Африка, 1793 год.

Святилище Ндоло.

…А пока только кровь жертвенных коз, чьи черепа белели у входа в хижину, сложенную из камня, окрашивала землю. Внутри горела масляная лампа, и свет ее выхватывал из темноты стены, сплошь покрытые знаками. Никто не знал, сколько этим знакам лет: сто? Или тысяча? Или больше.

Ндоло не считал. Ндоло вообще не считал время так, как считают живые. Для него время не было линией, только петлёй. Сном, который повторялся каждую ночь, с небольшими изменениями.

Ботред Веласкес стоял на коленях перед алтарём из чёрного дерева. Европейский некромант, авантюрист, обладатель восемнадцати жён и коллекции запретных свитков, которую он прятал в медном сундук, инкрустированным черным деревом с черного континента.

И вот теперь очередь дошла и до этого племени. Ботред прибыл в эти дебри месяц назад, заплатил золотом, подарил несколько артефактов, которые в Европе выглядели как бесполезные блестящие игрушки, зато здесь стоили целое состояние. Шаман, старик с лицом, похожим на высохший плод, долго смотрел на него водянистыми глазами, а потом сказал: «Ты хочешь говорить с Ндоло. Ндоло не говорит с теми, кто не умеет слушать. Ты умеешь слушать?»

«Умею», — соврал Ботред.

Он умел слушать только одного человека — себя. Но шаман, возможно, это знал. Шаманы всегда знают больше, чем говорят. Просто иногда молчат, чтобы посмотреть, как далеко зайдёт глупец.

Сейчас Ботред сидел на коленях уже три часа. Подушки под коленями не было, и каменный пол успел натереть кожу до ссадин, и теперь при каждом движении было брльно. Поэтому Ботред старался лишний раз не двигаться. Проводник — местный мальчишка, которого Ботред нанял за нож с костяной рукояткой — сидел на корточках у входа, сжимая в руке амулет из слоновой кости. Мальчишку звали Косу. Ему было лет десять, и он уже знал, что боги не прощают тех, кто приходит к ним с пустыми руками, зато с полными жажды обладания мыслями.

— Ты уверен, что Ндоло захочет говорить? — спросил Косу, когда лампа начала мигать. Масло кончалось.

— Он не захочет, — ответил Ботред, не оборачиваясь. — Но я попробую.

Он достал из кармана магический компас — латунный, с рунами на ободке, купленный у алхимика в Марселе за тридцать золотых марок. Компас не показывал стороны света. Он показывал эфирные потоки, разрывы между мирами, места, где Завеса становилась тоньше. Стрелка дрожала, металлическая, с заострённым концом, и указывала не на алтарь, а в угол, где в тени лежала стопка старых пергаментов.

Один из них был не таким, как остальные.

Более тёмный, с обгоревшим краем. Чернила на нём так и не высохли до конца, хотя свитку было не меньше трёхсот лет. Они блестели в свете лампы влажным, жидким серебром, и когда Ботред смотрел на них, ему казалось, что буквы движутся. Перетекают одна в другую, складываются в слова на языке, которого он не знал, но от которого по спине бежали мурашки.

— Это умпака, — прошептал Косу, заметив его взгляд. — Договор. Не трогай.

— Что за договор?

— Между Ндоло и теми, кто живёт по ту сторону. Без него он не отличает сны живых от снов мёртвых. Все сны становятся одинаковыми. И тогда можно заблудиться. Навсегда.

Ботред усмехнулся. Сказки. У них в Европе тоже есть сказки: о леших, о домовых, о призраках, которые не могут найти дорогу домой. Он не верил в сказки. Он верил в факты, в эфир, в расчёты. В Завесу. И в то, что можно измерить и воспроизвести.

Он протянул руку к свитку.

Львы пришли без звука.

Ни треска веток, ни шороха песка. Они просто возникли из темноты — три силуэта, которые внезапно уплотнились, отяжелели, обрели форму. Шкуры искрились тусклым серебром, как поверхность старого зеркала, в которое никто не смотрелся годами. Глаза горели жёлтым, как лампы в шахтах, где добывают эфир из костей древних гигантов.

Духи-хранители явились, когда их позвали. Стражи Ндоло. Стражи сна и яви.

Косу вскрикнул и тут же зажал рот руками. Ндоло не прощал разрушения тишины.

— Быстро, — Косу схватил Ботреда за плечо. — Уходим. Сейчас. Пока они не заговорили.

Но Ботред отмахнулся. Он уже схватил свиток. Обгоревший край царапнул ладонь, и по коже внезапно пробежал холод — непоправимое свершилось.

Львы смотрели, Косу трясся, завывая и приплясывая, чтобы задобрить Ндоло. Но Ндоло это раздражало куда сильнее, чем визит белого.

И львы бросились вперед.

Ботред, застывший со свитком в руке, так и не понял, откуда взялось пламя, вдруг залившее всю хижину.

— Бежим, белый господин, — умолял Косу, тряся непонятливого спутника и чуть ли не силой вытягивая из хаоса огня и рыка.

Все, что он успел — выхватить горсть пергаментов, пока их не поглотил огонь. Он рассовывал свитки по карманам, торопясь и пытаясь захватить как можно больше, пока вконец обезумевший Косу не вытолкнул его из святилища.

Они бежали через заросли колючей акации. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, которые потом будут болеть несколько дней. Львы — нет, не преследовали. Они остались стоять у входа в святилище, три серебряных изваяния, и смотрели вслед. У одного из них, самого крупного, с шерстью, тронутой сединой, глаза горели не жёлтым, а белым. Светом без тепла, как зимнее солнце в пустыне.

И Ндоло смотрел из них.

— Ты взял… — выдохнул Косу, когда они остановились у реки. Река называлась Липута, вода в ней была чёрной от растительного перегноя и отражала звёзды, которых здесь было больше, чем в небе над Европой. — Ты взял то, что нельзя забирать. Без этих свитков Ндоло не сможет различать сны. Он перепутает живых и мёртвых. Ты понимаешь? Перепутает!

— Всё будет хорошо, — сказал Ботред, хотя сам уже не был уверен. — мы вернем их. Если бы не мы, это сокровище сгорело… понимаешь? Мы спасли Ндоло.

Он говорил уверенно, вот только никакой уверенности не было.

— Завтра будет поздно, — шептал Косу, трясясь на циновке.

С рассветом Ботред отправился к шаману. Почтительно выложив перед ним спасенные из огня свитки, он рассказал о том, что случилось ночью в святилище. И о том, как он вытащил свитки. И о том, что Ндоло должен быть спокоен — ничего не пропало, все возвращено. Шаман молчал.

А через неделю умер Косу.

Львы пришли в деревню. Он возвращался от колодца с кувшином воды, а львы стояли и смотрели на Косу своими пылающими глазами. И они не тронули его — просто прошли сквозь тело, и тело осталось целым, но пустым. Как будто кто-то вынул душу тонкими пальцами и забыл положить обратно. Глаза Косу остались открытыми, и в них отражалось небо, слишком синее, слишком чужое.

В деревне плакали женщины. Старый шаман посмотрел на Ботреда и сказал: «Ты принёс смерть. Уходи. Пока Ндоло не решил, что ты достоин большего, чем просто смерть».

Шаман не знал. Ботред не знал. Маленький обрывок обожженного пергамента с одним единственным словом остался в кармане сюртука.

Ндоло знал.

Проклятие не пришло сразу. Оно пришло позже, в Европе, когда Ботред уже поседел, а из сорока пяти его детей, рождённых от девятнадцати жён, выжил только один. Мальчик. Остальные умирали во младенчестве, не доживая до первого крика, или рождались мёртвыми, с закрытыми глазами, как будто уже видели что-то, что их убило.

Один выжил. И Ботред возблагодарил небеса за избавление от проклятия Ндоло. Только проклятие не исчезло. Оно просто научилось ждать. Оно текло в крови, как медленный яд, переходило из состояния в состояние и сжималось в спираль, чтобы развернуться в нужный момент. Когда родится тот, кто сможет видеть сны мёртвых и просыпаться. Кто будет помнить каждую смерть, каждую боль, каждое последнее «почему».

А обрывок свитка так и остался лежать в кармане куртки, которую Ботред надел в ту ночь. Куртка теперь заканчивала свой век, тлея среди тряпок на чердаке особняка Ботреда. Но свиток сохранился — его нельзя уничтожить обычным путем, огнём или водой, потому что он был частью договора, а договоры с Ндоло не горят. Они ждут. Они терпеливы.

Как память. Как напоминание. И как дверь, которую однажды придётся закрыть, чтобы кто-то мог наконец проснуться без крика.

Глава 1.

Он проснулся от того, что комната пахла кровью. Его собственной кровью. Это он уже научился различать. Чужая кровь пахла железом и чем-то сладковатым, как гнилые фрукты. Собственная же — почти ничем, но ощутимо застывшим. И обычно воздух становился солоноватым и странно сжимался. Только в этот раз пахло сильнее, чем обычно, и Леон понял: рана глубокая.

Он открыл глаза не сразу. Сначала прислушался к себе — к пульсирующей крови в висках, к привычной тяжести в ноге. Теперь сильно саднило плечо. Пульс был слишком частым, нога отказывалась слушаться, а плечо горело так, будто кто-то приложил к нему раскалённое клеймо.

Во сне было копьё. Длинное, с наконечником из чёрного дерева, который вошёл в плечо и застрял там, между ключицей и лопаткой. Он помнил, как пытался его вытащить, но пальцы скользили по древку, а перед глазами плыло лицо женщины, которая кричала на языке, которого он не понимал, но который узнавал.

И снилось это уже не в первый раз.

Только раны каждый раз были новыми.

Пришлось возвращаться в реальность. Потолок комнаты был каменным, с трещинами, которые тянулись от одной стены к другой, как ветви старого дерева. Над кроватью висела рунная сеть — тонкие серебряные нити, сплетённые в ячейки, с маленькими амулетами на узлах. Сеть слегка пульсировала зелёным, когда он шевелился, и тускнела, когда замирал. Он купил её три года назад у торговца артефактами в портовом районе Гендена за сумму, которая тогда показалась ему огромной, зато ни разу не пожалел о своей покупке, тогда казавшейся простой блажью (но уж очень его заворожили руны). Зато теперь она оказалась просто необходимой. Без неё сны иногда просачивались в реальность не только через раны, но и через стены: призраки являлись без зова, голоса звучали в пустых комнатах, тени двигались, когда не должны были… А может, было и что-то еще, чего Леон не замечал.

Сеть помогала. Не всегда, но помогала.

Леон сел на кровати, скрипнув зубами от боли в плече. Левая нога затекла, пальцы ступни не слушались — предыдущее ранение снова напомнило о себе. Он пошевелил ногой, дождался, пока тупая боль растечётся по бедру, и только после этого встал. Босиком, на холодный каменный пол. Привык уже. За десять лет скитаний по разным местам он научился не замечать холода, как научился не замечать усталости, голода и косых взглядов.

Подошёл к зеркалу. Трещина в стекле пересекала отражение поперёк лица, так что один глаз выглядел узким, почти восточным, а другой — широким, европейским. Собственно, так оно и было. Узкие глаза он унаследовал от матери, которую отец привёз из Кансу, с того самого востока, где даже мёртвые не лежат спокойно, а бродят по рисовым полям в ожидании, когда их кто-нибудь вспомнит. Европейскую ширококостность — от отца. Отец был красивым мужчиной, с квадратной челюстью, пышными усами и привычкой разбрасывать по кабинету книги, которые уже не мог прочитать из-за старческой катаракты.

Леон провёл пальцами по шраму на плече. Рана была свежей, кожа вокруг покраснела, но воспаления не было — он уже знал, что проклятые раны не гноятся. Они просто болят. И заживают куда медленнее обычных, как будто время в них застревает.

В углу комнаты стоял столик с утренним ритуалом: три стеклянных флакона, медный чайник с длинным носиком, ручная мельница для трав. Леон насыпал в мельницу щепотку сухих корней, добавил листья мелиссы и две высушенные ягоды можжевельника — от отёков. Заварил. Ждал ровно три минуты, пока настой не потемнел до цвета старого янтаря. Пил маленькими глотками, не морщась от горечи. Надо. Привык. Могло быть хуже.

Потом — амулеты. Он носил их не на шее, а вшитыми в подкладку сюртука: три пластины из полированного камня, которые гасили эфирные всплески, и маленькая костяная фигурка человека с закрытыми глазами — символ тишины. Каспар когда-то сказал, что это не помогает, а только создаёт иллюзию контроля. Леон тогда пробормотал, что иллюзия контроля лучше отсутствия контроля. Спор они так и не закончили, но фигурку Леон носить не перестал.

Одевался он медленно. Сначала — нательная рубашка из грубого льна, она впитывала пот, когда снились кошмары. Потом еще одна, с латунными пуговицами, на которых были выгравированы руны, защищающие от порчи. Брюки — кожаные, мягкие. Это пока надежно защищало его от новых травм в реальном мире. Пока. Но вот надолго ли?

Левый ботинок пришлось зашнуровывать слабее правого — нога распухла, и кожа на лодыжке натянулась, блестя, как на старой свече. Тонкий кожаный корсет-жилетка с наплечниками и наручами. Леон усмехнулся, затягивая ремни — на левом плече слабее, чем на правом. Надел кожаные перчатки.

Трость стояла у двери. Чёрное дерево, набалдашник из слоновой кости, выточенный в виде волчьей головы. Он получил её в подарок от декана Альтманна, когда хромота стала заметной. «Чтобы вы не падали с лестницы, — сказал Альтманн. — У нас и так призраков достаточно, вы будете лишним, Леон». Это была шутка. И Леон почти улыбнулся.

Он вышел в коридор.

Академия практически вся еще спала. Раннее утро в КАС было временем, когда даже призраки замедлялись, застывая в дверных проёмах и на лестничных пролётах, как рыбки в холодной воде.

Свет от магических светильников падал на каменные стены жёлтыми кругами, в которых плясали пылинки. Пахло воском, старым деревом и чем-то сладковатым — консервирующими составами, которыми обрабатывали книги в библиотеке.

Он шёл медленно. Трость стучала по камню в ритме, который он знал наизусть: удар, пауза, удар. Левая нога волочилась, но он старался делать вид, что просто не спешит. Студенты, которые встречались ему на пути, отводили взгляды. Они привыкли. Новенькие иногда пялились, но быстро отучались — преподаватель Веласкес умел смотреть так, что взгляд становился физическим, почти осязаемым, и желание пялиться проходило само собой.

На третьем этаже Северной башни, за портретом философа с усами, располагался факультет ЛОГОС. Портрет был старым, масляным, и усы на нём облупились так, что философ казался то усатым, то беззубым, в зависимости от освещения. Студенты шутили, что это метафора неопределённости бытия. Леон считал, что это просто плохая реставрация. Впрочем, все это было не важно.

Дверь его кабинета была приоткрыта. Внутри горел свет — значит, кто-то уже заходил. Подобного Леон не любил. Но поделать ничего не мог.

Леон толкнул дверь, и навстречу ему из темноты выплыл знакомый силуэт.

— Вы рано, — сказал Каспар Лихт, не оборачиваясь. Призрак парил у окна, глядя на серое небо, которое только начинало светлеть. — Снова кошмар?

— Снова, — Леон повесил трость на крючок у двери. — Копьё в плечо. И женщина, которая кричит. Я её не понимаю, но знаю, о чём она кричит.

— О чём?

— «Ты не должен был брать это».

Каспар наконец повернулся. Его призрачное лицо было спокойным, почти скучающим, но в глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. Он был стар, даже по меркам призраков. Смерть застала его в 1689 году, когда он споткнулся на лестнице собственной библиотеки, и с тех пор он ни разу не изменился — ни лицом, ни голосом, ни привычкой цитировать Канта к месту и не к месту. Но иногда, когда он думал, что никто не видит, его призрачные пальцы начинали дрожать. Как сейчас.

— Вы знаете, что это за сны, — сказал Каспар.

— Знаю. Проклятие отца. Не знаю только, из какого именно места он прихватил его…

— И вы всё ещё не рассказали Милице.

Леон промолчал. Подошёл к столу, на котором стопкой лежали студенческие работы, и начал перебирать их, не глядя на имена. Бумага шуршала под пальцами, чернила пахли сухой горечью, как настой из корней, который он пил утром.

— Она на четвёртом курсе, — сказал он наконец. — У неё будут экзамены, потом распределение. Ей не нужны мои проблемы. Ей…

— Ваши проблемы уже стали её проблемами. Вы целовались.

— Это было… ошибкой.

— Любовь не ошибка, герр Веласкес. Любовь — это катастрофа. Разница в том, что ошибки можно исправить, а катастрофы — только пережить.

Леон поднял голову. Посмотрел на призрака. Каспар смотрел в ответ, и в его глазах не было привычной насмешки. Было что-то другое. Может быть, усталость. Может быть, понимание.

— Я переживу, — сказал Леон.

— Возможно. Но переживёт ли она?

Каспар, посчитав, что загнал оппонента в тупик, готов был снисходительно позволить юному коллеге промолчать.

— Переживет, — утвердительно кивнул Леон. И его тон никаких трактовок и возражений не допускал. — Девушки удивительно быстро переживают абсолютно все, если понимают, что впереди отсутствует светлое будущее. И вдвойне быстрее, если избранник не может содержать даже себя. Она переживет.

Каспару действительно было, что сказать: за триста с лишним лет нежелания уйти в Завесу он повидал… достаточно много и разного. Только кажется, что захудалый И. Н. РО. — место для ученых бесполезных червей. Но Каспар растаял в воздухе, оставив после себя запах старого пергамента и холодного воска и так и не пожелав ответить.

Леон остался один.

За окном светало. Серое небо понемногу наливалось розовым, и на горизонте показались очертания крыш — башни, шпили, трубы, из которых вился лёгкий пар.

Академия просыпалась. Где-то внизу хлопнула дверь, раздались голоса, стук каблуков. Через час начнутся лекции, и он будет стоять у доски и объяснять первокурсникам, почему нельзя поднимать мёртвых без согласия души, даже если очень хочется. А они будут слушать и не понимать. Или понимать, но делать вид, что не понимают. Студенты всегда так делают.

Он достал из ящика стола пергамент: «Кодекс некроманта. Глава 4, параграф 2. О посмертном согласии». Пальцы коснулись тонко выделанной кожи… Остановился.

Плечо болело, нога пульсировала, а в груди, где-то под рёбрами, ныло что-то ещё, чему он не знал названия. Тоска? Страх? Или предчувствие того, что эта зима будет куда длиннее, чем прошлая? И что сны не закончатся даже тогда, когда он перестанет их видеть.

Он отложил свиток, застегнул все пуговицы, взял трость и вышел в коридор, где его уже ждали тени, отбрасываемые утренним светом.

Милица проснулась за полчаса до рассвета, как всегда. В Сербии, в деревне, где она жила до того счастливого момента, как попала в Академию Смерти, у неё остались пять младших братьев и сестёр. И одна комната на всех. Как тут не научиться вставать раньше, чем кто-либо успевал занять единственный умывальник?

Здесь, в Королевской Академии Смерти, у неё была своя каморка в общежитии для бюджетников, и даже отдельная кровать. Роскошь, о которой она не смела мечтать дома. Правда, кровать скрипела, а по ночам в трубах вздыхали призраки, которых забыли изгнать, но Милица привыкла. Она вообще привыкала ко всему быстро. Иначе-то в её положении нельзя.

Милица умылась ледяной водой из кувшина, оставленного с вечера. Надела тёмно-зелёную мантию факультета Ритуальной некромантии — ткань была дешёвой — и за три года носки основательно выцвела, — но чистой. Волосы заплела в толстую косу, перекинула через плечо. Мельком посмотрела в зеркало — маленькое, треснутое, доставшееся от прошлой жилички. Только мельком, убедиться, что волосы гладко причесаны. Она не была красивой в том варианте, который выдавали за эталон привлекательности на плакатах в богатых районах Гендена, так что и смотреть-то было особенно не на что. Хотелось ли ей повторить идеал плаката? Бессмысленно было врать себе. Сейчас хотела. Больше, чем когда-либо.

В коридоре пахло формалином и жареным луком — где-то внизу уже гремела посудой столовая. Милица спустилась на первый этаж, прошла мимо портрета основателя академии (старик с лицом, похожим на сморщенное яблоко, взирал на неё с выражением вечного разочарования) и свернула в восточное крыло. Здесь находилось маленькое хранилище, где она иногда успокаивала особо буйных призраков. Не за деньги — так, для практику. И просто хотелось приносить пользу. Хотя бы призракам. Ей нравилось быть полезной.

Сегодня её ждал дух старого библиотекаря, который умер в 1447 году и с тех пор никак не мог смириться с тем, что книги перестали переписывать от руки. Он жаловался на печатные станки, на смартмаки и на студентов, которые, по его словам, «читают глазами, а не сердцем».

Милица выслушала его, кивнула, предложила перенести в библиотеку новое кресло — удобнее, чем то, в котором он застрял после смерти. Призрак подумал и согласился.

— Вы добрая, — сказал он, когда она уже уходила. — Не как те, другие.

— Доброта не имеет значения, — ответила Милица. — Важно, чтобы вам стало легче.

Она не добавила, что делает это не только из доброты. Успокаивая призраков, она чувствовала, как её собственный дар — редкий, почти забытый — становится острее. Она могла слышать не только слова, но и то, что за ними стояло. Страх, сожаление, любовь, которую не успели высказать. Иногда это пугало. Чаще пугало.

В коридоре, ведущем к лестнице, она столкнулась с Идой.

Ида Лихт перешла на второй курсе факультета ЛОГОС, что означало: она проводила больше времени в библиотеке, чем в аудиториях, и говорила так, будто каждое слово могло стать началом философского трактата. Сейчас она бежала, прижимая к груди прозрачную сферу, внутри которой сидел рыжий кот.

— Милица! Ты не поверишь! — крикнула Ида, запыхавшись. — Пиксель снова открыл портал в столовую! Прямо во время завтрака! Представляешь, он вытащил сосиску из тарелки профессора Штофф!

— Я не представляю, но верю, — Милица улыбнулась. — Твой кот — единственное существо в академии, которое делает что хочет, и ему действительно на все плевать, — Милица иногда могла высказаться грубовато. Страдала от этого, убежденная, что Леону… профессору Веласкесу это не нравится.

— Это потому что он не фамильяр, — гордо сказала Ида. — Он — экзистенциальная случайность. Так дедушка Каспар сказал.

— Каспар много говорит. Ты уверена, что он не просто придумывает слова, чтобы выглядеть умнее?

Ида задумалась. Пиксель тем временем чихнул, и прямо перед ними, в воздухе, на секунду проявился разрыв — тонкий, как нитка, с одной стороны которого виднелась каменная кладка академии, а с другой — мятная лужайка и синий гриб. Пиксель сунул лапу в разрыв, вытащил кусочек сыра и принялся жевать.

— Видишь? — с гордостью сказала Ида. — Он не слушается никого. Даже законов физики.

Милица хотела ответить, но в этот момент из-за угла вышел декан факультета Ритуальной некромантии — Марта Свон, сухопарая женщина с лицом, которое, казалось, было вырезано из старой кости. За ней шёл студент в дорогой мантии, с золотыми застёжками и надменным выражением лица. Милица узнала его. Лаврентий фон Дорн, сын банкира, который учился на том же курсе, но посещал лекции реже, чем появлялся в ресторанах столицы.

— Зачёт по этике, — прошептала Ида, дёргая Милицу за рукав. — Ему нужно получить зачёт. Я слышала разговор вчера в подсобке.

— И что ты делала в подсобке?

— Искала сметану для Пикселя.

Милица покачала головой, но промолчала. Декан Свон и Лаврентий остановились у двери кабинета. Старуха остановилась у двери, неприязненно косясь на студенток. Наконец, дверь поддалась. Декан открыла створку, вошла внутрь. Лаврентий гордо прошествовал за ней.

— Ничего удивительного, — сказала Милица тихо. — Удивительно, что это происходит у нас на факультете.

— У нас на факультете? — переспросила Ида. — Милица, у нас на факультете даже книги покупают на взятки. Ты что, не знала?

Знала. Но знать и видеть — разные вещи.

Они пошли дальше, и где-то на втором этаже, в коридоре, где висели портреты бывших ректоров, Милица вдруг остановилась. В дальнем конце галереи, опираясь на трость, стоял Леон Веласкес. Он рассматривал картину — пейзаж, на котором была изображена Завеса в одном из её нестабильных состояний: туман, обрывки памяти, силуэты, которые не могли определиться, быть им людьми или тенями.

— Герр Веласкес, — Ида подбежала к обожаемому профессору. Она до сих пор периодически влюблялась в него, примерно раз в неделю, — посмотрите, Пиксель… он совсем от рук отбился. А вы сегодня рано.

— Я не сплю, — ответил он, не оборачиваясь. — Соответственно, не могу ни рано, ни поздно.

Пиксель высунул морду из сферы, чихнул и исчез — не в портале, а просто закрыл глаза и стал похож на спящего плюшевого кота.

А Ида оглянулась на подругу, сделала странные глаза — Милица не поняла, что это значит, и на всякий случай не ответила, — и убежала искать Пикселю завтрак.

Милица осталась одна.

— Я видела, как декан Свон берёт взятку, — сказала она.

Леон повернулся. В его тёмных, чуть раскосых глазах не было удивления. Только усталость.

— Давно пора.

— Вы знали?

— Я знаю многое, фройляйн Милица. Знание не равно возможности действовать.

— А если бы действовали? Вы бы могли…

— Что? — он опёрся на трость, перенеся вес на здоровую ногу. — Написать донос? Скажите, Милица, а вы верите, что это все изменит?

Милица сжала кулаки.

— Я не философ, герр профессор. Просто…

— Просто вам обидно. Вы столько сил вкладываете в учебу, так хотели попасть сюда, а некоторым все далось сразу и без усилий… не так ли? Но природа денег… понимаете… — он снова переступил и поморщился. — У каждого из нас разный старт. И всегда найдется тот, чьи условия куда лучше ваших. И ожидать справедливости от того, что по определению справедливым быть не может… видите ли, это не принесет никому ни удовлетворения, ни счастья.

Милица смотрела на его лицо и не знала, чего больше хочет: негодовать от того, что ее любимый… профессор не хочет принципиально и яростно выступить за справедливость, или любоваться им.

— Я… я понимаю, профессор, — пробормотала она, наконец отводя взгляд.

И почему-то вспомнила, как он, вот такой же отрешенный и непроницаемый, стоял перед советом Академии, когда ему вменяли в вину страшное нарушение: романтические отношения со студенткой… с ней самой… и поцелуй. Единственный за все время. После которого он так смутился. И даже извинился за свою несдержанность. А Милица только и хотела еще раз эту несдержанность испытать на себе вновь… Он уже прихрамывал тогда, но теперь все стало хуже — без трости он не выходил…

— Хорошо, — серьезно кивнул он. — Я понимаю вас. Но система… вы знаете. И понимаете, что этого не изменить.

Леон посмотрел на неё долго, так долго, что Милица начала считать про себя: раз, два, три, четыре… На шестнадцатом счёте он спросил:

— Это все?

— Нет, герр Веласкес. Я хотела подойти к вам после лекций, но раз мы уже говорим… Может быть, вы поможете мне с моей бакалаврской диссертацией? Мой научный руководитель недоволен формулировками и аргументацией. И герр Лихт настоятельно советует обратиться к вам за помощью…

— Приходите сегодня вечером в библиотеку. С диссертацией.

— Спасибо.

— Не благодарите. Это не этично. Я помогаю вам, потому что это моя обязанность. А не потому, что вы мне…

Он замолчал.

Милица тоже молчала. Потому что в воздухе повисло то, что они оба не хотели произносить.

По вечерам библиотека всегда была пуста. Студенты разошлись по комнатам или сидели в столовой, где сегодня давали пирог с мясом (Ида утащила кусок для Пикселя, и тот немедленно открыл портал в неизвестном направлении). Каспар Лихт висел над кафедрой, делая вид, что не замечает никого, но его призрачный взгляд всё равно скользил в сторону двери, за которой слышались шаги.

Милица вошла первой. Леон — следом, придерживая дверь, чтобы та не хлопнула. Каспар соизволил повернуться.

— А, фройляйн Милица. Пришли учиться бумажной магии? Умно. В отличие от некоторых, вы понимаете, что настоящая сила — в правильно заполненном формуляре.

— Здравствуйте, господин Лихт.

— Здравствуйте, — нехотя ответил он. — Садитесь. Веласкес, вы будете стоять? Или вам подать стул?

— Буду стоять, — Леон опёрся на трость, прислонившись спиной к книжному стеллажу.

Каспар начал было лекцию о структуре диссертационного исследования, зачем-то о прецедентном праве и о том, как формулировать и аргументировать. Говорил он заумно, с немецким акцентом, вставляя кантовские термины в каждое предложение. Милица слушала внимательно, иногда задавая вопросы. Леон молчал, и это молчание для него было тяжелее, чем любой разговор.

Когда Каспар дошёл до параграфа о «границах допустимого в кодексе», дверь приоткрылась, и в библиотеку впорхнула Ида с Пикселем в сфере. Кот немедленно вылез наружу, запрыгнул на стол и уставился на Милицу. Но когда девушка протянула руку погладить рыжего красавца по спинке, зашипел и выгнулся, распушив шерсть. А потом спрыгнул на пол и пошел тереться о штанину Леона.

— Дедушка, — сказала Ида, — а можно я послушаю? Мне нужно для эссе по этике.

— Я тебе пра-пра-пра-прадедушка, невоспитанное дитя! И не называй меня так! Тебе нужно для эссе? — ворчал Каспар, — научиться отличать Канта от Гегеля? Оставайся, что уж. Может быть, хоть твой кот просветится.

Пиксель чихнул. Каспар покраснел — насколько может краснеть призрак.

— Итак, — продолжил он, — проблема кодекса в Академии — это вопрос трансцендентальной этики. Приведем пример. Когда декан берёт взятку, он ставит свою максиму (получить выгоду) выше всеобщего закона. Он делает себя исключением. Но Кант учил, что…

— Извините, — перебила Милица. — А можно не с Канта? Можно поближе к практике? Так все же в Академии берут взятки?

Каспар замер. Леон усмехнулся.

— Она права, Каспар. Давайте без априорных синтезов. Давайте вернемся к нашим проблемам. И покинем отвлеченные эмпиреи. У фрейляйн Милицы есть проблема. И ее нужно решить практически.

— Вы… вы заговорили, — Каспар уставился на Леона. — Я думал, вы решили играть роль статуи.

— Я передумал.

Ида переводила взгляд с одного на другого, сжимая в руках сферу. Пиксель тоже переводил взгляд с одного на другого. Потом посмотрел на Леона, улегся на его левый ботинок и задремал.

— Какой сегодня прекрасный вечер, — сказала Ида, чтобы заполнить тишину. — Прямо хочется философствовать.

