Морской пехотинец-афроамериканец в сером «мерседесе» вскоре умрет от укусов Naja siamensis,^[3] но мы, Пичай и я, пока об этом не знаем (будущее непроницаемо, как учит Будда). Когда он остановился, чтобы заплатить за проезд из аэропорта по скоростному шоссе, между нами была одна машина — самое близкое расстояние за последние три часа. Я с удовольствием наблюдал, как из окна высунулась огромная черная рука с тяжелым перстнем на указательном пальце и стодолларовой купюрой, манерно зажатой между мизинцем и пальцем, который наши прорицатели называют солнечным. Женщина в маске, сидящая в будке, приняла деньги, дала сдачу и кивнула в ответ на фразу, которую он, вероятно, произнес на очень плохом тайском. Я заметил Пичаю, что лишь немногие американские фаранги^[4] решаются заговорить с операторами дорожных пропускных пунктов. Тот хмыкнул и откинулся на сиденье, чтобы вздремнуть. Каждое последующее расследование все больше убеждало меня, что сон — основное занятие моих коллег.

— Он кого-то подсадил, какую-то девицу, — небрежно сообщил я, словно эта потрясающая новость не свидетельствовала о нашей вопиющей некомпетентности.

Пичай приоткрыл глаз, затем другой, выпрямился и вытянул шею как раз в тот момент, когда «мерседес» со скошенным задом рванул с места, будто породистый скакун.

— Шлюху?

— В волосах зеленые и оранжевые пряди. Африканский стиль. Черный топик на завязках. Очень смуглая.

— Бьюсь об заклад, ты в курсе, кто придумал черный топик.

— Тот, что на ней, косит под Армани. По крайней мере Армани был первым, кто предложил черный топик на ботиночных шнурках, а затем уже появились многочисленные подражатели.

— Все-то ты знаешь, — покачал головой Пичай. — Должно быть, этот тип подхватил ее в аэропорту, когда мы потеряли его на полчаса.

Я не ответил, и мой духовный брат и партнер в праздном времяпрепровождении снова заснул. Хотя, может быть, он не спал, а медитировал. Ведь Пичай из тех людей, кому опостылел мир. Это отвращение заставило его подумать о принятии духовного сана, а мы с его матерью должны обрить ему голову и брови. Эта честь, по его словам, позволит нам вознестись на одно из небес Будды, ухватившись в момент смерти за его шафрановое одеяние. Видите, насколько укоренилось кумовство в нашей древней культуре?

По правде говоря, было нечто притягательное в облике черного морпеха, которого я рассматривал. В самом начале наблюдения я видел, как он вышел из машины на бензозаправочной станции: превосходно сложенный гигант, и это совершенство завораживало меня целых три часа, словно он был черным Буддой или совершенным человеком, по сравнению с которым все остальные — всего лишь неудачные копии. А девушка рядом с ним казалась настолько хрупкой, что он мог невзначай раздавить ее, точно виноградину на языке. Казалось, что она осталась бы ему вечно и восторженно благодарной (теперь вы понимаете, почему я не гожусь для монашества?).

Пока я дюйм за дюймом продвигался к будке в нашей умирающей «тойоте», последняя модель «гаруды» унесла моряка в заоблачные дали.

— Мы его упустили, — сказал я Пичаю.

Но тот не ответил: он тоже куда-то отчалил, а рядом со мной осталось лишь его храпящее на соседнем сиденье тело.

Naja siamensis — самая изумительная из здешних плюющихся кобр и за свои смертоносные укусы, а также красоту, обаяние и умение прятаться могла бы считаться нашим тотемом. Кстати, слово Naja пришло из санскрита: так зовут духа земли, который защищал всемогущего Будду во время бури в лесу, пока тот медитировал.

Приподнятая на эстакаде скоростная дорога — единственный путь в городе, где «мерседес» серии «Е» способен обогнать «тойоту-эко». И я вел машину, ни на что не надеясь и без спешки (поспешность от дьявола, а размеренная медлительность от Будды), скорее, для проформы. Мне было не по себе среди дорогих авто, хозяева которых имели возможность заплатить за проезд «мерсов», «БМВ», японских внедорожников, многочисленных такси с фарангами на задних сиденьях. Мы пролетели мимо борделей района Нана, и только после этого я, свернув с автострады, оказался в извечной толкотне нижних улиц.

Никто в мире не давится на дорогах, как мы. На пересечении Сукумвит и Четвертой сой^[5] машины едут в четырех направлениях. В этом месте стоит будка для дорожных полицейских, и предполагается, что они должны разбираться с постоянно возникающими заторами. Но, скажите на милость, каким образом два малооплачиваемых копа могут справиться с миллионом машин, упакованных в пробке, будто манго на экспорт? Копы дремлют за своими стеклами, а водителям давно надоело давить на сигналы — слишком жарко и влажно, чтобы гудеть. Я покосился на пистолеты и кобуры, сваленные в кучу под ноги Пичаю вместе с рацией и портативной сиреной, крепящейся на крыше, когда нужно, и пихнул напарника в бок:

— Надо бы сообщить, что мы его потеряли.

Пичай обладал обезьяньей способностью слышать и понимать во сне. Он простонал, провел рукой по иссиня-черным кудрям, которым я так сильно завидовал, и наклонился за корейской коротковолновой рацией. Но, как и следовало ожидать, из-за помех с шефом Восьмого района полковником полиции Викорном связаться не удалось.

— Позвони ему на мобильник.

Пичай выудил из кармана свой сотовый и нажал на клавишу автодозвона. Он обратился к полковнику с почтением, которое не в состоянии передать современный английский (что-то среднее между «ваше величество» и «милорд»), немного послушал, а затем засунул «Нокию» обратно в карман.

— Он собирается просить поддержки у дорожной полиции. Если черного фаранга заметят, нам сообщат по радио.

Я включил кондиционер, откинул спинку сиденья и предался медитации, которой научился давным-давно, подростком, и с тех пор не переставал практиковаться. Хитрость заключается в том, чтобы охватывать все совокупности, которые проносятся в нашем мозгу, но не пытаться удержать их. Мысли — это ловушки, и если удастся от них отрешиться, можно достигнуть нирваны за одну-две жизни, вместо того чтобы мучиться бесконечными реинкарнациями. Меня прервали громкие радиопомехи (прежде чем выйти из состояния медитации, я отметил: помехи, помехи, помехи). Черный фаранг в сером «мерседесе» замечен в районе Дао-Прая, на съездной дороге под мостом. Пичай переговорил с полковником, и тот разрешил воспользоваться сиреной.

Я подождал, пока напарник выскользнет из машины и прикрепит сирену к крыше. Она замигала и завыла, но это не возымело ровно никакого эффекта, и тогда Пичай направился к будке дорожного полицейского, в которой дремали копы. По пути пристегнул кобуру и полез в карман за удостоверением. Обладавший душой куда более подвинутой, чем моя, он не подавал виду, что ему противно заточение в этой клоаке, именуемой жизнью на Земле. И не желал отравлять ничьего существования. Но тем не менее, треснув рукой в стекло будки, гаркнул полицейским, чтобы они просыпались. Последовавший обмен любезностями поторопил копов в коричневато-серой форме (при определенном освещении она казалась бутылочно-зеленой) приступить к своим обязанностям. Подойдя к моей машине, они с любопытством уставились на меня. Как обычно. Вьетнамская война оставила в Крунгтепе множество полукровок, но не все из них стали полицейскими.

Машины стояли почти впритык, и коллеги проявили недюжинное умение, освобождая для нас дорогу. Вскоре я, вывернув на тротуар, помчался, пугая сиреной прохожих. Пичай улыбнулся. С тех времен, когда мы вместе промышляли наркотиками и крали машины, я поднаторел в столь рискованном стиле вождения. Наш золотой век подошел к концу, когда Пичай убил торговца яа-баа, и нам пришлось искать спасение в трех сокровищах Будды, дхарма^[6] и сангха.^[7] Что такое яа-баа, я объясню в свое время.

А пока я протискивался между прилавками с провизией, торговцами эротикой и увертывался от встречных машин, короткими рывками поворачивая руль и затягивая ручник, вспоминал, чем же знаменит мост Дао-Прая. И почему я вообще что-то о нем слышал.

Мы были счастливы. «Сабай» значит чувствовать себя хорошо; «санук» — развлекаться. По дороге к мосту мы вволю повеселились, и Пичай пел на пали, древнем языке Будды Гаутамы, заклиная нас от дорожных аварий. А еще просил буддийских святых, чтобы уберегли нас от наезда на пешехода и от того, чтобы мы случайно не убили человека, не заслуживающего смерти. Это его больное место.

Крунгтеп означает «Город ангелов», однако мы не против того, чтобы называть его Бангкоком, если это поможет облегчить кошелек какого-нибудь фаранга.

Я вспомнил, чем знаменит мост Дао-Прая. Переселенцами с северо-запада, захватившими здешние земли. Их там целая деревня. И все они из одного племени — карены.^[8] У них там большое винокуренное хозяйство. А главные занятия — игорное дело и самодельное виски. И немного проституции, попрошайничества и воровства, чтобы свести концы с концами.

— У них должна быть крыша. Какой это район?

Я пожал плечами:

— Четырнадцатый, Пятнадцатый?

— Пятнадцатый — под Сутаем. Отменный сукин сын.

Я кивнул.

— Чтоб ему в следующей жизни быть вошью в собачьей заднице.

— Но до этого промается восемьдесят две тысячи лет голодным призраком.

— Полагаешь, восемьдесят две тысячи?

— Уверен. Это обычное наказание для подобных ублюдков.

Я нахмурился. Пичай умел медитировать лучше, чем я, но его цитаты из священных текстов вызывали сомнение.

Когда мы пересекали канал, увидели с моста серый «мерседес», что удивительно. С тех пор как дорожная полиция сообщила о месте, где была замечена машина (вероятно, кем-то из переселенцев), прошло больше двух часов. Но почему кто-то все же решил позвонить в полицию?

Как обычно случается в моей стране, съезд с моста к реке внезапно оборвался, так и не успев внести достойный вклад в протяженность сети национальных автодорог. В этом наше все. Я резко затормозил ярдов за тридцать до «мерседеса», когда асфальт неожиданно сменился гравием. Вокруг машины стояла куча народу. Сгорбленные, в лохмотьях, при приближении полицейских люди машинально принимали самоуничижительные позы нищих. У некоторых слезились глаза и рот был искривлен, как у рано спившихся алкоголиков. Нам никогда не узнать, кто из них позвонил в полицию. Никто ничего не скажет. Это же мой народ.

Первым из машины вышел Пичай — вооруженный, с пушкой на левом бедре. За ним, прицепив кобуру, последовал я. Мы шагали по гравию к толпе, которая расступалась перед нами.

— Что случилось? На что вы тут уставились?

В ответ ни малейшего звука, ни единого движения. Только сильно преуспевшая в отравлении организма алкоголем босая женщина в драной майке и саронге заскулила и мотнула головой в сторону моста. В ту же минуту Пичай издал какой-то звук. Весьма сдержанно, надо сказать, любой другой на его месте завопил бы во всю глотку. Он отступил от машины, открыв мне обзор. Я тоже воскликнул, но это моя специфическая реакция на всепоглощающий страх. Я с уважением посмотрел на Пичая. Нервы у него покрепче, чем у меня.

— Взгляни на дверцу, — сказал он.

Удлиненный пятидверный хэтчбек. В обеих дверцах со стороны водителя в ручки была вставлена выгнутая в форме буквы «С» арматура. Из тех, что закладывают в бетон. Любой ребенок мог, опустив стекло, вынуть нехитрое устройство и выбраться наружу. Хотя это потребовало бы времени: открыть окно, разблокировать дверцы. И еще трезвого, не скованного страхом, холодного ума.

Многие американцы, даже морские пехотинцы, боятся змей. Вьетконговцы очень эффективно использовали их в тоннелях Ку-Чи. В машине сидел чернокожий, вокруг плеч которого обвился огромный питон, пытаясь заглотать его голову. Про себя я отметил, что питоны обычно не дергаются так интенсивно и не ездят в «мерседесах». Кто тут кого тряс: чернокожий змею или она его?

Я приказал людям отойти, Пичай в это время доставал пистолет.

— Пуля может срикошетить и полететь куда угодно. Спрячьтесь под мостом.

Когда все отошли подальше, Пичай склонился над водительским окном. Угол прицела был не очень удобный, можно было задеть морпеха, а тот мог оказаться живым. К тому же еще и стекло изменит траекторию полета пули. Пичай обошел машину вокруг и снова вернулся на первоначальную позицию.

— С другой стороны дверцы тоже заблокированы, — сообщил он.

Пока напарник настраивался, я думал о нем. Пичай дал обет стать в этой жизни буддийским святым, архатом, чтобы стереть ту ужасную карму, что образовалась после убийства дилера яа-баа. Архат не колеблясь отдаст жизнь, если того потребует долг. И победит страх.

Он нагнулся, тщательно прицелился и нажал на спуск. Отличный выстрел! Пуля снесла питону три четверти головы. Пичай вынул из ручки кусок арматуры и освободил замок. Грузный морпех с повисшей на нем змеей упал на дверцу, и этот вес оказался для напарника непомерно большим. Прежде чем я подоспел на помощь, чернокожий и змея, вывалившись из машины, припечатали моего дражайшего друга к земле. Послышался вскрик. Сначала я решил, что это просто от страха, потому что не заметил (не поверил своим глазам) маленькой кобры, которая яростно впилась Пичаю в левый глаз. Сильным рывком я выдернул напарника из-под морпеха и, достав пистолет, лег рядом. А Пичай корчился со змеей в руке.

Еще одна особенность Naja siamensis в том, что она никогда не выпускает жертву. Я выстрелил ей в глотку и только тогда расслышал, что в агонии пытался объяснить мне Пичай. Змей было много, они вываливались из машины десятками, целыми гроздьями. Одна высунула голову между пуговицами на волнообразно шевелящейся рубашке морского пехотинца.

— Не дай им добраться до людей! Стреляй! Видимо, их напичкали наркотиками, поэтому их так и трясет.

Пичай сказал, что ему уже не помочь и смысла вызывать по радио помощь нет. Даже если прибудет вертолет, все равно уже слишком поздно. Человек не сможет выжить после укуса кобры. Глаз вспучился, став размером с бейсбольный мяч, и готов был вот-вот лопнуть. А змеи в наркотическом угаре подползали все ближе. Онемев на какой-то момент, я в исступлении принялся стрелять. Сбегав к «тойоте» за боеприпасами, менял обоймы не менее семи раз. С перекошенным лицом я дожидался, когда кобры выползут из одежды чернокожего. Они появлялись одна за другой, и я убивал их на земле. И еще долго стрелял, даже зная, что все змеи уже мертвы.

После того как мы убили дилера яа-баа, наши матери выхлопотали нам встречу с настоятелем северного лесного монастыря. Тот сказал, что в ближайшие десять тысяч лет нам уготованы самые низшие формы жизни. Пичай вогнал осколок бутылки в яремную вену человеческому существу, сиречь самому Будде, а я в это время стоял рядом — наблюдал и хихикал. Через шесть месяцев, прошедших среди несносных москитов и медитации, наши сердца посетило раскаяние. А еще через шесть месяцев настоятель объявил, что мы можем исправить карму, если станем полицейскими. Его младший брат Викорн служил полковником в управлении Восьмого района. Если мы хотели избежать ада, где несли наказание убийцы, нам следовало быть честными копами. Более того, копами-архатами. Сам настоятель, без сомнения, архат, полностью реализовавшийся человек, который по доброй воле задержался на краю нирваны, отложив свое освобождение, чтобы учить мудрости таких, как мы. Он знал все. Теперь Пичай с ним. А мне придется и дальше блуждать во тьме, именуемой жизнью на Земле. Надо серьезнее заниматься медитацией.

Я накрыл Пичая своей курткой и остался ждать фургон. Вместе с ним прибыл полицейский автомобиль. Бригада принялась снимать на видео место преступления и собирать мертвых змей. Потребовалось четыре человека, чтобы унести питона, он все время сползал с плеч, пока они не сообразили, как за него взяться. Я поехал в фургоне с моим другом и чернокожим и присутствовал в морге, пока служители раздевали Пичая, стараясь при этом не смотреть на левую сторону его лица. Рядом на каталке лежал негр, на его гигантском теле бубоны цвета сажи и капли воды от растаявшего льда сверкали под лампами, словно бриллианты. В одном ухе у него были три жемчужины, другое — без серег.

Я расписался за маленькую пластиковую сумочку Пичая с буддийскими четками и большой пакет с его одеждой и отправился домой, в трущобу, которую снимал в пригороде рядом с рекой. По правилам я сначала должен был идти в участок, доложиться и написать рапорт. Но слишком болела душа, и я не хотел, чтобы другие копы видели меня в таком состоянии. Многие завидовали нашей дружбе с Пичаем.

Дхарма учит нас, что все сущее преходяще, но как подготовить себя к потере того сущего, что любишь больше самого себя?

Я хотел позвонить матери из дома, но оказалось, что на мобильнике Пичая не осталось денег на счету. В моем доме нет телефона, хотя на этаже есть контора управляющей компании, откуда можно позвонить. Под пристальным взором толстой администраторши, больше всего на свете любившей креветочные чипсы, я набрал номер. Мать жила в трехстах километрах от Крунгтепа, в местечке под названием Печабун. Она и мать Пичая — бывшие коллеги и близкие подруги. Вместе бросили ремесло, вернулись в родной городок, купили участок земли и построили по безвкусному дворцу. По меркам нашей страны двухэтажный дом с зеленой крышей со скатами и крытыми балконами — это уже дворец. Пока я ждал ответа, толстуха Сом, пыхтя, хрустела чипсами. Ее любопытство давило на мои плечи, словно сотня мешков с рисом, — ведь от нее не укрылось мое подавленное состояние.

Я чувствовал себя трусом, поскольку не решился сообщить матери Пичая о его гибели, боясь сломаться во время разговора. Моя мать Нонг сделает все гораздо лучше. Я слушал гудки вызова. Она меняла мобильник каждые два года, потому что всегда хотела иметь модель поменьше. Ее теперешняя «Моторола» настолько миниатюрная, что умещается в ложбинке между грудями. Я представил, как телефон звонит и вибрирует там. Мать всегда внимательно смотрела на номер, который ее вызывал. Не бывший ли это любовник, может быть, даже фаранг из Европы или Америки? Проснулся среди ночи от вожделения к ней и названивает.

Одиночество фарангов — недуг подчас смертельный. Скручивает им мозги и мучает до тех пор, пока они не срываются. А когда начинают тонуть, то хватаются даже за такую соломинку, как шлюха из Бангкока, с которой когда-то давным-давно провели неделю во время секс-тура.

Мать бросила свое ремесло больше десяти лет назад, однако подобные звонки время от времени бывают до сих пор. Сама виновата: всегда устраивает так, чтобы вызовы на ее старые сотовые переадресовывались на новый. Может быть, все еще ждет того единственного звонка? Или не в состоянии расстаться с властью, которую имела над доведенными до безумия белыми?

— Алло?

Я рассказал ей про Пичая. Некоторое время она молчала, и я слушал ее дыхание, тишину и ощущал любовь женщины, торговавшей своим телом, чтобы вырастить сына.

— Сочувствую, Сончай, — наконец проговорила она. — Ты хочешь, чтобы я сообщила об этом его матери?

— Да. Мне кажется, что сейчас я не вынесу ее горя.

— Оно не больше, чем твое, — заметила мать. — Приедешь погостить ко мне на несколько дней?

— Нет. Мне надо наказать тех, кто его убил.

Молчание.

— Я знаю, у тебя получится. Но будь осторожен, дорогой. Дело очень серьезное. Ты ведь появишься на похоронах?

Я думал об этом по дороге из морга домой.

— Наверное, нет.

— Почему, Сончай?

— Деревенские похороны.

Тело Пичая в украшенном гробу под балдахином усадят в местном храме, а оркестр будет играть похоронные мелодии. С заходом солнца музыка смолкнет. Мать Пичая под давлением общественности устроит вечеринку: ящики с пивом и виски, танцы, профессиональный певец, игра, наверное, парочка драк. Прикатят на мотоциклах торговцы и станут продавать яа-баа.

Но самое ужасное — это крематорий. В том удаленном уголке он напоминает нечто вроде паровоза времен первых железных дорог: ржавый, с высокой трубой, размером только-только на один гроб и с топкой для дров под ним. Запах горелого тела держится в воздухе несколько дней. А ведь плоть моего духовного брата — это моя плоть.

— Его сожгут в той самой штуковине? — спросил я.

— Да, — вздохнула мать. — Видимо, так. Приезжай побыстрее, дорогой. Или хочешь, чтобы я к тебе приехала?

— Нет-нет, лучше я приеду, когда все кончится.

Я повесил трубку и заметил, что толстуха Сом стоит с отвисшей челюстью, так и не дожевав до конца свои чипсы. Она хотела выразить соболезнование, хотя почти меня не знала. Грехопадения в прошлой жизни лишили ее способности выражать свои чувства. Оттого она была обречена на толщину и обидчивость. Но Сом тем не менее попыталась, наморщив лоб, что я, впрочем, не оценил и поспешил выйти из комнаты. За спиной в офисе зазвонил телефон, и у меня мелькнула мысль, что толстухе придется сначала прожевать чипсы и только потом ответить. Я уже вставлял ключ в дверь своей комнаты, больше напоминавшей камеру, когда она показалась в дверях офиса и, пыхтя, покатилась в мою сторону так резво, что плоть заколыхалась под хлопчатобумажным платьем.

