишите спокойно. Чуть позже принесу вам стаканчик свежезаваренного чая. — С этими словами он спустился на первый этаж.

Оставшись один, я волей-неволей оказался лицом к лицу с белым листом бумаги. Сначала я подумал, что, наверное, надо начать с какой-нибудь приличной вступительной фразы, но в итоге решил начать так: «Простите, что пишу без долгих вступлений. Я очень давно не давал о себе знать». Прежде всего я прямо извинился за то, что самовольно исчез. Затем объяснил причину: якудза, с которым я был связан до встречи с тайсё, стал выбивать из меня долг, и мне пришлось бежать. Потом написал, что теперь, оглядываясь назад, жалею: надо было честно посоветоваться с тайсё. Рассказал, как я сбежал в Кансай, работал изо всех сил сразу в нескольких местах — в киссатэне, удонной и других заведениях — и полностью выплатил долг. Что, когда я расплатился, внутри словно все оборвалось, и я почти наугад уехал в Европу. Что работал, копил деньги, переезжал дальше и так скитался по разным местам. Что в каждом городе находил работу в заведениях общепита и сначала снова начинал с мойки посуды и подготовки продуктов, но благодаря тому, чему меня научили в ресторане тайсё, везде быстро становился человеком, к которому относились с уважением.

Что, объехав разные места, я изучил основы французской, итальянской и немецкой кухни. Что за это время исписал, наверное, сотню блокнотов Rhodia номер двенадцать, а потом заново свел эти записи в десять больших тетрадей. Что после этого перебрался в Америку, где случайно познакомился с владельцем ресторана в супермаркете японских продуктов. Тот почти насильно переманил меня к себе со словами: «Ты же японец, значит, умеешь готовить японскую еду, верно?» Что я готовил все подряд: суши, темпуру, сукияки. Но из-за того, что никогда не изучал основы японской кухни, во мне рос комплекс, и в конце концов мне захотелось вернуться и начать заново с нуля. Что с того дня, как я ушел из ресторана тайсё, до возвращения в Японию прошло целых десять лет. Что потом я заново начал обучение в суши-ресторане с самых основ и теперь наконец дошел до того, что открываю собственное заведение… Что и после возвращения в Японию я все так же не расставался с Rhodia, и сейчас у меня под рукой больше десяти картонных коробок, доверху набитых этими заметками…

Все, что было до сих пор, одно за другим поднималось в голове, и мне казалось, оно вот-вот меня переполнит. Я не знал, о чем именно писать, и ручка никак не шла дальше. Когда я думал о том, что человек, который и представить себе не мог, что когда-нибудь будет зарабатывать на жизнь готовкой, был подобран тайсё и терпеливо им обучен, я понимал: без этой встречи меня нынешнего бы просто не было. И чем сильнее я это чувствовал, тем сильнее дрожала рука и тем труднее было писать дальше.

Когда я вот так, строка за строкой, стал смотреть в лицо собственной жизни, я ясно понял: тайсё учил меня не только готовить. Он научил меня делать заметки, учиться, да и вообще тому, каким должен быть человек. После того как я сбежал из его ресторана, меня принимали и в Кансае, и в Европе, и в Америке, и в суши-ресторане, в дверь которого я постучался после возвращения в Японию. И все это, без сомнения, потому, что тайсё заложил во мне человеческую основу.

Все это я слышал десятки лет назад, много раз. И до сих пор отчетливо помню.

Теперь вспомнил: он ведь нашел в ломбарде дешевый утюг и отдал мне.

Все это было для меня драгоценными наставлениями. И я все это время берег их. Когда я опомнился, оказалось, что я исписал уже больше десяти листов.

— Думаю, так будет лучше.

Кэн-тян вложил приглашение и письмо в конверт чуть большего размера, потом достал из шкафа весы и взвесил его.

— Больше ста граммов, но в пределах ста пятидесяти. Значит…

Он достал из альбома, где хранилось множество марок, праздничные марки и аккуратно наклеил их.

— Все готово. Теперь остается только опустить его в почтовый ящик перед магазином.

Я поднялся со стула, выпрямился и поклонился.

— Спасибо. Ты помог мне во всем, от начала и до конца. Я правда очень тебе обязан.

Кэн-тян замахал руками в явном смущении.

— Н-не надо, пожалуйста. Это я, наоборот, позволил себе слишком много. Боюсь, я мог быть невежлив. Если я вас чем-то задел, пожалуйста, простите.

С этими словами он глубоко поклонился, и я растерялся.

Кэн-тян вышел проводить меня до улицы, и прямо у него на глазах я опустил конверт в почтовый ящик.

— Все будет нормально?.. Правда, так было правильно?

— Все будет хорошо.

Голос Кэна-тян прозвучал особенно надежно.

Я слегка кивнул, достал из кармана Rhodia и зачеркнул оставшийся пункт: «Отправить приглашение тайсё».

В один из декабрьских дней, хозяин «Сиходо» Такарада Кэн медленно подметал дорогу перед магазином. Похоже, работа для корпоративных клиентов немного улеглась, и у него наконец появилось чуть больше свободного времени.