— Вот и философствуйте, — буркнул Каспар. — И лучше о категорическом императиве. Применим ли он к воскрешению без согласия души?

Вопрос повис в воздухе, как тяжелый занавес. Милица почувствовала, что сейчас начнётся то, ради чего она, возможно, и пришла сюда — не только за знаниями, но и за чем-то ещё. Например, спор, который может изменить то, как она сама смотрит на смерть.

Леон молчал, но в его глазах что-то вспыхнуло. Он выпрямился, убрал трость в сторону и сказал:

— А давайте обсудим. Только сразу предупреждаю: я не согласен с Кантом во всём.

Каспар потер руки — призрачные, почти прозрачные, но от этого менее довольным выглядеть не перестал.

— Наконец-то, герр Веласкес. Я уж думал, вы забыли, что такое научный диспут.

Пиксель открыл глаза, потянулся и сел, приготовившись слушать. Или просто ждать, когда кто-нибудь уронит сыр. С котом никогда не угадаешь.

(Библиотека ЛОГОСа, поздний вечер. Каспар Лихт парит над кафедрой, сложив руки на груди. Леон стоит, опираясь на трость. Милица сидит за столом и готова записать самое интересное или самое нужное, рядом с ней пристроилась Ида, а Пиксель устроился на стопке книг и делает вид, что дремлет.)

Каспар:

— Как сказал многоуважаемый коллега Кант в «Критике практического разума», основным законом чистого практического разума является следующая максима: «Поступай так, чтобы максима твоего поступка могла стать всеобщим законом». Вопрос, который я хотел бы вынести на наше обсуждение: применим ли категорический императив к воскрешению души без её явно выраженного согласия?

Леон:

— Позвольте уточнить, герр Лихт. Вы говорите о воскрешении in absentia — когда душа не может дать согласия? Или о воскрешении вопреки её воле? Это две разные этические ситуации.

Каспар:

— Разумеется, я говорю о первом случае. Воскрешение вопреки воле — это прямое нарушение морального закона, и спорить здесь не о чем. Но когда душа находится в status passivus — неспособности выразить свою волю из-за аффекта, травмы или пребывания в так называемых «глухих слоях» Завесы, — тогда наш долг как носителей практического разума предписывает нам действовать. Вопрос: как именно действовать?

Милица:

— Простите, что перебиваю. В Сербии мы в таких случаях ставим банку с эфирными чернилами. Если чернила вспыхивают зелёным — душа согласна. Если красным — нет. Это не подходит?

Каспар (с лёгким раздражением):

— Фройляйн Милица, ваш эмпирический метод — это прекрасный пример апостериорного суждения, но он не решает вопроса о необходимости морального закона. Кант спрашивал не о том, как узнать волю души, а о том, какова природа долга по отношению к душе, которая не может себя выразить. Эмпирический индикатор — это всего лишь феномен, за которым стоит ноуменальная реальность свободы. Или вы полагаете, что цвет чернил способен заместить трансцендентальный акт свободного выбора?

Милица (помолчав):

— Я полагаю, что если душа не может говорить, надо искать другие способы её услышать. Не только чернила. Температуру, эфирный фон, образы, которые она проецирует. И это не философия, это практика.

Каспар:

— Однако практика без теории слепа, фройляйн Милица. Именно поэтому я и предлагаю рассмотреть вопрос с позиции рефлектирующей способности суждения. Леон, вы хотели возразить?

Леон (опирается на трость сильнее, его голос звучит спокойно, но с лёгкой насмешкой):

— Как сказал многоуважаемый коллега Каспар, Кант учил нас, что человек — цель, а не средство. Применяя эту максиму к душе, мы обязаны признать её субъектность даже в состоянии status passivus. Следовательно, наш долг — не «действовать за неё», а создать условия для проявления её автономии. Ваш категорический императив в чистом виде требует от нас не воскрешать, а ожидать, пока душа не сможет дать согласие сама. Даже если это ожидание продлится вечность.

Каспар (оживляется):

— Но позвольте! Ожидание in infinitum есть отказ от действия, что само по себе является действием — а именно, выбором пассивности. Кант не предписывает нам бесконечно откладывать моральный поступок. Если душа не может проявить свою волю, то наше бездействие равносильно признанию её не-субъектом, что противоречит принципу человеческого достоинства.

Леон:

— Согласен. Однако здесь возникает апория: с одной стороны, действовать без согласия — значит использовать душу как средство. С другой стороны, бездействовать — значит бросить её в «трансцендентальной заброшенности». Решение, как мне кажется, лежит в различении между воскрешением как возвращением в тело и помощью как сопровождением. Я не обязан возвращать душу в мир живых, но я обязан попытаться установить с ней диалог. Даже если диалог будет длиться годы.

Каспар:

— Диалог! Вы апеллируете к герменевтике, но герменевтика предполагает знание языка. Душа после смерти часто теряет способность к линейной речи, переходя на язык образов, боли, повторяющихся циклов. Как вы будете вести диалог с тем, кто говорит на языке, которого вы не понимаете?

Ида (робко поднимает руку):

— Простите, можно мне?.. Пиксель иногда пытается мне что-то сказать. Он не говорит словами, но я понимаю, когда он хочет есть, а когда — спать. Потому что смотрю на него. Может быть, с душами так же? Нужно просто смотреть и ждать?

Пиксель, услышав своё имя, открывает один глаз, чихает, и чернильница на столе на секунду вспыхивает зелёным.

Каспар (смотрит на чернильницу, потом на Иду):

— Das ist… anecdotal evidence. Не более того.

Милица (усмехается):

— Анекдотическое свидетельство, которое повторилось уже трижды за этот вечер. Может быть, пора признать, что кот — более надёжный индикатор, чем кантовская дедукция?

Леон (почти улыбается):

— Фройляйн Милица, вы предлагаете заменить категорический императив felis catus?

Милица:

— А почему бы и нет? Если мы не можем быть уверены в трансцендентальной свободе души, но можем эмпирически зафиксировать её реакцию на присутствие живого существа — разве это не даёт нам право действовать? Не на основе чистого разума, а на основе феноменологической очевидности.

Каспар (вздыхает):

— Вы скатываетесь в утилитаризм, фройляйн Милица. «Действуй так, чтобы принести максимальное благо максимальному числу душ» — это не этика, это бухгалтерия. Но я впечатлен уже тем, что вы употребляете термин «трансцендентальный» к месту и… разумно.

Леон:

— Герр Лихт, попросил бы вас проявлять уважение. И внесу свою лепту в обсуждение. А что, если золотая середина? Мы не можем ждать вечно, но не должны и действовать насильно. Поэтому я предлагаю: воскрешение-как-предложение. Мы создаём ритуальную форму, которая не подчиняет душу, а предлагает ей временное возвращение. Если она принимает — хорошо. Если нет — мы фиксируем отказ и прекращаем попытки. Это не нарушает категорический императив, потому что мы уважаем душу как цель, а не как средство.

Каспар (задумчиво):

— То есть вы постулируете этический статус ритуального предложения как медиума между действием и бездействием? Это… нетривиально. Однако где гарантия, что ваше «предложение» не будет воспринято душой как принуждение? Ведь сам акт предложения уже предполагает властную асимметрию: вы — живой некромант, она — умершая душа.

Леон:

— Гарантия — в языке. Я буду говорить с душой не на языке приказа, а на языке просьбы. «Если ты хочешь — возвращайся. Если нет — оставайся. Я не буду тебя судить».

Милица (тихо):

— А если она не понимает языка?

Леон (смотрит на неё):

— Тогда я буду молчать. Иногда молчание — единственный язык, который не причиняет боли.

Пиксель открывает оба глаза, чихает ещё раз, и чернильница вспыхивает зелёным, а затем красным, а затем снова зелёным.

Ида:

— Кажется, он не может определиться.

Каспар (бормочет):

— Наша дискуссия — тоже в тупике.

Он замолкает. Тишина в библиотеке становится плотной, почти осязаемой. Леон смотрит на Милицу, Милица — на Леона. Ида гладит Пикселя. Кот мурлычет.

Каспар (наконец):

— Мы не пришли к согласию. Но, возможно, согласие и не требуется. Важно, что мы обозначили границы проблемы. Завтра я запишу этот диспут в свой трактат. А сейчас — всем спать.

Он исчезает, оставив после себя запах старого пергамента и холодного воска.

— Ну, — говорит Ида, поднимаясь, — как вам? Я ничего не поняла, но было красиво.

— Фройляйн Милица, мы так и не поговорили толком о вашей диссертации. Оставьте мне текст, я посмотрю и завтра вечером мы обязательно поговорим, — Леон направляется к двери. Удар-пауза-удар. Звук трости раздается несколько медленнее, чем утром.

— Спасибо, герр профессор, — говорит Милица. — Я занесу папку на кафедру.

Леон кивает, не оборачиваясь.

Пиксель чихает в последний раз и залезает в сферу.

Книга пишется в рамках литмоба «Некроманты учатся»

Следите за нашей подборкой и читайте другие наши истории.

На следующее утро Милица проснулась с ощущением, что вчерашний вечер был сном. Диспут в библиотеке, тёмные глаза Леона, когда он говорил о молчании, Каспар, бормочущий про Канта, и рыжий кот, чихающий в чернильницу. Всё это казалось неправдой. Но боль в левом плече — она зацепилась за косяк, когда выходила из библиотеки — была настоящей, и это успокаивало. Боль не врёт.

Она оделась быстрее обычного, застегнула мантию на все пуговицы и вышла в коридор. В академии пахло утренним кофе, жареным хлебом и, как всегда, чем-то сладковатым — то ли консервантами из библиотеки, то ли призраками, которые всю ночь бродили по пустым аудиториям.

В столовой было шумно. Студенты с факультета кадаврики сидели за дальним столом и спорили о лучшем способе консервации пальцев. Скелетоники молчали — впрочем, они всегда молчали, потому что их декан считал, что разговоры мешают работе. Милица взяла поднос с кашей (той самой, которая иногда философствует) и села у окна, откуда был виден внутренний двор.

Ида ворвалась в помещение и тут же подсела к подруге, держа сферу с Пикселем на коленях.

— Ты видела Лаврентия? — спросила она, кивая в сторону угла, где за отдельным столиком восседал сын банкира в компании двух таких же богатых студентов. — Он сегодня получил зачёт по этике. Хотя я собственными ушами слышала, как он вчера спорил с лектором, что Кант — это «какой-то немец, который ничего не понимает в жизни».

— Уши могут ошибаться, — сказала Милица безучастно. Этот разговор начинал напоминать ей вчерашнее утро. И в чем-то она вдруг начала понимать Леона.

— Мои уши не ошибаются. Я, когда хочу, слышу, как в подвале призраки перешёптываются. Это труднее, чем подслушивать студентов.

Пиксель высунул лапу из сферы и попытался стащить кусочек хлеба с тарелки Милицы.

— Убери его, — устало сказала Милица.

— Он не ест, он просто изучает. Экспериментирует.

— С моим завтраком?

— С природой карманных миров.

Милица не стала спорить. Она поднялась, оставив недоеденную кашу Пикселю (который немедленно открыл маленький портал и утащил тарелку в неизвестном направлении), и пошла к выходу.

Её ждала лекция по энергетической геологии душ, которую вёл профессор Малакай Блэквуд. Он был молод, носил перчатку на левой руке и ходил с тростью — точь-в-точь как Леон, только причина была другой. Поговаривали, что он потерял несколько пальцев на ступне во время последней экспедиции в Завесу, когда пытался поймать фантома. Сам Блэквуд эти слухи не комментировал, но и не опровергал, только усмехался и говорил: «Если бы вы знали, что такое настоящий страх, вы бы не задавали глупых вопросов».

Лекция была скучной. Милица записывала формулы распределения эфирных потоков, краем уха слушая объяснения о том, как изменяется плотность Завесы в местах массовых захоронений. В середине занятия к ней подсел парень с соседнего ряда — тощий, с веснушками и вечно взъерошенными волосами. Его звали Марти, он учился на факультете малефицистики и специализировался на проклятиях.

— Слышала новость? — прошептал он.

— Какую?

— Лаврентий вчера отмечал зачёт в ресторане. Угощал всех шампанским. Говорит, что «теперь этика ему по зубам». Но он даже не открыл учебник.

Милица поморщилась.

— Это не новость. Это то, что все знают. Ну, вот мы с тобой знаем. И что?

— А то, что я — проклинатель. Моё дело — проклинать, а не знать.

Он отвернулся, но не ушел, сел рядом и задумался. Милица тоже задумалась. Она очень хотела задуматься о диссертации. Но получалось не очень хорошо. Нет, не так. Думать получалось, но вовсе не о диссертации.

В голове крутился вчерашний разговор с Леоном. «Я помогу вам». Он не шутил. И еще он ждал её сегодня — после обеда, в библиотеке. Милица проверила время. До назначенного времени оставалось четыре часа.

Она не знала, что скажет. Не знала, как начать. Но знала, что если не сейчас, то потом будет поздно. Почему поздно?

И еще Милица почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Возмущение? Или надежда?

Приглашаю вас в одну из необычнейших историй моба «Некроманты учатся»

СВЯЗАННЫЕ СМЕРТЬЮ

Библиотека ЛОГОСа к вечеру как всегда опустела. Эфирные лампы мерцали зелёным, и в их свете каменные стены казались влажными, как после дождя. Леон сидел за столом, положив перед собой раскрытую папку Милицы — её бакалаврскую диссертацию. Исписанные листы лежали веером, некоторые были отмечены на полях красными чернилами его мелким, аккуратным почерком.

Милица сидела напротив, стараясь не смотреть на его руки. Длинные пальцы, бледная кожа, лёгкая дрожь, которую он старался скрыть, переворачивая страницы.

Она смотрела в бумаги. В строчки, которые он уже успел исчеркать карандашом и чернильными пометками. Каждая буква начинала для нее приобретать особый смысл.

— Ваша аргументация во второй главе, — сказал Леон, не поднимая глаз, — страдает эмпирической избыточностью. Вы приводите четыре примера из практики, но не выводите из них общего принципа. Это не этика, это протокол наблюдений.

— А что должно быть вместо?

— Вместо этого — дедукция. От общего к частному. Кант…

— Не надо Канта, — перебила Милица. — Я его наизусть знаю. И его мыли не помогли ни одному призраку, которого я успокаивала.

Каспар, паривший над кафедрой, возмущённо зашевелился.

— Фройляйн Милица, позвольте заметить, что Кант не обязан помогать призракам. Он обязан давать нам ориентиры мышления. А вы смешиваете теорию с практикой — это методологическая ошибка.

— Господин Лихт, я пришла за помощью к профессору Веласкесу, не для того, чтобы слушать ваши… — она запнулась, подбирая слово, — ваши трансцендентальные дифирамбы.

— Дифирамбы? Это оскорбительно.

— Зато честно.

Леон поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на недоумение: он расслышал в интонациях Милицы досаду.

— Оставьте, Каспар. Фройляйн Милица права. Кант не должен быть единственным инструментом. Но, — он повернулся к Милице, — полностью отказываться от теории тоже нельзя. Без неё ваша диссертация станет сборником историй. А комиссия любит истории только с печеньем и за чашкой чая.

Милица открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь библиотеки приоткрылась.

В проёме стояла Марта Свон, декан факультета Ритуальной некромантии. Сухопарая, в безукоризненно белой блузке, с лицом, точно вырезанным из старой кости. Её глаза — маленькие, водянистые — пробежали по комнате: Леон, Милица, Каспар. Она искала повод для подозрения. И не находила. Досадно. Леон стоял у доски (и на доске были свежие надписи), Милица сидела за одной из парт, и чернила на ее пергаменте еще не высохли — явно писала.

— Веласкес, — сказала Марта, даже не поздоровавшись. — Вы здесь. Вот как.

— Как видите, фрау Свон.

— Консультируете студентку?

— Помогаю с диссертацией. Это входит в мои обязанности.

— В ваши обязанности, — Марта многозначительно выделила последнее слово, — входит многое. Некоторые пункты вы, кажется, предпочитаете игнорировать.

Каспар подплыл ближе, нависая над деканом. Она даже не вздрогнула — привыкла за сотню лет.

— Фрау Свон, — сказал призрак, — если вы намекаете на статью 17 Кодекса о недопустимости романтических отношений между преподавателем и студенткой, то позвольте вас заверить: единственные отношения, которые я здесь наблюдаю, — это мучительный процесс научного редактирования. Скучный, сухой и абсолютно этичный.

Марта Свон посмотрела на Милицу. Та сидела, придвинув стул к столу, и держала перо наготове. Никакого смущения, никакой краски. Только сосредоточенность.

— Хорошо, — сказала декан. — Но я буду следить.

— Это ваша обязанность, — ответил Леон, слегка поклонившись. — Это ваша работа.

Фрау Свон вышла, плотно закрыв дверь. Каспар фыркнул.

— Наглая женщина. Уже пыталась шантажировать вас, герр Веласкес? О… Я-то заметил, как она смотрела. Как будто знает что-то, чего не знаем мы.

— Она ничего не знает, — ровно сказал Леон. — Потому что ничего нет.

Милица почувствовала, как краснеет и опустила голову. Эти слова ударили её сильнее, чем камень. Он сказал это так спокойно, так уверенно… «Ничего нет». Значит, того вечера — поцелуя, смущения, его извинений — для него не было. Или было, но он решил забыть.

Буквы на пергаменте расплывались. Она заставила себя не думать. Забыть. Диссертация — вот, что важно. Иначе не получить диплом. И…

— Давайте продолжим, — сказала она ровно. — Вы говорили об общем принципе.

Леон кивнул и продолжил объяснять, как выстроить аргументацию от категорического императива к эмпатическому резонансу.

Он говорил спокойно, чуть хрипловатым голосом, иногда останавливаясь, чтобы подобрать слово. Милица слушала, записывала, но краем глаза заметила, как его рука все заметнее дрожала, когда он перекладывал лист.

Сначала она не придала значения. Потом увидела, как Леон побледнел. Ещё минуту назад его лицо было просто бледным — обычная для некроманта бледность. Теперь оно стало серым, почти прозрачным, как у призрака.

— Герр Веласкес, — сказала она, — вы в порядке?

— В полном, — ответил он, но голос его звучал непривычно глухо.

Каспар тоже заметил.

— Леон, у вас кровь.

— Что? — Милица встала, обошла стол.

Леон отодвинулся, но не успел. На левом рукаве его тёмно-зелёной рубашки, там, где кожаный наруч прилегал к локтю, расплывалось пятно. И оно увеличивалось прямо на глазах. Кровь сочилась сквозь ткань, все больше пропитывая ее.

— Это пустяки, — сказал Леон, пытаясь зажать рану рукой. — Не обращайте внимания. Продолжим.

— Пустяки не кровоточат так, — Милица уже стояла рядом. — Снимайте.

— Что?

— Снимайте наруч. И рубашку. Надо перевязать. Или вы…

— Это не…

— Я сказала — снимайте.

Каспар, висевший над ними, растерянно моргал.

— Мне выйти? — спросил он.

— Выйдите, — отрезала Милица, — если хотите. Главное — заткнитесь.

Призрак покраснел — насколько может краснеть призрак — и испарился, оставив после себя странный шлейф в виде призрака старого пергамента.

Леон тяжело сел на стул и замер. Милица сама расстегнула пряжку на его кожаном наруче. Он вздрогнул, но не сопротивлялся. Пальцы её дрожали — и она злилась на себя за это. Стянула наруч, положила на стол. Потом начала расстёгивать пуговицы на его рубашке. Ткань была дешёвой, плохо отглаженной, с заметными потёртостями на манжетах и вороте. Он носил её каждый день. Значит, единственная… Почему-то Милице стало горько.

— Не надо снимать полностью, — сказал он тихо. — Достаточно спустить с плеча.

Она послушалась. Левый рукав сполз вниз, открывая бледное плечо и глубокую странную рану. Будто кто-то копьём проткнул. Края были рваными, воспалёнными, но не гноились. Явно болезненно. И кровь всё ещё сочилась, медленно, не останавливаясь.

Милица сжала зубы.

— Что это?

— Сон, — ответил Леон. — Копьё. Женщина, которая кричит.

— Почему вы не зашили?

— Не придал значения. Все нормально. Пройдет.

Она достала из кармана своей мантии чистый платок — серый, в мелкую клетку, всегда носила с собой на случай, если нужно вытереть чернила или зажать кровь очередному зомби, сбежавшему от кадавриков. Сложила платок в несколько слоёв, прижала к ране. Леон вздрогнул, сглотнул.

— Держите, — грубо сказала Милица, накрывая платок его ладонью. — Плотно. Слышите меня? Леон?

Он открыл глаза и кивнул.

Сама нашла в шкафчике у стены маленькую аптечку — йод, бинты, ножницы. В библиотеке всегда был порядок — Каспар следил за этим.

Потом она обрабатывала края раны, а Леон смотрел в сторону.

— Милица, — сказал он вдруг. — У меня есть вопрос.

— Да?

— Если рубашку постирать немедленно, она высохнет к утру?

Она замерла. Не ожидала. Не о ране, не о том, что он опять провёл ночь в кошмаре. О рубашке.

— У вас… это единственная? — спросила она тихо.

Он не ответил. Отвернулся.

Милица закончила перевязку. Затянула бинт, проверила, не слишком ли туго. Потом взяла его руку, лежавшую на столе, и сжала пальцы.

— Высохнет, — сказала она. — И я всё сделаю. Постираю, отглажу, утром будет у вас. А если нужно…

— Не нужно. Зачем вам это? — сказал он, не глядя на неё.

Милица долго молчала. Эфирные лампы мерцали зелёным. Тишина стала плотной, почти осязаемой.

— Затем, что вы мне не безразличны, герр Веласкес, — сказала она наконец. — Хотя и делаете вид, что вам это не нужно.

Он медленно повернул голову. В его глазах, тёмных, чуть раскосых, мелькнуло что-то необычное. Но он ничего не сказал. Только кивнул.

Милица отпустила его руку. Встала.

— Завтра принесу вашу рубашку. А пока — не снимайте повязку. И ради всего святого, попросите Каспра не ворчать. Вам нужен покой.

Каспар, который всё это время парил под потолком, делая вид, что его нет, обиженно фыркнул:

— Я никогда не ворчу. Я аргументирую. Вас раздражает логичность аргументации, фройляйн?

— Главное, аргументируйте молча, — буркнула Милица, собирая свои бумаги.

Она вышла, не оглядываясь. Но в дверях остановилась на секунду, прижала ладонь к косяку и тихо сказала:

— До завтра, Леон.

— До завтра, — ответил он.

Дверь закрылась. Леон опустил голову, рассматривая перевязанную руку. Бинты были наложены аккуратно, ровно, с заботой, к которой он не привык. На столе так и лежал окровавленный наруч. Он взял его в руки, повертел, потом положил обратно.

— Каспар, — сказал он. — Вы здесь?

— Здесь, — отозвался обиженный призрак-философ из угла. — И молчу. Аргументированно.

— Спасибо.

— Не за что. Она права. Вы нуждаетесь в заботе. Даже если отрицаете это.

Леон не ответил. Отодвинул папку с диссертацией, закрыл глаза. В груди ныло, плечо пульсировало, но хотя бы кровь больше не текла. Платок Милицы — серый, в клетку — лежал рядом, пропитанный красным. Он аккуратно сложил его.

— Каспар…

— Что угодно, коллега?

— Здесь есть что-нибудь… одеться?

— Мантия? Мантия есть. Студенческая, но вам все равно… или нет?

— Мне все равно, — подтвердил Леон.

Он накинул принесенную призраком темно-фиолетовую мантию, и положил платок Милицы в карман.

Потом встал, взял трость и побрёл к выходу.

Эфирные лампы гасли одна за другой. Библиотека погружалась в темноту, и только запах воска и старой бумаги оставался висеть в воздухе.

Новая книга нашего мобаНЕКРОДЬМА И ВЕДЬМОМАНТ.

Юная ведьма отправляется магическую академию с великими надеждами, ответственным поручением и тяжким грузом прошлого.

Милица вышла из библиотеки и быстро, почти бегом направилась к лестнице. Сердце колотилось. Она боялась, что кто-то увидит её с его вещами, увидит эту рубашку в её руках и донесёт Марте Свон. И тогда Леону придётся снова стоять перед советом, объясняться, оправдываться, снова переживать унижения. Она не могла этого допустить.

Она не заметила, как оказалась на чердаке.

Там было темно, холодно, пахло сухой древесиной и пылью. Свет пробивался только через маленькое окно, затянутое старой паутиной. Идеальное место для одиночества. Идеальное место, чтобы её никто не увидел. И главное — никто не подумал бы искать её здесь, потому что чердак считался «обиталищем призраков». Призраки за своей обыденностью юных некромантов мало интересовали. Самое безопасное место.

Милица села на ящик, развернула рубашку и впервые как следует рассмотрела её. Ткань была старой, вытертой до блеска на локтях. Воротник был поношен, пуговицы — только выглядели одинаково, с разными оттенками, будто их меняли несколько раз. Она провела пальцами по ткани: заштопанный рукав, неправильно пришитая пуговица на манжете. Если бы кто-то увидел это, то сразу понял бы, что Леон беден. Не просто скромен, а по-настоящему беден, так беден, что у него нет даже сменной рубашки. И это стало бы его новым унижением.

Она сжала зубы, достала таз и ведро. Вода нужна холодная, а лучше ледяная: кровь отстирывается только так. С этим проблем в Академии не было.

Опустила руки в ледяную воду и замерла на мгновение — холод обжёг пальцы, будто она сунула их в снег. Немного подождать, пока ткань намокнет, пока запекшаяся кровь начнет отходить.

Милица терла ткань бережно, следя, чтобы не повредить слабые места. Старая рубашка держалась на честном слове; некоторые нити уже были почти не видны, и Милица боялась, что ткань просто не выдержит и порвётся под её пальцами. Вода темнела, становилась буроватой, и Милица меняла её снова и снова. Холод от воды поднимался по рукам, но она не останавливалась. И чтобы не дать себе расплакаться, она смотрела на маленькое окно, за которым покачивались ветки старого дерева. И думала о том, что Леон Веласкес — единственный человек в этой академии, который действительно заботится о других. И студенты его любят. И что она, Милица, сможет сделать для него хоть что-то.

Когда вода наконец стала прозрачной, она выжала рубашку и развесила её на верёвке, натянутой между балками. Ткань потемнела от влаги, но пятна исчезли почти полностью. Как высохнет, надо бы укрепить некоторые места штопкой… Что ж, до рассвета далеко, все успеет.

Когда Милица спустилась на третий этаж, было уже далеко заполночь. Коридоры были пусты — по ночам все же студенты предпочитали спать. Преподаватели зорко следили за выполнением этого правила. Пробовали следить и за призраками, но это оказалось непродуктивно и теперь требование соблюдали только студенты.

Милица проскользнула в общую прачечную, где стояли чугунные утюги. Разогрела один на плите, дождалась, пока он станет достаточно горячим, и начала гладить.

Рубашка вскоре стала почти сухой, только манжеты и ворот оставались влажными. Девушка старательно отглаживала складки, расправляла воротник, разглаживала манжеты. Ткань под утюгом шипела, и в воздухе пахло мылом и старой, хорошо простиранной тканью. Через полчаса она наконец закончила. Ни пятен, ни складок. Чистая и свежая рубашка, как новая.

Девушка улыбнулась, прижала к себе ткань на мгновение. Вдохнула запах — теперь она пахла не кровью и не болью, а только мылом и тёплым железом, и немного им, своим хозяином. Теперь можно заштопать. Как раз к рассвету успеет.

Тихо вышла из прачечной, когда солнце уже начинало подниматься над крышами.

Руки все еще болели от холодной воды. Пальцы покраснели, кожа на костяшках стянулась, но она чувствовала странное удовлетворение.

Она тихо вернулась в свою каморку, легла, прикрыла глаза и через минуту уже спала.

Новая история нашего моба уже ждет вас!

Прочь из хранилища, некромант!

Вечер в библиотеке ЛОГОСа по традиции начинался с тишины. Эфирные лампы зажигались в сумерках, отбрасывая по традиции зелёные круги на книжные корешки, и только шелест страниц нарушал покой. Сегодня тишина была особенной — напряжённой, как перед грозой.

Милица пришла ровно в семь. Она положила перед Леоном папку с переписанной диссертацией и села напротив, стараясь не смотреть на него слишком долго. Он взял листы, пробежал глазами по строчкам, кивнул — и в этот момент дверь библиотеки распахнулась.

Профессор Свон. Вновь вошла без стука. Её каблуки цокали по каменному полу с неприятной регулярностью. За ней, чуть прихрамывая и опираясь на трость из тёмного дерева, следовал декан Теодор Альтманн. Его треснувшая линза поблёскивала в свете ламп, и лицо выражало привычную усталую брезгливость.

— Веласкес, — сказала Марта, — мы пришли поговорить о диссертации фройляйн Милицы. Поскольку я её декан, а герр Альтманн — декан вашего факультета, нам необходимо удостовериться, что работа соответствует академическим стандартам.

— Мы пришли не для того, чтобы мешать, — добавил Альтманн, — а чтобы помочь. В конце концов, фройляйн Милица — одна из лучших студенток, и её работа должна быть безупречной.

Марта села за стол, водрузив перед собой экземпляр диссертации.

— Основная проблема, — начала она, перелистывая страницы, — в формулировке темы. Вы называете её «Эмпатический резонанс как этическая основа посмертного согласия». Это слишком расплывчато. Что такое «эмпатический резонанс»? Это магия? Это наука? Это чувство? Смешение недопустимо.

— Я согласен, — сказал Альтманн, садясь напротив. — Работа должна опираться на чёткие категории. Либо вы говорите о магии, либо о философии. Третьего не дано.

Леон поднял голову.

— Фройляйн Милица пишет о явлении, которое не вписывается в стандартные категории, — заметил он. — Эмпатический резонанс — это не просто магия и не просто философия. Это их пересечение. И если мы не можем дать ему чёткого определения, это не значит, что его не существует.

— Вы уходите от ответа, — отрезала Марта. — Как я могу оценить работу, если я не понимаю, о чём она?

— Возможно, вам стоит перечитать первую главу, — вмешался Каспар, появляясь из тени стеллажа. — Там это объяснено достаточно подробно. Если вас смущает терминология, я могу рекомендовать несколько работ по феноменологии, где…

— Спасибо, герр Лихт, — перебил Альтманн. — Но, насколько я понимаю, профессор Свое предпочла бы услышать мнение самой студентки. И ее аргументацию.

Все взгляды обратились к Милице. Она сидела неподвижно, сжимая перо в руке, и смотрела на лист перед собой. Пауза затянулась.