— Это вас.

Я был сильно удивлен: мне никто никогда сюда не звонил. Решил, что это какая-то ошибка и мне не следует брать трубку, но толстуха Сом настаивала. Когда я снова очутился в ее кабинете, она рыдала как ребенок. Неужели моя трагедия так подействовала на нее? Кто знает, может, она освобождена, если умерший архатом и пребывающий теперь на краю нирваны Пичай обрел силу исцеления. Беря трубку, я улыбнулся ей, вызвав тем самым ее признательность. В ухо мне заговорил американец на английском языке:

— Будьте любезны, позовите детектива Сончая Джипичипа.

Я не сразу понял, что он попытался произнести мою фамилию — Джитпличип.

— У телефона.

Мой английский почти лишен тайского акцента, хотя в нем можно расслышать множество других говоров — от Флориды до Парижа, куда заносила мать ее работа и где проходило мое детство. Мне говорили, что когда я стараюсь, то говорю по-английски с немецкой аккуратностью и баварским акцентом. Это благодаря Фрицу.

— Детектив, прошу прощения, что беспокою вас дома в такой час. Моя фамилия Нейп. Я заместитель официального представителя ФБР в американском посольстве на Уайрлесс-роуд. Мы только что разговаривали с полковником Викорном, и он сообщил нам о смерти сержанта морской пехоты Уильяма Брэдли. Мы так понимаем, что расследование ведете вы?

— Все правильно. — Из-за потрясения мысли настолько путались, что казалось, будто разговор происходил на другой планете. Или в аду, или на одном из небес. Мне никак не удавалось побороть нереальность.

— Нам также сообщили, что погиб ваш напарник и друг Пичай Апиради, поэтому позвольте выразить самые искренние соболезнования.

— Спасибо.

— Вы, вероятно, в курсе, что в соответствии с соглашением с правительством Таиланда в случае насильственной гибели наших сотрудников, как это произошло сегодня, мы имеем право доступа к данным полицейского расследования. И в свою очередь, готовы поделиться следственными возможностями ФБР. Когда вам удобно прибыть в посольство, чтобы обсудить вопросы обмена информацией? Или предпочитаете, чтобы приехали мы?

Я чуть не рассмеялся, представив, как буду принимать фэбээровцев в своей конуре без единого стула.

— Я приеду сам, только мне нужно время на транспорт.

— Понимаю. Мы бы прислали за вами машину, но, боюсь, это не решит проблему.

— Не решит. Постараюсь добраться как можно быстрее.

Не заходя в свою комнату, я спустился по бетонной лестнице на первый этаж. Под навесом на раскладушках расположились сплошь татуированные парни со множеством серег. Они курили и пили пиво, а рядом валялись их куртки с номерами. Это были официальные мототакси — самый опасный и в то же время самый быстрый вид общественного транспорта в Крунгтепе.

— Американское посольство на Уайрлесс-роуд, — бросил я одному из парней, стукнув ногой по спинке раскладушки. — Поднимайся!

Парни были местными поставщиками яа-баа, а в промежутках между делом сами же его и потребляли. Иногда я подумывал, что неплохо бы с ними разобраться. Но тогда на их место придут другие, и, как знать, они могут расширить бизнес. Стукни палкой по грязи, и грязь разлетится во все стороны. К тому же парни покупали большую часть яа-баа из того, что конфисковывала полиция, и мне бы грозили неприятности на службе. Коллеги стали бы жаловаться, что я отнимаю кусок хлеба у их детей.

Парень, чью лежанку я пнул, бросился к своему мотоциклу — двухсоткубовому «сузуки», который в молодости выглядел, наверное, неотразимо: точеные обводы от каплевидного бензобака до приподнятых двойных глушителей. Но Крунгтеп не терпит изящества, и «сузуки» изрядно потрепало: на боках появились вмятины, подножки в грязи, выхлопные трубы заржавели, сиденье разодрано. Водитель предложил мне шлем, но я отказался. Шлем для пассажиров — один из наших многочисленных недействующих законов. Многие предпочитают рискнуть головой, чем почувствовать, как в черепе варятся мозги.

— Вы на самом деле спешите? — спросил молодой шалопай.

Я задумался. По правде говоря, не очень. Просто любым способом нужно занять начинавшее закипать сознание.

— Да, у меня неотложное дело.

Я наслаждался поездкой. Парень был явно под кайфом — если и не от яа-баа, то от ганжи, — и несколько раз мне казалось, что я присоединюсь к Пичаю раньше, чем предполагал. Мы свернули с Флоен-Чит, и, к моему разочарованию и некоторому удивлению, я оказался у стен американского посольства, по-прежнему находясь в темнице собственного тела.

Расплатившись с парнем, я попросил его:

— Достань немного яа-баа и занеси вечером ко мне в комнату.

Он пришел в еще большее возбуждение и укатил, визжа покрышками. А я остался лицом к лицу с бронзовым орлом на гипсовом медальоне, турникетом из нержавеющей стали и стоящими у стены вооруженными до зубов тайскими полицейскими. Показав им свое удостоверение, я объяснил, что у меня назначена встреча с представителями ФБР. Сведения передали сидящему у турникета за пуленепробиваемым стеклом американцу, и тот принялся звонить по телефону.

Во время медитации наступает такой момент, когда мир словно бы разваливается и за ним возникает проблеск истинной реальности. Развал я ощущал, однако спасения не наступало. Пока я ждал на жаре, город то рушился, то снова восставал из руин. Я подумал, уж не послание ли это от Пичая. Учителя медитации предупреждают, что человек испытывает потрясение, когда он наконец осознает хрупкость потустороннего мира. Это благодатный знак, но неподготовленных может свести с ума.

Фриц — это тот сукин сын, которого мы с матерью любили какое-то время. Другие были добрее, но мы почему-то так и не сумели их полюбить.

Пока я ждал, вспомнил, что посольство было перестроено в 1998 году, вскоре после взрывов в американских посольствах в Кении и Танзании. Тогда на экранах телевизоров появился посол и на недурном тайском объяснил, что Америка не видит угрозы со стороны тайского народа, но опасается прозрачных границ с Камбоджей и Мьянмой, где кто угодно может приобрести взрывчатку и тяжелое вооружение. Современные стены из армированного бетона способны выдержать удар десятиколесного грузовика. А если бы ему все же удалось прорваться, за стенами его подстерегал ров. В двадцать первом веке американскому послу приходится работать в средневековом замке. Что за карма у этой Америки?

Внезапно американец за пуленепробиваемым стеклом — наверное, морской пехотинец в штатском — подозвал меня к турникету. К судорожной суетливости фарангов приходится привыкать: у этого первый порыв подозрительности сменился неумеренным радушием.

— Бюро вас примет, — объявил он в микрофон. — Не хотите подождать внизу? Тут работает кондиционер.

Что-то пискнуло, когда я проходил через турникет, и я увидел на мониторе собственное цветное изображение и все металлические предметы у меня в карманах. Войдя в караульное помещение, я поежился от порыва холодного воздуха. Молодой человек за столом был так коротко подстрижен, что казался почти лысым. Он некоторое время смотрел на монитор, затем попросил у меня удостоверение и набрал его номер на клавиатуре. Когда высветилась моя фамилия, морской пехотинец пробурчал:

— Вы раньше здесь никогда не были. — Это был не вопрос. Это было то, что сообщил ему компьютер. — В следующий раз обойдемся без этого вздора. — Он кивнул в сторону направлявшейся к нам решительной походкой женщины, у которой табличка с фамилией и должностью болталась на плоской груди. Даже на таком расстоянии я прочитал, что «вздор» зовут Кэтрин Уайт и она занимает пост заместителя начальника службы безопасности посольства. Что-то около тридцати, брюнетка, сильная, атлетически сложенная, хмурая. Несмотря на свои соломенные волосы и заостренный нос, я почувствовал себя тайцем до мозга костей.

— Это тот самый детектив Джиплекрип, что явился на встречу с представителем ФБР? — Голос в динамике прозвучал визгливо.

— Угу.

— Не предполагала, что он у тебя внутри. Я что-то забыла, как поступить: мне войти или выведешь его сюда?

— Могу вывести, только полагаю, что он и сам способен выйти.

— Хорошо, давай, — мрачно согласилась женщина.

Морпех вопросительно изогнул брови. Я кивнул, он открыл дверь, и я шагнул вперед.

— Вы детектив Джитичип из Тайской королевской полиции? Позвольте ваши документы. Прошу прощения за формальности, но я обязана за вас расписаться. — Она удостоверилась, что за последние пять минут меня не подменили, и повела через двор к главным корпусам.

Кэтрин Уайт не подозревала, что тысячи лет назад она уже вела меня через двор, поразительно схожий своими размерами с этим. Моя египетская инкарнация — самая далекая, которую я смог вспомнить в своей череде жизней. Неправильно пользующийся властью священник заслуживает самого серьезного кармического наказания. Я провел три тысячи лет замурованным в камне, прежде чем родился жалким рабом в Византии. Пичай тоже вспоминал те далекие дни, когда путешествие на другую сторону и обратно было обычным занятием. Иногда мы вместе переживали потрясающие по силе мгновения: освобождение от тела, черную ночь под нашими крыльями, чудо Ориона.

И вот я стою в кабинете официального представителя ФБР, и его заместитель Джек Нейп одаривает меня такой широкой улыбкой, что ей невозможно поверить, и собеседнику приходится мучиться чувством вины от неверия в это радушие. Безусловно, человек и должен быть таким — положительным, великодушным, оптимистичным — и улыбаться так, словно готов любить весь мир. Американец оказался среднего роста, а я слишком высок для тайца, так что наши глаза были почти на одном уровне.

— Быстро добрались. Я ждал вас только через час.

— Бангкокский вертолет.

Я оглядел кабинет. У окна друг против друга расположились два письменных стола одного размера, компьютеры, секции шкафа для папок, книжные полки с темными корешками фолиантов по юриспруденции, диван, кофейный столик, у стены несколько стульев для посетителей, в углу американский флаг. Я уже сотни раз видел подобные кабинеты. Только где? Наверное, в кино.

— Джек, — раздался голос из-за двери, — тот детектив уже здесь?

— Да, приехал.

Послышался звук льющейся в умывальник воды, и дверь отворилась. Этот мужчина был старше — лет сорока пяти, с седеющими волосами, широкими плечами. Протянув руку, он грузной походкой пошел мне навстречу.

— Поздравляю! Я еще не встречал ни одного человека, который с такой скоростью сумел бы пересечь город. Тод Розен. Как вам это удалось?

— Он сказал, что воспользовался бангкокским вертолетом, — подал голос Джек Нейп.

— Бангкокским вертолетом? Что это такое? — озадаченно переспросил Тод Розен и посмотрел на заместителя.

Джек пожал плечами.

На несколько мгновений установилась тишина. Я слишком поздно понял, что мне следует объяснить, в чем дело. Но секунды бежали, а я позорно молчал. На помощь пришел Джек Нейп:

— Может быть, мототакси?

— Именно, — обрадовался я.

А Нейп, продолжая спасать момент, повернулся к Розену:

— Звучит диковато, но таксисты на мотоциклах способны одолеть любой затор.

— Совершенно верно. — Теперь я понял, что Розен совсем недавно в Крунгтепе. — Большой город, движение паршивое.

Я снова сбился с ритма. Обычно общение мне удавалось гораздо лучше. Но теперь стоило мне посмотреть на любого мужчину, и я видел впивающуюся в его левый глаз кобру. Уверен, встань я перед зеркалом — и там была бы та же картина. Видение лишало меня непринужденности.

— Ну что ж, давайте присядем. Могу я предложить вам кофе?

Я ответил отказом. Больше никогда не захочу ни есть, ни пить.

— Я хочу, чтобы вы знали, насколько мы ценим ваше согласие приехать к нам в такой момент, — продолжал Розен.

— Очень ценим, — эхом подхватил Нейп. — Не знаю, как бы я себя чувствовал, если бы убили моего напарника.

— Дерьмово ты бы себя чувствовал.

— Еще бы! — Нейп покачал головой.

Я переводил взгляд с одного на другого.

— Нам и самим достаточно хреновато.

— Уж это точно.

— Я не знал сержанта Брэдли лично, но слышал, что он хороший парень.

— Хороший парень, отличный морпех и замечательный спортсмен.

— Служил по всему свету, большей частью охранял посольства.

— Мы еще не сообщили его товарищам. Морпехи очень расстроятся.

— Не сомневаюсь.

Оба уставились на меня, затем Розен сказал:

— Проклятое сокращение расходов. — И посмотрел на Нейпа.

— Да. — Тот покачал головой.

— Случись подобное в семидесятые, из Вашингтона уже вылетел бы чартерный «джамбо» с десятью следователями на борту и передвижной судебной лабораторией.

— А в восьмидесятые мы бы получили пять агентов регулярным рейсом.

— А что теперь?

Нейп поднял на меня глаза.

— Как только мы узнали, Тод схватился за телефон и стал названивать в Вашингтон.

— Но не слишком преуспел.

— И что? Сколько человек мы получим, чтобы расследовать насильственную смерть верного служивого? — Розен поднял указательный палец и состроил горестную гримасу. — Одного! Не могу поверить.

— Разумеется, если бы запахло терроризмом, все обернулось бы по-другому.

Внезапно оба посмотрели на меня пристально и с любопытством. Удивительно, как быстро они до всего дошли. Кто сказал, что американцы лишены проницательности?

— Я понимаю.

По какой-то причине мое утверждение их изумило.

— В самом деле?

— Если не терроризм, то это должно быть что-то иное.

Нейп с облегчением вздохнул. Розен с тяжелым взглядом уставился в пол, а когда снова поднял на меня глаза, улыбка была настолько фальшивой, что казалась обидной.

— Иное?

Мы с Нейпом переглянулись. Розен в самом деле новичок. Нейп хотел за него извиниться, но момент был неподходящ. Фэбээровец ждал, чтобы я ответил на его вопрос. Похоже, его проницательность на этом окончилась. Я продолжил лишь после того, как Нейп кивнул мне.

— Брэдли было сорок пять лет.

— Сорок семь, — уточнил Нейп, искренне надеясь, что это послужит достаточным объяснением, однако Розен по-прежнему непонимающе смотрел на меня.

— Он скоро должен был выйти в отставку?

— Через год.

— И успел какое-то время здесь поработать?

— Пять лет. Гораздо дольше, чем обычно, но он пришелся ко двору.

— Любил город?

— Он был скрытным человеком, но мне говорили, что да — любил.

— Предпочитал свободный образ жизни и собирался остаться здесь после отставки?

Я поднял глаза.

Розен наконец понимающе кивнул:

— Полагаю, детектив, мы мыслим в одном направлении. И хочу в этом убедиться. Вы считаете, что он надул своих поставщиков?

— Я бы сказал, это первое, что приходит в голову.

— Вы уже сталкивались с подобными фокусами со змеями?

— Никогда. Хотя нет ничего необычного в том, что обиженная сторона стремится наказать виновника. Pour encourager les autres.^[9] — Я не собирался выпендриваться. Французский, как иногда бывало, сам просился на язык. Я с облегчением заметил, что Розен улыбнулся.

— Отличное произношение — мне приходилось работать в Париже. В назидание другим. Что ж, очень даже похоже. — Он покачал головой. — Ничего не скажешь, паршивая смерть.

Розен внимательно посмотрел на меня: что за коп-полукровка из отсталой страны, который говорит по-английски и по-французски? Зато Нейп догадался сразу. Он в Крунгтепе старожил. И в выражении его лица я прочитал лишь небольшую каплю англо-саксонского презрения к сыну проститутки.

Внезапно Розен поднялся и, прохаживаясь, продолжил разговор:

— Если честно, я не знаю, насколько Вашингтон желает форсировать расследование. К нам направили женщину — специального агента, однако, как мне кажется, скорее для проформы. Не представляю, каким образом агент без знания тайского и не знакомый с городом может вести следствие, — сказал он больше для себя, чем для нас. — Не исключено, что проштрафилась в США и ее задвинули в эту глухомань. Но тем не менее в порядке обмена информацией я хочу, чтобы вы пояснили, насколько вот это соответствует вашим теориям. Это найдено в его шкафчике. Остальное не представляет никакого интереса.

Розен подошел к столу, отпер замок и достал скомканную газету. Пока он ее разворачивал, я успел заметить, что текст иностранный: ни тайский и ни английский. В газете оказался коричневый с черным камень в форме пирамиды примерно шести дюймов высотой. Я посмотрел на него, с помощью клочка газеты взял в руку и перевернул. Камень почти весь был заляпан грязью, покрыт лишайниками и нечистотами джунглей, но царапины на донышке обнажали зеленую сердцевину.

— Нефрит. Царапины оставил потенциальный покупатель, пробовавший камень на прочность. — Я вгляделся в газету. — На лаосском. Язык, близкий тайскому, но отличается.

— Можете прочесть дату?

— Нет.

— Ладно, сделаем копию и отправим в Квонтико. Ответ получим через пару дней.

— Можно и мне копию?

Нейп взял газету и пошел снимать копии. Мы с Розеном посмотрели друг на друга.

— У Брэдли была квартира в городе? — спросил я.

Розен потеребил ухо большим пальцем.

— Долгослужащие для краткосрочных отпусков обычно снимают комнату или квартиру, хотя постоянно живут в посольстве. Единственное условие — они должны сообщить нам адрес. Брэдли жил на сой 21 в конце Сукумвита. Два часа назад мы проверили этот адрес и обнаружили, что он не появлялся там четыре года. — Я молча переваривал информацию. — Отсюда вытекает, что мы не представляем, где он жил. — Я кивнул. Розен отвернулся и посмотрел на секцию шкафа с футболом. — Если мне намекнут, что Вашингтон не намерен ускорить расследование…

Я пожал плечами:

— Детектив Пичай Апиради был моим духовным братом. — Эта информация явно не удовлетворила любознательности Розена, поэтому я попытался зайти с другой стороны: — Я собираюсь расправиться с тем, кто это сделал. Суда не будет.

К счастью, в этот момент вернулся Нейп с ксерокопиями, одну он подал мне, другую Розену. А тот так и стоял с отвисшей челюстью. Я выдавил из себя улыбку.

— Хотите пари, джентльмены? Ставлю тысячу батов, что выясню дату издания газеты быстрее, чем вы.

Нейп покачал головой:

— Нет уж. Заранее знаю, что вы выиграете.

Розен посмотрел на подчиненного так, словно тот его предал.

— Черт побери! Я их потороплю, скажу, что это срочно. Мы получим ответ к пяти по тайскому времени.

По крайней мере я нашел способ относительно изящно завершить встречу. Нейп проводил меня до ворот. Лучезарная улыбка исчезла с его лица, и на удушающей жаре он показался мне старше и не таким безупречным. Когда мы стояли по разные стороны турникета, он облизал губы и спросил:

— Собираетесь их прикончить?

Несколько мгновений я смотрел на него, затем отвернулся и стал искать мототакси. Было без двух минут три.

Мсье Трюфо нравился мне больше других. Мы не любили его, поскольку он был слишком стар, однако теперь я понимаю, что в отличие от других он давал больше, чем брал. Он подарил нам Париж и способность болтать по-французски.

Я велел парню отвезти меня на Нана-плаза — недалеко отсюда. Когда мы добрались, было одиннадцать минут четвертого, но площадь еще спала после предыдущей ночи. Пичая забавляло, что я не переносил общения с грехом. Видимо, наше происхождение подействовало на него не так, как на меня. Но теперь, когда площадь была почти пуста и ярусы баров, гостиницы на час и бордели притихли под раскаленным солнцем, спокойнее относился к этому миру. Человек может не любить улицу, на которой вырос, но это не умаляет глубины его знаний о происходящем в этом месте и близости к окружающему. Или, может, в такой черный день, какой выдался у меня сегодня, лишь эта площадь способна принести утешение?

Из баров первого яруса вышли несколько девиц. Они делились впечатлениями о проведенной ночи: одни довольно рассказывали о мужчинах, купивших им выпивку и позвавших к себе в комнату, другие жаловались на кавалеров, которые, пофлиртовав, испарились, даже не предложив спиртного. Я помнил, как они любят трепаться о причудах фарангов, чьи предпочтения могут сильно отличаться от наших. О здоровенных мачо, которые хотят только облизывать пальцы на ногах или требуют, чтобы их пороли. О ноющих и рассказывающих о своих женах мужчинах. О тех, кто в полной экипировке кажется лучшим представителем Запада, но стоит им увидеть нагую смуглую девушку, ожидающую их в гостиничной постели, как они тут же выходят из строя. Я знал все их истории, каждую деталь, каждую хитрость ремесла, хотя никогда не пробовал на себе. Даже в то время, когда у Пичая был загульный период. Я немного понаблюдал за выходящими на работу девушками. Каждая воздевала руки ко лбу и возносила молитвы стоящему в северной части площади и украшенному гирляндами бархатцев и орхидей алтарю Будды. И невольно вспомнил мать. Затем поднялся по лестнице на второй ярус.