Тут появился суши-мастер Фуда Гин, и Кэн тут же поздоровался:

— Доброе утро.

— Привет, доброе утро.

Гин протянул Кэну бумажный пакет.

— Я сделал тираси-дзуси[161]. Захотелось, чтобы ты попробовал.

Ресторан Гина был дорогим заведением, где подавали только так называемое омакасэ[162], и один ужин стоил не меньше тридцати тысяч иен с человека.

— Я правда могу это принять?

Кэн с опаской взял пакет, и Гин, широко улыбнувшись, ответил:

— Конечно. Мне просто хотелось хоть немного тебя отблагодарить.

— Отблагодарить?..

Гин смущенно почесал голову и пробормотал:

— Вчера тайсё пришел ко мне в ресторан.

— Что? Правда?

— Да, правда. Выбрал довольно раннее время.

— И? Как все прошло?

Гин смешливо улыбнулся и успокоил Кэна:

— Все прошло хорошо. Открываемся мы в шесть, а где-то без пяти пять смотрю: перед рестораном кто-то ходит туда-сюда. Мне стало интересно, я вышел посмотреть, а там стоит тайсё. У меня в голове все побелело. Я поклонился и сказал: «Д-давно не виделись». А он тем же голосом, каким говорил раньше: «Понимаю, что у тебя, наверное, ресторан по записи, но можно ли попросить тебя принять меня сейчас?» Подготовка уже была закончена, а первые гости по брони должны были прийти только к семи, так что я без лишних слов пригласил его внутрь.

Кэн слушал и, кажется, сам начал нервничать: он сглотнул.

— И? И?

— Он вошел, сел на ближайшее к двери место и сказал: «Одну порцию суши, пожалуйста. Из напитков — чай». Я сразу подал чай, полотенце для рук и начал готовить нигири. Обычно у нас курс: закуски, сашими и всякое другое, да и я под напитки обычно все подбираю… А тут я весь извелся: смогу ли я впечатлить тайсё одними суши? Но оставалось только делать и верить в себя.

— И-и… как он отреагировал?

— Вот в том-то и дело. Что бы я ни подавал, он ничего не говорил. Просто молча ел. Я чувствовал, что живым из этого не выйду. Ну, иногда он глубоко кивал или говорил что-то вроде: «Понятно». И при этом вдруг доставал Rhodia и что-то записывал. Само собой, я понятия не имел, что именно он пишет. Я весь извелся.

Кэн слегка покачал головой и пробормотал:

— Даже страшно слушать, что было дальше.

— В моем ресторане я сам смазываю рыбу соевым соусом, иногда посыпаю солью и сбрызгиваю цитрусом, так что гостю остается только взять и отправить суши в рот. А тайсё ел очень быстро. Стоило мне положить суши на стол и сказать: «Тунец» или «Уни», как он тут же брал, раз — и клал в рот. Потом медленно жевал, проглатывал, очищал рот чаем и смотрел на меня так, будто говорил: «Давай следующее». Ни о каком моем темпе уже речи не было.

— И что потом?

— В конце я обычно завершаю норимаки. Так вот, думаю, на одиннадцать нигири и ролл у него ушло меньше тридцати минут. Для меня, с одной стороны, все пролетело в один миг, а с другой — тянулось бесконечно… Сам не понимаю.

Гин сложил руки на груди и замолчал, а Кэн внимательно следил за выражением его лица.

— Я заменил чашку с чаем на новую. Тайсё сделал глоток и поднялся. Аккуратно поправил спинку стула, прямо посмотрел мне в глаза, выпрямился и со словами «Я многому научился» поклонился. А потом сказал: «Было вкусно». Я понимал, что должен что-то ответить, но в голову ничего не приходило… С трудом выдавил только: «Спасибо».

— …Как хорошо.

Слова сами сорвались у Кэна с губ.

— А потом он достал из внутреннего кармана конверт с поздравительными деньгами и вот так, легко, положил его на стойку. Сказал: «Это совсем немного, но прими». А потом: «Ты хорошо постарался». И так же спокойно ушел.

Гин опустил руки, снова поклонился и сказал:

— Все это благодаря тебе, Кэн-тян. Правда, спасибо.

— Что вы, совсем нет. Но я рад, что смог хоть чем-то помочь.

— И вот, раз уж я снова пользуюсь твоей добротой… Можно мне опять занять стол на втором этаже? Я хочу отправить тайсё письмо с благодарностью за визит. Прости, но подбери мне, пожалуйста, новую бумагу и конверт.

— С радостью, — ответил Кэн, открыл стеклянную дверь магазина и пригласил Гина внутрь.

Старый канцелярский магазин «Сиходо» в уголке Гинзы. Сегодня он, похоже, снова будет оживлен присутствием постоянных клиентов, так полюбивших человеческое тепло его владельца, Такарады Кэна.

#mifproza 

#mifproza 

Руководитель редакционной группы Анна Сиваева

Ответственный редактор Анна Феликсова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Дарья Игнатова

Иллюстрация на обложке и авантитуле Вероника Петрова

Оформление блока Oskolock

Корректоры Дарья Ращупкина, Яна Лысь