— Хорошо, — сказал Леон, нарушая неловкость. — Тогда объясню я. Фройляйн Милица утверждает, что эмпатический резонанс — это способность чувствовать посмертные состояния не через ритуал, а через прямое восприятие. Это не требует заклинаний. Это требует лишь присутствия и внимания. Но для того, чтобы превратить это в этический аргумент, нужно показать, что это восприятие может служить основанием для решения, а не просто быть субъективным ощущением. Именно этому термину она посвящает первую главу, рассматривая все вероятные…

— То есть вы хотите сказать, — подхватил Альтманн, — что студентка предлагает «почувствовать» согласие души, и это заменит формальный ритуал?

— Нет, — ответил Леон. — Я хочу сказать, что это может быть одним из факторов, которые учитываются при принятии решения. Не заменой, а дополнением. Это делает этику более гибкой.

— Гибкость — это опасный термин в этике, — заметила Марта. — Он позволяет оправдать любое нарушение правил.

Каспар не выдержал.

— Гибкость, фрау Свон, не означает беспринципность. Это означает способность адаптировать принципы к конкретным ситуациям. Вы предпочитаете жёсткость, которая часто оказывается просто ригидностью мышления.

— Я предпочитаю порядок, — отрезала Марта.

— А я предпочитаю здравый смысл, — парировал призрак. Он недолюбливал фрау Свон.

Альтманн поднял руку, прерывая спор.

— Мы пришли не для того, чтобы обсуждать методы герра Лихта. Мы пришли, чтобы понять, насколько работа к защите. Судя по тому, что я вижу, формулировки требуют доработки. Тезисы недостаточно чёткие, переходы между главами слишком размытые. Фройляйн Милица, вы готовы переработать эти части?

Милица подняла глаза.

— Безусловно, профессор. Я уже работаю над этим. Мне посоветовали проконсультироваться у профессора Веласкеса, — ответила она. — Я уточнила формулировки, добавила примеры и перестроила структуру. Я сдала обновлённый вариант герру Веласкесу вчера, и сейчас он как раз пригласил меня для указания дальнейших замечаний.

— Я только начал читать, — признался Леон. — Но первые впечатления положительные.

— Это не одобрение, — заметил Альтманн. — Я надеюсь, вы не собираетесь защищать работу с моим недовольством, Веласкес.

— Я собираюсь защищать работу, когда она будет готова, — твёрдо ответил Леон. — Ни раньше, ни позже.

Тишина стала почти осязаемой. Милица опустила глаза на свои заметки, но краем глаза следила за Леоном — за тем, как он держит трость, как его пальцы слегка дрожат, — вновь! — когда он переворачивает страницу.

В этот момент в библиотеку заглянула Ида — сначала просунула голову, потом аккуратно, как призрак втянулась в библиотеку, а следом за ней, прямо в воздухе, плыла сфера с Пикселем. Кот, как всегда, дремал, но как только он учуял Леона, он немедленно проснулся и начал тереться о стекло сферы.

— Простите, что я без стука, — сказала Ида, смущённо улыбаясь. — Я просто искала книгу по истории некромантии… Можно?

— Мы обсуждаем диссертацию, — ответил Каспар недовольно. — Но вы можете остаться, если хотите.

— Ой, нет, — Ида сразу испугалась. — Тогда лучше я пойду. Я не хочу мешать. Но Пиксель… он почему-то хочет к вам, профессор.

Она открыла сферу, и кот, не обращая внимания на присутствующих, спрыгнул на стол, прошёл по разложенным бумагам и уселся рядом с Леоном. Помурлыкал, приветствуя своего любимца. И внимательно оглядел заседавших.

Марта Свон брезгливо поморщилась.

— Надеюсь, этот кот не является частью диссертации, — сказала она.

— Пиксель — это не кот, а экзистенциальная случайность, — пискнул от двери тонкий голосок. — Так сказал сам герр Лихт. И если уж на то пошло, Пиксель сейчас единственный, кто показывает нам, как выглядит настоящий комфорт.

Берта, как всегда, защищала своего любимца. Она подошла к столу и положила перед Каспаром стопку книг.

— Простите, что отвлекаю, Я принесла вам труды по кантовской этике, которые брала. Вы говорили, что они вам нужны для трактата.

Каспар посмотрел на книги, потом на Берту. Его лицо выразило смесь удивления и лёгкого раздражения.

— Я не просил вас их приносить так быстро. Кант требует уважительного изучения.

— А я решила, что они вам нужны.

Берта смотрела на него с вызовом, и Милице показалось, что она пытается повторить её способ общения — не ждать, а действовать.

Каспар взял книги и начал перебирать их, делая вид, что сосредоточен на проверке. Но периодами поглядывал на стоящую и невесть чего ожидающую однокурсницу своей пра-пра-пра-пра-правнучки

— Так вот, — недовольно продолжил Альтманн, возвращаясь к разговору, — я предлагаю переформулировать тему. Например: «Этический статус эмпатического резонанса в посмертной практике». Это звучит строже.

— Это звучит менее точно, — возразил Леон. — И лишает работу оригинальности. А работа в своем роде… уникальна.

— Это совершенно не требуется для получения оценки. Требуется научность.

— Научность не должна исключать ясность. Если тема непонятна, никто не будет её читать.

В один голос заявили уважаемые деканы.

Спор разгорался. Марта и Альтманн говорили резко и уверенно, Леон держался ровно и отстраненно, как всегда. Словно вокруг был цирк. Сама Милица не вмешивалась. Она сидела и записывала каждое замечание, чтобы потом разобраться. И боялась рот открыть, ибо изо рта так и рвались колкости.

В какой-то момент Каспар сказал:

— Вы все правы. И вы все не правы. Проблема в том, что вы пытаетесь втиснуть живое явление в мёртвые схемы. Фройляйн Милица как никто другой, понимает, что это невозможно. Дайте ей возможность говорить и делать.

Тишина. Марта сжала губы.

— У вас слишком большое самомнение, — процедила она. — Если мы не можем прийти к единому решению, я предложу перенести обсуждение на заседание факультетского совета.

Леон взял трость и встал.

— Это не нужно, — сказал он. — Мы доработаем формулировки к следующей неделе. И вы увидите, что работа соответствует всем требованиям. А сейчас, с вашего позволения, я покину вас.

— Мы ещё не закончили, — напомнила Марта.

— И тем не менее, — ответил Леон. — С вашего позволения, декан. Фройляйн Милица не единственный, хотя и весьма одаренный, студент академии. Мне хотелось бы помочь и другим. А вы вполне справитесь сегодня и без меня.

Марта бросила взгляд на Милицу, потом на Альтманна. Альтманн поднялся, и они с Леоном направились к выходу. Пиксель, потянулся, махнул хвостом и зашагал за ними, гордо подняв хвост. Марта Свон фыркнула и тоже покинула библиотеку, устремившись за мужчинами.

Ида, оглядевшись, решила тоже уйти. А Берта осталась у стола.

— Берта, ты-то зачем пришла? — спросила Милица, когда они остались вдвоём (и с призраком, который парил в воздухе).

Берта пожала плечами.

— Всё по твоему совету. Я просто хочу понять, что он чувствует. Но не как призрак, а как… ну, как тот, кто всё ещё здесь. Я хочу сказать ему, что он не должен быть один.

Каспар сделал вид, что не слышит, но Милица заметила, как его призрачное лицо на мгновение смягчилось.

«Она делает то же, что и я, — подумала Милица. — Она идёт вперёд. Неужели это со стороны выглядит так очевидно и грубо?»

— Что ж, — сказала Милица, собирая бумаги, — тогда я, пожалуй, тоже пойду. Удачи тебе, Берта.

Она вышла, оставив Берту и Каспара в зелёном свете эфирных ламп.

Приглашаю вас прочитать еще одну историю моба от Энн Шейх «Свет твоей тьмы» https:// /books/view/68965

Ночь была тихой. Тишина должна была успокаивать и умиротворять. Но тишина только делала каждый шорох ярче, чем он есть на самом деле.

Милица лежала на своей кровати, глядя в потолок с его семнадцатью трещинами, и считала их снова. Семнадцать. Она могла бы нарисовать их с закрытыми глазами.

На соседней кровати спала Марта. Соседка дышала ровно, иногда посапывала. Её дыхание было слишком громким — или это только казалось, потому что в голове Милицы крутилось одно и то же: он не смотрит на меня так, как тогда. Он не смотрит на меня вообще.

Она сжала зубы, зажмурилась, попыталась отогнать мысли. Но мысли возвращались.

Четыре дня работы в библиотеке. Четыре дня он поправлял её формулировки, спорил с Каспаром, иногда позволял себе короткую улыбку, когда Пиксель приходил в библиотеку. И ни одного взгляда, который сказал бы больше, чем полагается преподавателю.

Слёзы. Сама она не плакала — но слёзы вытекали сами, смачивая подушку. Нос забился, дышать стало почти невозможно. Она боялась, что всхлипы разбудят Марту. А если Марта проснётся — утром все факультеты будут знать. И как она плакала, и как тихо скулила, и как лежала неподвижно, боясь пошевелиться.

Она не могла оставаться здесь. Поднялась бесшумно. Она умела — в деревне, где скрип половицы мог разбудить всю семью, попробуй, не развей в себе чувствительность. Накинула мантию поверх ночной рубашки, выскользнула за дверь и прикрыла её. Дверь скрипнула, тихонько, но… Нет, Марта все сопела.

В коридоре было холодно. Эфирные лампы мерцали зелёным, и их свет ложился на каменные стены пятнами, похожими на плесень. Запах воска и старого камня смешивался с запахом сырости и дыма. Милица прислонилась к стене у оконного проема и закрыла глаза.

Из тени выдвинулась фигура. За ней — ещё одна. Призраки. Четверо. Они стояли в полуметре от неё, смотрели, не двигаясь. У одного вместо лица был туман, но угадывались очертания глаз и рта. Ткань его одежды была серой, почти прозрачной.

— Вы не спите, — сказал тот, что без лица.

— Не сплю, — ответила Милица.

— Вы плачете, — сказал другой, старый, с длинной бородой, сквозь которую просвечивала каменная стена.

— Я хочу побыть одна. Пожалуйста.

Они не ушли. Они смотрели, и в их взглядах не было злобы, только любопытство. Как будто они ждали, что она сделает что-то интересное.

— Я всегда старалась понять вас. И сделать так, чтобы вы… почему вы не можете просто понять? Я хочу быть одна!

Призраки шевелились, словно медузы в море — Милица однажды видела в смартмаке у Иды — и не исчезали.

Всхлипнув громче, Милица зажала рот и пошла к лестнице. Призраки смотрели ей вслед.

Девушка поднималась выше. Ступени были каменными, холодными, и её босые ноги быстро замерзли. Третий этаж, четвертый. Коридоры пусты: ни теней, ни голосов. Наконец коридор, в котором не было ни одной двери. А окно в конце было. С широким каменным подоконником. Узкое, с витражом, на котором был изображён основатель академии с книгой в руках. За стеклом — ночной двор, залитый луной.

Милица остановилась у окна, оперлась ладонями о подоконник. Камень был холодным, гладким, и его поверхность была такой же, как всё в этом мире: безучастным к её боли.

Она не заметила, как заплакала вновь. Слёзы текли сами, без звука, и она не вытирала их. Она стояла и смотрела на пустой двор, на далёкие крыши, на звёзды, которых почти не было видно — свет эфирных ламп делал их тусклыми, почти несуществующими.

Она не слышала, когда он подошёл. Услышала только лёгкий стук трости — дерево о камень — и повернулась.

Леон стоял в нескольких шагах от неё. Бледный, с тенями под глазами. В левой руке — трость, на правой — повязка, которую она сама наложила несколько дней назад. Он выглядел так, будто не спал уже которую ночь.

Она хотела отвернуться, спрятаться. Но он уже увидел. Он всегда видел. И все

— Вы не спите, — сказал он. Те же слова, что и призраки.

— Не сплю, — ответила она.

Он шагнул ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки. Смотрел на неё, и в его взгляде не было жалости. Но что-то похожее на понимание все же было.

— Не плачьте, — сказал он. — Это не поможет.

— Я знаю, — ответила она. — Но иногда помогает просто… то, что есть… или…

Она сбилась, замолчала. И снова некрасиво всхлипнула.

— Вам нужно позаботиться о себе, — сказал он. — Скоро все закончится, фройляйн. Вы защитите диссертацию. Получите распределение. У вас будет насыщенная, интересная жизнь. И вы никогда не вспомните, как плакали однажды ночью.

— А вы? — спросила она.

— Это не важно. Важно, что вам выпадет шанс изменить свою жизнь.

Она не ответила. Плакала. А Леон так и не подошел ближе. И смотрел в окно.

— Почему вы здесь? — спросила она. — Почему не спите?

— Ночью лучше думается.

— Вы бледнее обычного, — сказала она. — Как ваша рука?

— Всё в порядке. Не беспокойтесь. Со мной действительно все в порядке.

— Это не значит, что я не могу спросить вас об этом! — сказала она.

— Понимаю.

Леон отвернулся к окну. Милица видела его отражение в стекле — бледное, неподвижное, как у статуи.

— Что с вами, Леон? С вами ведь что-то происходит… — сказала она. — Я знаю. Вы скажете?

— Это неважно.

— А что для вас важно?

— Вы. Ваш покой. Ваше будущее.

Такой ровный, такой механический голос.

— А вы циничны, герр профессор, — констатировала Милица.

Он так и не переоделся. На нем по-прежнему была и та самая рубашка, и тот же самый кожаный жилет с удобным поясом. В поясных сумках-карманах удобно размещались кусок пергамента, перо, немного эликсиров и возможно какой-нибудь артефакт. А возможно и горсть улыбок.

— Вы знаете, что приносит мне покой, отчего же не воспользуетесь?

Ей хотелось, чтобы этот непробиваемый истукан оторвался от созерцания неизведанного нигде. И тоже испытал боль, которая сейчас буквально затапливала девушку.

— Это не важно.

— Леон.

Она шагнула ближе. Он не отошел.

— Это важно, — сказала она. — Даже если вы не хотите быть со мной, это всё равно важно. Я не могу перестать думать о вас.

Тишина. Эфирные лампы продолжили свое шипение где-то в коридоре.

— Каспар… господин Лихт считает…

— Ради всех мертвых, Леон… перестаньте! Ведь вы живой! Вы не механическая машина для философских трактатов! Вы видите сны, а не зыбучие пески вместо них!

Он внимательно смотрел на девушку перед собой. Ночь и правда была волшебна.

— Да, — сказал он наконец. — Это сны. Каспар считает вас самой одаренной студенткой за последние сто лет. Вы знали?

— Мне лестно. Обязательно поблагодарю его завтра.

— И он считает, что я должен обратиться к вам как к специалисту.

И тогда Милице стало страшно. Потому что в черных узких глазах профессора она впервые увидела человеческие чувства. И это было вовсе не равнодушие. Тьма. Настоящая тоскливая тьма безысходности. Вот что это было.

— Стоит мне заснуть, я вижу странные картины. Вижу, как умирают люди. Чувствую их боль. И когда я просыпаюсь, эти раны на мне. Реальные.

Она не отвела взгляда.

— Это проклятие, — сказала она. — Помогают амулеты. Но лучше ловец снов. Вы ведь знаете это. Кому вы перешли дорогу, Леон? Может быть, все можно исправить.

— Проклятие? — он усмехнулся, но усмешка была горькой. — Я не знаю, кого я мог обидеть так, чтобы получить проклятие. Амулеты помогали. Сначала. Но теперь даже ловец не останавливает сны.

— И что вы сделали дальше?

— Я перестал спать.

Милица задумалась. Конечно, варианты есть. Но это нужно проверить. Только…

— Мне нужно увидеть.

Ответом — непередаваемый взгляд.

— Леон, ради всех покойников! Вы пришли ко мне как к специалисту. Так и дайте мне проявить себя как специалиста! Сколько вы не спали?

— Пять… нет, это шестая ночь.

— Милосердный Бог, на чем же вы держитесь?

Вопрос был больше риторический, но Леон ответил:

— Мы беседуем… я думаю… ночь — лучшее время, чтобы думать.

— Я все поняла, — резко ответила девушка. — Значит, проблем у нас не будет. Идемте, профессор.

— Сейчас?

— А вы предпочтете слушать тишину вместо того, чтобы разобраться?

Новая история от Ольги Захаренко уже ждет вас!

«Тебя могут услышать» https:// /books/view/69031

Комната Леона была маленькой, тёмной, с каменным полом и единственным окном, выходящим на внутренний двор. Эфирные лампы не горели — он попросил Милицу погасить их перед тем, как лечь. Свет мешал. Свет был частью реальности, а он собирался уйти из неё.

Он сидел на краю кровати, опираясь на трость, и смотрел в темноту. За окном было пусто. Двор спал. Только где-то далеко, внизу, слышалось шипение пара — котлы никогда не останавливались.

— Это важно. Выполнить сложно, но вы постарайтесь, — попросила Милица. Она стояла у двери, прислонившись к косяку. Голос её был тихим, ровным, почти безжизненным. Она старалась не показывать волнения. И у неё получалось, почти.

— Я постараюсь, — ответил Леон. — Не сходить с места. Не пытаться контролировать сон. Смотреть и запоминать.

— Именно, — она подошла ближе, поправила сетку ловца. — Вы должны стать наблюдателем, а не участником. Если вы начнёте вмешиваться я могу не почувствовать вас. И тогда…

— Я знаю, — Леон поднял голову. В темноте его глаза казались абсолютно черными. — Но вы будете здесь… Это…

— Я буду здесь, — упорно выговорила Милица. — Я войду через десять минут после того, как вы заснёте, профессор. Я буду смотреть. Мне нужно все увидеть самой. И убедиться, что мои подозрения неверны.

— Какие подозрения?

Она не ответила. Покачала головой и повторила:

— Ложитесь, профессор. Когда проснётесь — я расскажу.

Леон не стал спорить. Он знал Милицу — она не говорила того, о чём не была готова говорить. Он лёг на спину, поставил трость рядом с кроватью, закрыл глаза. И только тогда понял, что устал, что не удержится в этой черте. Чем-то это напоминало выход через Завесу…

Милица стояла у двери, в темноте, прислушиваясь, как дыхание Леона замедлялось, как скрипнула едва-едва кровать — развернулся удобнее. Вглядываясь сквозь темноту, она различила, как пальцы перестали сжимать край одеяла, как расслабились мышцы. Через минуту она бесшумно выскользнула за дверь и прикрыла её.

В коридоре было холодно. Девушка прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

«Через десять минут, — сказала она себе. — Через десять минут я войду. Всего десять минут. Ничего не успеет произойти».

Она считала. Пять, шесть, семь. Сердце билось слишком громко.

Когда прошло десять минут, она толкнула дверь и вошла.

В комнате было темно. Леон лежал неподвижно, его лицо было спокойным, почти безмятежным. Но когда она подошла ближе, она увидела, что его пальцы подрагивали. Он уже был внутри сна.

Милица села на стул рядом с кроватью, вытянула руку и положила ладонь на его запястье. Пульс был ровным, но слишком быстрым. Глаза под веками двигались — он видел сон.

Она закрыла глаза и последовала за ним.

Земля была горячей. Сухой. Потрескавшейся. Леон стоял посреди пространства, и ветер, пахнущий пеплом, бил ему в лицо. Небо было пепельным, без солнца, без облаков, без признаков времени. Он знал это место. Он уже не раз видел его во сне.

Позади — хижина. Нелепый, наспех поставленный сарай из веток и листвы какого-то широколистного растения. Ветки высохли и слабо потрескивали.

Хижина была старой, с обугленной дверью и провалившейся крышей. Изнутри доносился слабый, едва слышный звук — потрескивание углей, которые догорали, не давая тепла, только свет.

Леон знал, что должен войти. Он должен войти, как делал это всегда. Но Милица сказала не сходить с места. И он остался стоять там, где осознал себя.

Смотрел на хижину, и в груди росла тяжесть. Раньше он всегда входил. Там внутри горела лампа — масляная, старая, почти опустевшая. Её свет был жёлтым, тусклым, и в нём угадывались силуэты. Стены лачуги покрывали примитивно вырезанные осколком камня знаки. У дальней стены — алтарь из чёрного дерева.

А потом хижина вспыхнула.

Пламя возникло из ниоткуда — изнутри, снаружи, из самой земли. Оно было неестественным, белым в центре и багровым по краям, как рана. Леон смотрел, как пламя пожирает стены, как камень начинает трескаться от жара, как дверь отваливается и падает в огонь.

Странно. Раньше ему казалось, что пожар случился из-за искры от лампы…

Из хижины выбежали две фигуры. Тоже странно: во сне в хижине Леон всегда оставался один…

Фигуры были тёмными, расплывчатыми, как тени на воде. Леон не мог разглядеть лиц — очень далеко. Видел только, что одна фигура высокая, а второй, бежавший от огня — маленький, худой, как ребенок. Они бежали, не оглядываясь, исчезая в пепле, и пламя следовало за ними, как живое.

А потом он услышал крик.

Женский голос. Высокий, пронзительный, полный гнева и злобы.

Леон не понимал слов, но он знал, о чём она кричит. Он слышал этот крик раньше, каждую ночь, в каждом сне.

«Ты не должен был брать это».

Он повернулся на звук, с трудом оторвавшись от созерцания огня.

Копьё летело прямо в него. Длинное, с наконечником из чёрного дерева, острое, как сломанная кость. Оно неслось, рассекая воздух, и Леон понимал, куда оно направлено. В сердце. Он видел это, знал это, чувствовал, как замирает в ожидании удара.

И в этот момент перед ним появилась Милица.

Она возникла из ниоткуда, из дыма и света, который не был светом. Шагнула вперёд, заслонила его собой, и копьё остановилось в сантиметре от её груди. Замерло. Повисло в воздухе, как будто время остановилось.

Леон кричал: «Нет! Уходи!», но она так и стояла между ним и его смертью.

— Не здесь, — сказала она тихо. — Не сейчас.

Пламя погасло. Хижина исчезла, и Леон остался один в пустоте.

— Просыпайся, — услышал он. — Теперь просыпайся.

Если ван нравятся книги о некромантах и магических академиях — а это действительно очень увлекательно! — приглашаю вас в новинку от Екатерины Верейской

Непокорная ученица магистра Смерти https:// /books/view/69013

Он проснулся с криком.

Саднящее горло, сердцебиение, панический ужас — вот что он чувствовал. Но он проснулся. Сердце колотилось так сильно, что он чувствовал его удары в висках, в пальцах, чуть не в каждой клеточке тела. Он хотел вскочить, но не мог — тело не слушалось.

— Все в порядке, Леон. Все хорошо, вы проснулись.

Милица сидела рядом. Её лицо было бледным, спокойным, но в глазах он заметил усталость.

— Ты… — он попытался встать, но она мягко прижала его руку к кровати.

— Лежите. Сейчас не надо.

— Ты вошла в мой сон. Ты… — он запнулся. — Ты могла умереть.

— Я не умерла. И ты не умер. Видишь? Все хорошо, мы вернулись.

Она убрала руку и откинулась на спинку стула:

— Голова болит?

Он прислушался к себе. Голова действительно болела — тупая, ноющая боль. Ран не было. Ни порезов, ни шрамов. Только пульс, слишком частый, и холодный пот, который он ощущал.

Леон кивнул, решил все же встать. Но не рискнул. Тело едва слушалось. Не хотел выглядеть совсем беспомощным.

— Что это было? — спросил он.

— Это был сон, Леон. — Милица помолчала. — Вы можете поговорить со мной?

Он кивнул.

— Вы всегда видите этот сон?

— Каждый раз, — подтвердил он.

— Что всегда остается неизменным?

— Место. Копье. Крик. Женщина кричит. Слова — всегда одни и те же.

— А что может различаться?

Леон задумался.

С тех пор, как он решил сократить свой сон до самого необходимого минимума, ему порой все вокруг казалось нереальным, и он начинал путаться, не понимая, где он и как сюда попал.

— Люди. Вокруг бывает много людей. Странных. А бывает, что никого нет. Иногда я вхожу в хижину…

— Вы входите сами, Леон? Или вас зовут? Или вы чувствуете зов?

Почему-то стало страшно, очень страшно.

— Все хорошо, Леон, — сказал совсем рядом такой родной голос. — Все хорошо. Сейчас все закончилось.

— Что… что это?

— Раньше вы не могли смотреть, не вмешиваясь. Вы всегда входили в хижину. Вы всегда видели то, что внутри. А сегодня вы остались снаружи. Это изменило все.

— Изменило?

— Да, — Милица наклонилась ближе. — Сегодня вы смотрели, а не участвовали.

Он смотрел на неё, не понимая.

— Все хорошо. У нас теперь есть новые вводные. Фигуры, покидающие хижину. Вам они знакомы? Напомнили кого-то?

— Отца, — едва слышно ответил Леон.

— Я хочу, чтобы вы вспомнили, — сказала она. — Вспомнили, где был ваш отец. Какие экспедиции он готовил. Какие страны посещал. Чем занимался.

— Он… — Леон вдруг рассмеялся. — Вы знаете его, фройляйн. Вы изучали историю некромантии по учебнику, который написал мой отец. Он занимался древними культами смерти и жреческой магии народов Африки. Написал несколько монографий и этот учебник.

— Профессор Ботред Веласкес — ваш отец? — удивленно перебила Милица. Но тут же взяла себя в руки: — Какие племена он изучал? Какие божества?

— Я не знаю. Только то, что в его научных отчетах по экспедициям… и немного личной информации…

— Конкретнее.

— Отчеты?

— Нет. То, чего там нет.

— Он любил женщин. И любил Африку именно за то, что мог не ограничивать себя в их количестве. И только потом магия и смерть.

— Вот как… Однако… Вы не похожи на…

— На жителя Африки? Тем не менее моя мать — тоже африканское приключение.

— Вероятно, мне придется расспросить вас об этом тоже. Но не сейчас.

Леон был ей благодарен. Говорить оказалось трудно, горло саднило, как после тяжелого кашля.

— Леон, — сказала она, — это не проклятие человека. Это проклятие божества. Месть. Ваш отец что-то привез с собой… Не обязательно, — тут же добавила она: — не обязательно украл. Возможно, прихватил случайно. Или ему это подсунули… чтобы отвести месть от себя… надо только понять, что…

— Я не знаю, — сказал он.

— Ничего. Завтра мы начнём искать. А сейчас — нужно поспать.

Он собрался возразить, но Милица не дала.

— Спите, Леон. Вы слишком измучены, чтобы продолжать сейчас. До рассвета несколько часов, отдохните.

Леон закрыл глаза. Он чувствовал, как его голова тяжелеет, как веки становятся свинцовыми. Но он не хотел спать. Он боялся того, что увидит, если закроет глаза.

— Я достаточно выспался, — сказал он резко. — Я могу потратить время на что-то более полезное.

Девушка посмотрела на него. В её глазах мелькнуло раздражение.

— Вы ничего не сможете, если не будете спать. Вы не сможете думать, вы не сможете искать. И что тогда? Я останусь одна?

— Я не могу спать, — повторил он.

— Я знаю, — мягко сказала она. Так Милица обычно разговаривала с призраками. Теперь приходилось так говорить с человеком. — Но сейчас все будет иначе. Вы заснете, но без сна. Вы ничего не увидите. Обещаю.

— Откуда вы знаете?

Милица пересела на краешек кровати и осторожно взяла руку Леона в свои ладони. Её лицо было так близко, что он мог рассмотреть тени под глазами.

— Потому что я могу это сделать. Я могу заблокировать ваши сны. Не знаю, получится ли надолго. Но на несколько часов — да. Вы будете спать. Просто спать. И все.

Поверить было сложно, но… В её голосе не было сомнений. Она говорила так, как говорят о том, в чём уверены.

— А если не получится?

— Получится.

Она положила ладонь ему на лоб. Её пальцы были холодными. Но холод казался приятным и невесомым.

— Закройте глаза, Леон. И не сопротивляйтесь.

Он послушался.

Девушка начала шептать что-то. Её голос был ровным, монотонным, как звук дождя. Леон не разбирал слов — они были на языке, которого он не знал. Но они проникали внутрь, расслабляя мышцы, замедляя дыхание, гася свет.

Он чувствовал, как его тело тяжелеет, как комната отдаляется, как исчезает звук. Через минуту он спал. Без снов. Без видений. Без криков.

Милица убрала руку. Посмотрела на его лицо — спокойное, без напряжения, без страха. Он выглядел моложе, когда не боялся. Она вздохнула и откинулась на спинку стула.

За окном светало. Серый свет заполнял комнату, стирая тени. Он должен был поспать. Хотя бы одну ночь. Хотя бы несколько часов.

«Ты не должен был брать это».

Новинка от Роры Дон «Верика в академии некромантов». Присоединяйтесь ко мне в чтении, если вам нравятся тайны, сложный выбор, необычная, красивая история любви, магия, секреты, интриги и нечисть в самом разном ее проявлении

https:// /books/view/69115

— Он часто ездил, — рассказывал Леон медленно.

Несколько часов сна сделали свое дело: мир вернулся на место, и это было немного странно.

— В разные страны. Изучал культы смерти. Некромантию, какой она была до того, как стала академической дисциплиной. Ему нужны были не книги. Ему нужны были живые практики.

— Где он был? — встряла Ида. Пиксель тоже вопросительно муркнул для отвода глаз. Его больше интересовало содержимое тарелки Леона, чем вопросы.

— Везде. Но особенно — в Африке. Он жил там подолгу. Годами. Говорил, что там магия не отделена от жизни. Что там смерть — это не конец, а дверь. И он хотел научиться открывать эту дверь.

Милица слушала, не перебивая. Но сама ревниво следила за Пикселем. Не хватало еще Леону делить и без того скудный обед с котом!

— Он… об этом давайте поговорим вечером, — Леон покосился на Иду, мечтательно сидящую рядом и забывшую про кашу.

— Ваша мама, Леон. Она тоже была некромантом?

— Да, но очень слабым. Ей всегда было всех жалко… рыбу оживляла…. Но для людей или Завесы ей сил уже не хватало.

— А другие дети? У вас ведь…

— У отца было помимо меня восемьдесят семь детей.

Ида удивленно выдохнула. Милица подвинула ее тарелку поближе к восторженной студентке:

— Ешь. А то остынет.

— Ага, — пробормотала Ида, не взглянув на кашу.

— А то герру Лихту все расскажу! — выдвинула последний аргумент Милица. Ида испуганно заработала ложкой. Пра-пра-пра-прадедушка в гневе говорил страшные вещи. А разозлить его могло и меньшее!

— Моих братьев и сестер забирал сон, — сказал Леон. — Всех, кроме меня. Отец не любил об этом вспоминать, а я… я был слишком маленьким, чтобы расспрашивать больше…

— А сам герр Ботред… он видел сны?

— Не знаю. Я не помню, чтобы он говорил об этом… и не помню ничего необычного.

Леон уткнулся в свою тарелку. Пиксель робко протянул лапку и коснулся края.