Я искал какой-нибудь открытый большой бар и обнаружил «Голливуд-2». Одну из створок двойных дверей подпирала мусорная корзина. Внутри ярко горел свет, женщины в комбинезонах протирали столы и подметали полы. Хвойный аромат моющих средств смешивался с застоявшимся запахом пива, сигарет и дешевой косметики. Поворотная сцена имела два уровня с хромированными шестами, вокруг которых танцевали стриптизерши, пока она вращалась. Но теперь сцена была пуста и неподвижна. За стойкой одного из баров выставляла банки с пивом на полки мамасан — женщина, которая руководила девушками и обучала их тонкостям ремесла, помогала, когда они беременели или подумывали о самоубийстве. Советовала своим подопечным уходить от клиента, если тот не хотел пользоваться презервативом, и требовать дополнительную плату за необычные услуги (французы, итальянцы и американцы славятся своим пристрастием к содомии). Хорошая мамасан заранее думает о том времени, когда по достижении тридцати пяти лет девушкам придется бросить профессию. Некоторые обучают их английскому или платят за секретарские курсы, хотя такая благотворительность встречается редко. В глазах у этой женщины явно не читалось пристрастие к педагогике: лет пятидесяти, крепкая, располневшая, со смуглым лицом, она постоянно хмурилась.

— Мы закрыты, приходите в шесть, — приняв меня за фаранга, сказала она по-английски.

— Я коп, — объяснил я на тайском и показал удостоверение.

Отношение изменилось, однако не сильно.

— И что же вам надо, коп? Босс платит за крышу. Так что нечего на меня наезжать.

— Это не наезд.

Она оглянулась, ожидая увидеть рядом еще копов, и фыркнула, никого не обнаружив.

— Девушки еще не готовы. Те, что наверху, спят, остальные не приехали. Почему вы пришли так рано? Хотите бесплатно потрахаться только потому, что коп? А что, если мой босс сообщит об этом своей крыше?

— Я прошу оказать мне любезность.

— Все хотят, чтобы им оказали любезность.

— Мне нужна лаотянка.

— У нас тридцать процентов лаотянок. Какая вам нужна: высокая, низкая, с большими грудями, с маленькими грудями? Но скажу сразу: блондинок нет. Светлых лаотянок не бывает. Хотите блондинку, берите русскую.

— Мне нужна такая, которая умеет читать и писать. Хотя довольно того, чтобы умела только читать.

— То есть не прямо из племени, из родных джунглей. У нас, как и в других барах, есть несколько дикарок. Скажите, хун коп, зачем вам это?

— Вы можете мне помочь или нет?

Мамасан, пожав плечами, выкрикнула имя. Ей ответили, и вскоре появилась молодая женщина лет тридцати, завернутая до подмышек в белое полотенце, ее длинные смуглые ноги были босы.

— Приведи сюда Доу, она в третьей комнате.

Через десять минут в бар спустилась миловидная девушка примерно двадцати лет в хлопчатобумажном платье. Доу приветливо улыбнулась и заговорила с сильным лаосским акцентом. Девушка посчитала, что ее вызвали к раннему клиенту, и выглядела оживленной. Я показал ей стобатовую купюру и ксерокопию, которую дал мне Нейп. Она недоуменно посмотрела на газетный текст.

— Я всего лишь хочу, чтобы ты мне сказала, от какого числа эта газета.

Девушка изумилась. Это был самый легкий заработок в ее жизни.

— 2539, май, 17, — прочитала она в том порядке, в каком это было напечатано.

— Спасибо. — Я отдал ей сто батов.

И попросил мамасан дать мне телефон, который она тут же вытащила из-под стойки. В уме пересчитал год в христианскую эру — фаранги не сознают, что мы обогнали их на пять сотен лет. Набрал номер и, когда мне ответили, сказал в трубку:

— Семнадцатого мая тысяча девятьсот девяносто шестого года.

Последовала пауза.

— Если Квонтико подтвердит, за мной тысяча. — Новая пауза. — Так вы сказали, тысяча девятьсот девяносто шестого?

Я повторил дату и повесил трубку. Было без двадцати девяти четыре.

По жаре я прошел к станции надземки мимо ларьков, где продавали подделки под дизайнерские сумки, майки, джинсы, шорты и купальные костюмы. Ряды принадлежали глухонемым, и те энергичными знаками зазывали меня посмотреть свой товар. Здесь же торговали левыми CD и DVD, что могло весьма заинтересовать правоохранительные органы. Но глухонемые, похоже, нисколько не волновались.

Как и многие другие, я большой поклонник надземки, хотя мне нечасто приходится ею пользоваться. Идея проста: обмануть уличное движение, поднявшись над ним. Это один из тех проектов, который был взят у иностранцев и выполнен на основе зарубежных разработок, что вызвало подозрительную страсть в сердцах наших политиков. Казалось, целыми десятилетиями полчища мужчин и женщин в желтых касках сужали или вовсе перегораживали улицы — возводили бетонные опоры и укладывали на них похожие на произведения искусства пути. И вот когда первый этап проекта был завершен, оказалось, что гигантский город поглотил его целиком, словно его и вовсе не было. Мы почесали затылки: и все это ради двух линий?

Однако поездка на надземке — истинное удовольствие. Кондиционер гонит в салон прохладный воздух, и из окна летящего поверху вагона открывается прекрасный вид на город. И кое-где еще можно увидеть маячащие на фоне домов коробки незавершенных зданий: азиатский финансовый кризис 1998 года заморозил безумный строительный бум, который так и не возобновился. И теперь эти стоунхенджи^[10] наших дней дают приют бродягам и попрошайкам. Из поезда в бетонных пещерах недостроенных коробок можно заметить их гамаки, собак, развешенное на веревках белье, а иногда и медитирующего монаха в шафрановом одеянии. Хотя такси обошлось бы мне дешевле, я проделал весь путь до Сафан-Таксин на поезде, а там нанял лодку, чтобы доплыть по реке Чао-Прая до моста Дао-Прая. Река была забита баржами и длинноносыми пассажирскими суденышками, и я невольно вспомнил, как мы развлекались здесь с Пичаем…

Когда я оказался у моста, уже приближался вечер. «Мерседес» огородили металлическими столбиками, натянув между ними оранжевую ленту, и поставили охрану из двух молодых констеблей, которые уселись на машину — один на капот, другой на крышу. Сидевший по-турецки на капоте парень наблюдал, как я приближаюсь. Я приказал, чтобы он слез с автомобиля и вел себя, как подобает полицейскому. Парни послушно сложили ладони у лба и поклонились.

— Давно вы здесь?

— Восемь часов.

— Кто-нибудь приезжал снимать показания у поселенцев под мостом?

Констебли покачали головами. Я обошел «мерседес» и, оглядев снаружи, заметил, что заднее сиденье сложено так, чтобы от задней двери до спинок переднего сиденья образовалась ровная платформа. На полу у переднего пассажирского сиденья валялся забытый мобильный телефон. Машине придется еще потерпеть. Автомобили ветшают не так быстро, как человеческая память. Пустошь между «мерседесом» и лачугами поселенцев постоянно освещалась фарами проезжавших наверху машин. А под мостом уютно мерцали подключенные к идущим под аркой электропроводам лампочки. Люди сидели на бамбуковых циновках и ели. В пятнах света в горшках варили еду сидевшие на корточках женщины. Мужчины, одетые в шорты, отдыхали, поджав под себя ноги, играли в карты и пили из пластиковых стаканчиков. На столах — там, где женщины готовили ужин, светились сменяющимися картинками экраны телевизоров.

Я пересек пустырь и опустился на корточки возле одного из кружков мужчин; те не обратили на меня никакого внимания. Перед каждым из них лежала стопка банкнот, придавленная камнем. Я взял один из стаканчиков и принюхался. Рисовый самогон. Где-то должен быть перегонный куб, видимо, в самой большой лачуге в глубине под мостом.

— Скажи мне, брат, где найти старейшину?

Игрок что-то пробормотал и кивнул в сторону самой большой хибары. Я подошел и постучал. Из-за двери пахнуло сильно перебродившим рисом. Раздался сердитый крик.

— Пожалуйста, открой, брат, — попросил я.

Дверь отворилась, и на пороге появился лысый мужчина лет пятидесяти. За ним на небольшом, топившемся углем очаге стоял массивный керамический горшок. Из него на три четверти высоты поднималась трубка. Сам горшок был накрыт алюминиевым блюдом с водой. Спирт конденсировался на нижней стороне блюда и, капая, выводился через трубку, которая направляла жидкость в грубый тряпичный фильтр. Я показал свое удостоверение. Старейшина пожал плечами:

— Мы платим крыше.

— Не сомневаюсь. А как насчет игры?

— Здесь никто не играет.

Я мрачно кивнул.

— Кому вы платите?

— Суперинтенданту Пятнадцатого района полковнику полиции Сувиту.

— Хорошо. Но, как ты считаешь, ему понравится, если им займутся американцы из ФБР?

— Ты кто?

— Я пришел с миром, но мне требуется помощь. Сегодня убит американец, черный фаранг.

— Умер от укусов змей. Такое случается.

— Убит. Змеи убили и моего духовного брата, который был моим напарником.

Я упомянул о делах духовных, и старейшина посмотрел на меня с интересом:

— Твоего духовного брата? Сочувствую. Ты собираешься за него мстить?

— Разумеется.

— Думаю, тебе придется нелегко. Меня самого здесь не было. Но мне говорили, что приезжала банда. Молодые люди на мотоциклах.

— Кто тебе сказал?

— Старый Toy. Он сидел и курил, когда приехала машина, а за ней байкеры.

— Мне надо поговорить со старым Toy.

Старейшина подавил самодовольную ухмылку.

— Думаю, у тебя возникнут проблемы.

Он поманил меня за собой, и мы потащились к самой жалкой хижине. Крыша из листьев на бамбуковой раме покоилась на стенах из помятых алюминиевых пароходных кофров не выше четырех футов. Я решил, что, когда Toy был еще юн, по мосту проезжал грузовик и рассыпал эти самые чемоданы.

— Ну-ка помоги мне.

Мы подняли всю крышу целиком и уложили на землю. Внутри спал сухопарый седой старик, храпя во все горло.

— Перебрал самогона, — прокомментировал старейшина таким тоном, словно подобное поведение старика выходило за пределы его понимания. — Хочешь, чтобы я его разбудил?

Он отодвинул один из кофров и пнул спящего в ногу. Безрезультатно: старик продолжал храпеть. Старейшина несколько раз лягнул его по пояснице — с каждым разом все сильнее и сильнее, пока я не сказал:

— Довольно.

Мы водрузили крышу на место.

— Он вообще-то когда просыпается?

— Обычно он появляется около полудня и сразу принимается за самогон. А затем продолжает пить до тех пор, пока не приходит в такое состояние, как сейчас. Наверное, скоро умрет.

— Я вернусь завтра в полдень, но хочу застать его трезвым. Не давай ему самогона. Хорошо?

Старейшина кивнул, выдавив улыбку.

— Может быть, еще кто-нибудь что-то видел?

Он посмотрел на канал, затем кивнул в сторону игроков в карты и женщин у горшков с варевом:

— Сам спроси у них.

Я понимал, что это бесполезно. Только пьяница, знающий, что через несколько недель умрет, способен открыть полицейскому правду.

— Не давай ему пить, — повторил я, собираясь уходить. — Полковнику Сувиту не понравится, если сюда нагрянут агенты ФБР и станут рыскать, вынюхивая, кто здесь варит брагу, занимается игорным делом и промышляет яа-баа.

— Здесь никто не промышляет яа-баа, — с упреком возразил старейшина. — Это убийственный наркотик.

Я доехал до реки на такси и сел в лодку, где оказался в компании лишь самого лодочника и двух монахов. Мы плыли рядом с другими лодками и баржами с рисом, почти невидимыми в ночи. Прибыв на место, я пропустил монахов вперед, наблюдая, как старший подбирает полы одеяния, чтобы ни за что не зацепиться, и поднимается, освещаемый единственным газовым фонарем, на старый деревянный причал. Монахи вышли из магического круга белого света и растворились в темноте. А я пошел к себе домой по немощеной тропинке, мимо разномастных хижин самовольных поселенцев.

Под навесом лежал, развалившись, давешний парень; при моем появлении его товарищ ему что-то сказал, и тот, быстро поднявшись, последовал за мной в дом. Я заплатил ему тысячу двести батов за три пилюли яа-баа, хотя он отдавал их бесплатно. Я сказал, что я не из тех копов. Снаружи донесся рев мотоцикла, более мощного, чем у водителей мототакси. Мы выглянули из дома, и у моего спутника отвисла челюсть: перед ним оказался его сородич из далекого будущего. Ездок был затянут в черную кожу с накладками на локтях и на коленях. Затемненный, полностью закрывающий лицо шлем выглядел так, словно был куплен нынешним утром. «Ямаха» с объемом двигателя 1200 кубов наверняка могла развить сотню километров в час на второй передаче. На спине мотоциклиста красовалась люминесцентная надпись «Федерал экспресс». Он слез с мотоцикла, снял с головы шлем, и сразу стало понятно: да, вот это настоящий мужчина. Когда же все увидели, что причина его появления — моя особа, небольшая толика его величия коснулась и меня.

Пакет формата А4, за который я расписался, был отправлен из американского посольства. Внутри находились завернутый в тысячебатовую купюру мобильный телефон «Моторола» с зарядным устройством, инструкция и шесть фотографий Брэдли размером три на шесть. На обратной стороне фото Розен написал:

— Проверьте, сколько у вас на счету, — посоветовал мототаксист.

Я не знал, как это делается, и отдал телефон ему. Парень нажал на несколько кнопок и пожал плечами:

— Всего лишь восемьсот батов. Не стоит звонить в Сан-Франциско.

Я попытался пнуть его ногой, но он увернулся и снова улегся на свою раскладушку.

В комнате на меня накатило отчаяние. Я остановился перед портретом Его Возлюбленного Величества Короля и разразился слезами. Почему Пичай решил принять духовный сан? Когда он был жив, я ни разу не задал ему этого вопроса: его выбор Пути казался таким же естественным, как рост дерева. Но даже в Таиланде приход полицейского к Будде — явление необычное. Однако теперь, оглядываясь на его жизнь, я понимаю, как это произошло.

Сыновья проституток, мы узнавали о мире мужчин от наших матерей, особенно о мире белых мужчин. Для матери фаранг представлялся экзотическим путешествием — типа тех, что показывал телеканал «Дискавери». Или диетической пищей, настолько легкой, что требовалась огромная сосредоточенность, чтобы почувствовать хоть какой-нибудь вкус. К тому же это был опыт психосексуальных упражнений, в искусстве которых она достигла высокого уровня, почти неуловимыми нюансами заслуживая дополнительное вознаграждение, которое менее опытная исполнительница могла получить лишь ценой больших усилий.

Ванна была иной. В ней было больше традиционно тайского, чем в Нонг. Мать Пичая вышла на работу в бары после того, как прогнала отца своего сына за то, что тот был «бабочкой» (выражение наших женщин, которое означает, что мужчина склонен трахать все, что движется). Ее стошнило, когда она первый раз переспала с фарангом и увидела его член, который по размерам больше подходил не женщине, а буйволице. Ванна так до конца и не развила своего мастерства. Нонг подтрунивала над ней — говорила, что подруга научилась методам совращения в «трупной школе». Но это не имело значения. Миниатюрная, со светлой кожей, она была и до сих пор оставалась приманкой для гурманов, ведь многие фаранги клюют на экзотическую внешность.

Пичай делил клиентов матери на господ и рабов. Но кое-что, по его мнению, давало повод сомневаться в здравомыслии белых: мать относилась к ним с непреодолимым безразличием. Белый господин, который желал защищать ее и властвовать над ней (уверяя, что теперь ее жизнь изменится), получал ровно столько же вздохов и стонов, сколько раб, который считал себя на грани спасения, если она позволяла ему (в буквальном смысле слова) полизать ее.

Совершенствуя свой английский, она рассказывала Пичаю, о чем в любовном экстазе лепетали ее клиенты-фаранги. Искать нирвану в сексе — это поистине глупо. Но самым ужасным Пичаю казалось то, что эти духовные карлики верховодили миром. Глубочайшее разочарование, возникающее после материнских откровений, и вывело его на Путь истины. Благородство души требовало действовать наперекор самому горькому опыту, и он в отличие от меня никогда не страшился рвать узы, когда понимал, чем они являются на самом деле. Наверное, он любил меня меньше, чем я его.

Не спрашивайте, когда мне пришло в голову очевидное. Я снова вернулся на Сукумвит и в поисковой системе «Альтависта» набрал: «Брэдли, нефрит». Компьютер открыл мне сайт, который назывался «Нефритовое окно Фатимы и Билла». Сначала на черном фоне появился белый текст, затем в середине экрана — овальный артефакт из нефрита, и, наконец, Уильям Брэдли признал, что это его сайт.

Артефакт представлял собой мягко мерцавший золотистой зеленью параболический фаллос. Из грубого камня, суживаясь к отполированной головке, возникала превосходно сбалансированная форма. Кроме адреса электронной почты и краткого текста, прославлявшего магические достоинства нефрита, на сайте Брэдли ничего не было. За английским текстом следовал только перевод на тайский.

Такого изящного пениса я ни разу не видел — ни в скульптуре, ни в жизни. Уильям Брэдли меня заинтриговал. Нефрит — один из самых духовных камней. Правильно обработанный и отполированный, он источает мистический блеск, будто из самого сердца, и этот блеск является отраженным эхом нирваны. Где американский морпех мог постигнуть такие вещи? Истинные ценители нефрита — по большей части китайцы. Об этом можно спросить у провайдера на Каошан-роуд на другой стороне города, но через три минуты наступала первая полночь после смерти Пичая, и мне требовалось погрузиться в людскую пучину. У интернет-кафе на узенькой сой сидели, скрестив ноги, гадалки с картами Таро и объясняли своим клиенткам — молоденьким девицам, которым не слишком повезло этой ночью, — что значат карты, которые они вытащили. Я чинно прошел мимо них на Нана-плаза. Площадь успела измениться. Мне казалось, что Уильям Брэдли был здесь завсегдатаем. Если так, разве можно забыть такого запоминающегося мужчину?

— Эй, красавчик, я хочу пойти с тобой! — Девушка в черном топике перегнулась через ограждение у первого бара, когда я свернул на Нана с Четвертой сой. Площадь наводняли белые мужчины и смуглые женщины. Австралийцы, настолько брюхатые, что, казалось, вот-вот родят, ухмылялись, обнимая девчонок размером с их ляжку. Американцы громко делились впечатлениями от прошлой ночи, немцы беспрестанно твердили «я-я», а голландцы прохаживались кругами, как люди с большим опытом. Еще здесь были восточноевропейцы и русские. Сибирь находится к северу от моей страны, и после распада СССР к нам хлынул непрерывный поток мужчин и женщин с бледной кожей и сильным пристрастием к водке. Мужчины приезжали покупать, а женщины продавать.

— Я не любить здесь работать, но мой папа попасть автокатастрофа, и я надо посылать деньги, — говорила девушка высокому, жилистому англичанину.

— Как ужасно, — отвечал он, похлопывая ее по заднице.

Атмосфера, царившая здесь, напоминала что-то среднее между фестивалем и охотничьим домиком. Приближалось два часа ночи — комендантский час, когда полиция закрывала площадь. Девушки заманивали последних клиентов, а мужчины, ощущая прилив желания, пыхтели, словно дикие львы. Все пили ледяное пиво «Клостер» или «Сингха» прямо из бутылок, и, куда ни повернешь голову, везде стояли телемониторы. Даже у парня, продававшего сушеных кузнечиков неподалеку от алтаря Будды, был телевизор, и он смотрел по нему старые бои с Мухаммедом Али и сцены из осады Сталинграда. Но большинство телевизоров показывали игру «Манчестер юнайтед» с «Лидс» в сопровождении музыки, доносившейся из тысяч динамиков.

Я протиснулся сквозь возбужденную толпу итальянцев и поднялся по лестнице на второй ярус, где во двор выходила U-образная вереница ночных баров. Когда я проходил мимо, полузанавес отдергивался в сторону и передо мной возникали голые или полуголые девицы, танцевавшие на приподнятых сценах, главным образом под тайскую поп-музыку. Мне навстречу выскакивали девушки в бикини и пытались затащить внутрь, но моей целью была «Карусель» — один из самых больших здешних баров.

Там были две вращающиеся сцены, на них выступали обнаженные танцовщицы. В одном из баров девушка спорила с мужчиной:

— Говорю тебе, я устала, нет сил трахаться.

Мужчина стрельнул на меня глазами и снова посмотрел на девушку.

— С чего это ты так устала? — Он говорил со швейцарским акцентом. И покачал головой: — Хотя что это я извожу себя подобными вопросами?

Я заказал пиво и смотрел, как она скривила лицо. Худощавая и маленького роста, на вид около двадцати четырех лет, хотя фаранги дали бы шестнадцать. Она перехватила мой взгляд: фаранги ни в чем не разбираются — говорили ее глаза.

— Наверное, всю ночь присматривала за ребенком, — предположил я. Двадцать минут секса с клиентом не проблема для девушки из бара.

Глаза фаранга блеснули.

— У тебя есть ребенок? — Он повернулся ко мне: — Она мне не рассказывала.

Не могу объяснить почему, но в возрасте восемнадцати лет почти все здешние девицы заводят ребенка.

— Разумеется, у меня есть ребенок.

Я поднял глаза на швейцарца. Видимо, он снял девчонку пару ночей назад, переспал с ней и внезапно увлекся. И теперь взвешивал «за» и «против» того, чтобы увезти ее в Швейцарию: друзья позавидуют, но мать не одобрит. Он будет наслаждаться ее телом каждую ночь, но возникнут социальные проблемы. И еще вопрос: как она ведет себя за столом? Наверное, на любом стуле усаживается, поджав под себя ноги, и ест при помощи вилки, ложки и пальцев.

Девушка отвернулась от меня, и я, улыбнувшись, заметил, что ей, как и ее подругам, приходится сражаться с непокорными черными густыми волосами. Обычно их стягивали в «конский хвост» и, чтобы они не рассыпались, надевали оторванное от презерватива резиновое колечко — надежный способ, крепче любой резинки. Но вряд ли его одобрят в Цюрихе.

Теперь швейцарец был вынужден считаться с ребенком. Но может быть, она не возьмет его с собой?

— Сколько лет? Девочка или мальчик?

— Мальчик, шесть лет. — Ее лицо озарила гордая улыбка.

Швейцарец посмотрел на меня с подозрением:

— Вы знаете эту девушку?

— Никогда раньше не видел.

Моему собеседнику было лет под сорок. Его голова начинала лысеть, а на обиженном лице виднелось отражение недавних неудач. Зачем он приехал в Бангкок? Доказать себе, что все еще сохранил мужскую силу? Или погнался за безыскусностью покупаемой плоти? И вот через неделю после того, как приземлился его самолет, он принялся строить серьезные отношения, в какие ему еще не приходилось вступать.

— Разреши по крайней мере заплатить за тебя в баре и пригласить на ужин. Я хочу поговорить с тобой, кое-что узнать.

— Что ты хочешь знать?

Его глаза за толстыми стеклами очков застенчиво моргали.

— Почему в последние сорок восемь часов я думаю только о тебе?

Лицо девушки просияло.

— Ты думаешь обо мне? Я тоже думаю о тебе.

Неплохая работа. Хотя Нонг выжала бы Гораздо больше из подобной ситуации, подумал я. Мать до сих пор не утратила умения источать неожиданную теплоту. Никогда бы не позволила себе похудеть, как эта девушка, которая, судя по всему, успела пристраститься к яа-баа. И быстро бы сообразила, что у нее появилась возможность совершить заграничное путешествие.

Я одобрительно кивнул швейцарцу. Захотел ее — получи. Что еще мужчине желать от жизни?

А сам достал фотографию Брэдли и ждал, пока мамасан объяснит швейцарцу, сколько он должен заплатить за пиво и за девушку.

— Странно, что здесь это называется «пеня», — доверительно сказал он мне. — Словно люди совершают что-то постыдное.

Когда швейцарец расстался с пятисотбатовой банкнотой, а мамасан осенила ею на удачу всех своих девушек, я дал ей знак подойти. Она взглянула на фотографию. Такого мужчину не забудешь: огромный, черный, с бритой головой, статный, с красивым ртом и ослепительной улыбкой. Американец, а не африканец. Конечно, она бы запомнила. Но она здесь недавно.

Это усложняло задачу: Брэдли пять лет прожил в Бангкоке и, видимо, самостоятельно подыскивал себе женщину. Мужчины удивительно быстро устают от площади Нана. А девушки приходят и уходят.

Я терпеливо обошел все бары, везде показывая фотографию тем мамасан, кто, похоже, давно здесь работал, но никто так и не припомнил Брэдли. Я изрядно вымотался, когда вернулся в «Карусель». Огромный бар был наполнен, как обычно, белыми мужчинами и азиатскими женщинами. На экране подвешенного на кронштейне телевизора две белые женщины обслуживали негра. На занимавшем другую стену большом экране «Манчестер юнайтед» играл с мадридским «Реалом». Не занятые с клиентами девушки смотрели футбол. Когда во второй раз за пять минут Бэкхэму с очень острого угла удалось забить в ворота мяч, раздался дружный одобрительный женский возглас.

Зато мужчины не отводили глаз от сцены: там, на подмостках, лежала голая, в одних ковбойских сапогах женщина лет сорока с небольшим и стреляла дротиками из засунутой во влагалище алюминиевой трубки. Клиенты поднимали ей воздушные шарики, и она редко промахивалась. Ее звали Кэт. Она была подругой моей матери и в ту пору, когда я был маленьким, и некоторое время жила вместе с нами. Когда представление закончилось, Кэт, по-прежнему обнаженная, обошла бар. Но теперь она держала в руке перевернутую ковбойскую шляпу, в которую собирала вознаграждение. Шляпа была полна до краев двадцати-, пятидесяти- и стобатовыми бумажками. Когда Кэт проходила мимо, я тоже бросил пятидесятибатовую купюру.

— Могу я поговорить с тобой за кулисами?

Она улыбнулась.

— Через двадцать минуту меня представление в «Голливуде». Приходи в уборную, как только я здесь закончу.

Она завершила тур по залу с таким достоинством, словно занималась не стриптизом, а хирургией на головном мозге. Или служила в полиции. Как только Кэт скрылась в служебном проходе, я встал и протолкался вслед за ней сквозь толпу ждущих своего выхода обнаженных девушек. К тому времени, когда я оказался в раздевалке, Кэт успела надеть майку и джинсы, забросить за спину рюкзачок, но не сменила профессионального выражения лица.

— Как поживает мама? Все собираюсь ее навестить, но Печабун уж очень далеко.

— Пять жарких часов на автобусе. Сам езжу реже, чем хотел бы. — Я достал из кармана фотографию Брэдли и показал Кэт. Ее лицо дрогнуло, и, прежде чем она снова укрылась за профессиональной маской, я понял, что она узнала американца. — Ты его видела?

Она поджала губы и покачала головой:

— Нет. Думаю, что такое лицо я бы ни за что не забыла.

Я убрал фотографию в карман.

— Вот и другие, куда бы я ни совался, говорят то же самое.

— Что он натворил? Убил кого-нибудь?

— Наоборот.

— М-м-м… американец… — Я заметил, как напряглись на ее лице мышцы.

— Морской пехотинец.

— В таком случае ФБР прочешет весь город. Можешь сидеть и не рыпаться — они сделают всю работу.

— Они должны заниматься в связке со мной. У ФБР нет права на следственные действия в Таиланде.

— Шутишь. Я считала, что Америка давно купила нашу страну, только нам пока еще не сообщили. Извини, Сончай, спешу в «Голливуд». Там ждут меня слава и богатство.

Я проводил Кэт по набитому грудями и задницами коридору, вышел за ней на террасу и, позвав по имени, скорчил ей рожицу. Она обернулась и нахмурилась. Но все же запустила руку в черный рюкзачок и вытащила визитную карточку. Не глядя на меня, нацарапала адрес, подала мне и снова улыбнулась.

— Живу за городом, в захолустье. Цены в Бангкоке сильно кусаются. — Она отвернулась и быстро пошла прочь.

Я посмотрел на визитную карточку. Текст был напечатан на английском и тайском языках:

Далее следовал телефон местной станции — не исключено, что ее агента, — и адрес ее страницы в Интернете. Тот адрес, что написала она, был очень дальней окраиной — можно сказать, уже не Крунгтепом.

Я прошел по выходящему во двор балкону. Угловой бар был вотчиной транссексуалов, которые любили прилюдно подкрашиваться у стоявшего здесь же на столе зеркала. Спускаясь по лестнице, я заметил длинную женственную шею, мягкие черты лунообразного лица и жесткий распутный взгляд. На площади скопилось так много полуобнаженных тел — белых мужских и смуглых женских, — что было трудно пройти.

— Привет, дорогуша. Ты один? — Ко мне потянулся губами транссексуал.

Я мотнул головой.

Один! К сожалению, теперь с этим ничего не поделать. Я протиснулся на улицу сквозь скопище пропитанных потом маек, тоскливо размышляя о том, что мне предстоит. Нана-плаза — это всего лишь косточка в середине манго. На боковых сой находятся тысячи баров и заброшенных участков, особенно на другой стороне Сукумвит, вплоть до самого Асока. Это, кстати сказать, одна остановка надземки. Около пяти акров смуглой плоти, готовой отдаться внаем такому же количеству белой. Встреча Востока с Западом. Разве пристало мне осуждать, если я сам обязан своим существованием этому соитию?

Было без девятнадцати минут два часа ночи, стояла удушливая жара. Рука покорно достала из кармана одну из трех пилюль яа-баа. Я давно отошел от рынка наркотиков, но, насколько мог вспомнить, в голубые пилюли добавляли героин, и они вызывали приятный, умиротворяющий кайф. Розовые же замешаны на такой дури, которая наполняет человека энергией, но за это на следующее утро приходилось расплачиваться ощутимым дурманом и мучительными головными болями. Я вернулся на площадь купить бутылку пива, чтобы запить пилюлю. Впереди еще было много времени.

Они явились с севера и юга, востока и запада. Крунгтеп не только наш самый большой город, до недавнего времени он был нашим единственным современным городом. Они пришли с равнин и холмов. В большинстве своем этнические тайцы, но были и племена с севера, мусульмане с юга, просочившиеся из Камбоджи кхмеры и живущие на границе, но не обращающие на нее внимания бирманцы. Все были частью величайшей в мире диаспоры, которая сложилась в результате миграции половины Азии из деревень в город. И все это произошло с удивительной быстротой, в течение последней трети двадцатого столетия. Мужчины со стальными мускулами и несгибаемым духом, привыкшие к тяжелому труду крестьяне, женщины с изуродованными от постоянных беременностей телами — они в полной мере обладали упорством, энтузиазмом и наивностью и сохранили надежду и отчаяние, что так необходимо для жизни в большом городе. Единственное, что не приняли во внимание эти люди, — время, о котором они почти ничего не знали, прислушиваясь лишь к естественному ритму природы. Жизнь, разделенная на часы, минуты и секунды, явилась тем испытанием, которому никогда не подвергала их земля. Обязательные сроки сделались причиной неведомого ранее беспокойства. Стресс? Его проявления были странны, незнакомы, коварны и подчас непреодолимы. И тогда настало время отравы под названием «яа-баа».

Первой сдалась рыбная индустрия. Исчезли ранние рынки, на которых люди покупали рыбу, чтобы приготовить ее в тот же день. Траление рыбы стало началом к освоению полупроизводственного процесса с определенными сроками заморозки, упаковки и отгрузки. Самый большой доход приносила рыба, которую отправляли живьем в Японию, Ванкувер и Сан-Франциско. Очистка рыбы от чешуи для местных ресторанов — еще один вид работы, который подталкивал к употреблению наркотика. Дело следовало завершить между часом ночи и пятью часами утра, то есть именно в то время, когда биологический ритм настраивает тело на сон. И тут уж не обойтись без яа-баа.

Затем примеру последовали водители грузовиков. Сияющий новый мир требовал круглосуточной доставки грузов.

Машины крутились по всей стране, а Бангкок стал центром этой круговерти. Иногда шоферам приходилось безостановочно ехать на юг, за границу, через Малайзию, в Куала-Лумпур. Путь длиною более чем в тысячу миль. Никто не представлял, что в поездке можно обойтись без яа-баа. Потребность в наркотике также ощущали и строители. Тяжелый труд не проблема — угнетала гонка, поджимающие сроки, безжалостный диктат денег, ночные смены, опасность работы на высоте, газосварка ночью на тридцатом этаже какого-нибудь нового офиса или дома с фешенебельными квартирами. Меры безопасности оставались примитивными, а поскольку не соблюдались и они, надо было бодрствовать, чтобы остаться в живых.

В конце концов в этот порочный круг втянулись и все остальные. У девушек в барах работа начиналась в восемь вечера и заканчивалась ранним утром, по ночам полицейские выходили на дежурства, а студенты готовились к экзаменам — стресс такого рода был чужд тайской натуре и требовал химической подпитки.

Как результат последовала серия необъяснимых убийств. В Крунгтепе группа строителей в наркотическом угаре резала и калечила прохожих. На севере пристрастившийся к зелью монах изнасиловал и убил туристку. Водители десятиколесных грузовиков направляли свои машины в кюветы, на прохожих и друг в друга.

Официальная статистика утверждала, что к наркотикам пристрастилось около миллиона человек, но, по моим расчетам, их было в два раза больше. Многие работодатели признавали, что вынуждены приобретать яа-баа по оптовым ценам и распространять среди своих рабочих, поскольку те не могут обходиться без него, но не в состоянии платить.

Яа-баа переводится как «сумасшедший наркотик» и производится на основе амфетамина, который получают из эфедрина. С потоком крови он моментально проникает в ствол головного мозга. Но когда его курят, эффект еще сильнее, убийственнее.

Яа-баа сделать гораздо проще, чем героин, даже любитель может освоить химический процесс за час. А через день научится управлять прессом и будет формовать сотни тысяч пилюль — как правило, в передвижных лабораториях. Требуется всего лишь эфедрин-сырец, который обычно контрабандой привозят из Лаоса, Бирмы или Камбоджи. У вас есть личная армия и постоянно требуются средства на войну? У Хун Ша, руководителя Юнайтед Ва,^[11] имеется. Еще есть Ред Ва^[12] и официальная бирманская армия. Как посоветуете поступить? Постройте фабрику яа-баа на границе Таиланда, и пусть ее охраняют войска, которые уже пристрастились к наркотику. Наберите необразованных крестьян и людей из племен, чтобы дергать ручки и давить на кнопки. А вот самое главное — обзаведитесь в Таиланде необходимыми связями и наладьте распространение.

Это объясняет, почему я танцевал в клубе в Пат-Понге в полчетвертого утра.

Здесь расположен один из самых старых районов красных фонарей. В свое время мать поработала во всех здешних барах, меняя работодателей в зависимости от своей удачливости, отношений с боссом или мамасан либо просто от скуки. Это мой дом, и я пришел сюда, чтобы получить утешение, как в детстве. Тогда я появлялся здесь по вечерам, до того как мать переодевалась в свой ужасный сценический наряд (больше всего она нравилась мне в синих джинсах и майке, так Нонг выглядела очень юной и сексуальной). Или рано утром, когда меня посещали призраки и я не мог заснуть. Я брал мототакси и ехал через весь город. Если мать занималась с клиентом, мамасан сажала меня в каком-нибудь уголке, приносила еду и пиво.

Полиция закрыла рынок и бары полтора часа назад, однако улица помнила меня с прежних времен. Здесь уже откуда-то знали, что Пичай погиб, и от этого я будто снова стал маленьким. Меня утешали сотни шлюх, но за это следовало платить. Я должен был танцевать.

— Сончай, Сончай, Сончай! — Они настойчиво и беспрерывно хлопали в ладоши и показывали подбородками в сторону сцены. Так я бывало поступал, чтобы заслужить ужин. День за днем я наблюдал, как мать отрабатывала сексуальные движения тазом и подергивание грудью под музыку диско того времени. Она не догадывалась, насколько я овладел ее искусством, пока однажды, расставшись с клиентом, не увидела меня на сцене совершенно одного, где я, двенадцатилетний мальчишка, танцевал, как зарабатывающая себе на хлеб уличная девка.

Поплыл я основательно. Яа-баа порядком дал мне по мозгам. К тому же я подкрепил наркотик пивом и ганжой. Мамасан включила музыку на полную мощность, и я танцевал без устали. Танцевал как шлюха. Как Нонг-богиня. Как Нонг-проститутка. Я был лучше, чем Джаггер в расцвете сил, лучше, чем Траволта, может быть, даже лучше, чем Нонг. Мамасан поставила песню Тины Тернер «Лучшее», а все остальные продолжали скандировать:

— Сончай, Сончай, Сончай!

Готовые идти домой, девушки в джинсах и майках без устали хлопали, и я впал в забытье, которого искал всю ночь. Пичай.

Никто так и не вспомнил Брэдли. А если и вспомнил, то это уже стало не важно. Я был в полной отключке.

Нечего и говорить, что яа-баа не прошел даром, — на следующий день в половине девятого я оказался на Каошанской дороге, так и не сомкнув глаз за всю ночь. Я сидел в кафе напротив интернет-залов, пил черный кофе, а в голове прокручивались картинки прошедшей ночи. Мне казалось, что я успел переговорить с пятью сотнями женщин, но ни одна из них не вспомнила Брэдли. О своем танце в Пат-Понге я думал с большим смущением. Солнце уже сильно припекало, и ночь словно началась сначала. Улица наполнялась белокожими иностранцами.

Все здесь по виду отличалось от Сукумвит, место выглядело настолько странным, что никто бы не сказал, что это тоже Крунгтеп. Тайцы здесь выступали в роли туристов — таращили глаза и болтали.

Фаранги часто прогуливались парочками — девушки и парни — и были моложе тех, что приходили на Нана-плаза. Они проводили тут так называемый пустой год — время между школой и университетом или между университетом и реальностью.

В районе Каошан самое дешевое в городе жилье. За несколько долларов в общежитии можно снять койку на ночь, но условия быта даже мне казались убогими. В этом месте постоянно, особенно утром, ощущается атмосфера никогда не прекращающейся вечеринки. На тротуарах выстроились прилавки с пиратскими DVD и CD, путеводителями по Юго-Восточной Азии, прилавки с готовыми закусками и всяким барахлом — с сандалиями и майками. Между прилавками и кафе оставалось настолько мало места, что можно было протиснуться с большим трудом. Туристы с огромными рюкзаками как могли крутились и извивались, чтобы пройти. Прилетев из Европы или Америки дешевыми рейсами, они явились сюда в поисках самого дешевого жилья, надеясь сберечь деньги и растянуть отдых, если получится, на целый год. Помните сцены в Чайнатауне из кинофильма «Бегущий по лезвию»? Мой народ быстро научился подделывать маски с острова Бали, статуэтки из Камбоджи, куклы из Бирмы, индонезийский батик и даже вещи из Австралии. Здесь можно обменять деньги, сделать пирсинг, поколотить в барабаны бонго,^[13] посмотреть видео и проверить свою электронную почту. Но это далеко не Таиланд.

Чернокожему, если он хочет сэкономить на создании сайта, Каошан-роуд — самое то.

На мототакси приехал таец и открыл контору интернет-кафе. Я подождал несколько минут, затем пересек улицу.

Он оказался мужчиной лет тридцати — из тех представителей нового поколения, кто понял, что на интернет-технологиях можно заработать деньги. Он мельком взглянул на меня и сразу догадался, что я полицейский. Посмотрев на фотографию Брэдли, он моментально его узнал.

Таец пригласил меня на второй этаж, где на козлах стояли его компьютеры и все помещение было наполнено жужжанием и гулом. Любой, кто пользуется услугами интернет-служб, согласно закону Министерства связи, обязан заполнить специальную анкету. Таец вынул из шкафа папку и быстро нашел формуляр Брэдли. Вопросы анкеты печатаются только на тайском, и большинство ответов были также даны на этом языке.

— Это вы помогли ему заполнить формуляр?

— Нет, он взял его с собой и принес в таком виде.

— Он говорит по-тайски?

— Совсем немного. Думаю, самостоятельно он с анкетой бы не справился.

— Вы видели кого-нибудь с ним?

— Он приходил сюда всего дважды: первый раз взять бланк, второй раз принес заполненную анкету. И оба раза был один. — Таец явно хотел сказать еще кое-что, и я подбодрил его кивком. — Однажды я встретил его на улице. Такого ни с кем не спутаешь. Он был с женщиной. — Я снова кивнул. — Та еще штучка. Сначала я решил, что она афро-американка, но потом заметил, что у нее глаза, как у нас, кожа скорее очень смуглая, чем черная, а волосы от природы прямые, хотя она их немного завивает. Высокая, выше, чем многие тайки, но, конечно, с ним не сравнится. Она ему по плечо. — Мой собеседник усмехнулся. — А моя макушка едва доходила ему до солнечного сплетения.

— Какие у нее волосы?

— Покрашены в несколько цветов — зеленые, оранжевые, ну, знаете, как теперь модно, но сделано хорошо. Когда они вдвоем прогуливались по улице, казалось, что это показ мод. Исключительно сексуальная особа, словно из кино. Все на них оборачивались — видимо, решили, что к нам из Штатов прикатили две кинозвезды. Кажется, ей нравилось, что на нее обращают внимание.

— А ему?

— Мне показалось, что он парень серьезный, выглядит как деловой человек, понимаете, что я имею в виду? Девица выглядела куда более легкомысленной. Однако, повторяю, я видел его всего один раз и с большого расстояния. Может, это был вовсе не он и я обознался, но похожих на него людей редко встретишь в Крунгтепе.

Это была первая реальная ниточка, и мне захотелось чем-нибудь вознаградить своего собеседника. Я переписал из анкеты адрес Брэдли в том виде, в каком он был указан на тайском языке, и сказал:

— Рано или поздно сюда явятся агенты ФБР, захотят посмотреть анкету и примутся спрашивать то же, что и я.

— И что из того?

— У них нет права на проведение следственных действий в нашей стране, и вы не обязаны им отвечать.

— Что вы мне посоветуете?