— Это не обида, — сказала Милица, отодвигая кота. — Это месть. Только месть может быть такой. Ваш отец занимался исследованиями магических культов смерти. Он что-то взял из хижины-святилища. Или нарушил что-то. Только тогда это объясняет всё. Нужно узнать, кто именно наслал проклятие. Кто может путешествовать и во сне, и наяву?

Он покачал головой.

— Божков не так много, но и немало. Больше бы дал вход в Завесу… — задумчиво произнес он. — Но я не могу сейчас отправиться туда.

— Можно другим путём, — сказала она. — Через сон. Если проникнуть в прошлое и увидеть, что случилось, можно понять, кто это сделал. Или предположить.

Он смотрел на неё долго. Так долго, что она почти забыла, где они. Потом он сказал:

— Я подумаю над этим.

Тишина. Тишина, в которой слышно только его дыхание.

— Герр профессор, могу я придти к вам завтра с диссертацией?

Леон кивнул. Пиксель предпринял последнюю попытку выпросить что-нибудь, нежно гипнотизируя своего любимца.

— После ужина, фройляйн. Я как раз успею изучить ваши правки, — сказал Леон, поднимаясь. — И мы поговорим.

Он тяжело двинулся к выходу.

Милица поняла, что сейчас разрыдается, прямо в столовой, при всех… и опустила голову.

Пиксель подумал, слегка куснул Иду, намеревавшуюся его погладить, и развернулся, сунув пушистый хвост Милице в лицо.

Истории про некромантов все очень разные. Но чаще всего дар некроманта осуждаем. А какво провести свою первую брачную ночь не с любимым, а в подвале инквизиции с обвинением в наличии дара?

Читайте в новинке от Анастасии Бэль «Некромантка Его Высокопреосвященства»

https:// /books/view/68276

После лекции по энергетической геологии душ Милица не пошла ужинать. Она свернула в коридор, ведущий к Северной башне, и поднялась на третий этаж. За портретом философа с усами, который выглядел так, будто его усы свисали под углом полного отчаяния, она толкнула дверь библиотеки.

Внутри было тихо. Эфирные лампы горели вполсилы, отбрасывая зелёные круги на стеллажи. Каспар парил у кафедры, перебирая стопку книг с таким видом, будто каждая из них лично и не раз успела его оскорбить. Его плечи были напряжены, а призрачные пальцы сжимали корешок фолианта чуть не до треска.

— Добрый вечер, господин Лихт, — сказала Милица, прикрывая за собой дверь.

Каспар не ответил. Он продолжал перебирать книги, бормоча что-то себе под нос.

— Я хотела бы попросить вас о помощи, — продолжила она. — Мне нужна литература по культам смерти и сна. В Южной Америке, Африке и Азии. Но есть условие. И сон, и смерть должны…

— Конечно, — перебил Каспар, не оборачиваясь. — Почему бы и нет. У меня есть вечность, а у вас — только пять лет, но кто же считает.

— Господин Каспар, что с вами?

— Со мной?

Он резко повернулся. Его лицо было напряжённым, а очки сидели криво, наверное, он надевал их в спешке. — Со мной ничего не случилось. Я в полном порядке. Я призрак. У призраков не бывает плохого настроения. Это человеческое состояние.

— Вы сердиты.

— Я не сердит. Я… озадачен.

Он вздохнул, и его плечи чуть опустились.

— Вчера вечером здесь сидела ваша подруга. Со второго курса. И сегодня утром. И вместо обеда.

— Берта?

— Она самая. Вчера сидела до глубокой ночи и задавала… — он запнулся, как будто не мог подобрать слово: — задавала глупые вопросы!

— О чём?

— О моей жизни. О том, как я умер. О том, чувствую ли я что-то. О том, что я думаю о современном мире.

Он провёл рукой по лицу. Подумал и возмущенно добавил:

— Как будто я её личный призрак!

— Она, наверное, просто хотела поговорить.

— Зачем? Мы и так все разговариваем! Круглые сутки! Это же И. Н. РО.! — он взмахнул руками, и стопка книг на столе подскочила. — Скажите мне, Милица, зачем этой девушке знать, что я думаю о печатных станках? Зачем ей знать о моих снах? У меня не было снов триста лет! Я призрак!

Милица смотрела на него. Каспар метался по библиотеке, изредка останавливаясь, чтобы поправить книгу или призрачным жестом разгладить невидимые морщины на мантии.

— Вы чувствуете себя неуютно, — сказала Милица.

Каспар замер посреди зала.

— Неуютно? Я? — заорал он. — Я чувствую себя неуютно от того, что какая-то второкурсница задаёт мне глупые вопросы? Нет, фройляйн Милица, я чувствую себя неуютно, когда она сидит и смотрит на меня. Когда она смотрит на меня так, будто я — нечто большее, чем просто призрак. Она смотрит на меня так, будто она… — он запнулся, вытаращил глаза и прошептал: — … будто она надеется на что-то… ммм… большее… Вы понимаете, фройляйн?

— И вы не знаете, как ответить.

— Я знаю, что она должна прекратить это. Потому что это неэтично. И непрактично. И нерационально! — Он понизил голос: — Я призрак, Милица. У меня нет тела. У меня нет сердца. У меня есть только философия и вечность. Я не могу дать ей ничего, кроме ответов на вопросы, которые она задаёт.

— Может быть, ей и не нужно ничего, кроме ответов.

— Тогда зачем она смотрит на меня так? — спросил он почти шёпотом.

Милица не ответила. Она смотрела на него, на его призрачные руки, которые дрожали, и на его лицо, на котором расплывалась растерянность. За все пять лет в Академии Смерти она никогда не видела его таким. Каспар, обычно спокойный и ироничный, стоял сейчас перед ней и выглядел, как пойманный в ловушку зверь.

— Наверное, она видит в вас нечто большее, чем просто призрака, — осторожно сказала она.

— Это… — он запнулся. Подумал. И продолжил: — Это невозможно.

— Почему?

— Потому что я мёртв.

— Люди мёртвыми не интересуются, господин Лихт. Они интересуются теми, кто всё ещё здесь.

Каспар замолчал. Он повернулся к окну и застыл, глядя на серое небо. Милица тоже видела за окном небо, сквозь призрака. И отражающуюся в стекле аудиторию. А отражения Каспара Лихта не видела.

— Ладно, — сказал он. — Книги. Вы просили книги.

Он исчез и появился через минуту с огромным фолиантом в руках. Книга была такой большой, что он нёс её обеими руками, и, когда он положил её на стол, раздался глухой удар.

— Атлас некромантии, — сказал он. — Третье издание. Здесь есть всё — культы, ритуалы, география, символы. Смотрите, ищите. Когда выясните, что именно вам нужно, оставьте заявку, я принесу остальное.

Милица открыла книгу.

Страницы были старыми, пергаментными, с выцветшими чернилами. Запах стоял такой, что можно было утонуть в нём — пыль, воск, время. Она начала листать, уделяя прежде всего внимание Африке. И еще Азии. Мало ли, что герру Веласкесу говорили о его матери. Мало ли по какой реальной причине она попала в Африку…

Итак, сначала проверить все маршруты легендарного ученого. Нашлись данные о Европе — немного, и об Африке — масса. Рисунки божеств были больше похожи на тени. Схемы ритуалов выглядели как карты лабиринтов.

На одной из страниц она увидела фотографию. Чёрно-белую, с рваными краями. На ней стоял красивый мужчина с пышными усами и пронзительным взглядом. Как у Леона. В такие глаза хотелось смотреть и смотреть. Он держал в руках какой-то свиток и улыбался в камеру. Подпись гласила: «Ботред Веласкес, 1867 год, экспедиция в Центральную Африку».

— Это он… — сказала Милица.

Каспар подлетел, посмотрел на фотографию и кивнул.

— Да. Ваш… профессор очень похож на него. Только тот был крупнее. И улыбался чаще.

Милица продолжала листать. Она нашла ещё несколько фотографий — у храмов, в джунглях, с местными жителями. В одной из заметок говорилось о «трёх божествах сна», которым были посвящены ритуалы в тех местах, где побывал Ботред. Имён не было — только символы. Зато о божках смерти упоминалось регулярно. Вместе — никогда.

— Остались ли его статьи? Монографии? — спросила Милица. — Кто занимался его наследием?

Каспар задумался.

— Что-то должно было остаться, — сказал он. — Но, насколько я знаю, большая часть его работ была засекречена после его смерти. Да и его родственники не хотели, чтобы его имя упоминалось. Скандал, знаете ли. Супруга из Консу, куча детей разной степени чернокожести… Это не вписывалось в аристократические каноны.

— Но что-то осталось?

— Безусловно. В нашей библиотеке имеется две монографии прижизненного издания и четыре экспедиционных отчета… Так… Вот эти маршруты.

Каспар ткнул пальцем в третий столбец текста.

Мишица посмотрела. Два символа из трех… неплохо…

— Несколько статей в журналах по оккультизму. И, возможно, одна монография, которую он не успел опубликовать. Я не уверен, где она находится. Но я могу поискать, — продолжил перечислять Каспар

— Пожалуйста.

Милица выписала три символа, которые встретила в атласе, — возможных божеств, которые по данным Бортреда Веласкеса были связаны со снами, а может быть и со смертью.

Она закрыла книгу и подняла голову. Каспар опять стоял у окна, глядя в серое небо.

— Господин Лихт, — сказала она. — Я закажу вот эти тексты. Когда я могу их получить?.. Вы какой-то рассеянный. Что случилось?

Он не ответил. Он продолжал смотреть в окно, и его профиль был острым, почти отстранённым. Милица подошла ближе.

— Господин Лихт, — повторила она. — Что с вами?

— Ничего, — ответил он. — Ничего, фройляйн Милица. Я просто думаю.

— О чём?

— О том, что она смотрит на меня так, будто я ещё жив. Будто я ещё могу что-то чувствовать. Будто… — он запнулся. — Будто я могу быть тем, кем я не являюсь.

— И вы боитесь, что она ошиблась.

— Я боюсь, что она ошибается. И что она узнает об этом слишком поздно.

Он повернулся к ней. Его лицо было спокойным, но в глазах — сплошная растерянность, как будто он только что понял что-то, что хотел бы не понимать.

— Принесите мне список, — сказал он. — Я поищу ваши книги. Завтра к обеду все подготовлю. А Берта… я не знаю. Я не знаю, что с ней делать.

Милица кивнула. Она вышла из библиотеки, оставив Каспара одного с его растерянностью.

За дверью она остановилась и прижала ладони к холодному камню. Она думала о Леоне. О том, кто мог быть ключом к проклятию. И о том, что Каспар прав: иногда смотреть на кого-то с надеждой — это самое страшное, что можно сделать.

Милица собрала всю волю, которая еще осталась. К завтрашнему дню стоило подготовиться. Завтра она сможет снова поговорить с Леоном и, скорее всего, сообщить ему нечто стоящее… она надеялась, по крайней мере.

Только назавтра Леона не оказалось в Академии. И никто, даже призраки, не мог сказать, где он.

В вас когда-нибудь запускали летающей мужской тушкой?

Хотите узнать, каково это?

Тогда приглашаю вас в книгу Елены Харитончик «Нектомант знает правду» https:// /books/view/69232

Глава 12.

Он проснулся от того, что комната пропиталась холодом. Тягучим, липким, как вода в затопленном подвале.

Леон лежал неподвижно, прислушиваясь к себе, и чувствовал, как воздух сжимается вокруг его ладони. Странное ощущение…

Левая рука.

Он поднял её к глазам. На ладони, прямо по центру, кровоточила тонкая, ровная линия — не глубокая, но свежая, как будто кто-то провёл по коже лезвием ножа.

Только на этот раз ни сна, ни кричащей женщины в нем.

Порез не болел и не был воспаленным. Кожа вокруг ранки была холодной. Как прикосновение чужой руки, хоть и давно коснувшейся, но оставившей след.

Сон был другой. Вспоминать его было сложнее, чем обычно. Не было серой земли и странной лачуги с обсидиановым алтарем. Не было чужих лиц и чужих, гортанных криков.

На этот раз Леон стоял в сером пространстве, где не было ни верха, ни низа, ни времени. И там, в этом пространстве, кто-то был. Везде. Вокруг.

Потом из дымки выплыла странная фигура. Мужчина. С широкими плечами. Слишком знакомый силуэт. Он не оборачивался, но Леон знал, кто это. И знал, что этой душе не дали покоя. Он просто застрял. Как в стене.

«Я не могу выйти. Я не могу не могу не могу».

Леон сел на кровати. Рунная сеть над ним пульсировала зелёным, но слабо — как будто даже она не знала, что делать с этим холодом. Он провёл пальцами по ладони. Шрам был гладким, безболезненным, но внутри, глубоко под кожей, что-то пульсировало. Странное. Чужое. Отец? Отец…

Леон знал, что это значит. К сожалению. Слишком хорошо знал.

Проблема — одна из многих, но самая главная — заключалась в том, что Леон сам не был специалистом по Завесе. Он ходил туда — пару раз даже самостоятельно — но не был должным образом подготовлен. Теоретически разве что.

Одно он мог сказать точно: он не мог понять, морок ли это был или Ботред Веласкес и правда подал весть. А вот фрау Свон — она бы разобралась. Но она так категорично выступала против приглашения молодого преподавателя. Так настойчиво пыталась поймать Леона на несоблюдении устава Королевской Академии. Леон не мог понять, почему.

С Мартой их научные интересы не пересекались никоим образом, и к научной школе они принадлежали одной и той же. Нестандартная внешность, так выделяющая Леона среди этих людей? Но ведь они давно уже не были студентами, чтобы выстраивать собственную неприязнь на слишком черных волосах или из-за слишком узкого разреза глаз. Но Марта терпеть его не могла. Леон не только чувствовал это, он это видел. Фрау Свон особо и не скрывала.

Что ж. Он уже ходил в Завесу. Он знал правила, знал, как не потеряться, как не застрять самому. И принял за истину, что его отец застрял между жизнью и смертью, не призрак и не живой. Леон читал о подобных случаях. Причины такого феномена назывались различные, гипотезы выдвигались разнообразные, но никто не знал, как душа оказывалась там.

Но… если это так… ведь только его отец может ответить на все вопросы. И значит…

Леон встал. Ноги были холодными — он забыл надеть носки. Каменный пол обжигал ступни, но он не обращал внимания. Подошёл к столу, где лежал его старый блокнот с записями о Завесе. Пролистал страницы. Схемы, заметки о существах, список артефактов. Всё было на месте. Он знал, что нужно взять: амулеты, латунный компас, костяные пластины для отвлечения Костяных псов.

Он одевался медленно. Сначала нательная рубашка. Затем вторая, с пуговицами и со вшитыми рунами. Рубашка, которая помнила руки Милицы. Потом кожаный жилет. Карманы проверить и застегнуть. Завеса непредсказуема в своих желаниях. И пояс с карманами для артефактов. И пристегнуть две поясные сумки. Ботинки зашнуровал туже, чем обычно — нога поджила уже, и сегодня не распухла. Это было хорошим знаком. Он сунул в поясную сумку блокнот, перо и маленький нож с костяной рукояткой — не для защиты, для отметок. В Завесе важно оставлять следы. Теперь можно было зашнуровать наручи и затянуть ремешки.

Он взял трость. На мгновение задержался у зеркала, но не посмотрел в него — не хотел видеть своё лицо. Он знал, что там. Усталость. Решимость. И страх. Страх, который он не мог себе позволить.

Мысль о Милице пришла неожиданно и была совсем не к месту. Он закрыл глаза и представил её лицо, её голос, её руки, которые перевязывали рану. Если он избавится от проклятия, если погасит долги отца — осталось немного, он уже почти собрал недостающую сумму — через год он сможет сделать ей предложение. Не сейчас. Сейчас он должен сначала разобраться с тем, что оставил ему отец.

Он вышел в коридор. Академия спала. Эфирные лампы мерцали призрачным светом, отбрасывая длинные тени на каменные стены. Они всегда мерцали, и всегда тени от их света ложились куда ни попадя. Почему-то. Трость стучала по полу в привычном ритме: удар, пауза, удар.

Он шёл в подвал, где Завеса была тоньше всего. Все Академии Смерти строились именно так: вход в Завесу становился их фундаментом. Завеса сама подпитывала магов смерти и сама решала, кому сколько отсыпать своих даров. И кого принять, а кого отторгнуть. Леона принимала.

Сколько раз он входил в ее тьму? Четыре… нет, пять. Впервые — совсем ребенком, с отцом. Играл с костяным псом. А потом смотрел ему в глаза.

Да, он знал этот путь, знал, что там его не ждут. И знал, что должен пройти его, чтобы вернуться живым.

За спиной остался свет, впереди метались тени среди потрескивания эфира.

А пока вы ждете новую главу, приглашаю вас в книгу Татьяны Чичериной «некромантка на охоте» https:// /books/view/62874

Итак, ожидаемо коридоры Академии в этот час были пусты. Эфирные лампы горели вполсилы, отбрасывая круги на каменные стены, и тени от них ложились длинные, как пальцы, тянущиеся к ногам.

Леон шёл медленно, но ровно — трость стучала по камню через равные промежутки: удар, пауза, удар. Скорее по привычке. Нога почти не болела.

Он знал этот коридор, знал каждый выступ, каждую трещину. Он ходил здесь много раз, но впервые — с неприятным чувством, что за ним наблюдают.

Остановился у поворота. Напротив, в полумраке, висела фигура в сером теневом балахоне.

Герр Лихт. Коллега. Леон поймал себя на том, что недовольно ругнулся в мыслях. А призраки очень чувствительны к мыслям.

Каспар не двигался, не парил, как обычно. Он замер неподвижно, прислонившись к стене, и его руки были скрещены на груди. В зелёном свете ламп его лицо казалось точно вырезанным из старого мрамора — бледное, холодное, но живое, насколько может быть живым призрак.

— Вы не спите, — констатировал очевидность Каспар.

— Вы тоже, — ответил Леон. Он решил пройти мимо, не останавливаясь.

Каспар не двинулся с места, когда молодой профессор проследовал по коридору мимо. Но его голос догнал Леона:

— Вы идёте в Завесу.

Опять констатация.

Леон остановился. Не обернулся.

— Откуда вы знаете?

— Я призрак, герр Веласкес. Я чувствую решения, которые принимают живые, особенно когда они идут против всех правил. Вы собрали артефакты. Вы не спите уже две ночи. Вы оделись так, как будто собираетесь на войну. А сейчас вы ругаетесь и намерены попробовать убедить меня, что это требуется для подготовки к утренней лекции.

Леон повернулся. Его лицо было слишком спокойным и почти безразличным. Он смотрел на Каспара. Препятствие, которое неожиданно возникло.

— Я спал сегодня.

— То, что вы, мой юный коллега, прилегли на пару часов — не называется «спать». Зря. Вы ведь действительно идете в Завесу…

— Я должен, герр Лихт. Вы знаете, куда я иду, значит, знаете и почему.

— Я знаю, что вы хотите пойти, — сказал Каспар. — Но я не уверен, что вы должны. Давайте подумаем, герр Веласкес. Вы нарушаете баланс. Завеса — это не просто пространство между жизнью и смертью. Это граница. И если вы пересекаете её снова и снова, вы не просто открываете дверь. Вы разрушаете стену, которая отделяет нас от того, что должно оставаться нетронутым.

— Вы говорите о правилах, — сказал Леон. — Как всегда. Но вы забываете, что правила созданы для того, чтобы их нарушать, когда они мешают жить.

— О, я не говорю о правилах. Я говорю об этике, — Каспар шагнул ближе. Его призрачное тело стало более плотным, более осязаемым. — Завеса — это не просто место. Это система. И у неё есть свои законы. Если вы входите в неё без надобности, вы нарушаете естественный порядок. Вы становитесь не просто исследователем. Вы становитесь нарушителем.

— Я выполняю волю отца, — сказал Леон. — Я спасаю себя. Это не «без надобности».

— Ваш отец застрял там, — Каспар понизил голос до почти шёпота. — Возможно, не по своей воле. Но факт остаётся фактом: он там не потому, что вы его туда отправили. Он там потому, что он сам принял решение, которое привело его туда. Вы не можете спасти того, кто не хочет быть спасённым. И вы не можете взять на себя ответственность за чужую судьбу.

— Я не беру на себя ответственность. Я иду туда, чтобы понять, как снять проклятие.

— Но вы не знаете, что там. Вы не знаете, что это за голос, который вы слышите во сне. Может быть, это голос вашего отца. А может быть, это ловушка. Морок, который принял его облик, чтобы заманить вас в Завесу. Вы готовы рискнуть своей жизнью ради того, что может оказаться просто иллюзией?

Леон смотрел на Каспара долго. В зелёном свете его лицо казалось высеченным из камня.

— Я готов рискнуть. Потому что если я не пойду, я никогда не узнаю правду. И я никогда не избавлюсь от того, что меня преследует.

— И вы готовы оставить Милицу? — спросил Каспар. — Вы готовы сказать ей, что уходите, и не сказать, куда?

Леон опустил голову. Он сжал трость сильнее, чем нужно было.

— Я оставлю записку.

— Записку, — Каспар усмехнулся. — Вы думаете, записка — это оправдание? Нет, герр Веласкес. Вы глупы, если так думаете. Но вы абсолютно точно не глупы, коллега… А значит, это попытка избежать ответственности. Вы должны сказать ей лично, если уж решили идти.

— Если я скажу ей лично, она попытается остановить меня, — сказал Леон. — Или пойти со мной. Я не могу допустить, чтобы она пострадала из-за меня.

— Поэтому вы оставляете ей записку. И идёте в одиночку. Вы думаете, это делает вас героем?

— Я не пытаюсь быть героем, — сказал Леон. — Я пытаюсь выжить.

Каспар молчал. Его призрачные пальцы дрожали — это иногда происходило. Особенно в те моменты, когда он думал, что никто не видит.

— Вы знаете, что Завеса требует плату, — сказал он. — Не за вход. За выход. Если вы пойдёте туда, вы не сможете просто вернуться. Вы что-то оставите там. Вы уже оставили что-то. Часть себя. Часть своей памяти. Вы помните, как впервые вошли в Завесу?

Леон не ответил. Он смотрел в темноту, где стены расходились в стороны, открывая путь вниз.

— Я помню, — тихо сказал он. — Я был ребёнком. Отец держал меня за руку. Мы шли в сером пространстве, и я смотрел на это место, на тени, которые не были тенями. Отец сказал: «Запомни это, сын. Ты должен знать, что там, за пределами жизни, есть только тишина. И она не всегда будет доброй». Я до сих пор не знаю, что он имел в виду. Но я думаю, он тогда говорил не о Завесе. Он говорил о том, что будет после.

Каспар смотрел на него, и его лицо было печальным.

— Вы готовы встретиться с ним снова?

— Да, — сказал Леон. — Я готов. Потому что я должен узнать правду. И только он может сказать мне её.

Он повернулся и пошёл дальше. Каспар смотрел ему вслед.

— Вы все же уходите? Но, коллега… вы вернётесь? Надеюсь, вернетесь.

Леон не обернулся.

Он спускался вниз по лестнице, и трость стучала по камню — удар, пауза, удар. За спиной оставался свет, впереди — только тень.

Вас когда-нибудь пытались довести до нервного срыва? Амалия делает очень успешно, особенно — с некромантом.

Приглашаю вас в книгу Людмилы Коптевой «Некромант: испытание блондинкой» https:// /books/view/69112

Старый подвал находился глубоко под Северной башней. Туда не доходил свет эфирных ламп, а своих ламп там не зажигали. В это место редко спускались даже призраки.

Леон шёл по узкой каменной лестнице, и с каждым шагом воздух становился плотнее, холоднее, тяжелее. Он чувствовал его, как привкус старой меди на языке.

Дверь в конце коридора была старой, дубовой, обитой почерневшим железом. Она не запиралась. Её вообще не нужно было запирать — добровольно сюда спускались только преподаватели, и то, когда их подталкивала к этому необходимость. И все исследования тщательно согласовывались, и вся необходимость подойти к этой двери была обоснована.

Запах сырости, плесени и чего-то ещё, чему Леон не мог найти названия, заполнял пространство.

Леон толкнул дверь.

Внутри было пусто. Комната, когда-то служившая ритуальным залом, теперь казалась заброшенной. На стенах с трудом угадывались остатки старых рун — выцветших, стёртых, почти невидимых. В центре пола темнел круг, вырезанный в камне. Явно не пентаграмма. Что-то иное, странное. Леон не знал, что это, но чувствовал, что это должно быть именно здесь и именно таким.

Он шагнул в круг.

Мир качнулся.

Как будто он сделал шаг вперёд, а пол ушёл из-под ног.

На мгновение Леону показалось, что он падает, но нет — он просто оказался в другом месте. В серости. Холоде. В пустоте.

Завеса.

Он стоял посреди пространства, где не было ни верха, ни низа, ни потолка, ни пола. И вокруг ничего не было тоже.

Только серый туман, который колыхался, как вода, и воздух, который пах дождём и сухой пылью одновременно. Леон знал этот запах — помнил его с детства, с того раза, когда отец держал его за руку и вел в Завесу. «Запомни это, запомни. Ты должен знать, что там, за пределами жизни, есть только тишина».

Теперь тишины не было.

Серая дымка дышала.

Сначала Леон подумал, что это просто ветер. Но ветра не было. Воздух стоял, был неподвижным, тяжёлым, и всё же воздух двигался — сквозь него. Он чувствовал, как дыхание Завесы проходит сквозь лёгкие, оставляя в них что-то холодное и липкое, которое не выходило обратно.

Он сделал шаг. И почувствовал, как его нога провалилась.

Это что-то было мягкое, как мокрый песок. И поглощало в себя охотно все, что попадалось вокруг.

Леон посмотрел вниз. Там, где должен быть пол, плавала дымка, которая колыхалась и двигалась, как живое существо. И в ней, глубоко внизу, он видел лица.

Странные лица. Которые смотрели смотрели на него.

Множество лиц.

Некоторые были старыми, с глубокими морщинами, как трещины на высохшей земле. Другие — совсем юными, почти детскими, с открытыми ртами. Казалось, они будто кричали, но звука не было — «песок» поглощал все. Их глаза были закрыты, но Леон чувствовал, что они всё равно видят его.

Он стоял на лицах, которые не были лицами. Он стоял на них, и лица эти смотрели сквозь его подошвы.

— Я здесь, — сказал он вслух. — Я пришёл.

Тишина стала ему ответом. Плотная тишина. Как каменная кладка, она была осязаемой, давила на глаза и уши, ощущалась буквально кожей.

Леон чувствовал, как тишина заполняет его, как вода заполняет лёгкие, и понимал, что если он не начнёт двигаться, его поглотят целиком.

Он оглянулся и наконец заметил.

Тонкая, серебряная, почти невидимая нить тянулась от его груди вглубь серого пространства. Она пульсировала слабо, как жилка, и он чувствовал, как она тянет его вперёд.

Он пошёл за зовом.

Туман расступался перед ним и тут же смыкался за его спиной, как вода, когда входишь в озеро. Сзади, невидимые, стояли те, чьи взгляды Леон ощущал как холод на затылке. Они не дышали. Они не двигались. Но их было много, слишком много, и Леон слышал, как звуки перешёптываются на грани слышимости. Шептуны. Начало Завесы. Сгустки тумана, которые отражают его мысли. И опасения. И поиски.

«Он здесь».

«Он пришёл».

«Он не знает, что ищет».

Леон ускорил шаг. Голоса не становились громче, но они проникали глубже — прямо в его голову, как будто кто-то шептал ему на ухо, хотя вокруг никого не было.

Серебряная нить вела его вперёд, но он чувствовал, что что-то идёт за ним. Не одно существо. Много. Они скользили по краям его зрения, исчезали, когда он поворачивал голову, но оставались в где-то на фоне, в поле бокового зрения. Он видел их в тумане, в дымке, в отражениях, которых не было.

«Ты думаешь, что ищешь».

«Ты ищешь себя?».

«Ты не найдёшь ни того, ни другого. Не найдешь. Не найдешь».

Леон остановился. Вокруг него, из тумана, начали появляться молчаливые фигуры.

Они были куда плотнее шептунов. И еще они имели форму человеческих тел, правда, их лица были стёрты, как старые монеты. Они стояли неподвижно, образуя круг, и смотрели на Леона пустыми лицами.

— Уберите взглядв, — сказал Леон. Голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало.

Ответа не было. И ничего не изменилось. Только тишина. И затем — голос. Тот самый. Голос отца.

«Ты не должен был приходить сюда, сынок. Разве не готов?»

Леон замер. Сердце забилось так сильно, что он слышал малейшее его движение.

— Я готов, отец. Я должен понять.

«Ты должен был остаться там. Ты был в безопасности».

— Где я был в безопасности? — Леон усмехнулся, но усмешка была горькой. — Ты оставил мне пустой огромный дом, жадных родственников и годы одиночества. И проклятие. Вот с чем ты меня оставил. Я не был в безопасности никогда. И прежде всего из-за твоих денег. И еще из-за твоей любвеобильности. Я не злюсь на тебя, и зла не держу.

«Я не хотел этого. Я не знал, что так будет».

— Ты знал. Ты точно знал. Ты просто не хотел признаваться себе в этом. Хотел жить счастливо. Кто бы тебя осудил, но не я. Но ты ушел. Зачем?

Тишина. Голос исчез. Вместо него из тумана появились Шептуны. Они выглядели сейчас иначе, не похожими на тех, которых он видел раньше. Они были больше, плотнее, и их голоса звучали громче.

«Ты боишься».

«Ты боишься, и правильно боишься — он не хочет, чтобы ты его нашёл».

«Ты боишься, что он не хочет, чтобы ты знал правду».

Леон сжал амулет в руке. Серебряный свет вспыхнул, но Шептуны не отступили. Они кружили вокруг него, их голоса становились громче, настойчивее.

«Ты не сможешь защитить себя от того, что ты ищешь».

«Ты не сможешь защитить себя от того, что найдёшь».

«Он не ждёт тебя. Он никогда не любил тебя, а теперь он боится тебя».

Леон сделал шаг — и всякое направление вновь потеряло смысл. Не знал, куда идёт, но знал, что должен продолжать двигаться. Он не мог остановиться. Если он остановится, они заполнят его целиком.

Он шёл, и серебряная нить вела его вперёд, сквозь серый туман, сквозь холод, сквозь голоса, которые становились всё громче и всё ближе.

Леон видел отца — далеко, на границе тумана, и лицо его было таким же серым, как всё вокруг. Он не двигался. Он просто стоял и смотрел.

Леон знал, что это не настоящий отец. Это все лишь тень. Страх. Память. Но он чувствовал, как что-то внутри него тянется туда, к этой, как нить, которую нельзя разорвать. Тоска?

— Почему ты здесь? — спросил он.

Отец не ответил.

— Почему ты не ушёл?

Молчание.

— Ты должен был уйти. Ты должен был найти покой. Но ты остался. Ты остался, потому что боялся. Чего? Того, что я не справлюсь? Того, что я не смогу жить без тебя?