Я улыбнулся.

— На вашем месте я бы позволил им себя подкупить.

Парень кивнул, мое предложение его нисколько не удивило.

— Какова, по-вашему, подходящая цена?

Я задумался, поскольку являюсь убежденным сторонником перераспределения богатств с Запада на Восток.

— На вашем месте я бы потребовал тысячу долларов.

Он моментально подсчитал в уме: выходило 45 тысяч батов — небогато, однако в качестве случайного навара недурно. Он сложил ладони у лба и поклонился:

— Благодарю вас, детектив.

— Не за что. А если снова увидите ту женщину, дайте мне знать.

Выйдя на улицу, я внезапно почувствовал себя нехорошо. Наркотик высосал из моей крови все питательные вещества, и я быстро сдавал. В голове пульсировало в такт доносившейся из ближайшего магазина музыке, я чувствовал, что меня вот-вот стошнит. К тому времени, когда я отыскал узенькую сой, где был дом Брэдли, мир успел развернуться на тридцать градусов.

К моему удивлению, по адресу, указанному Брэдли, оказался не многоквартирный дом, а старое строение из тика на сваях. Я скинул ботинки и, поднявшись по лестнице к главному входу, рассмотрел звонок. Старинный медный колокольчик на шнурке — антикварная диковина, ему было не меньше семидесяти лет. Ниже табличка, тоже из меди: «Уильям Брэдли».

Я подождал пять минут и дернул шнурок звонка. Мне послышалось шлепанье босых ног по полу, но я не был уверен — мешал отдаленный шум уличного движения и бесконечное бухтенье из динамиков на Каошан-роуд. После третьей попытки я заметил, что за мной наблюдают из открытого окна: на меня смотрели испуганные глаза застенчивой женщины лет шестидесяти. Я улыбнулся ей как можно приветливее.

— Хун Брэдли здесь живет?

Она не ответила.

— Я полицейский. — Я достал удостоверение и показал ей, хотя понимал, что скорее всего женщина не умеет читать. Она продолжала таращиться на меня, и я попробовал зайти с другой стороны: — Мать, я принес тебе деньги за жилье за прошлую неделю.

Мои слова вызвали у нее улыбку — радостную улыбку наивной крестьянки. Губы растянулись, обнажив ярко-розовые десны и язык и совершенно черные корни зубов. Похоже, этот дом мог гордиться, что обладает традиционной бабулей с традиционным пристрастием к бетелю. Женщина скрылась, и поразительно скоро отворилась входная дверь. Бабуля оказалась меньше пяти футов ростом, с доходившими до поясницы забранными в «конский хвост» черными волосами — и ни следа седины. На ней были саронг, кремовая рубашка и золотая цепь с золотым овалом, на котором красовалось изображение бывшего короля Таиланда. Она сложила ладони и склонилась в глубоком поклоне. Женщина, решив мне верить, снова улыбнулась, ее глаза были наивно чисты.

Когда я вошел в дом, она перегнулась через перила лестницы и извергла изо рта ярко-красный поток, который угодил в специально отведенное на земле место.

— Напомни мне, мать, сколько мы тебе платим за неделю?

— Четыреста пятьдесят батов.

Я вытащил из кармана свернутые в трубочку деньги.

— Извини, что задержали.

— Не задержали. Сегодня как раз день платы.

— Когда ты их видела в последний раз?

— Два дня назад, но потом она приходила еще и забрала свои вещи. Должно быть, вчера, когда я была у дочери в Нахон-Саван.

— Вчера у тебя был выходной?

— Да.

— Ты спишь здесь?

— Да.

Я присел на корточки, дабы не возвышаться над ней каланчой. Она, чтобы ее глаза не оказались выше моих, немедленно последовала моему примеру. Я достал фотографию Брэдли.

— Это тот самый хун Брэдли?

Женщина энергично закивала.

— Извини, у меня нет фотографии мадам Брэдли. А у тебя?

Она мотнула головой.

— Можешь ее описать?

Моя просьба вызвала у нее мимолетное сомнение, но она решила, что я хороший человек, и несколько странных вопросов не смогли поколебать ее уверенности.

— Высокая, о! Очень высокая, никогда не встречала таких высоких женщин.

— Одного с ним роста?

— С ним? Нет! Он настоящий гигант.

— Кто отдавал тебе распоряжения?

— Она.

— Значит, она говорит по-тайски, как мы с тобой? — Мой вопрос ее смутил. — Так она фаранг или нет?

— Нет, не фаранг. Говорит, как мы с тобой. Сначала я подумала, что она африканка. — Женщина обвела руками вокруг головы, показывая, какая у незнакомки прическа и рост. — Но оказалось, что тайка.

— Как ты ее называла?

— Мадам Брэдли.

Глупый вопрос.

— Мать, я хочу здесь осмотреться.

Она пожала плечами. Все равно бы не смогла меня остановить, даже если бы хотела. Я оглядел занимавшую весь первый этаж большую комнату с двумя тиковыми балками на равном расстоянии от стен. Длинные узкие доски пола были хорошо отполированы, даже лучше, чем обычно в подобных домах, и тускло, по-старинному, отражали свет. На полу были разбросаны яркие подушки и матрасы. Шелковые чехлы подушек зеленых, оранжевых и красных тонов удачно контрастировали с деревом пола и стен. Панели на стенах сияли золотом листвы и синевой ночи. Низкий длинный стол из тика имел скрытое углубление для ног и ступней. Стол был застелен синей домотканой скатертью, на нем стояли подставки из пальмового дерева с желтыми домоткаными салфетками, серовато-зеленые тарелки и чашки, а в скорлупе кокосового ореха — лимонные свечи.

Я не знаком с нравами в американской армии, но мне показалось, что вряд ли простой морпех выбрал бы подобное жилище, чтобы хвастаться перед своими товарищами. Даже по тайским понятиям жить в доме из тика — большая причуда. Их, как правило, снимают либо придурковатые иностранцы, либо артистически настроенные тайцы, которые много времени провели в таких местах, как Париж или Нью-Йорк. Присмотревшись, я заметил большие лакированные корзины из тех, весьма модных сейчас, и матрасы из набивного золотого шелка, которые производит исключительно корпорация «Комапастр», поставляя их только королевским семьям и миллиардерам. На стеллажах стояли бесценные антикварные предметы: старинные кувшины для воды, погребальные урны с ручками в виде бутонов лотоса, керамические сосуды для амулетов. Все в тайском духе. Комната так и просилась, чтобы ее фотографировали фаранги.

Для того чтобы подняться на второй этаж, следовало выйти из дома и воспользоваться внешней лестницей. Дверь оказалась закрытой, и мне пришлось снова спуститься и отыскать старушку.

— Мать, я забыл ключ. Можно взять твой?

Она полезла под юбку, и я заметил современный кошелек, какие носят пешие туристы, или, как их теперь называют, бэкпэкеры. Женщина вытащила из него большой медный ключ и подала мне. Я снова поднялся по лестнице и вошел в большой прохладный дом.

Жалюзи на окнах без стекол пропускали воздух, а тиковые стены — отличный изолирующий материал. Внутри было темно, только еле виден дверной проем. Я отыскал выключатель и закрыл створку. Свет лился, казалось, ниоткуда и шел снизу вверх — от тиковой панели, которая тянулась по всему коридору.

На стенах висели шесть этюдов — одно и то же женское лицо в разном цветовом исполнении, в том же стиле, что и знаменитые портреты Мэрилин Монро Уорхола.^[14] Женщина, без сомнения, наполовину тайка, наполовину негритянка, а это в моем обществе совершенно особая категория людей. Чуть за тридцать — значит, родилась в конце шестидесятых или в начале семидесятых, когда город был наводнен американскими военными, проводившими здесь отпуска во время вьетнамской войны. Известно, что в американских войсках служило много афроамериканцев, и теперь их дочери работают в бангкокских барах. Мой народ отличается расистскими предрассудками и считает их изгоями, так что такой судьбе не позавидуешь. Дверь вела в спальню, и стало видно, что преклонение перед той женщиной похоже на наваждение. Ее изображения были повсюду: в масле, акварелях, на черно-белых и цветных фотографиях, в полный рост или по пояс. Напротив кровати висела искусно написанная маслом картина — бедра женщины слегка повернуты к зрителю, лобок без волос, темные соски на красивых смуглых грудях, длинная шея, разноцветные волосы, разбросанные в артистическом беспорядке и вовсе не африканские. Если смыть краску и не завивать, думаю, они были бы прямыми и черными. Но глаз почему-то останавливался не на ее лице, а на нефритовом шарике на золотом стерженьке, который наискось пронзал ее пупок.

Завороженный красотой женщины, я опустился на кровать, любуясь ее длинными ногами, высокими бедрами, движением, как у тайской танцовщицы, изящных кистей, манящими глазами, почти впалыми щеками, насмешливой улыбкой пухлых губ, — так она выражала отношение к своей наготе, — тонким прямым носом, видимо, дань крови белых в роду. Я закинул руки за голову, лег на кровать и стал думать о Брэдли.

Зрелый мужчина, чистых африканских кровей, который никогда в жизни никого не боялся, спортсмен, человек, явно знавший толк в женской красоте, военный, готовый вот-вот выйти в отставку, но энергичнее многих, вполовину его моложе. Фаранг, живший в Бангкоке и, как это часто случается, привязавшийся к этому городу, завсегдатай баров на Нана-плаза, проведший многие годы в поисках совершенного женского тела.

Можно ли считать Брэдли простым солдафоном? Он имел природную склонность к красоте, подобно музыкальному таланту представителей его расы. Я не мог понять, как такому человеку пришло в голову стать военным. Возможно, его утонченный вкус сформировался позднее, где-нибудь годам к тридцати, когда будущее его карьеры уже определилось. Как ему, наверное, было отвратительно постоянно испытывать на себе отталкивающую функциональность армии. Неудовлетворенность все сильнее давила на сознание, и, по мере того как проходили годы, он все с большей страстью ежеминутно повторял: «Скорее бы в отставку, и вот тогда…» Задолго до положенной даты он скрупулезно планировал, как завершит военную карьеру, обоснуется в красивом доме с прекрасной женщиной. И будет наслаждаться своим увлечением драгоценными камнями, обсуждая его на своей странице в Интернете, которая открывалась изображением изящного нефритового фаллоса. Было ли это нарциссизмом? Разве мог такой человек, пусть он всю жизнь и испытывал гнет суровой армейской дисциплины, не любить себя? Даже на каталке в морге его обезображенное укусами змей, усохшее после смерти тело представляло образец совершенного мужчины.

Что произошло в тот момент, когда Брэдли впервые увидел эту женщину? Молниеносный шок, как при броске во время рукопашной? Захват, от которого даже такой опытный боец был не в состоянии освободиться? Подобные женщины кажутся слишком опасными большинству мужчин, и те страшатся к ним приближаться, а сами они ждут человека, который стал бы для них чем-то большим, чем жизнь. Но где она скрывалась до встречи с Брэдли? Если бы танцевала в барах на Нана или Пат-Понге, я бы о ней непременно слышал. Такая прославилась бы на весь город, стоило ей появиться возле одного из блестящих стальных шестов.

Я встал, приблизился к полотну. Надо признать, в ее позе чувствовался аристократизм — эта женщина была не из тех, кто танцевал бы обнаженным на публике. Но если она незаконнорожденная дочь черного американского военнослужащего, то как иначе смогла себя прокормить? Если мать — девушка из бара, то эта женщина малообразованна, без специальности и почти без знакомств за пределами сцены бара.

Я попробовал соотнести ее с предметами в доме, и это оказалось совсем нетрудно. Все было словно выбрано одним и тем же острым глазом из различных каталогов. Это был не дом — во всяком случае, не на мой вкус, — а уголок, где можно спрятаться от уродства города, нарочитая попытка создать свою собственную реальность на западный манер.

Реальность, где надо всем властвовала эротика. Можно ли представить себе их объятия — страсть двух спаривающихся черных тигров? Ничего подобного я никогда не испытывал: вся ночь — страстное продолжение ужина вдвоем — принадлежит только им одним: отсрочка и неспешность мужчины, овладевающего своей добычей, и экстаз женщины под своим черным божеством. Я ничуть не удивился, когда в ванной комнате обнаружил целую коллекцию ароматических веществ, — некоторые из них местные, но очень много иностранных, с бирками магазина из Сан-Франциско.

Мое утомленное тело больше не могло выносить эту чувственную атмосферу. Следовало еще выяснить, что собой представлял морпех. В маленькой комнате, служившей кабинетом, на столе стоял компьютер с девятнадцатидюймовым монитором. Здесь все было строго: голые тиковые стены и пол, шкаф с книгами, среди них несколько очень большого размера, видимо фотоальбомы, а на почетном месте высоко на полке единственное произведение искусства — нефритовый всадник на нефритовом коне. Я решил, что имитация. Кто станет держать нефрит в деревянном доме, даже в таком, как этот?

Я включил компьютер, он загудел, и на экране вспыхнула заставка «Windows Millenium». Я щелкнул на строке программ и открыл тридцать или сорок приложений на английском и тайском: астрология и астрономия, камневедение и основы математики, употребление английских слов и перевод на тайский. Здесь же были энциклопедия «Британика» и Новый словарь Уэбстера — словом, все необходимое для человека, который решил начать образование с нуля.

Было без четверти час. Передо мной возникли новые трудности: раньше фактов не хватало, а теперь их обнаружилось слишком много. Чтобы должным образом изучить содержимое компьютера Брэдли и его сайта, потребуется несколько дней. Я открыл текстовый редактор и напечатал:

Затем погасил экран, но оставил компьютер включенным.

На Каошан-роуд я сделал дубликат ключа от верхней комнаты, купил простенький фотоаппарат со вспышкой и вернулся, чтобы сфотографировать женские портреты, нефритового всадника и компьютер. Возвратил ключ престарелой даме, которая так и сидела внизу на корточках у окна, откуда было очень удобно сплевывать на землю. Женщина жевала бетель. Похоже, она обо мне забыла и вздрогнула при моем приближении. А затем, не поднимая на меня глаз, убрала ключ в кошелек. Я вышел на улицу и взял мототакси.

Около моста Дао-Прая «мерседеса» не было, явно забрали полицейские. Я немного постоял, изучая то, что могло находиться под машиной. Трупы двух кобр, которых не застрелили, а забили до смерти.

Еще расплачиваясь с мотоциклистом, я услышал доносившиеся из хижин поселенцев нечеловеческие вопли. И, пересекая пустошь, поражался исторгаемым из глубины груди громким крикам. Казалось, ревел разъяренный бык.

— Мать твою! Растуда твое ФБР! Хочу пить!

На границе деревни меня встретил озабоченный старейшина:

— Ты опоздал. Сказал в полдень, а теперь половина второго.

— Был все утро занят. Что у вас тут творится?

Они связали старого Toy, прикрутив к доске длинной оранжевой веревкой руки, ноги и туловище, запеленали всего так, что свободными остались лишь шея и голова. Доску приставили к самой крепкой хижине. Когда Toy ревел, у него на шее напрягались жилы.

— Ты же сказал, что он нужен тебе трезвым. Это единственный способ.

— Но почему вы не даете ему воды?

— Приносим галлонами. Его жажда другого рода.

— Развяжите его.

— Шутишь? Я не решусь снять с него веревки, пока не напою допьяна. Стоит ему вырваться, и он разнесет всю деревню. Так ты собираешься его допрашивать или нет?

Старик посмотрел на меня налитыми кровью глазами.

— Ты тот самый проходимец из полиции, о котором мне говорили? Я своими зубами отгрызу тебе нос.

— Я всего лишь хочу задать тебе несколько вопросов.

— Пошел ты со своими вопросами. Я хочу виски. Виски из риса.

Я кивнул старейшине, и тот принес пластиковую бутылку, до краев наполненную прозрачной жидкостью.

— Дай ему глотнуть, но немного.

Старейшина наполнил пластмассовую чашку на пару дюймов, старик вытянул шею, как птица, и тот влил ему спиртное в рот.

— Еще!

— Сначала ответь на несколько вопросов, а потом, если тебе так нравится, можешь продолжать себя убивать.

Старик облизал губы.

— Когда меня развяжут, я убью тебя! Что еще за долбаные вопросы?

— Ты видел вчера, как приехал «мерседес» с черным фарангом?

Toy сплюнул.

— Конечно, видел. Сидел у стены моста, потягивал самогон и видел абсолютно все.

— Что именно?

— Красных кхмеров.

Вокруг захохотали.

— Ты участвовал в гражданской войне в Камбодже?

— Идиот! Я не был ни на одной долбаной войне. Пару недель назад кто-то притащил сюда DVD с фильмом о том, как попадает в беду приятель какого-то придурочного американского журналиста. Чертово занудство, а не фильм, но мне понравилось, как он вспарывает бок буйвола бритвой и пьет кровь. Никогда бы не подумал, что эти камбоджийцы такие крутые ребята.

— Так что насчет красных кхмеров?

— В фильме кхмеры все как один носили на своих тупых головах клетчатые красные шарфы. И вчера было то же самое.

— Насчет фильма он прав, — подтвердил старейшина. — Я тоже запомнил красные шарфы.

— И кто их носил?

— Шпана на мотоциклах. Человек шесть, насколько я понял, опасные типы.

— Они приехали до появления «мерседеса» или после него?

— Примерно в то же время. Окружили его.

— Ты видел, как они открыли дверцу?

Старина Toy рассмеялся.

— Нет. Они поступили так же, как и ты со своим напарником. Сошли с мотоциклов, поиграли в гляделки, поудивлялись, потараторили между собой. Не такие уж и крутые, как показалось сначала. Пошушукались, а затем бросились к своим мотоциклам и отчалили.

— Они говорили по-тайски или по-кхмерски?

— Было слишком далеко, я не расслышал. Да и как я могу понять — по-кхмерски или на чиу-чоу, будь он неладен?!

— Среди них была хоть одна женщина?

— Дай мне еще глоток, паразит.

Я кивнул старейшине, и тот влил в глотку старине Toy еще немного самогона.

— Женщина? Нет! Только парни под кайфом — то ли яа-баа, то ли ганжа. И кишка у них оказалась тонка: не смогли переварить то, что увидели в машине. После того как они убрались, я подошел и посмотрел, в чем дело. Питон заживо жрал черного фаранга. И еще там были кобры.

— Как же ты поступил?

— Видишь ли, я не очень-то был уверен.

От его слов слушатели прыснули. Некоторые, чтобы удобнее было хохотать, даже присели на корточки.

— Не уверен? Как так?

Смех стал заметно громче.

— Меня посещают видения.

Слушатели развеселились вовсю. Двое мужчин и женщина, чтобы как следует посмеяться, даже улеглись на землю. Многие привалились к хижине, сотрясаясь всем телом. Старейшина широко улыбнулся.

— Его часто посещают галлюцинации, в основном он видит змей.

— Правильно. Поэтому я не был уверен. А когда мне сказали, что в машине находились настоящие змеи, пришлось как следует хлебнуть.

— А женщину ты там не видел?

— Не будь идиотом! Если бы в «мерседесе» оказался кто-нибудь еще, то как пить дать был бы трупом, как тот черный.

— Ты не заметил женщину — высокую, наполовину негритянка, наполовину тайка. Может быть, она вышла из машины до того, как приехали мотоциклисты?

— Нет, ее бы я запомнил. Женщины мне в галлюцинациях не являются. С какой стати? У меня уже тридцать лет не стоит.

Новый взрыв смеха, люди беспомощно трясли головами, старейшина, отвернувшись, тоже хохотал.

— Хорошо. — Я посмотрел на остальных: — Кто-нибудь еще видел мотоциклистов?

Все взгляды разом устремились на старейшину.

— Мотоциклисты ему не привиделись, были на самом деле, но никто не хочет давать показаний. Они считают, что это банда убийц, и не желают впутываться.

— А если неофициально, все согласны с тем, что он сказал?

— «Неофициально» звучит неплохо, хотя я не совсем понимаю, что это значит. Многие видели и мотоциклистов, и как старина Toy подошел к «мерседесу», заглянул внутрь, а затем принялся биться головой о машину. Мы все это наблюдали. Несколько человек тоже приблизились к машине. Они были там, когда вы приехали со своим напарником.

Старейшина влил еще немного виски в Toy. Способности старика оказались необычайными — он осушил целую бутылку самогона и только после этого захмелел. Старейшина развязал его. Но перед тем, как ослабить веревки, рядом с ним поставили еще одну бутылку и на всякий случай отошли подальше. Пьяница бросился к спиртному и всунул горлышко в рот.

Я поблагодарил старейшину.

— Так ты не наведешь на нас ФБР? Самогон — основной источник нашего дохода. Мы без него пропадем.

Это был первый признак слабости, и ею следовало немедленно воспользоваться. Старейшина бросил на меня быстрый взгляд и кивнул, приглашая в дом, где из тряпичного фильтра тонкой струйкой не спеша бежала в кувшин очищенная жидкость. Хозяин вытащил бутылку и два пластиковых стакана. Мы пожелали друг другу удачи, домашний спирт обжег мне глотку и согрел желудок. В хижине оказалось уютно — на углях варилась брага, и в воздух поднимался пар.

— Ты ведь из Восьмого района, так?

Я внимательно посмотрел на старейшину:

— И что?