Тень молчала.

Леон смотрел на подобие отца. Он чувствовал, как трость дрожит в его руках, как холод проникает в его тело, в его мысли, в его память.

— Я не могу тебя простить, отец, — сказал он. — Но я должен понять.

Отец исчез. Туман сомкнулся вокруг Леона, и он остался один. Только холод, только серый свет и голос отца, который он слышал в самом конце:

«Ты не должен был приходить сюда. Теперь ты не сможешь уйти».

Леон стоял в тишине. Он чувствовал, как Завеса дышит вокруг него, как она наблюдает за ним, как она ждёт.

Он знал, что не может вернуться. Не сейчас. Возможно, пока он не найдёт ответа. И тогда все закончится. Или не закончится.

И Леон пошёл дальше. Позади него смыкалась серой дымкой Завеса и улыбалась.

приглашаю вас в новый магдетектив Илои «Профессор с того света» https:// /books/view/69337

Он шёл.

Не знал, сколько времени прошло. В Завесе невозможно считать. Завеса не помнит цифр и не слышит времени. Она просто держит это в себе, как старую монету в глубине кармана, и Леон чувствовал, как его собственная память начинает таять, как горящая свеча.

Он шёл по серому песку, который не был песком. Под ногами хрустело что-то, и он не хотел смотреть вниз, чтобы увидеть — что. Но все равно видел.

Кости.

Кости, которые не были костями, потому что они выглядели словно сделаны из тумана, из серого света, из воспоминаний о костях. И кости хрустели под его ногами, как сухие ветки, и звук этот был слишком громким для такого пустого места.

Когда он поднял голову, город уже стоял перед ним, хотя минуту назад его не было. Город просто появился, как появляются вещи во сне, когда ты понимаешь, что они всегда были там, просто ты не хотел их видеть.

Стены были высокими, серыми, с выщербленными краями, изгрызенные временем. Или чем-то другим. Над стенами висело небо — ещё более серый слой тумана, в котором иногда мелькали тени. Если это было тенями.

Леон хотел было остановиться. Возможно, это стоило обойти? Но вспомнил, что останавливаться нельзя. Успел вспомнить. И сворачивать нельзя.

В город можно было войти через ворота. Пустой проём в стене, зиял, распахиваясь, как глаз. И смотрел. Леон шагнул вперед. Под ногами опять хрустнуло.

Внутри оказалось холодно. Холоднее, чем в Завесе. Холоднее, чем где-либо ещё.

Он шёл по пустым улицам. Из стен выступали дома, силуэты, и все это застыло, замерло в камне и пыли. Но смотрело. Все вокруг было живым и злобным. Он чувствовал. Все вокруг смотрело прямо в него, не отводя своих пустых глаз.

А потом город изменился.

В какой-то неуловимый момент серый туман рассеялся, и на его месте оказался… обычный город. Очень похожий на Генден. Или на Вену. И на Берлин.

Улицы, вымощенные булыжником, дома с яркими мерцающими витринами, из которых лился тёплый свет. Над головой светило солнце — жёлтое, тёплое, настоящее.

Леон замер.

Вокруг него шли люди. Они были одеты по-разному — кто-то в длинных пальто, кто-то в лёгких плащах, кто-то в ярких, почти праздничных нарядах. Они смеялись, разговаривали, и их голоса сливались в привычный городской гул.

Сначала он подумал, что это сон. Что Завеса снова играет с ним, показывая то, что он хочет видеть. Но всё было слишком реальным. Слишком тёплым. Слишком живым.

Он сделал шаг вперёд — и едва не упал.

Мимо него, с грохотом и шипением, пронёсся паровой дилижанс. Старый, обшарпанный, с латунными трубами, которые изрыгали облака пара, и огромными колёсами, стучавшими по булыжнику. Леон отскочил в сторону, ударившись спиной о стену. Его сердце забилось быстрее.

Он повернул голову и увидел: на углу улицы стоял мальчишка. Подросток, с растрёпанными волосами, в коротком пальто и с смартмаком в руках. Он снимал голубя. Обычного голубя, который сидел на карнизе, равнодушно взирая на прохожих и вычищая до идеала перышки. Мальчишка улыбался, его пальцы быстро бегали по экрану, и он даже не заметил, что кто-то еще наблюдает за ним. Не заметил Леона.

Леон перевёл взгляд дальше. Над домами, высоко, почти на уровне крыш, горели механические неоновые вывески. Они двигались, переливаясь красным и синим, рекламируя товары и услуги, до которых никому не было дела. Но на небе светило солнце — и в неоновых огнях не было смысла. Они должны были погаснуть при таком свете. Они должны были быть невидимыми. Но они горели, ярко и настойчиво, как будто солнце было просто… декорацией.

Леон смотрел вокруг, чувствуя, как внутри него поднимается холодное, липкое чувство неправильности. И страха. Страха было больше.

Он оглянулся.

Люди. Они всё так же шли по улице, но теперь он заметил: их лица были одинаковыми. Все они улыбались. Как будто улыбка была нарисована на их лицах. И они двигались странно: они проходили мимо него, исчезали за углом, а через несколько секунд появлялись снова — те же люди, те же лица, те же улыбки. Как будто они ходили по кругу. Замерли во времени. И голубь бесконечно чистил перышки, мальчишка направлял на птицу свой смартмак, а паровой дилижанс несся по мостовой мимо рекламных щитов и домов.

Леон повернулся к соседней витрине.

Магазин. Большой, яркий, с золотыми буквами на стекле. Внутри горел свет, и он видел товары — одежду, книги, какие-то странные предметы, которые не мог разобрать. Но дверей не было. Не было входа. Только стекло, за которым сиял свет, улыбающийся продавец, несколько покупателей, как куклы, повторяющие одно и то же действие.

Рекламный щит за его спиной издал лязгающий звук — металлический, резкий, как удар по железной трубе. Леон обернулся. На щите была картинка: женщина в старомодном платье держала в руках бутылку. Улыбалась. Такой же улыбкой, что и все остальные. Картинка не менялась, не двигалась. Только звук — лязг, который повторялся снова и снова, как заевшая пластинка.

Леон стоял посреди этого города, чувствуя, как его собственное сознание начинает распадаться. Это была Завеса. Это была её логика и ее жизнь. Странная, неправильная, но логика.

Он закрыл глаза. Открыл.

Город исчез.

Леон снова стоял в сером тумане, и вокруг него копошились Шептуны. Они наблюдали за ним, ожидая.

Он сжал трость сильнее.

— Ты не должен был видеть это, — сказал голос из тумана. — И приходить не должен. Я начало и конец. Я — жизнь. А ты?

Леон не ответил. Оказалось, он так и шел вперед — сквозь город, стены, пепел. Шел вперёд, чувствуя, как его тело становится тяжелее, как холод проникает в его кости. И пока еще помнил, что должен был пройти через него, чтобы найти отца.

Он шёл, и за его спиной оставался свет, который не был светом, и улыбки, которые не были улыбками. Впереди была только тень. И тишина. И холод, который он никак не мог прогнать.

В нашем мобе стартовала еще одна интересная история Веры Бар «Ловушка для демона» https:// /books/view/69348

Город исчез. Улицы, подобия людей, лязгающие рекламные щиты и дилижансы — всё схлопнулось, как мыльный пузырь, оставив после себя только серую пустоту. Леон снова стоял в Завесе, и воздух был тяжелым, холодным. Он вдыхал его, и в легких оседало что-то липкое, как пепел. Серебряная нить больше не вела его. Она оборвалась где-то в том городе, и теперь он остался один — в пространстве, которое не имело ни формы, ни направления.

Он стоял, слушал тишину и чувствовал, как время просачивается сквозь него, как вода сквозь решето.

И тогда он услышал звук.

Сначала — шёпот. Тонкий, едва различимый, как будто кто-то шептал его имя в самом конце длинного коридора. Затем — шорох, похожий на движение множества ног по сухому песку. И наконец — дыхание. Хриплое, как у зверя, который долго преследовал добычу.

Он повернулся, но вокруг никого не было. Только серая мгла колыхалась, как вода, и в ней — тени. Повсюду. Тени двигались везде: скользили по краям, исчезали, когда он пытался их рассмотреть, но оставались в поле его восприятия, как призраки, которые не могут исчезнуть окончательно.

Они вышли из тумана. Сначала один, потом второй, затем еще и еще, и наконец начали выливаться из пространства как вода из трубы. Они были похожи на людей — но только немного, очертаниями. У них не было лиц, не было одежды, только форма, которая напоминала тело. И еще они были темнее, чем Завеса, и вокруг них вился холод, который проникал в каждую клеточку Леона, всасываясь в его живую плоть.

Тени.

«Ты думал, что сможешь пройти один?» — голос раздался в его голове, беззвучный, беззубый и никакой.

«Ты думал, что ты здесь — желанный гость?»

Они двигались вокруг некроманта. Медленно, но уверенно, как стая, которая знает, что жертва не убежит. Некуда бежать. Леон выпрямился, сжал трость в руке и старался не смотреть на тени.

Оружия у него не было. Только амулеты. Слабая защита, которая не могла по-настоящему противостоять шепчущим теням. Но и другое оружие вряд ли бы сработало. Только не слушать вездесущий шепот. Только как его не слушать?

«Мы не хотим причинять тебе боль», — сказал другой голос.

«Мы хотим твоего страха. Ты боишься, Леон. Ты всегда боишься. Мы чувствуем это. Дай нам твой страх. И ты сможешь уйти спокойно. Или остаться».

Леон сделал шаг назад, но тени окружили его. Теперь он был в центре кольца, и тени смыкались вокруг него, как волны, которые не оставляют выхода. Леон чувствовал, как их прикосновения — холодные, влажные щупальца, обвивающие запястья, подбирались к горлу. Оставляли липкий след на коже.

«Твой отец тоже боялся», — прошептал голос.

«Он пришёл сюда, думая, что сможет спастись. Но он не спасся. Он остался здесь. Навсегда».

«И никто не смог ему помочь. Никто. И ты не поможешь, прОклятый ребенок двух миров».

«Ты станешь таким же, как он».

«Ты останешься здесь, в нашей пустоте. Ты будешь помнить, но не сможешь вернуться».

Леон почувствовал, как страх проникает в него. Страх был холодным, как вода, которая поднимается выше и выше, по грудь… по горло… еще выше… и он не мог остановить это. Леон знал, что это ловушка. Знал, что они хотят, чтобы он испугался. Но знание не помогало. Страх оказался сильнее.

«Нет», — сказал он. Голос безжизненно упал к его ногам, в бездну.

«Я не боюсь».

А они смеялись. Смех был хриплым, как скрежет металла, проникал в уши, как иглы. Они смеялись как те, другие, давно.

«Ты, в очках… зачем ты красишь волосы? Боишься, что мы твои метки разгадаем?».

«Ты вообще видишь этими щёлочками? Сними очки — может, глаза станут нормальными?»

«Чёрные волосы красишь? Или они от грязи такие? Давайте отмоем эту свинью!»

— Не смотри на нас, — шептал голос рядом. — Ты не имеешь права смотреть! Полукровка! Даже твой отец от тебя отказался!

Леон сжал зубы. Он помнил. Помнил до сих, как стоял у стены, а они кружили рядом, как стая бродячих псов. Помнил. Слишком много помнил.

А они наступали. Ближе, ближе, и он чувствовал, что теряет контроль над собой, что его мысли начинают распадаться на части, как дым. Как давно мертвое тело.

Тени смыкались, и он чувствовал, что его тело холодеет.

А потом серая дымка разорвалась.

Рыжая лапа.

Маленькая, пушистая, но такая реальная, что это было неправильно. Лапа прорвалась сквозь ткань Завесы, как будто стена из серого света была всего лишь занавеской. Когти сверкнули в полумраке — и одна из теней отшатнулся, издав звук, похожий на свист. Лапа царапнула тень, и тень разлетелась на части, как дым, который не разметал порыв ветра.

Тени отступали. Они завороженно смотрели на лапу, которая висела в воздухе, как будто эта рыжая лапа была чем-то страшным. Впрочем, разве было не так?

— Пиксель? — выдохнул Леон.

Лапа замерла на мгновение и потом скрылась обратно в дымку, оставив за собой только след — легкое мерцание, которое исчезало на глазах.

Тени исчезли.

Леон опять стоял в пустоте, чувствуя, как ощущения постепенно возвращаются возвращаются к нему, а страх отступает. Он слышал своё дыхание — быстрое, прерывистое.

«Спасибо, — сказал он в пустоту. — Спасибо, Пиксель».

Тишина. Единственный ответ, который он получил.

И если бы это был конец! В Завесе нет конца, и нет исхода. И тени вернутся. И он должен идти. Как бы ни боялся. Как бы ни устал.

Он сжал трость и сделал шаг в пустоту. Дальше.

Впереди был только серый свет, холод и знание: следующая встреча будет ещё страшнее.

Он шёл долго. Или не долго. Время в Завесе было странным. Оно текло и выгибалось, как призма. И было текучим, как вода в горном ручье, и Леон не мог понять, прошло ли несколько минут или несколько дней. Он только чувствовал, как его тело тяжелеет, как холод проникает в его кости, оставляя в них пустоту.

И тогда он увидел знакомый силуэт.

Отец.

Он стоял на границе — там, где серый туман становился плотнее, почти осязаемым, как старая ткань. Он был старше, чем в жизни. Гораздо старше. Его лицо было серым, как всё вокруг, и его глаза смотрели в пустоту, не видя ни Леона, ни Завесы.

«Отец», — сказал Леон.

Тишина. Полная, поглощающая звуки тишина.

Он подошёл ближе и увидел, что отец… — он был частью этого места. Серые нити прорастали сквозь его тело, как корни, как паутина, и он не мог двинуться с места. Он был прикован к Завесе, и она росла сквозь него, как плесень, пробиралась сквозь, расцветала, жрала…

«Ты пришёл», — сказал отец. Голос его был глухим, как эхо в пустом колодце.

«Я знал, что ты придёшь», — проговорил знакомый голос где-то сбоку.

Леон хотел было оглянуться — найти источник звука. Но не смог.

«Ты так вырос, сын. Стал совсем взрослым. А я все пропустил».

«Я должен был прийти», — сказал Леон.

«Ты пришёл»

«Я должен понять, что случилось. Почему я ношу твоё проклятие. Я не могу жить. Я… »

«Ты… »

Отец попытался улыбнуться — но не мог. Улыбка осталась незаметной. Губы дрогнули, но не сложились в нужную форму.

«Я не хотел этого, сын. Я никогда не хотел, чтобы ты страдал. Я просто… я хотел знать. Я хотел понять, как работает та магия. Магия снов, магия смерти. Я думал, что смогу её контролировать».

«Ты приехал в Африку, — сказал Леон. — Ты хотел изучить их ритуалы. Я знаю. Я помню».

«Да, — отец кивнул. — Я приехал туда, чтобы учиться. Я давал им золото, артефакты, я уважал их обычаи. Они позволили мне войти в святилище. Я не крал их свитки, я просто смотрел на них. Но когда начался пожар, я вытащил их из огня. Всё, что мог. Один из них, маленький обрывок… я положил его в карман, чтобы сохранить. Я не знал, что это — часть договора. И теперь он ищет. Он путает сны и явь и ищет белого, осмелившегося помешать его снам».

«Кто, отец? Как его имя?»

«Ндоло. Тот, кто охраняет сны. Без этого обрывка он не может отличать сны живых от снов мёртвых. Всё смешивается. Он не видит разницы. И теперь он наказывает всех, кто связан с этим. Тебя. Он не видит разницы. В меня его дыхание уже проникло, но он не получил желаемое. Ему все равно, что ты не был в Африке. Ему важно получить договор».

Леон сжал трость сильнее.

«Как я могу это исправить?»

Отец покачал головой.

«Ты не можешь это исправить, сын. Ндоло должен получить свой договор».

«Но ты можешь сказать мне, как спастись, — сказал Леон. — Как снять проклятие».

Отец поднял на него глаза.

«В Аликанте, — сказал он. — Помнишь наш старый дом? И море, которое пело по ночам. И рассветные сны. Верни сны Ндоло, и он отпустит тебя. Пока проклятие не забрало тебя полностью».

«Что вернуть? Что он ищет? Отец, я верну, — сказал Леон. — Я найду. И тогда проклятие уйдет и от тебя? Ты… ты вернешься?»

«Я не вернусь. Я умер. Я сам стал сном и смертью, которые изучал столько веков… Завеса сожрала меня, сын. Я так сожалею. Я оставил тебя одного, я не смогу…»

«Я справлюсь».

«Я знаю, — сказал отец. — Ты всегда был сильным, как твоя мать. Прости меня».

«За что?»

«Я оставил тебя одного. Я предал тебя. Не смог защитить. И никогда не говорил, что люблю тебя».

Леон хотел ответить и не смог.

«Я должен был сказать тебе это давно. Но я боялся. Я всегда боялся, что ты не услышишь. Что ты не поверишь. Возьми. И прости».

Он протянул руку. Леон схватил её — и почувствовал холод.

«Теперь иди, — сказал отец. — И не оборачивайся».

Леон кивнул. В ладони остался серый сгусток тумана, текучий, но странно тяжелый. Он не знал, что сказать. Он просто повернулся и пошёл обратно, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее и быстрее. И не обернулся.

За спиной остался холод. И голос отца, который исчезал вместе с серым туманом.

«Ты должен идти. Не останавливайся. Я проклят. Ндоло».

Леон шёл, не оглядываясь.

(Библиотека ЛОГОСа, полдень. Альтманн сидит за столом, разложив перед собой несколько древних фолиантов, — он пришёл проверить, как Ида осваивает этическую литературу. Каспар парит над кафедрой, сложив руки на груди, и смотрит на него с выражением снисходительного превосходства. Ида сидит в кресле с Пикселем на коленях и старательно делает вид, что читает трактат, хотя на самом деле подслушивает их спор. Пиксель тоже делает вид, что спит)

Альтманн:

— Я хотел бы обсудить один вопрос, герр Лихт. Меня давно беспокоит этическая сторона анимации. Мы поднимаем мёртвых, используем их тела для работы, для экспериментов, для защиты академии. Но где граница между инструментом и субъектом? Где проходит та черта, за которой зомби перестаёт быть просто материалом и становится… чем-то большим?

Каспар (скрещивает руки, его голос звучит ровно, почти лекционно):

— Вы задаёте вопрос, который мучает философов некромантии уже не одно столетие. Однако позвольте уточнить: вы говорите о зомби как о грубой анимации — теле без души, управляемом некро-паром и рунными схемами? Или о более сложных формах, которые сохраняют остатки посмертной субъектности?

Альтманн:

— О грубой анимации. Именно она вызывает у меня наибольшее сомнение. Мы используем тела умерших, но мы не спрашиваем их разрешения. Мы не знаем, была ли их смерть добровольной, не знаем, согласились бы они на такое использование. Это напоминает мне старую дискуссию Канта о человеке как цели, а не средстве. Как вы считаете, применим ли категорический императив к мёртвым телам?

Каспар:

(парит чуть ближе, его голос становится более оживлённым, почти заинтересованным)

— Интересный ход, герр Альтманн. Вы апеллируете к Канту, но забываете, что его этика была ориентирована на живых субъектов. Мёртвое тело — это уже не субъект. Это объект. Оно не обладает волей, не обладает сознанием, не обладает способностью к автономному выбору. Следовательно, категорический императив к нему неприменим.

Альтманн (нахмуривается):

— Но тело когда-то принадлежало человеку. И если этот человек при жизни не давал согласия на использование своего тела после смерти, то мы нарушаем его посмертную волю. Мы используем его как средство, а не как цель.

Каспар:

(усмехается, но усмешка скорее научная, чем насмешливая)

— Позвольте возразить. Посмертная воля — это юридическая фикция, а не этическая реальность. Мы не можем знать, что человек думал о своей смерти, если он не оставил письменного распоряжения. А если он не оставил — мы не можем приписывать ему волю задним числом. Это будет проецированием наших собственных представлений на его жизнь.

Альтманн:

— Но это не решает проблему. Даже если мы не знаем его волю, мы должны исходить из презумпции несогласия. Мы не должны использовать то, что принадлежало другому, если не получили разрешения.

Каспар:

(покачивает головой, его голос становится более уверенным)

— Вы подходите к вопросу с позиций личной собственности. Но тело умершего — это уже не собственность. Это биологический материал, который в противном случае разложится и исчезнет. Используя его для анимации, мы даём ему вторую жизнь — не как личности, а как функции. Мы превращаем его из разлагающегося объекта в полезный инструмент. Это не нарушение, а продолжение.

Альтманн:

— Продолжение? Вы называете это продолжением? Мы превращаем людей в рабочие механизмы. Мы лишаем их остатков достоинства.

Каспар:

(его голос становится твёрже, почти резким)

— Достоинство, герр Альтманн, — это категория живых. Мёртвое тело не обладает достоинством. Оно обладает только тем, что мы ему приписываем. И если мы используем его для блага живых — для защиты, для работы, для науки, — мы действуем этично. Потому что этика — это забота о живых, а не о мёртвых.

Альтманн:

(он замолкает, его пальцы сжимают край стола, и он смотрит на Каспара с смесью уважения и раздражения)

— В ваших словах есть логика, герр Лихт. Но она холодная. Слишком холодная. Вы забываете, что даже мёртвые были когда-то живыми. И что мы, некроманты, должны помнить об этом.

Каспар:

(его голос становится мягче, почти задумчивым)

— Я не забываю. Я просто помню, что мы не можем вернуть им жизнь. Но мы можем использовать их останки для того, чтобы защищать жизнь других. Это не жестокость. Это необходимость. И если мы будем слишком осторожны, мы не сможем защитить никого.

(Тишина. Альтманн смотрит на Каспара, потом на Иду, которая сидит в кресле с Пикселем и смотрит на них с интересом.)

Ида (тихо):

— А можно спросить? Если зомби не чувствует, не думает, не помнит… то почему некоторые из них кажутся такими… грустными?

(Альтманн и Каспар одновременно поворачиваются к ней. Пиксель открывает один глаз и чихает.)

Каспар (смотрит на Иду, и его лицо становится мягче):

— Это хороший вопрос, фройляйн Лихт. Ответ на него требует отдельного диспута. Но, возможно, именно ваш вопрос и есть тот самый, на который мы до сих пор не нашли ответа.

Завеса не отпускала так легко. Она цеплялась за его одежду, за его кожу, за его мысли, как паутина, которую невозможно стряхнуть. Чем активнее стряхиваешь — тем сильнее она прилипает.

Так и Завеса. Она намертво прилипала, стараясь пробраться в сердце. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, и Леон чувствовал, как серый туман тянется за ним, как дымка, которая не хочет рассеиваться.

Но он шёл.

Он видел свет в конце — не яркий, не тёплый, но… настоящий? Живой? Свет, который принадлежал миру живых.

Леон шёл к нему, чувствуя, как его ноги тяжелеют, как холод сжимается вокруг его груди, как Завеса пытается удержать его.

Он вышел из серого пространства так же внезапно, как и вошёл в него. Один шаг — и он снова стоял в старом подвале, на каменном полу, с вытертыми рунами под ногами. Он упал на колени. Сил не было почти. Дышать оказалось тяжело: копоть от ламп…

Ламп не должно быть.

«Встать, — пронеслось у него. — Надо встать и идти дальше. Иначе я гстанусь в Завесе. И…»

Дыхание было тяжелым прерывистым.

Он поднялся. Шаг. Еще шаг. Стена.

Холодный камень под пальцами. И свет.

Он смотрел на свои руки. Чистые, но он чувствовал на них что-то — невидимую пыль, которая осталась после Завесы.

Каждый некромант, который возвращался из Завесы, должен был пройти обряд очищения — чтобы стереть с себя следы чужого мира, чтобы не принести с собой что-то, что не должно быть в реальности.

Он выдохнул и начал обряд.

Он зажёг свечу — маленькую восковую свечу, которую носил с собой на всякий случай. Она загорелась неровным пламенем, отбрасывая тени на стены. Он вынул из кармана маленький мешочек с солью и крупинками серебра, и с примесью трав, которые собирал на старых кладбищах. Он рассыпал соль вокруг себя, создавая круг, в котором не было места для чужого.

Закрыл глаза. Вдохнул медленно, глубоко, и его дыхание было тем, что очищало его. Он читал слова — старые, забытые, которые знал только он. Он слышал их в своей голове, и они выходили наружу, как дым, поднимающийся от свечи.

Он чувствовал, как Завеса отступает от него. Сначала медленно, потом быстрее. Сначала холод уходил из его пальцев, потом из его груди, потом из его головы. Он снова становился собой.

Когда обряд был завершён, он открыл глаза. Свеча догорела почти до основания, а соль вокруг него была черной — тьма из Завесы не смогла противиться.

Леон встал. Он наконец начал ощуть тело. Поначалу было тяжёло, но двигаться он уже мог. Он медленнл поднялся по лестнице, не оглядываясь.

Наверху его ждал свет. И холод.

Леон вышел из подвала в коридор, где по прежнему запах старого камня и воска. И легкий аромат эфирных ламп. Каждый раз выходя из Завесы, он радовался знакомым запахам. Словно не обряд, а именно эти простые, привычные ощущения возвращали его с той стороны.

Отблески горящих ламп падали на стены, создавая тени, которые двигались в такт его дыханию.

В конце коридора стоял зомби-секретарь.

Он был старым, с истлевшей одеждой и пустыми глазами. Он ждал, когда Леон подойдёт, и заговорил, стоило только некроманту вступить в круг его зрения.

— Профессор Веласкес, — сказал зомби. — Декан Альтманн требует вас к себе. Немедленно. Немедленно. Вашего присутствия. Немедленно.

Леон посмотрел на него.

— Благодарю, — вежливо сказал он. — Я иду немедленно.

Он шёл по коридору, чувствуя, как его шаги отдаются эхом в пустом пространстве. Он уже понял, что его отсутствие заметили. А значит, он провел в Завесе далеко не час. Интересно, сколько? Вероятно сутки, если не больше. И еще Леон знал, что ему придётся объясняться.

Кабинет Альтманна был просторным. Особый уют ему придавали шкафы с книгами. Шкафы занимали все стены, нехотя оставив только место для дверного проема и окна, и то — минимум. Заваленный пергаментами стол, дополнял картину.

Сам Альтманн смотрел на молодого коллегу с привычной усталой брезгливостью.

— Веласкес, — сказал он. — Вы не появлялись на лекциях. Три дня дня. Вы не предупредили, не оставили записки, не прислали сообщения.

— Я… был занят, — коротко ответил Леон.

— Заняты? — Альтманн пристально взглянул на юного наглеца. — Вы пропустили лекции. Вы пропустили лабораторные у четвертого курса. Вы не отвечали на сообщения. Я не знаю, где вы были, но я знаю, что вы нарушили Кодекс.

Он встал из-за стола и подошёл к окну, сложив руки за спиной.

— Я вызвал вас не для того, чтобы выслушивать ваши оправдания, — сказал он. — Мне это не интересно. Однако именно вы были приглашены в Королевскую Академию Смерти на должность профессора. И это не ваша заслуга, ничуть. Вы получили столь щедрое предложение как продолжатель исследований вашего отца. Великий ученый! Самоотверженный и… пунктуальный. Чего нельзя сказать о его сыне. Принимая решение о приглашении именно вас на должность профессора, мы думали, что вы продолжите его дело. Что вы будете достойным преемником. А что я вижу?

Он повернулся к Леону. В его глазах была усталость и раздражение.

— Вы пропускаете лекции. Вы не предупреждаете о своём отсутствии. Вы нарушаете все возможные пункты Кодекса некроманта. Роман со студенткой — это уже само по себе скандал. Легализация карманного мира — это возмутительно. Вы прикармливаете кота, который теперь бродит по академии, как хозяин.

Альтманн перевел дух. Нежелание Пикселя подходить к суровому профессору Альтманну не было известно разве что паукам на чердаке. А вот юному Веласкесу кот явно благоволил… Возмутительно!

— Вы понимаете, что я не могу просто закрыть глаза на всё это? Вы понимаете, что ваше поведение подрывает мой авторитет в том числе? Что я должен отвечать перед ректором за каждого преподавателя, который нарушает правила?

Леон стоял неподвижно. Его лицо было спокойным, как будто он слушал что-то, что не касалось его.

— Я понимаю, — сказал он наконец. — Но я не могу сказать вам, где я был. Я готов продолжить работу. Простите за доставленные неудобства, герр Альтманн. Это больше не повторится.

— Вы не можете просто так вернуться! — Альтманн повысил голос. — Вы не можете просто прийти и сказать, что готовы работать. Вы нарушили кодекс. Вы пропустили лекции. Я должен принять меры.

— Вы можете принять любые меры, которые считаете нужными, — сказал Леон.

Альтманн смотрел на него долго.

— Вы странно выглядите, Веласкес, — сказал он. — Вы выглядите так, как будто только что вышли из Завесы.

Леон не ответил.

— Идите. Работайте. Я надеюсь, что больше не услышу о ваших отсутствиях… особенно по непонятным причинам…

Леон кивнул и вышел. Он чувствовал, как его тело наливается тяжестью, как его мысли начинают расплываться. Он шёл по коридору, и в его голове крутились слова отца: «Аликанте… наш старый дом Ндоло».

За спиной остался свет, впереди была тень. Но теперь хотя бы появилась надежда. И возможно, нечто большее.

Леон шёл по коридору академии. Трость привычно выбивала ритм удар-пауза-удар. Нога привычно болела, и каждый шаг давался ему с трудом. И теперь под ногами казался зыбким, как будто он всё ещё ступал по серому туману Завесы.

Он остановился у расписания, вглядываясь в строки, но буквы плыли перед глазами, складываясь в нечитаемые узоры.

«Второй курс. Лекционный зал 4. „Энергетическая геология душ“. Десять утра», — прочитал он вслух, проверяя себя. Голос звучал глухо, как из-под воды.

Он пошёл дальше. Голова кружилась так сильно, что он на мгновение прислонился к стене. Камень был холодным, и это немного помогло. Он провёл рукой по лицу, пытаясь сосредоточиться. Во рту пересохло, язык прилипал к нёбу, как кусок старой бумаги.

Он знал, что ему нужно. После возвращения из Завесы некромантам рекомендовали специальный отвар — для восстановления, для очищения от остаточных эфирных колебаний, для возвращения себя в собственное тело. Он помнил состав: корень валерианы, листья полыни, сушёные ягоды можжевельника, щепотка серебряной пыли и несколько капель настойки мирры. Где-то в лаборантской, наверное, был запас этих трав. Но сейчас лекция. Нельзя пропустить ещё одну лекцию.

Он сделал глубокий вдох и двинулся дальше.

Когда он подошёл к дверям лекционного зала, его перехватил Каспар.

Призрак вынырнул из стены, как будто поджидал, и его лицо было напряжённым — насколько может быть напряжённым лицо призрака.