— Ваш полковник — известная личность, — пожал плечами старейшина. — Викорн, так его зовут?

— Ты его знаешь?

Он опасливо поджал губы.

— Не лично. Я же сказал, он известный человек.

— Хочешь поговорить непосредственно с ним?

Сверкнула обезоруживающая улыбка.

— Поверь, я совершенно не кручу. Мы только не хотим, чтобы ФБР нам задавало вопросы. Люди в самом деле ничего не знают. Одни были пьяные, другие играли в карты. А у старины Toy вряд ли осталась в мозгу хоть одна живая клетка.

— Может быть, ты что-нибудь видел?

Секундное колебание.

— Когда появился «мерседес», я случайно оказался у съезда с дороги.

— В прошлый раз ты ответил, что тебя здесь не было.

— У меня были дела в другой части города, и я возвращался домой.

— Дальше.

— Все было примерно так, как описал старина Toy, за исключением одного: машина остановилась на съезде, потом приехали байкеры. Кто-то вышел из «мерседеса», сел на один из мотоциклов, и они укатили. Но я не разглядел кто, потому что все происходило по другую сторону автомобиля.

Его рассказ могла стимулировать только дополнительная порция самогона. В первый раз я выпил всего треть пластикового стаканчика, однако и от этой дозы у меня помутилось в голове. Старейшина снова наполнил стаканы, профессионально опрокинул стакан и облизал губы.

— Что произошло дальше?

Он криво усмехнулся:

— С тобой все в порядке? Байкеры были вооружены — такими маленькими штуковинами, как показывают в кино, наподобие небольших автоматов. У меня сложилось впечатление, что черного фаранга похитили. И естественно…

— Естественно, ты отвернулся. Очень тебе надо наблюдать, как совершается преступление, а потом давать свидетельские показания.

Старейшина не уловил насмешку в моем голосе и, испытав облегчение, расцвел в улыбке:

— Спасибо, что понял меня.

Я допил виски и поднялся.

— Не думаю, чтобы ФБР заинтересовал ваш самогон. Скорее всего они все-таки сюда явятся. Представь им старину Toy и ни о чем не тревожься.

— Ты не возьмешь денег? — удивился старейшина. — Могу тебе немного дать из того, что выручили на прошлой неделе. Люди поймут.

Я покачал головой.

— Удачи тебе, брат.

Старейшина наградил меня одной из своих самых искренних улыбок.

— Спасибо, брат. Отомсти за напарника и живи с миром.

Я благодарно кивнул.

Водитель мототакси, как было приказано, ждал, болтаясь около моста рядом со своим мотоциклом. Я не мог больше тянуть. Пришло время предстать перед полковником.

Полицейское управление представляло собой бетонное двухэтажное здание с национальным флагом, украшенное бюстами нашего обожаемого короля. Почти весь первый этаж занимала приемная. Она тянулась вдоль всего фасада и была видна с улицы, поэтому создавалось впечатление, что переднюю стену забыли построить. В приемной в несколько рядов стояли добротные пластмассовые стулья, скрепленные под сиденьями металлическими прутьями. Мало ли какие дела могут появиться здесь у граждан.

Не забывайте, что мы буддисты. Сострадание — неотъемлемая часть нашего образа мыслей, хотя коррупция — неизбежная составляющая жизни.

Бедняки приходят сюда за деньгами и едой, неграмотные — чтобы им помогли заполнить какую-нибудь анкету, люди без связей — за рекомендациями и помощью в устройстве на работу. А также туристы со своими проблемами, потерявшиеся дети, избитые женщины, мужья, у которых исчезли жены со всеми семейными сбережениями. Проститутки, если у них возникают трудности с их мамасан, враждующие семьи, чтобы пожаловаться и пригрозить друг другу. Нередко обиженные мужья или братья признаются, что поклялись пролить кровь тех, кто покусился на честь их жен или сестер, видимо, полагая, что в этом случае полиция закроет глаза на то, что совершилось убийство. Бывает, что приходят молодые люди, чтобы узнать, кто они такие. У нас полигамное общество, и детей иногда на всю жизнь отдают родственникам или друзьям, так что в итоге непонятно, кто чей. Пьяницы и бродяги заглядывают посидеть на стульях, монах в шафрановом одеянии ждет своей очереди, чтобы получить помощь и совет.

Местный прокаженный выпрашивает милостыню, протягивая культями медную чашу, и ради десяти батов сумеет состроить вызывающую неподдельную жалость гримасу. А если перспективы еще более обнадеживающие, издаст пронзительный вопль и будет биться головой об пол до тех пор, пока кто-нибудь из копов не пригрозит его пристрелить. На углу улицы мастер тату предлагает наколоть татуировку. В его распоряжении две длиннющие иглы и черная краска. Если идет дождь, дежурный офицер разрешает ему привести свою жертву сюда и занять один из стульев. Этого человека уважают, потому что он наполовину художник, а наполовину шаман. К его услугам прибегают боксеры и строители-высотники, которые просят нанести спасительные астрологические знаки им на спины и солнечное сплетение.

Копы, принимающие у конторки посетителей, выработали своеобразную манеру общения — сочетание доброжелательности, суровости и готовности помочь. Это стало их ответом на хитроумные уловки бедняков, с которыми им постоянно приходится общаться. Ведь Восьмой район — это самый центр Крунгтепа, его сердце. Мне с трудом верится, что со мной больше нет моего брата Пичая — здесь мы с ним возмужали, тут у него сформировалось благородное отвращение, а у меня понимание человеческого бытия. Именно в этом месте я научился прощать свою мать, потому что, хоть она и обитала на задворках Восьмого района, ее жизнь может служить примером невероятного успеха. Вот если бы каждая женщина была похожа на нее.

Когда я вошел в приемную, мои коллеги отвернулись. Каждый человек хотя бы три месяца в жизни ощущает себя монахом, размышляя о неизбежности собственной смерти, бренности тела и о том, что все на свете бессмысленно, кроме указанного Буддой Пути. Мы смотрим на смерть не так, как фаранги. Ближайший коллега взял меня за руку, двое или трое обняли. Никто не выразил соболезнования. Какой в этом смысл, если зашло солнце? Ни у кого не оставалось сомнений, что я поклялся отомстить за смерть Пичая. Буддизм замолкает, когда на карту поставлена честь.

— Детектив Джитпличип, полковник желает вас видеть, — объявила миниатюрная женщина в белой блузке с короткими рукавами и синей юбке с черным поясом. Она была младшим офицером полиции и выполняла функции секретаря полковника и его личного адъютанта. И еще служила его глазами и ушами в управлении. А также его антенной, поскольку в нашем королевстве все назначения имеют политическую подоплеку. Я кивнул, поднявшись на несколько ступеней, миновал небольшой коридор с голыми стенами и постучался в деревянную дверь. Архитектура здания предполагала, что этот кабинет больше других и обладает лучшим видом, чем все остальные.

Пол в комнате из простых деревянных досок. В дальней ее части сидел человек лет шестидесяти с небольшим в форме полковника полиции. Одновременно он являлся и суперинтендантом района. Слева от него на гвозде висела фуражка с высокой тульей, справа — портрет короля в золоченой раме. На деревянном столе ничего не было, кроме старомодного пресс-папье, пластмассовой подставки для шариковых ручек и фотографии — он сам в компании с несколькими пожилыми монахами, один из которых занимал пост настоятеля в местном монастыре. В тот раз они встречались по случаю совершенной без суда полицейской расправы над пятнадцатью торговцами яа-баа. Этот случай требовал благословения настоятеля, поскольку сердобольные журналисты возмутили общественное мнение, утверждая, что те торговцы принадлежали к печально известному армейскому наркосиндикату, враждовавшему с полицейским наркосиндикатом Викорна. С небольшой помощью настоятеля наши здравомыслящие сограждане немедленно осознали, что подобная клевета, даже если она и имела под собой некоторые основания, нисколько не умаляет поступка полковника. Своей быстрой расправой над негодяями он сохранил правосудию средства, которые были бы потрачены на судебные издержки и содержание преступников в тюрьме. Вскоре полковник пожертвовал деньги общежитию аббатства, чтобы туда провели электричество и воду и новопосвященные монахи могли медитировать в мире и покое.

Полковник обладал военной выправкой, волевым подбородком и открытым взглядом нахальных глаз законченного плута. Никто не представлял размеров его состояния, возможно, и он сам тоже. Полковник владел яхтой стоимостью в миллион долларов, которую он конфисковал у голландского контрабандиста, а затем сам же купил на аукционе за десять тысяч батов (кстати, был единственным покупателем, поскольку больше никого не поставили в известность), а также большими участками земли на северо-востоке вдоль Меконга, сотней бунгало на Ко-Самуй, которые он сдавал туристам, и сельским поместьем вблизи Чанг-Май на северо-западе. В Крунгтепе он, как и подобает скромному полицейскому, обитал в небогатом жилище с женой и самым младшим из пяти сыновей. За что я любил этого человека?

По неведомой мне причине полковник повесил на стене за столом карту Таиланда. Она была издана Управлением по предотвращению преступлений и демонстрировала те географические области, где полиция больше всего потворствовала криминальным структурам. Разноцветные стрелы были нанесены почти повсюду. Вдоль лаосской и камбоджийской границ полиция способствовала контрабанде наркотиков и переправке запрещенных товаров в Китай. На бирманской границе — ввозу такого количества амфетамина, которое месяц продержало бы без сна все население страны. На побережье действовала рука об руку с таможней и налоговыми службами, потакая подпольной торговле топливом, которую ведут рыбацкие суда. Каждую ночь они выходили к стоящим неподалеку от берега танкерам и заливали солярку в специальные резервуары из нержавеющей стали. Двенадцать процентов дизельного топлива поступает в Таиланд контрабандным путем. В Крунгтепе и сотне других городков полиция крышевала незаконные игорные притоны, охраняя их главным образом от других полицейских и армии, которые стремились отодвинуть конкурентов в сторону. На улицах коммерческий полицейский гений устроил лучшие в городе прилавки с едой — ими владеют молодые констебли, которым не требуется защита их нелегальной торговли. Эта карта — бередящая разум путаница красных, зеленых, желтых и оранжевых стрел, обозначающих присущие каждой зоне злоупотребления. Целые районы оказались заштрихованными фломастером, в кружках — предостережения о неблагоприятных ситуациях, в сносках — пессимистические замечания. Не я один отметил, что из всех людей в кабинете лишь полковник не видел этой карты, поскольку она висела у него за спиной.

Я много раз разглядывал карту. Учитывая, что полиция обычно содействует чьим-то аферам, можно заключить, что все население вовлечено в успешную криминальную деятельность того или иного сорта. Неудивительно, что мой народ такой улыбчивый.

Пока я приближался к столу, полковник, прирожденный командир и руководитель, поднялся на ноги. Я сложил ладони у лба и отвесил ему вежливый поклон. Он обошел стол и обнял меня. Крепко, от всей души, по-мужски, и от этого у меня на глазах показались слезы.

— Собираешься меня убить, Сончай? — Он указал на стул у стола.

Я сел, полковник последовал моему примеру.

— А надо?

Босс пожал плечами:

— Зависит от того, подставил я вас или нет. Если подставил, то непременно надо. Я бы убил.

— А вы подставили?

Полковник потер подбородок.

— Я виноват в халатности, но это единственное мое преступление.

Я кивнул, поскольку предполагал, что он ответит нечто в этом роде.

— Сончай, я ждал тебя все утро и ничего не ел. Давай подкрепимся в баре. — Он поднял трубку допотопного телефона-интеркома: — Мы едем в Пат-Понг, позвоните в бар, скажите, чтобы его не открывали. А если уже открыли, пусть освободят. И еще мне нужен эскорт, я не собираюсь проводить полдня в пробках. — Он повернулся ко мне: — Ну, поехали.

Сегодня полковник был на старом белом «дацуне», но по скорости передвижения мог бы поспорить с королевским лимузином. Все потому, что путь нам расчищали два мотоциклиста с ревущими сиренами. Мы приблизились к Пат-Понгу со стороны Саравонга. Водитель остановился на узенькой боковой сой напротив бара «Принцесса». Полковник знал, что моя мать работала на этой улочке. Уж не специально ли он привез меня сюда? Мы замешкались перед входом в бар, и я увидел себя таким, каким был двадцать лет назад: худеньким мальчишкой, смущенным и заинтригованным здешней торговлей плотью.

Мамасан и с полдюжины девушек в джинсах и майках поклонились полковнику. В зале стоял накрытый скатертью стол, с вилками и ложками. Нам тотчас начали подносить массу всякой еды из соседних ресторанов и магазинчиков.

— Хочешь начать с пива или перейдем прямо к виски? Давай выпьем пивка — здесь подают туристам «Клостер», и должен признать, что у него вкус лучше, чем у других сортов. Очень хорошо идет под чили.

Мне и раньше приходилось присутствовать на банкетах старика: босс считает, что совместные застолья (наряду с прогулками на его яхте) — лучший способ укрепления корпоративного духа. Но меня еще ни разу не приглашали одного. Мне стало не по себе от того, что нас обслуживали проститутки, которым через несколько часов предстояло продавать свое тело. Но они держались с нами, словно непорочные недотроги горничные. Они из кожи вон лезли, чтобы ублажить полковника: то и дело кланялись и одаривали самыми невинными улыбками. Я понимал, что должен пить наравне с боссом, но не представлял, как отреагирует организм на спиртное после приема яа-баа накануне вечером. К тому же я не спал больше суток, не говоря уже о двух стаканчиках самогона, который жег мне желудок, как раскаленные угли. Следуя примеру полковника, я отхлебнул пиво прямо из горлышка, наблюдая, как он, запустив пальцы в маленькую плетеную корзину, взял щепоть клейкого риса, скатал в шарик, обмакнул в салат из папайи, кивнув, чтобы я поступил точно также. Может, тебе, фаранг, приходилось в один из приездов в нашу страну мучить желудок пок-поком из папайи? Это кушанье приготовлено из двенадцати чили, растертых с соусом, и иногда в салате попадаются кусочки перца. Даже мой закаленный командир чихнул после первой порции. Перец обжег мне рот и потом струйкой огненной лавы просочился в пустой желудок. Я запил его пивом, испытав незабываемое ощущение от смешения ледяного напитка с горячим пламенем чили. Полковник пристально наблюдал за мной. Я посчитал своим долгом продемонстрировать доброжелательность.

Отведал супа том-юм, который был почти таким же острым, как и салат, и приступил к тушеному цыпленку под устричным соусом — блюду скорее китайскому, чем тайскому, но пользующемуся большим уважением у Викорна. Затем подали обычного морского окуня, очень умело зажаренного с превосходной приправой из чили и рыбной пасты, и фарш из жабы с зеленым луком и, разумеется, с чили. Казалось, что в глубине моего растерзанного яа-баа желудка перец, растекаясь, бередит живую рану. Я поспешно допил остатки пива, и одна из девушек тут же принесла мне новую бутылку. Моя просьба принести воды вызвала улыбку на лице полковника. Другая девушка подала миску с приготовленными в собственном соку улитками и буро-коричневый соус. Полковник обмакнул в него рисовый шарик и начал, причмокивая, высасывать улитку, пока та не выскользнула из раковины. Я, стараясь не рыгнуть, поступил так же.

Босс допил пиво, попросил еще и открыл бутылку виски «Меконг», которая уже стояла на нашем столе. Наполнил два высоких стакана и добавил из ведерка льда.

— Скажи, Сончай, почему ты мне не доложил обо всем?

Каверзный вопрос.

— Расследование продолжалось всего один день. — Я пососал улитку, чтобы показать незначительность события. — До сих пор не произошло ничего важного. Кстати, почему вы приказали следить за тем черным фарангом?

Полковник неодобрительно крякнул и покачал головой:

— Почему ты всегда спешишь перейти прямо к делу? Видимо, тому причиной твоя белая кровь? Неудивительно, что ты не пользуешься популярностью.

— Я не пользуюсь популярностью, потому что не беру денег.

— И это тоже. За десять лет ни ты, ни твой покойный партнер ничего не внесли в наш общий котел. Работали словно выпрашивающие милостыню нищенствующие монахи.

— Почему же вы с нами мирились?

— Брат попросил.

— А я считаю, что хотели сделать доброе дело. Наверное, мы лучшее, что было в вашей жизни.

— Не льсти себе. По просьбе брата я избавил вас от наказания за убийство. Разве в этом есть что-то хорошее?

Что на это ответить? Я опустил глаза в суп том-юм, в котором плавали ярко-красные кусочки чили.

— Так вы не хотите объяснить, зачем мы следили за Брэдли?

— А ты не думаешь, что меня попросило ФБР?

Я покачал головой:

— До вчерашнего дня ФБР ничего не знало. Даже то, где он живет.

— Ты говоришь о ФБР из посольства, а я о ФБР из Вашингтона.

— Они связались с вами?

— Разумеется, нет. Они действовали через человека, который говорил со мной.

— Вот как?

— Дело в том, что ЦРУ общается с ФБР. По крайней мере время от времени. А теперь угадай, с кем говорили парни из ЦРУ? — Я пожал плечами. — С теми же самыми людьми, что и мы в Лаосе, Бирме и Камбодже. Только ЦРУ расплачивается наличными, а мы защитой от таможни и налоговых служб. А в итоге получаем одну и ту же информацию. — Полковник ткнул пальцем в горку липкого риса и осторожно добавил: — Там какая-то история с нефритом.

— Не верю. С какой стати торговцам нефритом использовать змей, чтобы избавиться от конкурента? Да и мог ли черный фаранг серьезно внедриться в нефритовый бизнес? Его контролируют китайцы чиу-чоу. Они пользуются тайным языком знаков. И какое дело до этого ФБР?

Полковник нахмурился:

— Ну хорошо, это не нефрит.

— Яа-баа?

— Почему яа-баа? Почему не героин?

Я с трудом пропихнул в горло рисовый шарик, чтобы унять огонь в желудке.

— Потому что люди из Администрации по контролю за применением наркотиков внедрились в торговлю опиумом. Героин для полных безнадег. Яа-баа безопаснее, и его рынок постоянно растет.

Босс развел руками:

— Значит, ты уже раскрыл это дело? Конечно, тут замешан яа-баа?

— Вы мне так ничего и не сказали.

— Разве моя работа в том, чтобы тебе что-то говорить? Детектив ты, а я обычный администратор.

— Полковник, вчера погиб мой напарник. Я хочу знать, зачем мы следили за черным фарангом. — Наши глаза встретились, и в этот миг наступил момент истины. Сомнений в том, что у босса были серьезные интересы в торговле яа-баа, больше не оставалось.

Он хотел надавить, что ему хорошо удавалось, но решил обойтись без этого и отвернулся.

— Извини, Сончай, я тебе искренне сочувствую, но правда в том, что я в самом деле не знаю, почему вы следили за Брэдли. Я всего лишь передал приказ. Откуда он исходил? Из ФБР? Из нашего Управления по предотвращению преступлений? Или откуда-нибудь еще? Не знаю.

— Вы шеф Восьмого района. Вам не могут отдать приказ без объяснений.

— Мне сообщили, что у него кончилась виза. — Я чуть не рассмеялся, но полковник сидел мрачный, даже чуть напыщенный. — Это серьезное обвинение, если речь идет о военнослужащем за рубежом. Это не то что гражданские.

— Вы не шутите?

— Нисколько. — Он кивнул. — Таково официальное обоснование. Если хочешь, покажу тебе досье. Я не то что ты, Сончай, не задаю нескромных вопросов. Вот поэтому я полковник, а ты не поднимешься выше детектива.

— Значит, тот, кто отдал вам приказ, был достаточно важным лицом, чтобы у вас не возникло желания задавать нескромные вопросы?

Он горестно покачал головой. Его жест ясно говорил, что я безнадежен. И тут он неожиданно показал себя с иной стороны: удивительное очарование и искренность — необычайная харизма, против которой я не сумел устоять. Его скромность и сострадание не вызывали сомнений.

— Поверь, Сончай, я понятия не имел, что Брэдли должен был вчера умереть. И не собираюсь мешать тебе, куда бы ни завело расследование. — И в ответ на мой вопросительный взгляд добавил: — Я обещал брату присматривать за вами обоими. Потерять одного из вас — очень плохо. Мой брат — архат. Данное таким людям обещание принято держать, особенно если вас связывают кровные узы. Клянусь, что бы ни замышлял Брэдли, это не имеет никакого отношения ко мне.

Немного помолчав, мы снова приступили к еде.

— Я выяснил через Интернет адрес Брэдли, — небрежно заметил я. — И съездил к нему домой.

Полковник поднял на меня глаза:

— Вот как? Обнаружил что-нибудь?

— Если я задам вам вопрос, вы ответите на него прямо? Или я пешка в вашей игре с ЦРУ в Лаосе или с ФБР в Вашингтоне или американском посольстве?

— Клянусь тебе, Сончай. А если лгу, пусть меня покарает Будда.

— Потрясающая женщина лет около тридцати, наполовину негритянка, наполовину тайка, высокая, не меньше шести футов, длинные ноги, красивая грудь, волосы выкрашены во все цвета радуги, аккуратный пирсинг на пупке: нефритовый шарик на золотом стерженьке. Кто она такая?

Босс пригубил виски.

— Полагаешь, я должен знать?