— Леон! — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то, чего Леон не слышал раньше. Облегчение, смешанное с осуждением. — Вы вернулись. Рад вас видеть в здравии и рассудке.

— Я вернулся, — сказал Леон.

Каспар замялся. Его призрачные пальцы сжались и разжались, как будто он не знал, что делать с руками.

— Я, конечно, не хочу показаться слишком любопытным, но… было ли успешным предпринятое путешествие?

— Да, — сказал Леон. — Я узнал кое-что. Мне нужен ваш совет, Каспар. После лекции. И… Вы поможете мне, герр Лихт?

Каспар выпрямился. Было заметно, что он польщён — Леон редко просил его о совете, а о помощи так и вовсе ни разу.

— Конечно, герр Веласкес, — сказал он. — Я весь внимание. Что я могу сделать?

— Отвар, — сказал Леон. — После Завесы мне нужно восстановиться. Вы знаете рецепт — валериана, полынь, можжевельник, серебряная пыль и мирра. Принесите мне его на лекцию. Пожалуйста.

Каспар кивнул, и его призрачное лицо стало серьёзным.

— Я принесу, — сказал он. — И не беспокойтесь. Я прослежу, чтобы всё было правильно приготовлено.

Леон кивнул и вошёл в зал.

Студенты тут же затихли, когда он остановился у доски. Он видел их лица, внимательные и сосредоточенные, но между ним и аудиторией все равно как будто была тонкая стена — из серого света, из холода, из того, что он оставил в Завесе.

Он объявил тему, сверяясь с планом, взял мел и начал чертить на доске нужные иллюстрации для лекции. Рука дрожала. Графики, которые он готовил, казались ему сложными и чужими. Он повернулся к аудитории, чтобы начать лекцию, и вдруг почувствовал, как пол уходит у него из-под ног.

Мир качнулся.

Лица студентов замерли, как удивленные маски театра. Потом увидел, как Каспар вплывает в зал с чашкой в руках, и на его призрачном лице — ужас.

Леон попытался сделать шаг, чтобы удержаться, но ноги не слушались. Он слышал звон — чашка упала на пол, разбилась, и горячий отвар разлился по каменному полу.

Ида подбежала первой. Она упала на колени рядом с ним, пытаясь поднять его голову, но он не мог двигаться.

— Профессор Веласкес! — крикнула она. — Профессор!

Ее отпихивал невесть откуда взявшийся, агрессивно урчащий Пиксель.

Каспар уже был рядом. Он парил над Леоном, его лицо было бледным, как мел.

— Ида, — сказал он, его голос был резким, как хруст стекла. — Беги за Милицей. Сейчас же.

Ида вскочила и выбежала из аудитории.

Каспар повернулся к студентам. Его голос был холодным и властным.

— Быстро по местам, — сказал призрак. — Страница 147 в учебниках. И прочитайте параграф о стабилизации эфирных полей. Все остаются здесь, пока я не вернусь. Потом буду спрашивать.

Он подхватил Леона в поток — призрак не мог нести его, но он помогал, направляя его тело, как будто поддерживая невидимыми руками.

В лаборантской пахло реактивами и старыми травами, на полках стояли банки с порошками и ампулы с жидкостями, на столе лежали блокноты и чертежи.

Герр Лихт уложил молодого коллегу на диван, который стоял в углу.

Леон лежал неподвижно, и его лицо было таким же серым, как Завеса.

Пиксель появился из воздуха. Он запрыгнул на грудь Леона и зашипел на все вокруг, как будто защищал его.

Когда Милица вбежала в комнату, она увидела только это: Леон на диване, Пиксель на его груди, Каспар рядом, и тишина.

Она подошла, присела рядом и положила руку ему на лоб.

— Леон, — позвала она. — Леон, ты слышишь меня?

Ответа не было.

Милица посмотрела на Каспара.

— Что случилось?

— Он вернулся из Завесы, — сказал Каспар. — Он отправился читать лекцию, попросил меня приготовить отвар… и принести на занятие. Он не успел восстановиться. И теперь…

Он замолчал.

— Теперь… — проговорила Милица, все еще не убирая руки со лба некроманта. — Теперь он в кататоническом сне. Герр Лихт, как он вернулся?

Каспар шикнул, увидев в дверном проеме любопытную мордашку пра-пра-пра-правнучки и повернулся к Милице.

— Я не видел, — обреченно сказал он.

Милица смотрела на неподвижное тело Леона, на его закрытые глаза, на его руки, которые лежали на груди, как у мёртвого. Она знала, что это значит. Но не знала, что делать.

Она посмотрела на Пикселя. Кот смотрел на неё. Его огромные прозрачные зеленые глаза нежно светились.

— Что мы можем сделать, герр Лихт? — спросила она.

Каспар покачал головой.

— Профессор сказал, что его посещение Завесы было вполне удачным, — сказал он задумчиво. — Он говорил с отцом.

— Он назвал имя проклятия?

— Нет, — обреченно покачал головой призрак.

— А что он сказал? Каспар, пожалуйста!

— Что он знает причину… и хочет посоветоваться после лекции.

Милица замерла на секунду, глядя на спокойное лицо спящего некроманта. А потом плечи ее затряслись.

(Лаборантская ЛОГОСа, вечер. Эфирные лампы горят вполсилы, отбрасывая круги на стены и стеллажи, уставленные банками с реактивами и старыми приборами. Леон лежит на диване, неподвижный, лицо серое, глаза закрыты. Милица сидит рядом на стуле, смотрит на него и не двигается. В углу, у стола с микроскопами, пристроились Ида и Берта. Они говорят полушепотом, поглядывая на Милицу, и стараются подражать тем философским диспутам, которые слышали в библиотеке.)

Берта:

(шепотом, но с вызовом)

— Я утверждаю, что любовь не зависит от физического состояния объекта. И доказываю это тем, что привязанность возникает к идее, к памяти, к чувству, а не к телу. Ты можешь любить того, кого никогда не касался, и это будет настоящая любовь.

Ида:

(возмущённо шепчет)

— Ты путаешь любовь с увлечением. Любовь требует взаимности. А взаимность — это действие. А действие — это присутствие. Ты не можешь любить того, кто не может ответить тебе.

Берта:

— Контраргумент: призраки могут отвечать. Могут чувствовать. Могут хотеть быть рядом. Вопрос не в теле, а в способности к ответному чувству. Каспар чувствует. Он переживает. Он помнит, кем был. Почему это не считается?

Ида:

— Потому что он мой пра-пра-пра-прадедушка! И он не может быть с тобой. Он не может быть никем, кроме того, кем он стал. Ты не можешь переделать его, не можешь сделать его живым, не можешь…

Берта:

— А я и не хочу его переделывать. Я хочу, чтобы он был собой. Ты говоришь о невозможности, но не говоришь о том, что возможно. Например, я могу сидеть с ним в библиотеке и слушать, как он говорит о Канте. Могу приносить ему книги, которые он любит. Могу просто быть рядом. Это не делает меня счастливой? Делает. А если это делает меня счастливой — значит, это любовь.

Ида:

— Но это же не любовь! Это забота. Это дружба. Это преданность. Это всё что угодно, но не любовь.

Берта:

— А что такое любовь, по-твоему?

Ида:

(задумывается)

— Любовь — это когда ты хочешь быть с человеком. Всегда. Когда ты не можешь без него. Когда ты думаешь о нём каждую минуту.

Берта:

— Я думаю о нём. Я хочу быть рядом. Я не могу без него. Это не любовь?

Ида:

(запинается)

— Но ты не можешь быть с ним. Ты не можешь обнять его, не можешь поцеловать, не можешь…

Берта:

— А любовь — это только объятия и поцелуи? Только тело? Тогда что такое любовь к тем, кого нет рядом? Что такое любовь к мёртвым? Разве она не существует?

Ида:

— Существует. Но это другая любовь. Это память. Это тоска. Это… что-то другое.

Берта:

— А ты можешь провести границу? Скажи, где заканчивается память и начинается любовь? Где заканчивается тоска и начинается чувство?

Ида:

(молчит, потом говорит тихо)

— Я не знаю.

Берта:

(голос становится мягче)

— Я тоже не знаю. Но я знаю, что я чувствую. Я не могу перестать о нём думать. Я не могу перестать хотеть быть рядом. И если это не любовь — тогда скажи, что это.

Ида:

(тихо)

— Это… это забота. Это уважение. Это восхищение.

Берта:

— А это не может быть любовью? Разве любовь не включает в себя заботу, уважение и восхищение?

Ида:

(замолкает надолго)

— Может… наверное. Но это странно. Я не знаю, как это объяснить.

Берта:

— Не объясняй. Просто прими это.

(Ида смотрит на Берту. Её лицо становится мягче.)

Ида:

— Я не хотела тебя обидеть. Просто… я боюсь. За тебя.

Берта:

(улыбается, но улыбка грустная)

— Я тоже боюсь. Но я не могу перестать о нём думать.

(Обе замолкают. В тишине слышно только дыхание Леона и шипение эфирных ламп.)

Милица, которая всё это время сидела неподвижно, вдруг делает глубокий вдох. По её щекам текут слезы, пока она смотрит на Леона. Она вытирает их рукой, но слезы не останавливаются.

(Ида и Берта одновременно поворачиваются к ней.)

Ида:

— Милица? Ты в порядке?

Милица:

(голос её дрожит)

— Да. Просто… я поняла одну вещь.

Берта:

— Какую?

Милица:

— Любовь — это не только когда тебя любят. Это когда ты отдашь все… Даже если не уверена в ответе. Даже если боишься.

(Она смотрит на неподвижное лицо Леона, потом на Берту и Иду. Ида и Берта переглядываются.)

Берта:

— Мы с тобой, Милица.

Ида:

— Всегда.

(Пиксель, который всё это время делал вид, что дремет на груди у Леона, открывает один глаз, смотрит на Милицу, потом снова закрывает.)

Лаборантская одной из аудиторий ЛОГОСа утопала в тишине.

Милица потушила почти все эфирные лампы, оставив лишь пару, которых было вполне достаточно, чтобы ей видеть, но при этом не беспокоить спящего. Леона лампы и не побеспокоили, даже если бы их было двадцать. Сон, в который погрузила его Завеса, усугубило проклятие и сделало в прямом смысле беспробудным. Но Милица упрямо не позволяла зажечь больше двух ламп.

Девушка сидела рядом со спящим некромантом на стуле. Она тоже почти не двигалась. Руки лежали на коленях, пальцы сплетены в замок. Она смотрела на Леона и не видела ничего вокруг. Только его лицо. И слушала его дыхание — ровное, слишком ровное.

— Вы не ели, — сказал Каспар. Он появился у окна, и теперь наблюдал за печальной картиной, сложив руки на груди. Его голос был ровным, но в нём мелькала тревога, которую он и не пытался скрыть. — Вы не спали. Вы не отходите от него уже три дня. Фройляйн Милица!

— Не отхожу, — согласилась Милица, голос её был сухим, как шелест старого газетного листа. — Он не просыпается, он не приходит в себя. Что мне делать?

— Вы не можете ничего сделать, — ответил Каспар. Он подлетел ближе, остановился над её плечом. — Он в кататоническом сне. Это не кома, которую можно прервать заклинаниями или зельями. Это ловушка. Он заперт в своём сне. Мы ничего не можем сделать, только ждать. Но мы можем попробовать определить проклинающего бога. И попросить его… или задобрить. Или предложить что-то. Взгляните пока. Я подобрал несколько книг об африканских культах. Взгляните же.

Милица не обратила внимания. Проклинающий бог был слишком страшной карой. Об этом знали даже первокурсники. И даже сильные некроманты, опытные и уверенные в себе, не рисковали связываться с богами.

— Милица, взгляните, пожалуйста.

Каспар настойчиво подсовывал девушке атлас. Она не подняла головы. К чему? Нужно совсем другое. Но как…

Коридоры академии были пусты. Полночь — время, когда даже призраки затихали, уходя в свои привычные циклы. Милица поднималась по лестнице, и её шаги отдавались эхом в каменных стенах. Она знала, где искать кота. Пиксель всегда уходил на чердак, когда чувствовал, что в мире что-то меняется.

Дверь на чердак была приоткрыта. Она толкнула её и замерла.

Посреди комнаты, на старом ящике, сидел Пиксель. В зубах он держал мышку. Мёртвую мышку. Но она не была просто мёртвой — она двигалась. Мышка стояла на задних лапах, вытянув передние, и смотрела на Милицу пустыми глазами. Её тельце было серым, почти прозрачным, и она двигалась неестественно, как кукла на ниточках.

— Пиксель, — сказала Милица, чувствуя, как внутри неё поднимается что-то тёплое и странное. — Что ты сделал?

Пиксель посмотрел на неё. Его глаза блестели в полумраке. Он аккуратно положил мышку на ящик, и она застыла, подняв лапки, как будто ждала команды.

— Мяу, — сказал Пиксель.

Это означало: «Я сделал друга. Я не хочу быть один».

Милица подошла ближе, присела на корточки. Мышка повернула голову, посмотрела на неё. Потом чихнула и поправила хвост.

— Ты сделал из неё зомби, — сказала Милица. — Ты создал мышку-зомби.

Пиксель мурлыкнул. Он был доволен собой.

— Я не знаю, что с тобой делать, — сказала Милица. — Но сейчас мне нужна твоя помощь. Леон спит. Он не просыпается. Я должна войти в его сон и вытащить его. Ты должен быть связующим звеном между мной и реальностью. Если я застряну — ты должен вытащить меня. Ты понимаешь?

Пиксель смотрел на неё. Его зелёные глаза были серьёзными. Он вздохнул — она слышала этот вздох, такой человеческий, такой усталый — и медленно кивнул.

— Мяу, — сказал он.

Это означало: «Я понял. Это глупо. Но я помогу».

Милица взяла его на руки. Он был тёплым и пушистым, и она чувствовала, как его сердце бьётся ровно и спокойно. Она прижала его к себе и закрыла глаза.

— Ты не дашь мне исчезнуть, — сказала она. — Я знаю.

Когда она вернулась в лаборантскую, Каспар стоял у двери и смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать.

— Кот нашёлся, — сказал он сухо. — И, как я вижу, он принёс вам подарок.

— Это мышка-зомби, — сказала Милица.

— Я вижу. Это… необычно.

— Это его друг.

Каспар посмотрел на мышку, которая сидела на плече Пикселя и смотрела на него с любопытством. Потом на Пикселя, который смотрел на него с вызовом.

— Я не буду комментировать, — сказал он. — Но я надеюсь, вы понимаете, что это не решение проблемы.

— Это начало, — сказала Милица. — Я войду в сон Леона. Я выведу его.

Она села на стул рядом с диваном, положила Пикселя на колени. Мышка-зомби устроилась на его спине, как маленький седок.

— Я готова, — сказала она.

И в этот момент дверь приоткрылась. В проёме появилась голова Иды Лихт.

— Милица, — сказала она шёпотом. — Там… там пришли.

— Кто? — спросила Милица, не поворачиваясь.

— Я не знаю. Но фрау Свон сказала, что это не поможет. А герр Кроу с фантомации уверяет, что это реально. И они сейчас сюда придут.

Милица подняла голову. Ида уже исчезла, дверь была распахнута настежь, и в аудитории слышались голоса.

А потом вошла фрау Свон.

— Фройляйн Милица, — сказали из аудитории, — каково состояние профессора Веласкеса?

Фрау Свон недовольно поджала губы и пропустила в лаборантскую Эдварда Кроу. Декан факультета фантомации был несколько старше Альтманна, но выглядел куда живее, если это уместно употребить по отношению к некроманту. А еще в глазах герра Кроу не было привычной усталой брезгливости, которую приобретали большинство профессоров КАС уже после первого года работы в академии.

Марта вошла первой и сразу направилась к дивану, склонилась над Леоном. Пальцы профессора — сухие, холодные — коснулись его лба, потом запястья. Она покачала головой.

— Плохо, — сказала она. — Очень плохо. Проклятие усиливается. Он не выйдет из этого сна сам.

— Фрау Свон, — высокомерно сказал Каспар, — это одна из версий. Но существует…

— Герр Лихт, — досадливо поморщилась Марта, — это не философия, это жизнь! И я в ней понимаю все же несколько больше вашего.

Каспар обиженно отвернулся, Милица сочувственно коснулась того места, где у призрака была рука.

— Мы не можем ждать, если вы правы, Марта, — Декан Кроу был непривычно напряжен. — Вы знаете, что я имею в виду.

Фрау Свон недовольно поморщилась.

— Знаю, — ответила Марта. — Но что мы можем сделать? Мы не знаем, как снять проклятие. Мы даже не знаем, кто его наложил.

— А если это шанс? — сказал Кроу.

Милица тревожно переводила взгляд с одного профессора на другого и не понимала.

Фрау Свон фыркнула:

— Что может какая-то жрица примитивного культа в сравнении с профессорами-некромантами? Неужто она понимает больше, чем мы? Она даже не некромант, так, ведьма не самого сильного пошиба.

— Она может понимать в другом, — ответил Кроу. — И иногда это самое «другое» — это то, что нам нужно.

— Жрица? — спросила Милица, не заботясь соблюдать правила вежливого обращения к учителям. — Какая жрица?

Кроу посмотрел на неё.

— Поэтому мы и пришли сюда, фройляйн. Фрау Адан — так она представилась — служит некому божку Ндоло, божку сна и смерти какого-то африканского племени. Разумеется, она уверена, что могущественнее, чем ее всесильный бог, никого нет… да… Так вот, фрау Адан утверждает, что много лун назад в ее племя пришел белый. Он жил по их законам и даже взял себе много жен. И старый жрец доверил ему тайну, показал, где святилище Ндоло. Белый пришелец часто ходил туда разговаривать со смертью, пока однажды…

— Хижина не загорелась, и некромант не бежал, прихватив из святилища свитки, — задумчиво закончила Милица.

— Именно, — подтвердил Кроу. — А вам это откуда известно?

— Я видела, — сказала девушка. — Профессор Веласкес обратился ко мне с вопросом о своих снах, но я не смогла только по его описанию наверняка определить, что это. И вошла в его сны. Это снится герру профессору все время. Жрица требует вернуть нечто…

— Вы входили в сон? — сурово поинтересовалась профессор Свон.

— Именно так, — с вызовом подтвердила Милица. — Герр Веласкес обратился ко мне с проблемой, которая явно была очень серьезной, чтобы откладывать ее хотя бы и до ближайшего утра.

— Интересно, почему он обратился к вам, фройляйн, — хмыкнул Кроу. — Разве не хватает опытных специалистов?

— Я посоветовал коллеге описать свою ситуацию студентке, господа, — с достоинством встрял Каспар. — И у меня были весьма веские основания для такого совета.

— Я даже знать не хочу, какие, — проворчал Кроу. — Все хорошо, что хорошо кончается. Но вы, фройляйн… неужели вы…

— Я могла помочь и сделала все, что знала и умела, — сказала Милица нетерпеливо. — Так что за женщина пришла к вам? Герр Кроу, пожалуйста! Вдруг она поможет?

— Я приведу её, — кивнул Кроу.

Он вышел из лаборантской. А фрау Свон с осуждением качала головой. Она была против: против пребывания в стенах Королевской Академии разных выскочек вроде этой жрицы или вот этой самой деревенщины, что сидела сейчас с видом свидетельницы конца света, будь она хоть сто раз самой одаренной студенткой за последние сто лет!

— Не питайте надежд, фройляйн Милица, — тихо сообщила декан Свон. — Эта женщина не поможет. Она просто ищет того, кто рискнет снять её собственное проклятие.

— Какое проклятие? — заинтересовалась Милица.

Марта не ответила.

Декан Кроу вернулся через несколько минут. За ним шла женщина.

Она выглядела настолько старой, что возраст превратился в нечто неопределённое — как у камня, который лежит в пустыне и никто не помнит, когда он появился. Её кожа была тёмной, как высохшая земля, и покрыта тонкими морщинами, целой сеткой морщин, похожих на трещины на древней керамике. Глаза — белые, мутные, — смотрели так, будто видели сквозь стены, сквозь время, даже сквозь саму Завесу.

На ней была странная одежда: выцветшая длинная юбка с каким-то немыслимым разрезом и кучей оборок, свободная, сшитая из двух кусков ткани, рубаха без рукавов, которую прикрывал плащ. А на запястьях висели тяжелые браслеты из почерневшего серебра. И амулеты. И бусины. Но как бы жрица Адан ни выглядела сейчас, Милица тут же узнала ее, кричащую женщину из сна Леона.

— Что ж, фрау Адан, — сказал Кроу. — Вот некромант, которого вы хотели видеть.

Лицо жрицы не изменилось, но пальцы ее с силой сжали край рубахи, больше похожей на грубое рубище.

— Я опоздала, — сказала жрица. — Я опоздала. Ндоло нашел его первым.

— Я Адан, жрица великого бога, — сообщила вошедшая.

Черная женщина сидела у стола и раскачивалась, как неваляшка.

— А теперь я никто. И останусь никем, пока великому богу не надоест играть. Ндоло — хранитель снов, и великий игрок, — сказала она. — Тот, кто отличает сны живых от снов мёртвых. Без него всё смешивается. Сны становятся явью, явь становится сном. И те, кто связан с этим, несут проклятие.

— Проклятие, которое на Леоне, — спросила Милица. — А как его снять?

— Много лет назад один белый пришел в племя, которое чтит Ндоло. Он хотел изучать наши ритуалы. Он показал нам много удивительного: он воскресил мертвых, он создал птару — призрака. И еще он хотел стать своим для тех, кто живет во сне. Но сны Ндоло не принимали его. Мой народ все равно дал ему все, что он попросил. А белый гость жаждал посмотреть святилище. Жрец сказал: нет. Сны нельзя беспокоить. Но белый человек не послушал. И теперь Ндоло мстит. Потому что часть договора попала к белому пришельцу. И он увез ее на белый континент. А когда он ушел в мир, где обитают мертвые, так и не вернув взятое, Ндоло отправил проклятие в мир, дальше.

— Леон не брал ничего. Почему он? — тихо сказала Милица. — Он даже не родлся, конда это случилось.

— Ндоло не видит разницы, — сказала Адау. — Проклятая кровь для него важнее. Отец оскорбил бога, а теперь его сын должен вернуть все долги. И его сын. И дальше, пока Ндоло не насытится их снами и их ужасом. Но я тоже проклята. Я не могу вернуться домой, пока не найду того, кто забрал договор Ндоло и не верну этот свиток в святилище. Я искала. Долго искала. Вор не сидел на месте. Стоило найти его, напасть на его след — и убедиться, что опять все направно. Теперь я нашла наконец. Но слишком поздно.

Она посмотрела на Леона, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на безумную радость. И улыбка так же мимолетно оскалила ее черное морщинистое лицо.

— Что значит «поздно»? Он… он не вернется? — спросил Каспар. Все же он был призраком и мог себе позволить задавать вопросы, которые никто из здравствующих и пребывающих на земле не мог озвучить.

— Ндоло мстит. Он заманил проклятого наследника в ловушку. Он наиграется и убьет свою жертву.

— Что нужно сделать? Как все исправить? — резко спросила Милица. Слезы у нее высохли, голос стал решительным и сердитым.

— Я не могу войти в его сон. Ндоло лишил меня этого права.

— Хватит болтать. Вы не можете, но я-то могу! Что нужно сделать?

— Считаешь себя великой жрицей? Хочешь покорить божественный сон? — оскалилась жрица.

— Что нужно делать? — повторила Милица.

— Смотреть, как он умирает, — закаркала жрица. Взгляд у нее стал совсем безумный. Милица с ненавистью смотрела на старуху.

— Я с бОльшим удовольствием посмотрю, как ты мучаешься от вечной жизни, — прошипела девушка.

Жрица смеялась беззвучно и от этого становилось страшно даже призраку.

— Что ты отдашь за него? — спросила она наконец, закончив захлебываться собственной радостью.

Милица презрительно посмотрела на говорившую.

— Я не собираюсь торговаться. Ты пришла сюда сама, ты искала его сама. Зачем искала?

— Вернуть договор, белая куту. Ты молода, ты сильна, — заскулила старуха. — Верни договор, и Ндоло успокоится. И может быть, он простит. И его, и меня. Я стара, белая куту, я хочу уйти к моему богу и служить ему во снах. А ты будешь великой. Только верни Ндоло договор.

— А зачем тебе его сны?

— Он знает. Он видел. Пусть вернет.

— Что? — спросила Милица. — Что он знает? Говори ты уже ясно!

Адан подошла к дивану, на котором спал Леон, остановилась у изголовья.

— Спроси его, где договор. Он знает, он видел.

— Что он знает? — не выдержал Кроу. — Мадам, мальчик был слишком мал, когда его отец скончался. Да и произошло это… если мне не изменяет память… ну да, в экспедиции, в Эфиопии.

— Знает, знает, — ухмылялась старуха. — Он был там, он говорил с вором. Пусть отдаст.

Профессора, так и стоявшие рядом, наконец-то отмерли. Диалог переходил в уже совершенно дикую плоскость. Одно только было вполне определенно: добиться хоть какой-то ясности будет сложно. Полубезумная старуха. Полубезумный мстительный божок… Марта Свон и Эдвард Кроу переглянулись.

— Милейшая, — начала было фрау Свон. И осеклась. Старуха, скалясь, смотрела ей прямо в глаза. В душу.

— Он не был виноват. Он не был тебе предназначен. Но ты уже проклята. Месть — маленькое удовольствие, но большое проклятие. Он придет.

К чести фрау Свон, овладела она собой быстро. И не стала отрицать, возмущаться и всячески изображать обиду. Марта повернулась к Кроу.

— Вы думаете о том же, о чем и я? — спросила Свон.

Кроу кивнул.

— Неужели он решился? — пробормотала она, глядя на спящего некроманта. — Есть способ узнать.

— Если вы хотите выяснить, был ли герр Веласкес в Завесе, — напыщенно вмешался Каспар, — то знайте: был.

В комнате зависла тишина. Завеса… Страх любого некроманта. Ибо Завеса — это не место. Это голод.

Она не ждёт тебя. Она не знает, что ты есть. Но когда ты входишь в неё, она узнаёт. Сначала — твоё тепло. И тепло утекает неумолимо, как вода сквозь пальцы. Потом — твою память. Ты забываешь, как пахнет дождь, как звучит смех, как выглядит лицо того, кого ты любишь. А потом — ты забываешь, что забываешь.

Она цепляется за тебя. За твою кожу, за твои мысли, за твой голос, который ты слышишь в себе.

Но она может и отпустить. И если ты возвращаешься, ты приносишь с собой нечто. То или тех, что караулят выход обратно, в жизнь. Потому что сами не могут вернуться и найти.

Войти в Завесу — значит принять, что ты можешь не вернуться. Или вернуться, но уже не таким. Этика? Это слово для живых. Для мёртвых — только тишина. И для тех, кто вторгается в неё без причины, вне закона. Эти безумцы просто платят свою цену. И эта цена всегда выше.

— Я пойду, — сказала Милица спокойно.

— Кто вас пустит, фройляйн, — презрительно заметила Марта. — Ваше самомнение…

— Мое самомнение в нужном месте, профессор. И я понимаю, что до уровня профессора мне далеко, и Завеса просто сожрет меня. Я не самоубийца. Я пойду в его сон. Если Леон был в завесе и получил знак от отца, я это узнаю. А может быть и больше.

— Фройляйн Милица, сон конечно не Завеса. Но и сон — чужой сон, тем более такой — опасное место.

Декан Кроу хотел бы много сказать еще, много очевидных вещей. Только не успел.

В коридоре кто-то — по голосу Ида — испуганно вскрикнул. Ида никогда не была испуганной. Она была веселой, грустной, живой, дружелюбной и иногда чересчур навязчивой, но испуганной ее не видели еще ни разу.

Каспар высунулся сквозь стену в коридор и тут же втянулся обратно. Он тоже стал выглядеть испуганным.

Единственный, кто был доволен произведенным эффектом оказался входящий в лаборантскую Пиксель.

Пиксель не любил разговоры. Гораздо больше он любил, когда Леон брал его на руки.

Он вообще любил Леона. И вовсе не за то, что Леон позволял охотиться за своей порцией в столовой. И еще признавал за котом право это делать. Пиксель просто любил.

И кстати, он был умным котом. Не совсем котом, строго говоря, но в виде кота. Это уже многое решало.

Пиксель ушёл, когда явилась черная старуха. Она неприятно пахла проклятием и злобным хохотом своего божка. Открыл портал, как только почувствовал ее присутствие.

Пиксель не любил споры, сейчас явно должен был начаться спор. Громкий и бессмысленный, как шипение пара из трубы, которую забыли закрыть. Пиксель любил тишину. Любил, когда в библиотеке было тепло, а его любимый человек сидел неподвижно и позволял ему лежать на коленях, пока кто-то — обычно тот, кто пах старым пергаментом, — говорил что-то монотонное, и звук этот был как мурлыканье, только человеческое.

Но сегодня его любимый человек не двигался, не говорил. Он лежал на диване в лаборантской, и от него веяло серым холодом того места, куда нельзя было ходить. Пиксель знал этот запах. И не любил. И не хотел в Завесу.

Пиксель зевнул, показав розовый язык и острые клыки. Ему было немного скучно. Он открыл портал. Недалеко, всего лишь на последний этаж Академии. И впрыгнул в небольшое окошко, прошёл по столу, перешагнул через банку с порошком, которую кто-то забыл убрать, спрыгнул на пол. Чердак. Тайное место.

Он знал, куда идёт.

На чердаке было тихо. Только шуршание. Но шуршание было приятным. Еще там всегда пахло пылью и мышками. И еще здесь как нельзя было уютно и полутемно. Поэтом кот часто открывал сюда портал. Пиксель не знал, как он это делал. Он просто знал, что если он захочет быть где-то, он может туда попасть. Как будто мир был просто дверью, которую нужно было толкнуть.

Но сегодня размышлять было некогда. Он пришел за другим. И особенно принюхивался к знакомому и желанному запаху.

Он учуял их сразу. Маленькие, тёплые, быстрые, с тонкими хвостами и испуганными сердечками. Они прятались в углах, за ящиками, в щелях, где стены встречались с полом. Он мог бы их поймать. Мог бы поиграть с ними. Но сегодня он не хотел играть.

Он хотел мышку.

Искомое лежало за старым ящиком, на боку, и не двигалось. Мышка. Холодная, неподвижная, со взъерошенной шерсткой, и от неё не пахло страхом. Мышка была мёртвой.

Пиксель подошёл ближе, тронул её лапой. И конечно мышь не шевельнулась. Кот наклонил голову, посмотрел на неё внимательно.

Мышь была маленькая, серенькая, с длинным хвостом и крошечными розовыми лапками.