— Ваш бар находится в центре района красных фонарей. Девушки постоянно крутятся здесь, ходят на Нана-плаза и обратно, ищут, где лучше. Вы знаете о торговле телом все как свои пять пальцев.

— Ты хочешь сказать, что она — проститутка?

— А кем она еще может быть?

— Ты ее подозреваешь?

— Возможно, она чья-то сообщница. Ни одна женщина не способна организовать подобное дело в одиночку. Я до сих пор не понимаю, как все это выполнено. Как удалось напичкать наркотиками взрослого питона и еще двадцать кобр и заставить их искусать определенного человека в нужный момент? Такое дело требует четкой организации и нескольких исполнителей. Я до сих пор не могу понять, к чему вся эта затея со змеями. Ну так кто она такая?

— Кто я, по-твоему? Идиот? — Полковник был уже пьян и, не отвечая на мой вопрос, оседлал своего любимого конька — начал рассуждать, в чем разница между Востоком и Западом. — Разве я не понимаю, что ко мне в любой момент могут привязаться с вопросами? Какая-нибудь армейская сволочь, или охочий покопаться в грязном белье журналист, или подлец, который метит на мое место. Начнут тыкать пальцем: у него яхта, у него домик на севере и бунгало на Самуи. Зачем мне столько добра? Не спокойнее ли жить без него? Как ты считаешь, почему я держу свою недвижимость у всех на виду, а не продал и не положил деньги в швейцарский банк?

— Потому что это Азия.

— Именно. Если я хочу делать свою работу как надо, то должен сохранять лицо. Пусть мои недруги знают, что у меня есть боевая казна и я имею возможность расплатиться с кем надо. Разве можно удержаться на скользкой вершине, если ты скромный коп, который только и знает, что исправно перебирает папки с делами? Непременно кто-нибудь оклевещет. И что тогда делать, если нет денег заплатить адвокатам? Если нет денег купить сенаторов и членов парламента? Как себя защитить? Как отбиться от врагов?

— Очень трудно.

— Я с самого начала завидовал тебе и твоему напарнику, потому что вы решили не продвигаться по службе. Да и как вы могли это сделать без денег? Я восхищался вами. Вы не вносили долю в общую копилку, но я с этим мирился. Защищал от тех, кто говорил, что вы мухлюете. Отвечал, что в каждом участке должен работать хотя бы один коп, который не берет мзды. Нам повезло: у нас таких целых два. Мы можем выставлять их в качестве блестящего примера: истинные буддисты, полумонахи, полуполицейские. Кроме того, убеждал, что ты прекрасно говоришь по-английски, а это просто находка для района, если надо организовать выступление перед иностранными газетчиками. Сколько раз ты общался с зарубежными корреспондентами?

— Сотню, десяток уж точно.

Каждый раз, когда в Восьмом районе гремел скандал, вызывавший острый интерес за границей, ну например — сумасбродная расправа над пятнадцатью торговцами наркотиками, полковник выставлял меня перед камерами и моя физиономия мелькала на экранах телевизоров всего света.

— Ты делал это блестяще. Какая твоя любимая фраза? Она мне очень нравится.

— Таиланд — буддистское общество, готовое отстаивать достоинство граждан и их права, но богатые страны мира должны сознавать, что у нас не всегда достаточно средств, чтобы соответствовать наивысшим стандартам в деле охраны закона, которые, если говорить откровенно, являются роскошью тех, кто первым вступил на путь индустриализации.

Полковник от восторга захлопал в ладоши.

— Блестяще! Я тебе говорил, что сам начальник полиции как-то сказал: «Как здорово он подходит на роль вывески»?

— Говорили. Но от этого я не получу повышения. Вы меня об этом предупреждали.

Босс вздохнул.

— Видишь ли, Сончай, единственное различие между нами заключается в том, что ты человек будущего, а я человек настоящего. А мы, к сожалению, живем в настоящем.

Он прервался и посмотрел на девушку, которая принесла нам новую бутылку «Меконга», еще улиток, риса, жаренного в меде цыпленка, соус чили, нарезанные ломтиками перцы чили и две запотевшие бутылки пива «Клостер». Она почтительно, хотя и немного игриво, поклонилась полковнику. Это была самая красивая девушка в баре, и она чаще других обслуживала хозяина. Он махнул ей рукой, рассмеялся и продолжил:

— А настоящее таково, что приходится опасаться не только врагов, но и друзей. Друзей, пожалуй, даже больше, чем врагов. В каком районе мы работаем? Кто здесь проживает: рвущиеся сделать карьеру яппи, интернетовские фанаты, законопослушные юристы, врачи и дантисты?

Я замешкался с ответом, потому что набил полный рот курятиной с рисом. Курятина — для насыщения, а шарики клейкого риса поглощают алкоголь и чили. Никогда в жизни я не был настолько уверен в том, что серьезно болен.

— Отнюдь, — продолжал полковник. — Здесь у нас сплошная помойка. А к тем, кто работает на помойке, следует относиться иначе, чем к тем, кто заправляет на бирже. Мой народ не простит, если я выставлю себя мелюзгой. Я не обману таких смышленых, как ты, и потому даже не пытаюсь. Я не Супермен. Но народ хочет Супермена, а это требует… — «Яхты, бунгало и т. д.», — подсказал про себя я, пока босс продолжал свою напыщенную тираду: — Есть гангстеры, которые дают беднякам миллионы, а есть честные люди, которые разглагольствуют о сострадании, но ничего не дают. А теперь скажи мне, умник, кого предпочтут бедняки?

— Гангстеров, — выдавил я. Ощущения в желудке были весьма отвратительны, и я боялся, что придется бежать в туалет на самом патетическом месте. Так и оказалось, стоило мне подняться.

— Сончай, клянусь тебе, я не встречал женщины с такой внешностью, которую ты описал. А если бы встречал, если бы она оказалась настолько хороша, как ты сказал, я бы пригласил ее к себе на яхту — ты меня знаешь. — Старик ухмыльнулся и махнул рукой, отпуская меня.

Я бросился к двери с табличкой «Для мужчин». По пути оглянулся на пышущего здоровьем и довольством полицейского — тот шлепал по заднице свою любимицу, которая, как только я удалился, подскочила к хозяину наполнить стакан.

В туалете я пробыл долго, а когда вновь появился в баре, старик уже ушел. Это очень было похоже на полковника — проявить сострадание, когда его меньше всего ждали: он прервал обед, которым явно наслаждался, и распорядился отвести меня наверх, в комнату, где девушки по-быстрому обслуживали клиентов. Я не хотел здесь спать, а тем более, глядя на девушку, провожавшую меня по лестнице, видеть в ней мать, какой она была двадцать пять лет назад, но понимал, что появляться на улице мне нельзя. Из боязни испачкать во сне кровать я лег на пол и отключился. Что мне могло присниться после такого банкета, как не Париж?

Неподалеку от театра «Опера» в кафе под застекленным навесом, который занимал три четверти тротуара, официанты были еще грубее и заносчивее, чем в других местах. Мать мне тогда сказала:

— Вот если бы он был лет на сто помоложе…

Совсем небольшое преувеличение. Я видел мсье Трюфо, когда по утрам в пестром халате он пересекал необъятные просторы своей квартиры в Пятом районе. Он выглядел, словно зомби, и поэтому не мог сообразить, что жив, пока в полдень не закидывал в себя кучу таблеток.

Нонг говорила, что ее обязанности в постели были необременительными. Мсье Трюфо был из тех французов, кто всю жизнь получает удовольствие от того, что рядом с ним в кровати находится молодое женское тело. И теперь он не видел причины отказываться от своей привычки только потому, что его подвела природа.

Привыкнуть к его ритуалам было легко. По утрам мы были предоставлены сами себе. С двенадцати до часу он переваривал таблетки и информацию из газет и становился живее по мере того, как начинало действовать лекарство. Потом мы шли в какой-нибудь первоклассный ресторан, где с ним обходились, как с Королем-Солнцем. «Максим», «Люка Картон», «Ресторан на Фошон», «Ле Робюшон» — эти святыни евангелия от кулинарии стали обычным явлением для девушки из стрип-бара и ее сына. С истинно парижской скромностью официанты не кивали и не перемигивались за спиной старика. С почтительными интонациями называли Нонг «мадам», а меня — «мсье».

После обеда бодрости Трюфо хватало еще на то, чтобы преподать мне урок английского вперемешку с французским. И это стало для меня откровением. Старик считал, что единственный смысл учить английский — выигрывать споры с англичанами и американцами, и желательно так, чтобы они этого не заметили. Он обучал меня тонкостям языка — сарказму, коротким ехидным замечаниям во время нудного монолога и тому, как показать собеседнику, что он болван, чтобы это поняли все, кроме него. Такой английский был оружием мастера фехтования, и я его полюбил.

Еще он учил получать удовольствие. Любой обед или ужин в «Люка Картон» должен был вызывать благоговение, словно речь шла об обольщении прекрасной дамы.

— Удовольствие от еды надежнее, чем удовольствие от секса, — иронично и в то же время посмеиваясь над собой, говорил он, кивая в сторону Нонг. Мать улыбалась, а Трюфо продолжал: — Париж — это старая шлюха, но шлюха пятизвездочная.

Перед едой полагался променад, затем аперитив в открытом кафе.

— Ради всего святого, выбирайте место, где больше жизни, больше интриги и адюльтера, — учил он. — А затем медленно приближайтесь к храму наслаждения.

В старике было все, чего у меня никогда не будет: урбанизм, выработанная нарочитая рафинированность полусвета. Баловень судьбы, как и полковник, которого я в то время еще не знал, он принадлежал к особому племени, и я уже тогда понимал, что мне никогда не стать его членом. Но было в нем еще кое-что — подлинность, на что Викорн никак не мог претендовать. Ежедневно после уроков английского Трюфо с воодушевлением читал мне две страницы из некоего Марселя Пруста. Нонг это тоже заметила: не Пруста, а подлинность Трюфо. Двадцатью годами раньше она бы навсегда обосновалась у него: они оба смотрели на жизнь без иллюзий. Я не раз замечал, как Нонг тянула к нему руку. Но оба понимали, что от него ничего не осталось. О да, мы могли бы быть счастливы в Париже. И были счастливы несколько месяцев.

Неизбежное случилось на пятнадцатой неделе. Мать позвонила по телефону, который дал ей Трюфо, и в доме появились врачи «Скорой помощи» с кислородом и капельницами.

Удар оказался несерьезным, но зато немедленно понаехали мечтавшие о наследстве родственники. Один из них объявил Нонг, что нам пора убираться. Старика уломали — он был не в состоянии спорить, но остался верен своим принципам и настоял, чтобы мы вернулись на родину с шиком — первым классом «Эр Франс». Весь полет с нами обращались, как с сиамскими знаменитостями из нового поколения смуглолицых миллионеров. Нонг всплакнула, когда мы вышли в удушающую жару Крунгтепа и встали в очередь на такси. Особенно трудно после Парижа оказалось снова очутиться в барах.

Я проснулся от того, что в ногах у меня маячил знакомый призрак.

Это был мужчина девяти футов ростом, с округлой макушкой и крохотными ногами. Его рот, как говорится в сказках, был размером с игольное ушко. Я много раз видел подобных типов, поэтому не испугался, но во мне всколыхнулось эхо детства, словно с тех пор я так и не вырос. Снизу доносилось буханье стереосистемы бара, но в стенах этой комнаты мы были одни: голодное привидение и я. Оно было духом человека, алчного и самолюбивого при жизни, и его обрекли тысячу лет маяться с крохотным ртом, который не в состоянии насытить его огромное тело.

Голодное привидение — самое распространенное из наших призраков. Их множество разновидностей. И я нисколько не удивился, что одно из них появилось в модном баре, поскольку они питаются любыми проявлениями греха. Мы все в них верим, даже те, кто не признается в этом иностранцам. Уж слишком многим эта нежить навредила, особенно в сельской местности. Одна из самых мерзких проказ — явиться человеку поздней ночью на пустынной дороге с головой под мышкой. Хотя чаще они показываются у изножия кровати и таращатся мертвым взглядом, шлепая отвисшими губами. Они приносят несчастья. Единственное избавление — поспешить в храм и заплатить монахам за ритуал экзорцизма. Призраки опасны для тех, кто общается с проститутками. В каждом баре вспоминают историю, как девушка сговорилась с клиентом на ночь, но вскоре была вынуждена спасаться бегством, поскольку невежественный фаранг выбрал зараженную привидениями старую, захудалую гостиницу. Уж на что Нонг — человек сверхздравомыслящий во многих отношениях, но и она однажды, проснувшись рядом с мирно похрапывающим немолодым клиентом, увидела призрака, жадно сосущего использованный презерватив, который фаранг поленился выбросить. Она поспешно оделась и ушла, дав себе клятву больше никогда не показываться в этой гостинице. Я разобрался со своим привидением, прочитав про себя Четыре Благородные Истины на пали^[15] и дождавшись, пока призрак исчезнет вместе с тусклым серым пространством, в котором он обитал. Встал и открыл дверь.

Музыка и рев голосов из бара вдруг оглушили. В желудке горело, от прогорклого вкуса во рту тошнило. Я проковылял вниз по лестнице и оказался в баре.

Было двадцать минут первого — время, когда в большой игре наступает наивысший момент. Застенчивые мужчины, весь вечер отвечавшие «нет», внезапно ощущают желание, подогретое спиртным и неусыпным вниманием почти обнаженных женщин. Внезапно их начинает пугать перспектива возвратиться в отель одному — это кажется более безнравственным и преступным против самой жизни, чем связь с проституткой. Девушки умело создают в западном сознании мир фантазий, мир, от которого до странности трудно избавиться. Но и у них самих есть свои фантазии: найти такого фаранга, который содержал бы их всю жизнь или увез на Запад на год-два и хоть на это время избавил от необходимости сводить концы с концами, не говоря уже о дурной славе их ремесла. Бар был переполнен.

В темном зале сидела компания диковатых на вид юношей: бритые головы блестели, как розовые кокосовые орехи, истыканные железками уши смахивали на подушечки для иголок, из-под маек синели татуировки. Исполнялся номер с красками. Они завороженно следили за сценой. Девушки танцевали совершенно обнаженными, если не считать несимметрично намалеванных вдоль всего тела люминесцентных полос. Ультрафиолетовый прожектор создавал жутковатый эффект: красные и лиловые силуэты эротически колебались под тайскую поп-музыку, которую сопровождали ударные. Еще одна компания мужчин, окруженная внимательными девушками, сидела в кабинетах и смотрела представление. В зале было много англичан — они сообщали друг другу, что это самый дешевый бар в Пат-Понге. Проходя один из кабинетов, я услышал оттуда диалог:

— Я хочу увести тебя с собой. Я заплачу за тебя пеню.

— Не знаю, уж слишком большой у тебя член.

— Так и вознаграждение будет большое.

— Ну хорошо, пошли.

На улице было так же многолюдно — удивительная концентрация самых разных слоев общества. Неутомимо бодрые из-за разницы во времени, впервые оказавшиеся на Востоке семьи совершали набеги на многочисленные вещевые торговые ряды. Женщины и девушки охали и ахали, переводя цены в свою валюту, а мужчины без устали крутили головами. Казалось, что откровенная подделка известных брендов нисколько не беспокоила респектабельную буржуазную совесть покупателей, когда они расхватывали пластиковые пакеты с майками от Кельвина Кляйна и джинсами от Томми Багама и «Ролексы».

— Слушай, Терри, — с горечью говорила мужу дородная женщина, держа за руку удивленно таращившегося по сторонам мальчугана лет семи, — уж если тебе так невтерпеж, иди расслабься. Только не забывай предохраняться и не надейся, что мы станем ждать тебя в гостинице, пока ты кончишь.

— Я вовсе не сказал, что мне невтерпеж, — отвечал ей такой же плотный лысеющий мужчина с загнанным выражением лица. — Я хотел сказать, что теперь понимаю, отчего другие сходят с ума.

— Ну, положим, не вижу здесь ничего особо соблазнительного, — заметила женщина. — Я ненавижу расизм, но это же третий мир!

Я поспешил покинуть эту полную печальных воспоминаний улицу, хотя и знал, что отсюда нечего и пытаться убежать. Район был забит туристами, ночь была чересчур жаркой, музыка слишком громкой, десять тысяч экранов телевизоров так и лезли в глаза. Все это определяло своеобразный ритмический настрой, скорее сомнамбулический, чем расслабляющий, словно по улицам бродили не люди, а их фантомы, а сами хозяева мирно спали под крахмальными простынями на окраинах чистеньких западных городов. Наконец я вышел на Силом, где прилавки тянулись не меньше чем на милю, и подозвал такси.

Потребовалось больше часа, чтобы в плотном потоке транспорта добраться до Каошан-роуд. Там музыка звучала еще громче. Такси не смогло пробиться сквозь толпу. Люди накачивались пивом, потягивали виски и бродили между прилавками в поисках пиратских CD. Я расплатился с шофером и, протиснувшись меж горячих, влажных белых тел, нашел узенькую сой, где, окутанный темнотой, стоял дом из тика.

Я мысленно увидел, как тот чернокожий проделывает то же самое: бежит от безумного саундтрека Каошан-роуд, от света, от города и, облегченно вздыхая, оказывается в своем совершенном мире ностальгического прошлого. На площадке первого этажа я скинул ботинки и толкнул дверь. Она подалась, и я, словно тень, проскользнул внутрь.

Я не сразу понял, что внутри включен свет. Он был настолько мягким, будто горела одна аварийная лампочка. В темном углу, поджав под себя ноги, сидела старуха и что-то тихонько бормотала.

Наверное, она одна осталась в живых из всех своих сверстников из той деревни, где родилась и выросла — где-нибудь на севере, неподалеку от лаосской границы, в районе Исаан, — и теперь разговаривала с ушедшими в мир иной друзьями и родными. Они казались ей совершенно реальными — даже больше, чем живые. Женщина так поступала каждую ночь, мечтая соединиться с близкими и освободиться от бремени жизни, которую никогда не понимала и не поймет. Я вынул из кармана ключ и, выскользнув из передней двери, поднялся по внешней деревянной лестнице на второй этаж, окунувшись в двадцать первый век.

Компьютер, как я его и оставил, стоял включенным с погашенным экраном. Я нажал на клавишу, зажег экран и прочитал:

Я одобрительно кивнул, по достоинству оценив любезный тон представителей сверхдержавы, и занялся изучением содержимого компьютера Брэдли. Поначалу мне показалось трудным разобраться в мозаике тем — уж слишком эклектичным был покойный морпех. Но постепенно стала вырисовываться неожиданная картина. Наряду со словарем Уэбстера хозяин компьютера пользовался тремя медицинскими словарями, причем каждый из них был полнее предыдущего, словно Брэдли начал с простого, а затем перешел к более сложному. Так же обстояло дело с тремя программами по анатомии человека — самая сложная была объемом в три гигабайта. Я открыл ее и наткнулся на поразительные иллюстрации, демонстрирующие все аспекты строения человеческого организма — от составляющих скелета до мускулатуры и цветных изображений отдельных органов. Судя по тому, как Брэдли организовал программу, его любимой страницей была схема женского тела. Можно было подвести курсор к любому органу и, щелкнув мышью, ознакомиться сего строением и функциями. Я щелкнул на левом ухе и немедленно получил то же изображение, но цветное и в гигантском масштабе. Внизу экрана давались детальные объяснения, как действует слух, и предлагалось ознакомиться с подробностями строения органа. Я удивленно смотрел на наружное ухо размером с гору и цвета львиной шкуры. Оно было безжалостно рассечено, чтобы продемонстрировать закрашенную под шкуру леопарда височную кость, лиловую барабанную перепонку и похожую на змею переднюю часть ушного лабиринта васильковых тонов.

И тут меня осенило. Я проверил закладки, нашел несколько штук, дважды щелкнул на одной, и передо мной предстала превосходно раскрашенная женская грудь. Сама она была песочного цвета, а разрез — ярко-огненным, и из его глубин к соску вели вулканические молочные капилляры. В сноске говорилось, что все это располагается между вторым и шестым ребрами грудной клетки. Снизу сквозь доски пола донесся тихий глухой стук.

Я закрыл компьютер, выключил свет и вышел из кабинета в коридор. Шаги по деревянной лестнице были бы неслышны, если бы не две скрипучие ступени, которые я заметил, когда поднимался наверх. Я скорее ощутил, чем услышал человека по другую сторону двери, а в следующее мгновение почувствовал ни с чем не сравнимый запах от бетеля.

Я распахнул дверь, пожилая дама влетела внутрь и сшибла меня с ног. Пытаясь подняться, я столкнул ее с себя, отпихнув по отполированным доскам подальше, перекатился, уклоняясь от удара, и вскочил на ноги. Топор для рубки мяса врезался под углом в пол, а его владелец, человек в кожаной мотоциклетной куртке и в шлеме с затемненным щитком, достал нож. Щиток явно мешал нападающему, он резко вздернул его вверх, и под ним обнаружилось лицо тайца.