На факультете Анима студенты практиковались так: они брали тело. Потом вдыхали в него энергию. Энергия эта была неприятная на вкус и щипала язык, когда Пиксель пробовал облачка и сгустки на вкус. А потом они что-то чертили и иногда шептали. Это была самая проблемная часть, потому что шептать Пиксель не умел, а чертить не любил.

Но у него было кое-что другое — что-то, о чем никто не знал, а сам Пиксель объяснять не хотел. Он умел открывать порталы. И еще умел чувствовать, где кончается один мир и начинается другой.

Он лег рядом с мышкой. Облизал ее и закрыл глаза.

Он думал о мышке. О том, как она двигалась, когда была живой. О том, как её сердце билось, когда она бегала. О том, как она пахла — мышкой и пылью, как сам чердак. Он думал о том, как сделать так, чтобы она снова двигалась, чтобы она снова была — не как раньше, но как что-то новое.

Он открыл глаза.

Мышка не двигалась.

Пиксель нахмурился. Он вообще-то не умел хмуриться, но он попытался. Он подумал ещё раз. Сильнее. Представил, как мышка встаёт на задние лапы, как она смотрит на него, как она идёт за ним, как она…

Мышка дёрнулась.

Сначала лежала неподвижно, и Пиксель чувствовал, что она не живая, но потом ее лапа шевельнулась еще раз. Потом хвостик. Мышка двигалась. Она поднялась на задние лапы, вытянула передние лапки, как будто просила что-то. И смотрела на Пикселя пустыми преданными глазами. Она была. Пусть не живой, но она была. Ну и что, что не живой.

Пиксель смотрел на мышку, и внутри него разливалось что-то тёплое и странное. Он сделал это. Он создал её. Не как люди — с книгами и заклинаниями. А по-своему. Как он открывал порталы. Как он чувствовал миры. Он просто сделал это.

Он взял мышку в зубы. Осторожно, нежно, как будто она была котёнком. Мышка не сопротивлялась.

И Пиксель понёс её в лаборантскую.

Он гордо шёл по коридорам, высоко подняв голову, с мышкой в зубах. Он хотел показать её Леону. Он хотел, чтобы Леон увидел, что Пиксель тоже умеет создавать. Что он не просто кот. И тоже может делать что-то важное.

А если Леон не будет шевелиться, то можно оживить его как мышку.

Пиксель был доволен.

Пахнет пылью, старой древесиной и сухими травами, которые висят пучками под самой крышей. Солнечные лучи пробиваются сквозь щели в черепице, рисуя на полу золотые полосы, в которых танцуют пылинки.

В углу, на старом сундуке, сидит мальчик.

Ему лет десять. Тёмные волосы — чёрные, как вороново крыло — то и дело падают на лоб, и он отбрасывает их нетерпеливым движением руки. Он читает. Книга старая, с потёртым кожаным переплётом, распадается на две неравные части, и чтобы читать было удобно нужно поддерживать обе части обложки. За столом было бы удобнее, но на чердаке стола нет.

Мальчик водит пальцем по строкам, шевеля губами, как будто пробует слова на вкус.

Леон.

Мальчик поднимает голову, услышав свое имя. И снова возвращается к книге. Это обман, морок. Никто не будет его звать — некому. Отец вернется… наверное, когда-нибудь вернется. А тетка приглядывает за ним только на словах. Ей важно жить в большом доме. Важно положение и деньги, которые отец не считает. А ребенок ей только мешает.

Он переворачивает страницу, и в тот же момент снизу, с первого этажа, доносится голос. Громкий, уверенный, с хрипотцой, которая была скорее привычкой, чем возрастом.

— Леон! Ты опять на чердаке! Спускайся, я уезжаю!

Мальчик вздрагивает, закрывает книгу и быстро, почти крадучись, спускается по лестнице. В холле его встречает отец. Ботред Веласкес стоит у двери в дорожном плаще, натягивает перчатки. Он пахнет табаком и дорогим одеколоном, и всем своим видом показывает, что он здесь — проездом.

— Я уезжаю, — говорит он, не глядя на сына. — Ты остаёшься с тётей Маргаритой. Не скучай. И учись прилежно.

Он произносит привычный набор указаний даже не задумываясь.

— Да, папа, — говорит мальчик. Голос его тихий, почти беззвучный.

Ботред подходит к нему, кладёт руку на плечо — тяжело, небрежно.

— Ты станешь великим некромантом, — говорит он. — Я знаю. Но для этого нужно учиться. И не прятаться на чердаке.

— Да, папа.

— Хорошо. Я привезу тебе что-нибудь. Книгу или артефакт.

Он улыбается — широко, ярко, как всегда, когда говорит о подарках, которые никогда не привозит. Потом он выходит за дверь, не оборачиваясь.

Леон стоит в холле и смотрит на закрытую дверь. Он не плачет. Он никогда не плачет. Он просто стоит.

Потом он поднимается на чердак, садится на сундук и открывает книгу. Буквы и знаки сливаются в одну сплошную строку. Он смотрит в стену, опускает книгу на пол и сам сползает в угол между стеной и сундуком. Ему нужно опереться хоть на что-то.

Через три дня дом наполняется гостями. Внизу смеются, звенят бокалы, звучит музыка. Тётя Марта сияет, принимая комплименты, рассказывая о том, каким успешным стал её брат, как много он путешествует, какую славу приносит их семье.

Леон сидит на чердаке. Он слышит голоса, но они приглушённые, как будто доносятся из другого мира. Он читает книгу. В ней говорится о Завесе, о том, как души застревают между мирами, о том, как их можно вернуть. О том, как можно оживить мёртвого.

Его мать умерла, когда он был совсем маленьким. Он помнит её лицо смутно — нежное, с узкими глазами, которые смотрели на него, как никто никогда не смотрел. Все, чего он хочет — вернуть её. И все. Это ведь такая малость. Он хочет, чтобы она снова была здесь, рядом, и чтобы он мог сказать ей всё, что не может сказать отцу. И еще хочет, чтобы она могла улыбнуться ему.

Он знает, что это почти невозможно. Но он упрямо ищет способ. Он читает, запоминает, пробует. И каждый раз, когда он слышит внизу смех гостей, он закрывает глаза и представляет, что там, среди них, стоит его мать.

Когда отец уезжает, он говорит Леону: «Я вернусь через несколько месяцев, это последняя экспедиция, хватит уже». Леон кивает. Он знает, что отец врет. Он уедет еще раз. И еще. Отец всегда так говорит, но всегда уезжает.

Сон меняется.

Леон стоит в холле, а тётя Марго читает письмо. Её лицо бледное, она плачет, а Леон нет. Он просто стоит и слушает, как она причитает о том, как теперь жить, как содержать дом, и за что ей этот ребенок. «Ребёнок» — это он. И он знает: раздражение, вот что она испытывает, глядя на него. Пока брат был жив, это хотя бы было не настолько явно. А теперь можно не скрывать.

Через неделю тётя Маргарита собирает его вещи. Один чемодан. Несколько книг, которые он успел спрятать среди вещей в чемодане. Это его самое ценное сокровище. И несколько фотографий: отец с мамой в Африке, много пустоты и неба, и редкие деревья на горизонте; отец с коллегами: даже на фото ощущается, какой он большой и шумный…

Еще тетя Маргарита сует ему в руки конверт. Там деньги. И небрежная размашистая надпись «карманные».

— А вот и дилижанс, — с облегчением говорит она. — Учись прилежно, в школе научишься, как быть полезным. Не позорь семью.

Леон берёт чемодан и выходит из дома, не оглядываясь.

Школа. Коридор. На стенах меловые отметки — мальчишки шалят и иногда рисуют на стенах утащенным из аудитории грифелем. Еще вокруг постоянно витает странный запах, и Леону кажется, что так пахнут старые парты.

Место Леона — у самого окна, за самым последним столом в ряду. Ему тринадцать. Но всё такой же тихий, такой же замкнутый, такой же чужой. Он смотрит в тетрадь, не отрываясь. Задача: рассчитать энергетические поля для воскрешения трех тел. Для каждого отдельно, для одновременного воскрешения. Главное, прилежно учиться и не поднимать глаз.

Над ним смеются. Мальчики за соседними столами переглядываются, ухмыляются, толкают его парту.

— Эй, Веласкес, — говорит рыжий с веснушками. — Говорят, твоя мать была дикаркой. Правда?

Леон молчит. Если ответить, они не остановятся. Если промолчать — они тоже не остановятся. Но молчать легче.

— Грязная, — говорит другой. — Я слышал. И твой отец был таким же. Ты весь в них.

Леон поднимает голову. В его глазах ничего не отражается. Только пустота, которая становится его защитой.

— Моя мать умерла, — говорит он ровно. — Когда я был маленьким.

— И что? — усмехается рыжий. — Это не отменяет того, что она была чужой.

Кто-то смеётся. Кто-то смотрит с любопытством. Учитель пишет на доске, не оборачиваясь.

Леон опускает глаза. Его руки дрожат. Он сжимает механическое перо так сильно, что оно почти ломается. Он не плачет. Он никогда не плачет.

«Леон».

Голос. Тихий, нежный, похожий на шёпот, который он слышит иногда в тишине. Он поднимает голову, оглядывается. Никого.

Он слышит его второй раз за день. Каждый раз, когда становится особенно тяжело, он слышит своё имя, и ему кажется, что это голос матери.

Он выходит во двор, садится на скамейку под старым дубом и достаёт книгу. Одну из книг отца, которую успел забрать из дома. Он читает о Завесе, о снах, о том, как можно проникнуть в мир мёртвых и вернуть того, кто ушёл.

Он не знает, возможно ли это — в книге сказано «теория», и еще «предположительно». Но он предпочитает пропускать эти слова. Продолжает читать. Запоминает и сравнивает.

Университет. Он уже взрослый, но ничего не изменилось. Он по-прежнему замкнутый и слишком серьёзный для своих лет. Много читает. Его работы вызывают восхищение у профессоров. И зависть у сокурсников. «Конечно, — шепчутся за его спиной. — Он ведь сын того самого Веласкеса. Отец небось ему оставил свои записи, а этот узкоглазый выскочка теперь пользуется».

Он учится. Никто не видит того, что много часов он проводит в библиотеке. Он ищет. И каждый раз, когда он закрывает глаза, он слышит голос, который зовёт его по имени.

«Леон».

Он не знает, кто это. Он не знает, откуда этот голос. Но он знает, что если он перестанет его слышать, он потеряет что-то важное.

Над ним смеются. Над ним издеваются. Но он не слышит никого вокруг. Только голос, который зовёт его, и обещает, что однажды найдется способ вернуть её.

«Леон».

Он поднимает голову. Вокруг никого. Библиотека пуста и темна, и лампа горит только за тем столом, где он работает.

«Я не отступлю, мама»

«Леон».

— Я пойду за ним, — сказала Милица.

— Нет.

Каспар Лихт впервые за все свое призрачное существование позабыл о Канте и был настроен весьма решительно.

— Я войду в его сон. Можно попытаться вывести Леона, вернуть его.

— Вы не понимаете, что говорите, — призрачное лицо Каспара стало бледнеть, сделалось почти белым, и в глазах мелькнул страх. — Войти в сон, в который вторгся Ндоло, — это не то же самое, что войти в обычный сон. Это ловушка. Он только и поджидает вас. Он будет использовать ваши страхи, ваши сомнения, вашу любовь — всё, что у вас есть. Вы можете застрять там навсегда. Вы можете никогда не вернуться. И не поможете уже никому. Милица, одумайтесь!

— Но я не могу сидеть здесь и ждать, пока он умрёт!

— Он не умрёт. Он просто останется там. Навсегда. Будет призраком сна… Знаете, фройляйн, я тоже поначалу был растерян, когда оказался в таком положении. Но потом осознал все его преимущества и…

— Герр Лихт, — прошипела Милица, — замолчите! Или я найду способ, чтобы вы осознали все минусы вашего положения!

Каспар осуждающе посмотрел на неё. И вздохнул.

— Вы не сможете сделать это одна, — сказал он. — Вам нужен якорь. Тот, кто будет держать вас в реальности. Назовите мне хоть одного некроманта, который осилит подобное! Учитывая, что это не сон, а проклятие! Милица, это безумие.

— А вы не знаете, случайно… — робко начала Милица. — Герр профессор ведь занимался ко всему прочему и нашей экзистенциальной случайностью. И его особенностями…

Каспар фыркнул. Но Милица отмахнулась:

— А что если… помните, что Леон говорил о Пикселе?

— Его предположения, — наставительно произнес призрак-философ. — Предположения, фройляйн. Вы знаете, что такое «предположение»?

И Каспар замолчал. Его призрачные пальцы дрожали — как всегда, когда он думал, что никто не видит.

— Пиксель, — повторил он. — Кот, который открывает порталы, когда ему вздумается. Кот, который легализован как «экзистенциальная случайность». Кот, который сейчас, кстати, где-то бродит. Да, герр Веласкес предполагал его умение быть «якорем»… но…

Милица подняла голову. Она посмотрела вокруг. В лаборантской было тихо. Пиксель последние несколько часов, после того, как похвастался новым зомби-мышкой, созданной самостоятельно, открыл портал и исчез. Его нигде не было.

— А вы не знаете, где он? — спросила Милица.

— Я не знаю, — пробурчал Каспар. Он был раздосадован, что не первым додумался до возможности использования несносного кота для путешествия в сон-проклятие. А ведь это действительно могло сработать! — Я не слежу за котом. Это ниже моего достоинства.

— Я должна попытаться, — твердо сказала девушка. — Но где Ида вы ведь знаете? Позовите ее, пожалуйста.

Милица сидела, закрыв глаза. Ила стояла рядом, держала в руках сферу с развалившемся у синего гриба Пикселем, порывалась сказать и замолкала, так и не издав ни звука. Мышка-зомби сидела на грибе, как маленький серый наездник, и её чёрные бусинки глаз смотрели в пространство с тем особенным вниманием, которое бывает только у зомби.

Каспар стоял у двери, скрестив руки на груди. Его призрачное лицо было напряжённым.

— Вы уверены, что хотите сделать это? — спросил он. — Вы видели его сон. Вы знаете, что там. Ндоло охотится. И вы… так рискуете.

— Я знаю, — резко ответила Милица. — Это не новость. Но нам нужно узнать, что Леону сказала Завеса. И другого способа нет.

— Если вы застрянете там, я не смогу вас вытащить. А Пиксель, конечно, сильный якорь, но даже он не всемогущ. И непредсказуем.

— Пиксель — экзистенциальная случайность, — сказала Милица, и в голосе её послышалась улыбка. Она всегда улыбалась, когда вспоминала о рыжем коте. — А случайности частенько нарушают правила. Ида, позови его.

Каспар хотел возразить, но промолчал. Он смотрел на девочек, переводил недовольный взгляд с одной на другую.

— Я буду здесь, — сказал он. — Если что-то пойдёт не так, я попытаюсь вас вернуть. Но обещать не могу.

— Спасибо, — тихо ответила Милица. — Спасибо.

Она закрыла глаза.

Пиксель мурлыкнул и вылез из сферы. Милица почувствовала его тепло на своих коленях, но глаза не открыла. Она сделала глубокий вдох и шагнула в сон.

Она стояла на песке. Сером, мелком, холодном. Сделала шаг. Оглянулась. Следы, которые она оставила, исчезли через секунду, как будто их никогда не было. И возникли в другом месте. Опять исчезли и вновь возникли.

Вокруг неё оказался туман. Такой же серый, плотный, влажный, как песок. Милица не видела ни неба, ни земли, ни горизонта — только это серое пространство, которое дышало, двигалось, жило своей жизнью.

— Леон, — позвала Милица.

Голос её упал в туман, как камень в воду, и разошёлся кругами. Но ответа не последовало.

Девушка пошла вперёд. Шаги давались тяжело, как будто она шла по мокрому песку, который тянул её вниз, в глубину, туда, где не было света. Она чувствовала, как туман касается её лица, её рук, её волос — холодный, липкий, как паутина.

— Леон, — повторила она. — Ты здесь?

И вдруг он появился.

Он стоял шагах в десяти, спиной к ней, и смотрел в пустоту. Его силуэт казался размытым, как будто Леон был сделан из того же тумана, что и все вокруг, но Милица узнала его.

— Леон!

Но он не обернулся. Он стоял неподвижно, и когда она подбежала ближе, она увидела, что его глаза были закрыты.

— Леон, пожалуйста! Проснись, — сказала она, коснувшись его руки. — Проснись, Леон. Пожалуйста!

Он вздрогнул. Открыл глаза, но взгляд его был пустым. И глаза его казались серыми, как туман вокруг, без зрачков, без света.

— Милица? — спросил он, и голос его был глухим, как эхо. — Ты пришла?

— Я пришла. Я вытащу тебя отсюда.

— Нельзя, — сказал он. — Он не отпустит. Я пытался уйти, но он держит меня. Он говорит, что я должен вернуть то, что взял мой отец.

— Леон, я знаю, — Милица пыталась коснуться его руки, но все тонуло в тумане. — Я знаю про договор. Где его найти? Как он выглядит? Что это?

Леон посмотрел на неё. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и она видела, как туман проходит сквозь него, как он становится частью этого места.

— На чердаке, — сказал он. — Дом моего отца в Аликанте. Нужно подняться на чердак и найти его дорожный сундук. Он там.

— Леон, как этот договор выглядит?

— В старом сундуке, — монотонно повторял Леон. — Куртка. Тонкая серая куртка с черными заплатами. Левый карман. Договор. Найди договор. Найди. Этот договор нужен ему.

— Что это, Леон? — терпеливо и мягко спрашивала Милица. — Как выглядит договор?

— Пахнет дымом и сухой землёй. Как Африка. Как хижина. Я помню.

Милица сжала его руку.

— Я найду его, — сказала она. — Я верну этот договор. И ты проснёшься.

Леон покачал головой.

— Он не даст мне уйти, — сказал он. — Он хочет, чтобы я остался здесь. Он говорит, что я — часть его сна. Что я никогда не был живым. Что я всегда был здесь.

— Это ложь, — сказала Милица. — Ты живой. Ты слышишь меня? И я тебя люблю. Я вытащу тебя отсюда, даже если мне придётся пройти через весь этот туман.

Она произнесла это не думая — слова вырвались сами, горячие, нежные… И тогда туман вокруг них заколебался.

Голос.

Он раздался отовсюду — из тумана, из песка, из самого воздуха. Глухой, низкий, как рёв старого зверя, который просыпается после долгой спячки.

«Ты думаешь, сон это мрак? Проклятие? Что любовь спасёт его? Любовь — это тоже сон. Ты спишь, как и все. Ты просто не знаешь об этом».

Милица почувствовала, как холод проникает в неё. И воздух стал тяжёлым, а туман снова начал сжиматься вокруг, как стены, не давая дышать.

— Я не боюсь тебя, — сказала Милица. — Мне не страшны твои проклятия, бог сна. Я родилась спящей. Я сама могу подчинять сны.

«Ты должна бояться. Страх — это единственное, что реально. Всё остальное — сны. Я — Ндоло. Я храню сны и смерть. И я знаю, что ты ищешь. Ты ищешь то, что принадлежит мне. Верни договор — и я смогу различать сны и смерть. Или я съем его сон. А ты будешь слышать его голос, но он не будет говорить с тобой. Ты будешь любить его, но он не будет любить тебя. Потому что он будет частью меня».

Милица сжала кулаки. Она чувствовала, как её сердце бьётся быстро, как страх поднимается внутри неё, как холодный пот выступает на лбу. Но она не отступила.

— Я верну твой договор, — сказала она. — Отпусти его.

Тишина. Туман застыл.

Потом голос засмеялся — низко, хрипло.

«Ты смелая, девушка. Но смелость — это тоже сон. Ты проснёшься, и поймёшь, что ты ничего не можешь сделать. Но я дам тебе шанс. Три дня».

Туман начал рассеиваться. Леон исчез — просто растворился. Вокруг остались холод и пустота.

— Леон! — крикнула Милица. — Леон!

Но ответа не было.

Она почувствовала, как чья-то лапа коснулась её руки. Маленькая, тёплая, пушистая лапа.

— Пиксель, — прошептала она. — Ты здесь?

Кот смотрел на неё. Но лапа была не его. Его мышка-зомби трогала Милицу за руку, вися в пасти Пикселя.

— Я знаю, — сказала Милица и погладила мышку. А потом и Пикселя тоже. — Нам нужно возвращаться.

Она сделала шаг назад. Туман сомкнулся вокруг неё, и она почувствовала, как реальность вытягивает её из сна, как нить, которая не даёт ей упасть.

Она открыла глаза.

В лаборантской ЛОГОСа царила суматоха. Ида тревожно дергала Пикселя, Пиксель считал, что с ним играют и ловил руку Иды. Мышь послушно смотрела на гриб и шевелила хвостиком.

— Вы вернулись, — сказал где-то рядом Каспар. — Я уже думал, что вы застряли, фройляйн. Хвала небесам, вы все-таки вернулись. Вы… нашли герра профессора.

Милица кивнула. Голос не слушался ее, никак не мог вырваться из пересохшего горла.

— И вы узнали, где искать? — продолжал допрашивать ее призрак.

Милица посмотрела на неподвижное лицо Леона. Его дыхание было ровным, но слишком медленным, как будто он уже начинал становиться частью сна.

— Да. Но мне нужна ваша помощь, герр Лихт.

В свете ламп страницы старого атласа казались жёлтыми, как осенние листья. Их запах — а пахли они слежалой пылью и отчего-то ванильным пирожным — раздражал и выводил из себя.

— Аликанте, дом некроманта… Герр Лихт, ну неужели так много великих некромантов живут в Аликанте? — с отчаянием спросила наконец Милица.

Каспар тут же материализовался рядом и заглянул девушке через плечо.

— Некромантов и так мало, — недовольно пробурчал он, — а уж великих… Что вы ищите конкретно?

— Хочу понять, куда мне нужен портал и… как это сделать быстрее.

— Дом некроманта… никак, дорогая фройляйн. Все же вы должны понимать, что подобные дома и строятся на пересечении линий силы и смерти, и закрываются ото всех любопытных. Так что на карте вы дом не найдете. Найдете в городе. Только…

Каспар многозначительно замолчал и с неким превосходством посмотрел на Милицу.

— Договаривайте уже, герр Лихт, — с досадой бросила девушка. — Раз начали.

— Он был одержим, — сказал Каспар. — Я его помню. Да, очень хорошо помню. Мы встречались несколько раз на конференциях. Он был ярким, громким, говорил так, что все вокруг замолкали. Но он был одержим. Он хотел доказать, что смерть — это не конец, что она — всего лишь дверь. И он искал ту дверь везде, где мог.

— А конкретнее? При чем здесь отсутствующий на карте дом?

Милица перевернула страницу. Ничего не изменилось: карта осталась картой, сухим чертежом с разными оттенками выцветшего зеленого.

— Герр Веласкес был большим эгоистом, дитя. Оставил сыну проклятие, долги и надежду, что кто-то исправит то, что он не смог исправить сам.

Милица закрыла атлас. Тишина.

— Каспар, — мягко сказала она. — Договаривайте уже. У нас не так много времени.

Каспар покачал головой.

— Дом заперт. Если бы он был открыт для посещений — вы видели бы его на карте. А раз не видите — значит и увидеть, и тем более войти в него могут только те, кого хозяин пожелает впустить.

— Но Леон…

— Он не хозяин. Насколько я помню, герр Ботред умер внезапно, и не успел инициировать наследника. Леону добрые родственники оставили самую почетную миссию: погасить долги отца. А имущество поделили между собой.

— Откуда вам известны такие подробности?

— Милая фройляйн… Это было громкое дело. А я, кроме того, все же призрак, разве вы не знаете, что призракам много известно?

— А есть ли способ войти в дом? Это призракам известно? — Милица была раздосадована, раздражена и только присутствие Леона помогало ей сдержаться и не поймать этого философствующего призрака за край мантии и как следует потрясти. Время утекало неумолимо, каждая секунда. Надо было действовать, действовать!

— Портал. Можно попробовать портал, — задумчиво произнес Каспар.

— Портал, — повторила девушка, будто пробуя слово на вкус. — Вы сказали это так, словно предлагаете чаю.

— Я сказал это как факт, — отозвался Каспар. — Даже если его игнорировать. Как закон сохранения… как гравитация. Портал — он всегда про намерение. Про точку сборки. Про насилие над пространством, если хотите. Простите, я слишком много думал об этом, сидя в библиотеке. Принудительный портал, а в нашем случае имеет место быть именно таковой…

Милица посмотрела на приведение в упор.

— Каспар, — сказала она мягко, как говорят с испуганным зверем, — портал — это инструмент. Его нет смысла бояться, это просто дверь. Вы боитесь не самого портала, так ведь?

Каспар дёрнулся. Его призрачные пальцы сжались в кулак, и сквозь них проступили на секунду корешки стоящих на полках книг.

— Это было давно, — сказал он. — Дитя, я не хочу говорить о времени. Время вообще — весьма спорная категория. Нам кажется, что оно линейно, но в действительности оно сворачивается, как старый пергамент, и если смотреть с достаточной высоты…

— Я не прошу вас рассказывать мне какие-либо истории. И не очень хочу сейчас слышать измышления. Я прошу вас сказать мне, что именно происходит, когда вы думаете о портале в дом Ботреда. Не о портале вообще — именно об этом. Что вы чувствуете?

Каспар обиженно висел в воздухе. И в тишине стало слышно, как потрескивает фитиль лампы и как где-то за окном, в ночи, скрипит одинокий фонарь.

— Я чувствую… интервал, — наконец выдавил он. — Понимаете, между «здесь» и «там» всегда есть интервал. Миг, когда тебя нет нигде. Миг, когда ты — не точка, а линия, которую кто-то чертит. И в этот миг всё может пойти не так. Не потому что портал плох, а потому что… я не хочу снова оказаться в том промежутке, где моё «я» перестаёт существовать как целое.

— Это было с вами, — не спросила, а констатировала Милица. — Вы перемещались, и что-то пошло не так. Я права?

— Я застрял, — выдохнул Каспар. — Всего на несколько секунд, но там, внутри, между стенками пространства. Я видел всё сразу — все этажи дома, все его прошлые жизни, всех, кто входил и выходил. И я понял, что это — не просто дом. Это — ловушка, которую кто-то создал и подарил некромантам… — Каспар подлетел к самому уху девушки и зашептал: — Наверняка дом Ботреда оснащен проклятиями и защищен… от несанкционированного входа. Он любил ловушки. Он говорил о них как о «застывших мыслях». И еще он ненавидел людей. И призраков. И котов. Или боялся…

Милица кивнула, но не остановилась.

— Предположим, что вы правы, — сказала она. — Но профессора давно нет на свете. А домом владеет… кто, кстати? Вам известно?

— Его сестра. Марго… Марина… не помню, — равнодушно бросил призрак.

— Она некромант?

— Нет, насколько знаю.

— А разве заговоры не растворяются во времени? — вкрадчиво напомнила Милица.

— Не знаю, — буркнул Каспар.

— Каспар, сейчас вы — здесь. Со мной, с Леоном. В Академии. Вы боитесь не портала, — продолжала Милица, понижая голос до почти интимного шёпота. — Вы боитесь, что внутри окажется та же самая дверь, которую искал Ботред. И что вы увидите её снова. Но, Каспар, если мы не войдём сейчас — Леон… он умрет. Проклятие сожрет его. Ндоло четко сказал. Он наигрался и теперь хочет только смерти.

Каспар поднял на неё глаза. В них было что-то детское — растерянное, почти беспомощное.

— Вы хотите, чтобы я вошёл?

— Я прошу вас пройти в дом, на чердак. Найти африканский сундук. В сундуке среди вещей серая куртка с заплатами. В кармане договор.

Каспар долго молчал. Секунд тридцать, не меньше. Потом медленно выдохнул:

— Чёрдак. Если открыть портал прямо туда, то… вход будет наименее «шумным». Там наверняка нет защитных контуров.

Милица улыбнулась. Тепло, благодарно и печально. Леон. Ради Леона она бы и разъяренного льва уговорила.

— Спасибо, герр Лихт. Вы настоящий друг, — и погладила дремавшего на груди Леона кота: — Пиксель. Ты понял? Чёрдак. Только не вздумай открывать портал на этаже — нам нужен именно портал, ведущий прямо под крышу. Ладно?

Кот чихнул, словно выражая недовольство сложностью задачи, но лапа его висела в воздухе. Когти мягко черкнули по реальности — и там, где только что был пустой пол, возникла тёмная, чуть мерцающая прореха, из которой пахнуло старым деревом, сухим воском и ещё чем-то горьким, как полынь.

Каспар сглотнул. Сделал шаг вперёд, зажмурился — и шагнул в проём.

Прореха закрылась за призраком и котом с тихим, почти ласковым шелестом, оставив позади и лампу, и осенне-жёлтый атлас, раскрытый на пустой странице.

Аликанте оказался вовсе не радостным прибрежным городком, каким воображал его Каспар, изучая карты. Небо, заглядывающее в маленькое чердачное окошко было низким, плотным, как старая вата, и влажный воздух нагонял в сердачное пространство противные запахи старой рыбы и мокрого камня.

Город спал — был слишком ранний час, когда даже рыбаки ещё не вышли в море, а чайки сидели на крышах и смотрели на пустые улицы сонными глазами.

Каспару ни разу не доводилось еще забираться так высоко в этом доме. Даже гостящему призраку как-то неуместно бродить по чердаку даже самого гостеприимного дома.

А еще он помнил, как стоял на углу узкой улочки, глядя на особняк, что возвышался в конце квартала. Дом был старым, трёхэтажным, с облупившейся штукатуркой и тяжёлыми ставнями, которые каждый раз были закрыты наглухо.

И забор из кованого железа, увитый плющом, который давно не стригли, и калитка, запертая на массивный замок, который выглядел так, будто его не открывали десятилетиями…

Каспар подавил в себе ярое желание выйти наружу, повторить знакомый путь. Все же он сказал Милице правду: некромантов было мало, а выдающихся некромантов и того меньше. И как вот не знать друг друга при таком-то раскладе? Как не побывать в гостях хоть один раз?

— Это здесь, — сказал Каспар Пикселю. Пиксель посмотрел на призрака своими огромными глазами, принюхался и замурчал. Здесь пахло его любимым человеком. Сильно пахло. Пикселю нравилось.

Призрачное тело Каспара замерцало в утреннем свете, и он выглядел почти нереальным — даже более нереальным, чем обычно. Каспар сделал шаг к ближайшему сундуку. Открыл. Милице легко говорить: «Африканский сундук». Он насчитал пять разнообразных дорожных сундуков разного размера. Надписей, разумеется, ни на одном не имелось. И хорошо, если серая в черных заплатах куртка окажется только в одном…

Каспар вздохнул и принялся за работу.

Похожая на описанную куртка нашлась в третьем по счету сундуке. Каспар подумал и обыскал карманы. Карманы были пусты. Все. Даже внутренние.

В остальных сундуках не нашлось и этого.

Ошибся?

Кто: Леон или Ботред?

Каспар ощутил все одновременно: увидел еще сундук поодаль и почувствовал Присутствие.

Да, он все еще не видел их, но чувствовал. Они были здесь — тени, которые двигались где-то с самого края восприятия, исчезали, стоило только попытаться их рассмотреть, но по-прежнему оставались где-то здесь. Стражи.

Каспару стало по-настоящему страшно. Страшнее даже, чем когда он был живым.

— Я хочу забрать одну вещь, которая не принадлежит вашей хозяйке, и уйти.

Тишина. Тени не отвечали. Раскачивались и ждали.

Надо было взять себя в руки и продолжить поиски.

Старый, деревянный, с потёртой железной окантовкой. Замок был открыт — не сломан, не взломан, просто открыт, как будто ждал, что сюда кто-то придет.

Каспар подошёл к сундуку и открыл крышку.

Внутри была одежда. Старая, выцветшая. Куртки, пиджаки, плащи — вещи, которые носил Ботред Веласкес в своих путешествиях. Каспар перебирал их, чувствуя, как его призрачные пальцы проходят сквозь ткань, но не могут удержать её. Он был тенью, и вещи не слушались его.

— Где же ты? — прошептал он.

И вдруг он увидел её.

Серая куртка с черными заплатами спокойно висела на огромном ржавом гвозде. Каспар подошёл к ней и заглянул в один карман, потом в другой.

В левом лежал обожженный обрывок пергамента. Маленький, с едва заметными странными значками. Значки выглядели так, словно их оставили случайно, капнув на обрывок расплавленным железом. Каспар протянул руку, чтобы взять его — и в этот момент комнату заполнил холод.

Голос раздался из пустоты. Глухой, старческий, царапающий.

— Ты не должен был приходить сюда, призрак.

Каспар обернулся.

Перед ним стояли три дымные фигуры — серые, раскачивающиеся, как туман. Правда, у них вроде бы даже были лица, размытые, как старые фотографии.

Все стражи напоминали Ботреда Веласкеса. Значит, его творения.

— Я пришёл за тем, что принадлежит Ндоло, — сказал Каспар. — Это не ваше. Это не вашего хозяина. Это принадлежит тому, кто проклял семью Веласкесов.

— Мы знаем, — сказала одна из теней. — Мы знаем, кто ты. Мы знаем, зачем ты пришёл. Но мы не можем позволить тебе взять это. Это единственное, что Веласкес оставила нам. Это наша сила. Без неё мы исчезнем.

— Вы уже исчезли. Вы — всего лишь тени, которые держатся за прошлое. Но прошлое не может быть настоящим. Отпустите его.

Каспар пытался придать себе уверенный вид. Но никогда ранее он не испытывал такого страха. Никогда.

Тени засмеялись.

— Ты говоришь как философ, — сказала вторая тень. — Но философия не защитит тебя.

Они двинулись вперёд, и Каспар почувствовал, как холод сжимается вокруг него. Тени не были призраками — они были чем-то тем, что питалось страхом и отчаянием. Надо было перестать бояться. Надо было перестать бояться. Надо. Было. Перестать…

— Пиксель, — прошептал Каспар. — Пиксель, где ты.

И в тот же момент воздух перед ним разорвался.

Рыжая лапа — маленькая, пушистая, с острыми когтями — прорвала пространство насквозь, как будто стена была всего лишь занавеской. Лапа царапнула ближайшую тень, и та отшатнулась, издав звук, похожий на свист.

Кот возник между Каспаром и стражами, и за ним — мышка-зомби, которая скакала на своих тонких лапках, как заводная игрушка. Пиксель шипел, и его шипение было громким, почти неестественным для такого маленького существа.

Тени отступили.

Каспар схватил обрывок пергамента — машинально. И неожиданно его призрачные пальцы не прошли сквозь. Он действительно держал пергамент, который казался почти осязаемым, как будто договор с Ндоло не подчинялся никаким законам.

Пиксель развернулся и зашипел, глядя на стену. В стене разрасталось сияние. И кот, который на самом деле был экзистенциальной случайностью, ринулся в этот свет, увлекая за собой Каспара.

Втроем они вывалились в библиотеку Королевской Академии. И Каспар чувствовал, как саднят разодранные непонятно обо что ладони. Он был бледен, почти прозрачен, но в его руках был обрывок пергамента.

Мышка-зомби чихнула.

— Ты невероятен, — сказал Каспар коту, наверное, впервые обратившись к кому бы то ни было так фамильярно.

— Мяу, — ответил Пиксель.

Утро началось с холода. Милица проснулась на стуле. Она сидела, согнувшись в три погибели, с онемевшей шеей и дикой болью в спине.

Ни Каспара, ни Пикселя рядом не было. Милица чуть потянулась, оглядываясь: вдруг они все-таки вернулись, но Каспар решил не будить ее?

Но ничего, совершенно ничего не могло точно говорить об их возвращении.

И Леон по-прежнему спал на диване. Его дыхание было ровным, но таким слабым…

Милица смотрела на него и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёплое и тягучее, как мёд. Она хотела остаться здесь, сидеть рядом с ним, держать его за руку и ждать, пока он проснётся. Но она не могла.

Сегодня была защита её диссертации.

А Каспар Лихт так и не возвращался…

— Милица, — прошептало у двери.

Ида. Да, точно. Милица вспомнила, что сама просила ее придти ко времени, боясь пропустить… А пропускать было никак нельзя!

— Да, — сказала Милица, не оборачиваясь. — Спасибо, Ида. Пиксель не появлялся?

— Нет. Ты иди, а то профессор Свон уже всех собирала.

Милица посмотрела на Леона.

— Пойдем, — сказала Ида и добавила рассудительно: — ты столько работала… и герр профессор тоже. Нельзя сейчас все пропустить! Пойдем.

Милица встала, чувствуя, как спина ноет от долгого сидения на жёстком стуле.

Зал, в котором устроились профессора, готовые принимать защиту будущих бакалавров некромантии, находился на втором этаже главного корпуса. Милица шла по коридору, чувствуя, как её сердце бьётся слишком быстро, как ладони становятся влажными, как мысли путаются и расплываются. Она не спала уже почти трое суток. Она не готовилась к защите и не посетила ни одной консультации. Профессор Альтманн смотрел на нее косо, когда заходил проведать коллегу. Профессор Свон являлась куда чаще и куда прямее действовала Милице на нервы, напоминая, что недурно было бы показать готовую работу, взять рецензию, подготовить, дописать, выучить, составить…

Милица не сделала ровным счетом ничего. Но выйти на всеобщий суд было неотвратимой необходимостью.

Она толкнула дверь и вошла в аудиторию.

Комната была большой, с высокими окнами, через которые лился серый утренний свет.

В центре стоял длинный стол, за которым сидела комиссия — пять человек, все в тёмных мантиях, с серьёзными лицами и пронзительными взглядами. В центре стола сидел декан Альтманн, с треснувшей линзой на глазу и привычной усталой брезгливостью на лице. Рядом с ним — профессор Свон. И ещё трое, которых Милица не знала — приглашённые эксперты из других академий.

Студенты расселись по последним рядам. Будущие бакалавры вынуждены были сесть на оставшиеся места в первом ряду.

Защита началась.

Марта Свон тусклым голосом зачитала ритуальные тексты, призывающие молодых соискателей звания бакалавра отнестись со всей серьезностью к предстоящей процедуре.

Милица должна была выступать третьей.

— Фройляйн Лужич, — сказал Альтманн, не поднимая головы. — Извольте представить свою работу.

Милица не сразу поняла, что вызывают именно ее. Она робко подошла к кафедре, все еще не уверенная, что это не сон.

— Мы ознакомились с вашей диссертацией, — сказал Альтманн. — Тема — «Эмпатический резонанс как этическая основа посмертного согласия». Вопрос, который мы хотим задать вам в первую очередь: как вы определяете границы эмпатического резонанса? Где заканчивается сопереживание и начинается вторжение в личное пространство умершего?

Милица сделала глубокий вдох.

— Эмпатический резонанс, — начала она, — это не вторжение. Это восприятие. Мы предлагаем не вмешиваться в состояние души — а только настраиваться на него, как настраивают инструмент, чтобы услышать его голос. Граница проходит там, где моё восприятие становится действием. Если я чувствую боль души, но не пытаюсь её изменить — это этично. Если я пытаюсь её изменить без согласия — это уже нарушение.

Альтманн кивнул, но его лицо ничего не выражало. Один из приглашенных профессоров сердито воззрился на студентку.

— Хорошо. Значит, вы утверждаете, что эмпатический резонанс может служить основанием для принятия решения о воскрешении. Но как вы можете быть уверены, что ваше восприятие не ошибочно? Что вы не проецируете свои собственные чувства на состояние души?

Милица задумалась. Это был трудный вопрос. Она чувствовала, как все взгляды направлены на неё, как тишина в зале становится совсем нереальной и неестественной.

— Мы не можем быть уверены, вы совершенно правы, — сказала девушка наконец. — Но мы можем проверять. Я могу сравнивать своё восприятие с другими индикаторами — эфирными потоками, температурными изменениями, образами, которые проецирует душа. Я могу просить подтверждения у других некромантов. Я могу ждать. Эмпатический резонанс — это не интуиция. Это навык, который можно развивать и проверять.

Профессор Свон подняла голову. Её глаза были холодными, как зимнее небо.

— Фройляйн Милица, — сказала она. — В своей работе вы цитируете Канта. Но вы также пишете, что категорический императив не всегда применим к посмертным состояниям. Почему?

— Потому что Кант писал о живых, — сказала Милица. — О существах, которые обладают волей и могут принимать решения. Душа после смерти часто теряет способность к линейной речи, к рациональному выбору. Она говорит на языке образов, боли, воспоминаний. Категорический императив требует от нас уважать автономию субъекта. Но как мы можем уважать автономию того, кто не может выразить свою волю? В таких случаях я предлагаю этику заботы — не делать за душу, но создавать условия для того, чтобы она могла проявить себя.

Свон прищурилась.

— И вы считаете, что это этично?

— Я считаю, что это более этично, чем игнорировать её состояние или принуждать её к действию, на которое она не давала согласия.

Тишина в зале длилась несколько секунд. Потом Альтманн откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— У вас есть ещё вопросы, коллеги? — спросил он, обводя взглядом остальных членов комиссии. Никто не поднял руки.

— Тогда вы можете занять свое место, — сказал Альтманн.

И защита шла своим чередом. Студенты один за другим вставали за кафедру. Отвечали на вопросы. Демонстрировали свои изыскания.

Милица не прислушивалась. Если говорить честно, она и не осталась бы. Куда больше ее интересовал вопрос вернулся ли Каспар. Была бы ее вообще бы здесь сейчас не было. Но приходилось считаться с правилами и сидеть как на иголках.

Защита закончилась, но уйти все еще было нельзя: комиссия удалилась для того, чтобы вынести свое решение.

Милица беспокойно поглядывала на дверь. Ида обещала придти сразу же, как вернется Каспар. Но никто так и не появился в аудитории.

По истечении совершенно, невозможно-длительного времени комиссия вновь вернулась в аудиторию. По их непроницаемо-серьезным лицам было совершенно непонятно, все ли хорошо.

— Мы готовы объявить решение. Для начала, коллеги, позвольте поздравить вас с защитой.

Альтманн говорил и говорил, и Милица почти потеряла терпение, когда внезапно услышала:

— Фройляйн Милица, ваша диссертация признаётся соответствующей требованиям Королевской Академии Смерти. Более того, комиссия практически единогласно присуждает вам бордовую мантию как лучшему выпускнику факультета Ритуальной некромантии за последние десять лет.

Милица почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Кроме того, — продолжил Альтманн, — мы предлагаем вам должность младшего научного сотрудника на кафедре энергетической геологии душ. Работа начнётся с нового семестра. Если вы, конечно, согласны.

— Я… — Милица запнулась: — … так неожиданно… Спасибо.

Альтманн кивнул.

— Тогда мы поздравляем вас. Благодарю вас за прекрасную защиту,

Милица встала, чувствуя, как её ноги дрожат. Наконец-то! И она почти выбежала из зала, оставив за спиной и комиссию, и студентов, и их удивлённые взгляды.

Предчувствие гнало ее обратно. И оно не обмануло.

Милица вбежала в лаборантскую почти в тот же момент, когда из стены выплыл мерцающий и взъерошенный Каспар Лихт.

— Каспар! Каспар!

Была бы возможность, она бы расцеловала сейчас его! И Пикселя! И его мышку!

Зомби-мышка бродила по столу между колбами и попискивала.

— Милица, — сказал Каспар. Голос его был тихим и дрожащим, но призрак изо всех сил держал себя в руках. — Вы защитились?

— Ерунда, разумеется. Каспар! Все… все удачно?

Она не могла заставить себя произнести, назвать все так, как положено — слова вдруг стали страшными, тяжелыми. И очень опасными.

— Все успешно. Вот договор.

Каспар протянул обрывок.

— Вы уверены, что хотите сделать это сейчас? — спросил он. — Вы… Вы едва держитесь на ногах.

— Ндоло дал три дня. Я не могу ждать.

Леон лежал на диване, неподвижный, серый, как камень. Его лицо было спокойным, но спокойствие было неестественным — как у статуи, которая никогда не проснётся. Милица подошла к нему, села на стул и взяла его руку. Рука была холодной, почти ледяной.

— Я здесь, — сказала она. — Я принесла то, что нужно. Я верну тебя.

Она положила обрывок пергамента на его грудь, рядом с сердцем. Знаки на нём начали светиться — сначала слабо, потом ярче, как будто они узнавали своего хозяина.

Пиксель сидел на столе и смотрел на неё. Его зелёные глаза были серьёзными. Он мурлыкнул — тихо, уверенно — и запрыгнул ей на колени. Мышка-зомби устроилась на его спине, как маленький седок.

— Я буду здесь, — сказал Каспар. — И Пиксель будет здесь. Мы не дадим вам исчезнуть.

Милица закрыла глаза.

Мир подернулся рябью, и Милица провалилась в туман.

На этот раз туман был другим. Он был живым. Он дышал, двигался, шептал, и Милица чувствовала, как тысячи голосов касаются её сознания, как пальцы, которые пробуют на прочность каждую ее клеточку.

«Ты пришла».

Голос Ндоло раздавался отовсюду — из тумана, из песка, из самого воздуха. Он был глубже, чем в прошлый раз, и в нём была сила, которая заставляла Милицу чувствовать себя маленькой, как песчинка на ветру.

— Я пришла, — сказала она. — Я принесла то, что принадлежит тебе, могучий бог.

Обрывок пергамента светился тёмным серебром, пульсировал в такт её сердцу, как будто хотел вернуться туда, откуда пришёл.

Туман расступился.

Перед ней стоял Ндоло. Тень — огромная, пустая. Тень, которая имела форму, и форма, которая была тенью. Его лицо — а у него действительно было лицо — казалось размытым, как старая фотография, и еще Милица чувствовала его взгляд — тяжёлый, древний, как само время.

«Ты пришла без страха. Это редкость. Многие приходят сюда, но почти все боятся. Ты не боишься. Почему?»

— Я боюсь, — сказала Милица. — Но я боюсь не тебя. Я боюсь потерять его. Я боюсь, что он останется здесь навсегда. И я готова сделать всё, чтобы этого не случилось.

Ндоло засмеялся. Его смех был похож на шум ветра в сухой траве — тихий, далёкий, но в нём было что-то древнее, что-то, что не знало времени.

«Любовь, — сказал он. — Любовь всегда приходит сюда. Она приходит и просит. Она приходит и умоляет. Но любовь не может изменить то, что было решено. Договор был нарушен. Проклятие было наложено. И оно будет действовать, пока не будет возвращено то, что было взято».

— Я принесла то, что принадлежит тебе. Теперь отпусти его. Прошу.

Она протянула руку, и обрывок пергамента взлетел в воздух, как живое существо. Он кружился над ней, светился, пульсировал, и Милица чувствовала, как он тянется к Ндоло, как ребёнок к матери.

Ндоло протянул свою тень. Его пальцы — длинные, тонкие — коснулись пергамента, и в тот же момент свет стал ослепительным. Милица зажмурилась, но даже сквозь закрытые веки она видела, как пространство вокруг неё меняется, как туман начинает рассеиваться, как голоса стихают.

Когда она открыла глаза, Ндоло стоял перед ней, и в его руках был обрывок пергамента. Теперь пергамент был целым — не обгоревшим, не разорванным, как будто время повернуло вспять. А сам Ндоло обрел плоть. Он был только огромного роста. Гигантского.

«Ты вернула то, что было потеряно, — сказал он. — Ты пришла сюда, не боясь, и ты вернула мне мою силу. Я снимаю проклятие. И больше не буду убивать их сны».

Милица почувствовала, как её ноги подкашиваются. Она хотела упасть на колени, но удержалась.

— А он? — спросила она. — Он проснётся?

Ндоло посмотрел на неё. В его глазах застыла улыбка — не добрая, не злая, древняя, как мир.

«Он проснётся, — сказал он. — Но всё остальное зависит только от тебя, девушка. Я снял проклятие. Но я не могу изменить его прошлое. Я не могу изменить его страхи, его сомнения, его одиночество. Это можешь сделать только ты. Если сможешь».

Он начал исчезать. Его тень таяла, как дым, и голос становился тише, дальше, как эхо в горах.

«Ты смелая, девушка. Ты достойна того, чтобы помнить. Ты достойна того, чтобы любить. Иди к нему. Он ждёт тебя».

Туман исчез. Серый свет погас. И Милица почувствовала, как реальность вытягивает её из сна, как нить, которая не даёт ей упасть.

Она открыла глаза.

Лаборантская ЛОГОСа была тихой. Эфирные лампы горели, привычно чадя и треща, и в их свете она увидела Каспара, который стоял над ней с выражением тревоги на лице.

— Вы вернулись, — сказал он. — Вы пробыли там почти час. Я уже начал волноваться.

— Я вернула пергамент. Ндоло снял проклятие.

Она повернулась к Леону. Его лицо всё ещё было серым, но теперь оно было другим — не холодным, не каменным, а просто бледным, как у человека, который долго болел и наконец начинает выздоравливать.

— Он проснётся? — спросила Милица с надеждой. Она смотрела на Каспара, и весь ее вид требовал ответа. Конкретного ответа, на который она надеялась.

Каспар посмотрел на Леона.

— Должен, — сказал он. — Если Ндоло сдержал слово.

Они ждали. Минута. Две. Пять. Ничего не происходило.

Милица вглядывалась в его застывшее, неподвижное лицо.

А потом склонилась и прижалась губами к его губам.

Слезы текли из глаз против ее воли, прокладывали себе дорожку по щекам девушки, пока не касались холодной кожи спящего некроманта.

И вдруг Леон вздохнул.

Это был не просто вдох — это был глубокий, долгий, шумный вдох человека, который долго не мог дышать и наконец получил такую возможность. Его грудь поднялась, опустилась, и он открыл глаза.

Сначала он смотрел в потолок, как будто не понимал, где он. Потом перевёл взгляд на Милицу.

— Милица? — спросил он. Голос его был хриплым, слабым.

— Да, — сказала девушка.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой и дрожащей.

— Ты мне снилась. Когда меня затягивало все глубже — ты мне снилась.

Милица сжала его руку, и он сжал её в ответ — как будто хотел убедиться, что она настоящая.

— Ты спасла меня, — сказал он. — Как ты это сделала?

— Я вернула Ндоло то, что принадлежало ему, — сказала она. — И я попросила его отпустить тебя. Он отпустил.

Леон смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Свет.

— Я думал, что умру, — сказал он. — Я думал, что останусь там навсегда.

— Леон, — сказала она, улыбаясь, хотя слезы все еще текли из ее глаз. — А вы знаете, кое-что случилось… Я защитила диссертацию. И еще я была удостоена красной мантии. И со следующего семестра я начну преподавать… Скажите, Леон… теперь нет препятствий, чтобы вы… чтобы мы…

Каспар, стоявший в углу и все время буквально пялившийся на этих молодых и глупых некромантов, отвернулся и сделал вид, что рассматривает книги.

— Я ничего не вижу, — сказал он. — Я просто призрак. У меня нет глаз.

Пиксель лизал собственную лапку на столе и смотрел на них с выражением кошачьего превосходства. Мышка-зомби чихнула.

— Я вижу только одно, но крайне важное. И только одно условие, — твердо сказал Леон.

— Какое? — растерянно спросила Милица. — Какое ещё условие?

— Обязательное, — серьезно сказал Леон.

Он отпустил её руку и полез в карман своего кожаного жилета — того самого, который он носил каждый день, в котором были вшиты амулеты, защищающие от кошмаров. А Милица смотрела на него с недоумением.

— Что там? — спросила она наконец.

Леон не ответил. Вытащил что-то и зажал в кулаке. Потом посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Решимость.

— Милица, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты была счастлива со мной. Но это возможно только при одном условии: ты станешь моей женой. Я знаю, что ты достойна большего, чем я могу тебе дать. Но…

Он разжал кулак.

На его ладони лежало кольцо. Массивное, золотое, с тёмным камнем, который переливался всеми оттенками серого — от пепельного до почти чёрного. Оно было старым, потёртым, но в нём была сила, которую Милица чувствовала даже на расстоянии.

— Это кольцо моего отца, — сказал Леон. — Он отдал его мне в Завесе. Он сказал, что оно было сделано для того, чтобы напоминать о том, что мы всегда возвращаемся к тем, кого любим.

Он посмотрел на неё, и в его глазах была уязвимость, которой он никогда не показывал.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, это мое условие. Я хочу, чтобы мы просыпались вместе утром, чтобы мы пили этот ужасный отвар из корня мелиссы, чтобы мы спорили о Канте и о том, что такое этика. И чтобы ты была рядом. Всегда.

Милица смотрела на него, чувствуя, как её сердце бьётся так сильно, что она слышит его удары вокруг. Слёзы текли по её щекам, и она не пыталась их сдерживать.

— Я знаю, что я не идеален. Я знаю, что у меня есть проблемы, которые я не могу решить. Я знаю, что я часто бываю замкнутым, холодным, что я не умею говорить о своих чувствах. Но я люблю тебя. И я хочу провести с тобой всю свою жизнь.

Он протянул ей кольцо.

Милица смотрела на кольцо, на его руки, на его лицо, на его глаза, в которых был свет, которого она никогда не видела. Она смотрела на него и чувствовала, как её мир переворачивается, как всё, что было раньше, становится прошлым, и начинается что-то новое.

— Да, — выдохнула она. — Да.

— Ура! — крикнули сразу два восторженных голоска. Берта и Ида давно уже стояли рядом, только ни Милица, на Леон их не заметили.

— У нас будет свадьба! — добавила Берта.

— Конечно будет, — уверенно заявила Ида, подхватывая Пикселя и прижимая его к себе. — Я должна сказать всем!

Она выбежала из лаборантской, оставив дверь открытой, и её голос эхом разносился по коридору.

И тогда Леон поцеловал Милицу, и в этом поцелуе было такое долгожданное обещание — долгое, тёплое, как рассвет, который всегда наступает после даже самой тёмной ночи.

Каспар, стоявший в углу, отвернулся и сделал вид, что рассматривает книги.

— Я ничего не вижу, — сказал он. — Я просто призрак. У меня нет глаз.

Пиксель спрыгнул со стола, подошёл к ним и сел у ног Милицы, глядя на кольцо на её пальце. Его зелёные глаза были серьёзными.

— Мяу, — сказал он наконец. И было совершенно непонятно, что он имел ввиду.

Большой зал ЛОГОСа никогда прежде еще не выглядела таким ярким и никогда прежде не украшался так сверкающе.

Каспар лично проследил, чтобы лампы настроили на тёплый, золотистый свет, который делал каменные стены мягче, а старые книги, стоящие на полках, развешанных по стенам — почти уютными. Между стенами протянули гирлянды из сухих цветов и серебряных нитей, которые Ида и Берта плели несколько ночей. Пахло воском, старым пергаментом и еще очень сильно мятой — Пиксель опрокинул банку с эфирным маслом пока никто не видел.

В центре зала, там, где обычно стоял стол для диспутов, теперь возвышался алтарь — простой каменный блок, покрытый белой тканью, на котором стояли две свечи и старая книга кодекса. За алтарём, который подозрительно напоминал кафедру, стоял Альтманн, и на его лице блуждала растерянная улыбка, а само выражение лица вполне можно было принять за одобрение, если бы он не был Альтманном.

— Я не думал, что доживу до этого дня, — сказал он, поправляя треснувшую линзу. — И не думал, что буду проводить церемонию в Академии. Но раз уж вы настояли…

— Мы настояли, — сказала Милица.

Она стояла у входа в зал, и в руках у неё был букет — маленький, собранный из карманных цветов, которые она нашла в том самом мире, где когда-то исчез Пиксель. Цветы были странными — они переливались серебром и синим, как будто в них текла жидкая ночь. Она сжимала их так сильно, что пальцы побелели.

Милица была в белой мантии. Не в обычной студенческой, а свадебной. Она сшила ее сама. Ткань была мягкой, уютной и едва-уловимо пахла лавандой.

А на пальце девушки сияло кольцо — массивное, золотое, с тёмным камнем, который переливался серым.

— Ты готова? — спросила Берта и всхлипнула, стоявшая рядом с ней в качестве свидетельницы. На её лице была улыбка, но глаза были влажными.

— Я никогда не была готова ни к чему так сильно, — ответила Милица.

Ида, сидевшая на стуле у входа в зал с камерой в руках, делала фотографии, запечатлевая для своих социальных сетей столь важное и значимое событие, а потом помахала невесте и прошептала:

— Ты прекрасно выглядишь. Леон будет в шоке.

— Он постоянно в шоке, — усмехнулась Милица. — Последние дни это его обычное состояние.

Пиксель сидел у ног невесты, а на его спине, как маленький седок, сидела мышка-зомби. Кот смотрел на Милицу с выражением кошачьего превосходства, как будто он был главным распорядителем этой церемонии и всё шло по его плану. А мышка никак не смотрела. Она изредка поднимала переднюю лапку.

— Начинаем? — спросил Каспар.

Он появился из стены, и его призрачное тело было более плотным, чем обычно. Он был одет в старый фрак, который он носил при жизни — чёрный, с серебряными пуговицами, слегка потёртый на локтях. На лице его была серьёзность, которой Милица не видела раньше.

— Я буду играть, — сказал он. — Но предупреждаю: я не играл триста лет. Если я возьму не ту ноту — просто делайте вид, что так и надо.

— Вы справитесь, — ободряюще сказала Милица.

Она повернулась к двери.

Вход в зал был украшен гирляндой из сухих цветов, и когда она шагнула в проём, музыка зазвучала.

Каспар сидел за старым призрачным органом, который стоял в углу. Его призрачные пальцы касались клавиш, и из инструмента лилась мелодия — старая, нежная, как воспоминание о чём-то, что было когда-то давно. Она была невесомой и одновременно глубокой, как дыхание старого леса.

Милица вошла в зал и медленно по ковровой дорожке направилась к кафедре, которая временно стала алтарем.

Она не смотрела по сторонам, не видела лиц, которые были вокруг — Ида, Берта, Альтманн, несколько преподавателей, которые пришли из любопытства, и даже профессор Свон, стоявшая в углу с весьма кислым выражением лица.

Леон уже стоял у алтаря.

Он был в своей единственной рубашке — той самой, которую Милица однажды стирала ночью в ледяной воде. Он пока не мог позволить себе новую. Но выглядел так, как будто на нём был королевский наряд.

Его лицо было бледным, но в глазах горел свет — тот самый, который она увидела впервые, когда он очнулся от комы. И еще Леон смотрел на свою невесту так, будто она была единственным человеком в мире, будто всё, что было до этого, не имело значения, и всё, что будет после — тоже не имело значения, потому что здесь и сейчас она шла к нему.

Милица подошла к алтарю и остановилась напротив Леона.

— Ты пришла, — сказал Леон.

— Я всегда прихожу, — ответила Милица.

Альтманн кашлянул, привлекая их внимание.

— Итак! Позвольте начать. Мы собрались здесь, чтобы соединить двух людей, которые решили прожить друг с другом всю жизнь, — начал он. Голос его был сухим, официальным, но в нём было что-то тёплое, что он не мог скрыть. — Леон Веласкес и Милица Лужич. Вы пришли сюда не потому, что так принято. Ответьте перед свидетелями: вы пришли потому, что вы сами этого захотели? Было ли это вашим добровольным желанием?

— Да, герр профессор, — ответила Милица и покраснела.

— А вы, Леон. Ответьте перед свидетелями: вы пришли потому, что вы сами этого захотели? Было ли это вашим добровольным желанием?

Он посмотрел на Леона.

— Да, — сказал он. — Да!

Альтманн кивнул.

— Тогда обменяйтесь кольцами.

Леон взял её руку. Его пальцы дрожали, но он надел кольцо на её палец — простое, серебряное, которое он купил у торговца артефактами. Милица взяла его руку и надела кольцо на его палец — такое же простое и такое же тёплое.

— Теперь вы муж и жена, — сказал Альтманн. — Можете поцеловаться.

Леон наклонился и поцеловал её.

И в этот момент музыка зазвучала громче. Каспар играл так, как будто хотел, чтобы эта мелодия звучали вечно, как будто он хотел остановить время.

Милица чувствовала, как слёзы текут по её щекам, но она и не пыталась их сдержать. Она обнимала мужа, и Леон обнимал её, и всё, что было до этого, — боль, страх, одиночество, проклятие — всё это исчезло, как дым на ветру.

А потом Пиксель прыгнул.

Он выскочил из-за ног невесты, взлетел в воздух, как рыжая молния, и выхватил букет из её рук. Он был быстрым, как всегда, и прежде чем кто-то успел что-то сказать, он исчез в портале, который открылся прямо перед ним.

Букет, разумеется, исчез вместе с ним.

Все замерли. Тишина длилась всего секунду. Первой отмерла Ида.

— Он… он украл букет, — сказала она изумленно.

— Он всегда ворует то, что ему нравится, — сказала Берта, и вдруг засмеялась.

Портал открылся снова, и Пиксель выскочил из него, сел и начал умываться, как будто ничего не случилось.

— Ты невыносим, — сказала Милица, смеясь сквозь слёзы.

— Мяу, — ответил Пиксель и посмотрел на нее своими зелеными глазами.

А потом Ида бегала между стеллажами с камерой, фотографируя всё подряд. Берта стояла рядом с Каспаром и смотрела на него так, будто он был самым важным человеком в мире. Пиксель сидел у ног Милицы с мышкой-зомби на спине.

А за окном тихо светило солнце.

Mortui non mordent, sed obligant.

Мёртвые не кусаются, они обязывают.

И обязываю любить тех, кто здесь, рядом.

p.s. А букет пророс, кстати. И теперь около синего гриба в сфере Пикселя растет розовый куст. Разноцветный.