Я все-таки сумел подняться на ноги, но человек прижал меня спиной к стене рядом с дверью. Мимоходом я профессиональным взглядом отметил, что нож имеет пилообразную часть на задней кромке, канавку для стока крови, чтобы при вытаскивании из тела не было вульгарного чмокающего звука, изящный, красиво отражающий свет изгиб к острию и лезвие длиной двенадцать дюймов. Выбор мой прост: если он бьет в сердце, я могу уклониться вправо и прожить на минуту дольше. Хотя вполне возможно, что, будучи профессионалом, он разгадает мои намерения и, сделав выпад влево, нанесет рану под углом в тридцать градусов, одним ударом поразив легкое, желудок и аорту. Мы словно прочитали мысли друг друга. Он с воодушевлением человека, который уже победил, я — с пресловутой ясностью осознания обреченности. Небольшое подергивание уголка его глаза подсказало мне, что в следующее мгновение он сделает выпад. Я поставил все на прыжок влево. От тяжелого скачка деревянный дом содрогнулся, нож воткнулся в панель стены, а щиток на шлеме нападающего захлопнулся. Теперь у него тоже возникли проблемы, хотя и полегче моих: ему предстояло решить, выдергивать ли нож из стены с опущенным щитком или предварительно его поднять. Я с изумлением увидел, что он попытался проделать и то и другое одновременно — левой рукой поднять надоедливый щиток, а правой вытянуть из стены нож. Но тот глубоко засел меж досок. Чтобы его извлечь, человеку в шлеме требовалось упереться в стену ногой, а для этого нужна вторая рука. Шлеп — и щиток снова на глазах. Возникло ощущение, что мне даровано больше времени, чем я рассчитывал. И решил нападать — сейчас или никогда. Оттолкнулся спиной от стены и взлетел в воздух. Это было ошибкой, так как, подпрыгнув, обнаружил, что не могу управлять полетом. Противник, презрительно хмыкнув, увернулся; я шлепнулся на пол, а он вернулся к своему ножу, который наконец поддался, оказавшись в его руке.

Я попытался бежать к двери, но, поскользнувшись на осклизлых досках, упал на колени. Не лучшая позиция для защиты. Перекатился вправо, ткнувшись лицом в пол, прикинув, что парень ударит влево. Ошибся. Я почувствовал, как нож скользнул справа по ребрам. Однако все-таки я успел быстро перевернуться на спину, а таец с поднятым щитком прыгнул на меня сверху. Я поднял левую ногу и долю секунды подержал на весу. Послышался удивленный вой, присущий лишь самцам моего биологического вида: мое колено угодило ему в пах, щиток захлопнулся и скрыл гримасу муки на его лице. Стойкий парнишка, признал я. Он же, видимо, утратив способность стоять, дышать и мыслить, перекатился к распахнутой двери и вышиб створку. Я слышал, как он пересчитывал телом ступеньки на лестнице и даже — или мне это только показалось? — как хлопает щиток его шлема.

От удара о доски мои колени онемели, моя кровь смешивалась на полу с кровью пожилой дамы. Было скользко, руки и ноги разъезжались. В это время взревел мотор, и мотоцикл укатил прочь.

Я дополз до женщины — у нее оказалось перерезано горло до самого позвоночника. Мне удалось подняться на ноги; перебирая руками по стене, я доплелся до спальни. Как только включил свет, почувствовал на себе взгляд. На этот раз ироническая улыбка женщины на портрете предназначалась лично мне. Проходя мимо, я задержался и посмотрел на нефрит на золотом стерженьке в ее пупке.

Стоя под душем, я взглянул на сочащуюся красной струйкой из раны кровь и почувствовал, что слабею.

Момент истины: кому я доверяю больше? Или если выразить эту мысль иными словами: кто может оказать первую медицинскую помощь? Конкуренция практически отсутствовала. Полковнику звонить бесполезно, поскольку он наверняка пирует в баре и выключил мобильник. В «Скорую помощь» — тоже: в Крунгтепе ее попросту нет. Я достал из кармана визитную карточку Розена и позвонил по телефону в спальне. Сказал несколько коротких фраз сквозь судорожные вздохи боли и повесил трубку.

Я лежал на кровати, и жизнь утекала из моего тела. Не могу сказать, что это неприятное ощущение, хотя каждого все же волнует вопрос, что произойдет затем.

Следует отдать ему должное — Фриц фон Шаффен был абсолютно другим. Прежде всего не пожилым, лет тридцати пяти. И в других отношениях без особых изъянов: высокий, худощавый, симпатичный, с юга Германии, где встречаются как блондины, так и шатены. Фриц был брюнетом с очень светлой кожей. Его единственное увлечение, кроме страсти к хорошей одежде, — английские сигареты, которые он курил, вставив в янтарный мундштук. И, надо признать, делал это с шиком.

Я в первый раз летел на самолете. Четырнадцать часов в брюхе огромной машины, затем волнующая поездка из аэропорта в огромном белом «мерседесе»-такси. Высокий немец обнимал Нонг, она, как пристало ситуации, восторженно ахала, а я глазел на пустынные, черные, как материнские волосы, улицы.

Мы приехали ночью, так что первая экскурсия состоялась только на следующий день, когда мы вышли на улицу. И какой там был воздух! Ни в каком другом городе нет такого свежего воздуха — чистого, как в деревне. После прошедшей зимы деревья покрывались новой зеленью. До этого я ни разу не видел пирамид конского каштана, цветения яблонь, первых роз. Оставалось лишь гадать, что это — в самом деле город или огромный парк с построенными в нем домами? Сады были повсюду: Энглишергартен, Финансгартен, Хофгартен, Ботанишергартен. Казалось, что эти гартены для Мюнхена то же, что уличное движение для Крунгтепа. И внутри каждого был еще отдельный, пивной, биргартен, где они непременно встречали многочисленных друзей и знакомых Фрица. Сначала я решил, что их слишком много. Но потом их число сократилось до трех пар. Они, по моим наблюдениям, все время пили пиво из огромных глиняных кружек, которые я едва мог поднять, и ели с бумажных тарелок цыплят, картофельный салат и ребрышки, а в это время баварские оркестранты в кожаных штанах играли Штрауса. Разумеется, тогда я не мог отличить Штрауса от Гершвина, пока Фриц не начал рассказывать мне о музыке и о других вещах, о которых следовало знать мальчику.

Друзья Фрица блестяще выдержали экзамен, даже Нонг это признала. Ни намека на тевтонскую холодность в отношении смуглолицей женщины и ее сына-полукровки. По их взглядам никто бы не сказал, что они обсуждали (иначе быть не могло) профессию моей матери. Особенно внимательны были женщины, они говорили Нонг, что в восторге оттого, что их дражайший Фриц нашел подругу, которую он и его друзья могут полюбить. Мать мне сказала, что немцы — особая нация, им несвойственна твердолобость, порождающая в других западных странах расизм. Немцы — граждане мира, им неведомы культурные барьеры, и они свободно читают в сердцах людей с других континентов. Хорошо бы тайцы походили на них.

Мы приехали в мае, а в июле Фриц объявил, что мой английский лучше, чем у любого немецкого мальчика. Английский Нонг тоже постепенно совершенствовался — из-за того, что Фриц стал над ней мягко подтрунивать:

— Дорогая, мне очень нравится, как ты произносишь «р». У нас когда-то был комик, он тоже так говорил. Все над ним очень потешались. Зарабатывал большие деньги на сцене и на телевидении.

С тех пор мать не произносила вместо «р» «л», разве только желая подчеркнуть собственную искушенность, смешно передразнивая произношение девушек из бара. Другие изменения были не менее разительны. Хотя даже Фрицу потребовалось некоторое время, чтобы втолковать матери, что «бум-бум» — это не обычное английское слово для обозначения полового акта, а скорее прием, при помощи которого его неизвестный хитроумный предшественник преодолел языковой барьер, сумев объясниться по этому ключевому вопросу.

В июне я подхватил простуду, и Нонг выучила свою первую фразу по-немецки: «Was ist los? Bist Du erkaeltert?»^[16]

В третью неделю июля мать повела меня на прогулку в Энглишергартен. Мы сели, она крепко взяла меня за руку и разразилась слезами. Она одновременно плакала и смеялась.

— Дорогой, не поверишь, насколько я счастлива. Я плачу от радости, что кошмар позади. Мне больше не нужно, ну, ты понимаешь, работать по ночам. И никогда в жизни, если я не захочу, не придется ходить в Пат-Понг.

Я также испытывал облегчение: теперь каждую ночь до самой смерти она будет рядом со мной.

Разочарование оказалось головокружительным. Однажды ночью из спальни рядом с моей комнатой до меня донеслась тайская брань.

— Успокойся, дорогая, — уговаривал Фриц. Снова послышались тайские ругательства и звук от удара, будто бросили что-то тяжелое. — Ты маленькая дикарка! — Это Фриц; слово «Scheisser»,^[17] снова и снова повторяемое Нонг, поток слез, но уже не радостных. — Ах ты, стерва! — снова Фриц. — Ты мне за это заплатишь, грязная, мерзкая обезьяна!

Звук открывающейся и захлопнувшейся двери спальни, торопливые шаги бегущей вниз по лестнице Нонг. Ведущая в сад дверь распахивается и закрывается. Тишина.

Я решил, что ночная поездка в аэропорт, четырнадцатичасовой перелет с разъяренной матерью и Крунгтеп в конце июля — не лучшая перспектива на свете. Видимо, Фриц завел себе любовницу, высокую блондинку, а Нонг обшарила его карманы и нашла улики.

Но нет, меня не выдернули ночью из постели, и Фриц, как оказалось, ни с кем не крутил.

На больничной койке я вспоминал самый решающий момент в жизни матери с гордостью, которая с годами постоянно росла.

На следующий день она появилась в моей спальне одна и все еще в ярости. Велела собирать вещи, но оставить все, что подарил мне Фриц, — игрушки, игры, книги, — и сама поступила точно так же. Фриц настоял, чтобы отвезти нас в аэропорт на своем «БМВ». Выразительные реплики прервали молчание.

В аэропорту мать демонстративно открыла оба наших чемодана и осмотрела каждую вещь, даже надавила на тюбик с зубной пастой, встряхнула кусок мыла и постучала по коробкам, проверяя, нет ли двойного дна. Фриц ехидно прошелся по поводу уровня ее образования и тайского интеллекта в целом, заметив, что еще не было случая незаконной контрабанды наркотиков с Запада в Таиланд. Нонг с истинно тайским упрямством проигнорировала его слова и, зарегистрировав себя и сына на рейс в Бангкок, ушла, даже не обернувшись. Фриц стал для нее историей.

Хотя не совсем. Этот человек известен в бангкокских барах, и через несколько лет вездесущая молва донесла, что он снова выбрал не ту девушку, но на этот раз с катастрофическими для себя последствиями. Она сообщила о его махинациях бангкокским властям, полиция устроила ему ловушку, и Фриц оказался в страшной тюрьме «Бан Кван» на реке Чао-Прая. Я собрался его навестить. Нонг и слышать об этом не хотела. Я настаивал. Может, Фриц и прогнил насквозь, но в течение нескольких месяцев он был мне отцом, да таким, что лучше и не представить. Мы поспорили, и я победил. Утром спустились к реке, сели в лодку, доплыли до последней пристани и оттуда по жаре поплелись к тюрьме.

«Бан Кван» оказалась мрачнее, чем я предполагал. Крепость со сторожевыми башнями, на которых расположились вооруженные пулеметами охранники. Территорию окружали двойные стены. За первыми воротами в нос ударила вонь клоаки, а за вторыми — духовного разложения: насилия, садизма и гниющих душ. Мы прошли в жилой сектор. Фриц был наголо обрит и невероятно худ. Он вышел к нам в поношенной тюремной рубашке и шортах. Тюремный кузнец заковал его лодыжки в металлические кольца, соединив их тяжелой цепью. Фриц поздоровался с нами с прежним, присущим Старому Свету обаянием, поблагодарив за то, что мы к нему пришли.

— Хочу извиниться за то, как вел себя в наш последний день в Мюнхене в аэропорту, — сказал он.

Мать, сохраняя непреклонно суровую мину, кратко отвечала на его вопросы. Свидание длилось недолго — меньше десяти минут.

По дороге домой из тюрьмы мать признала, что я правильно поступил, что настоял на свидании с Фрицем. Она решила, что Будда отомстил за нее, отправив Фрица за решетку и унизив в ее глазах. А когда я чихнул от невыносимой вони, спросила:

— Was ist los? Bist Du erkaeltert?

Фраза прозвучала в моей голове, потому что мать и сейчас повторила ее, наклонившись надо мной и улыбнувшись. Я схватил ее за руку, словно ненасытный любовник, но от слабости почти не мог говорить.

Отойдя от дел, она немного раздалась, грудь стала полнее, плечи шире, теперь ей было пятьдесят, но она не потеряла своего.

И старалась не терять. На ней было малиновое платье, открывающее смуглые плечи и часть ложбинки между грудями, фирменные черные с малиновым кожаные туфли на довольно высоком каблуке, на шее золотой Будда на толстой цепочке, на запястье массивный золотой браслет, в ушах каплевидные золотые серьги. В руке черная с малиновым сумочка, подделка под Гуччи. Глаза довольно сильно накрашены, а аромат духов тот самый, который я запомнил с Парижа, потому что после поездки во Францию она вдвое чаще жаловалась, как трудно обходиться без денег. В волосах — ни следа седины, заплетенная сбоку коса не подколота, а свободно перекинута через плечо, отчего мать похожа на дорогую проститутку. Она села рядом с кроватью и закурила красное «Мальборо».

— Хочешь затянуться?

Я покачал головой.

— Плохо тебе, дорогой? Я бросилась сюда, как только полковник рассказал, что случилось. Что ты делал в том доме так поздно ночью? — Мать поежилась и накрыла ладонью мою руку, лежащую на простыне. — Хирург говорит, что ты поправишься. Он очень хороший человек. Самый длинный порез в Крунгтепе, но неглубокий — вот что он мне сказал. — Она с любовью посмотрела на меня, словно я был мальчишкой и, расшалившись, свалился с лестницы. — Чем тебе помочь? Ты что-нибудь хочешь?

Я посмотрел ей в глаза:

— Мама, меня напичкали лекарствами, я постоянно вижу сны, и у меня галлюцинации. Я хочу знать, кто был моим отцом.

Я задавал этот вопрос ровно девять раз — этот был десятым. И помнил предыдущие попытки так же четко, как запомню и эту, последнюю. Чтобы задать такой вопрос, требовались душевное мужество и определенный настрой. Нынешнее состояние после едва не удавшейся попытки разделаться со мной вполне подходило. Мать похлопала меня по руке.

— Слушай, как только тебя выпишут, давай проведем несколько дней у меня дома в Печабуне. Попьем пива, я приглашу знакомых, поиграем в хи-ло. Если хочешь, достану тебе немного ганжи. Понимаю, насколько на тебя подействовала смерть Пичая.

— Мама…

Новое похлопывание по руке.

— Мне надо собраться с силами. Это в самом деле так, дорогой.

Я вздохнул, удовлетворившись ее сочувственной улыбкой. По крайней мере мать приехала в больницу и собиралась на целую неделю остаться со мной в Бангкоке. Нонг закурила новую сигарету и рассказала мне о похоронах Пичая, которые прошли именно так, как я предполагал: вызывали полицию, чтобы разнять двух дерущихся торговцев яа-баа. Затем она ушла, я уснул, а когда проснулся, в палате находилась агент ФБР и пыталась открыть окно, чтобы вышел сигаретный дым.

— Пожалуйста, не надо, — попросил я. — Мне нравится аромат «Мальборо».

— Вы всегда говорите с матерью по-немецки? — спросила она.

— Нет, только иногда. Если хочется.

— Тайцы изучают немецкий?

— Мы с матерью учились этому языку у одного из наших знакомых, — улыбнулся я.

«Я хочу знать, кто был моим отцом».

Я до этих пор чуть ли не ежедневно задавался этим вопросом, хотя теперь мои навязчивые идеи прятались где-то в глубинах сознания. Я все еще приглядываюсь к белым американцам, которые, как мне кажется, подходят на роль моего отца, но больше не страдаю юношеским фанатизмом. На тринадцатом году своей жизни я ободрал в нашей хибаре угол и месяц за месяцем заставлял мать наблюдать, как я переживаю: оклеивал стены старыми вырезками о вьетнамской войне. Неделю мне казалось, что мой отец с храбростью Супермена сражался в тоннелях Ку-Чи. Затем два месяца считал его летчиком, которого держали в плену в ханойском отеле «Хилтон», но потом узнал, что пилотов освободили уже после того, как я родился. Где он был во время новогоднего наступления? Не среди ли тех разочаровавшихся солдат, которые курили ганжу через стволы своих винтовок? Только в шестнадцать лет я понял, что, несмотря на отчаянные усилия моего неизвестного отца, Америка все же проиграла войну во Вьетнаме. Но к тому времени мой ум был в смятении. Отец, бесспорно, храбрый воин, но он был белым из далекой страны, которому дали приказ убивать таких же, как мать, ее отец и братья, смуглолицых людей (лишь через несколько лет я понял, что вьетнамская война была не расовой, а религиозной). И как быть с творимыми ими зверствами? Моя единственная поездка за рубеж без матери состоялась во Вьетнам. Целую неделю я искал отца в Ку-Чи, Дананге и в Музее военной истории в Хошимине. Мать видела мои муки. Иногда ее губы начинали подрагивать, словно готовились произнести его имя, но она так и не решилась это сделать. Что за страшную тайну хранила Нонг? Неужели отец служил в спецназе и был одним из палачей?

У агента ФБР была отличная фигура, белокурые волосы, кожа — кровь с молоком, и от нее приятно пахло хорошим мылом. Никаких вам парижских духов. Она сообщила мне свое имя — Кимберли Джонс. Я решил, что ей около двадцати восьми лет и она неуверенный в себе человек. Немного сухопарая. Скорее всего из-за усиленной физподготовки.

Я лежал в больнице, какую раньше ни разу не видывал: отдельная палата была похожа на номер в пятизвездочном отеле. За окнами пальмы, банановые деревья, орхидеи, бугенвиллеи, гибискусы и непрестанное шипение автоматической системы поливки. Когда я наконец пришел в сознание, агент ФБР снова была рядом. Сказала:

— С возвращением. Вы потеряли много крови, мы подоспели как раз вовремя.

По тому, как она взбивала постель и время от времени щупала мне пульс, я решил, что она могла бы работать медсестрой.

Когда я в следующий раз поднялся из глубин забвения, где встречался с моим братом, то стул у моей кровати был занят не агентом ФБР, возле кровати сидел полковник.

— Отделался небольшой царапиной? Видно, Будда очень тебя любит.

— Как я выгляжу? — Я побоялся задать этот вопрос агенту Джонс.

— Без носа-то? Так тебе больше идет. — И на мой удивленный взгляд полковник быстро добавил: — Шучу, шучу. — Наклонился и доверительно спросил: — Объясни, обещаю, что никому не скажу, зачем ты убил пожилую даму? Она на тебя напала?

Я откинулся на подушки и снова впал в забытье — и как раз вовремя, чтобы рассказать Пичаю, какой вопрос мне задал наш командир.

Похоже, мать успела повстречаться с полковником в коридоре. Ее глаза поблескивали, когда она пододвигала стул.

— Очаровательный человек. И наверное, очень богат.

— Очень, мама.

— Он пригласил меня на яхту. Так это правда — целый корабль с командой, капитаном, купальной площадкой и прочим?

— Пожалуйста, не соглашайся.

— Я не из-за себя; считаю, что тебе это будет полезно. Ты заслуживаешь повышения больше, чем любой другой коп в полиции. А как продвинуться, если нет связей? Он даже намекнул…

— Если мне предложат повышение таким образом, я откажусь.

Нонг похлопала меня по руке.

— Тогда не говори, что я ничего не пыталась сделать. Ты такой правильный, не представляю, откуда в тебе это.

— Ты-то прекрасно знаешь, от кого во мне это, ведь явно не от тебя. А вот я не знаю, откуда у меня это, потому что ты мне не рассказываешь.

Нонг нервно рассмеялась и снова потянулась за «Мальборо».

— Когда-нибудь расскажу, дорогой. Дай мне немного времени.

Как выборочно действует память! Заповедный остров в Андаманском море, закрытый для всех, кроме копов с роскошными яхтами. Девушек больше, чем я могу сосчитать, они то и дело ныряли с купальной площадки, и от этого их тела все время сияли капельками воды (девушки от всей души наслаждались плаванием). Мы с Пичаем держимся в стороне, нам не по себе. Нас осуждают: не брать взятки — само по себе плохо, а отказываться от дармового секса — это прямой бунт. Плавание состоялось вскоре после пресловутой расправы над торговцами яа-баа, это был корпоративный кутеж с целью укрепления общего духа на случай, если кто-то оробел. Полицейские накинулись на девчонок, и мы с Викорном и Пичаем остались одни пить пиво и смотреть на звезды. Мне показалось, что на яхте среди бархатно-черной ночи полковнику стало спокойно, и, наверное, мы с Пичаем ему нравились. Он включил «Полет валькирий» — единственное произведение западной музыки, которое знал. В ходе убаюкивающего разговора Пичай спросил его о том, о чем любой другой никогда бы не решился:

— Что, черт возьми, для вас значит эта странная музыка?

И в самом пьяном виде полковник хранил в тайне свое военное прошлое. Даже если у него развязывался язык, в сознании оставалось нечто крепче алмаза, некая потайная комната, куда он не решался входить с другими. И в тот раз намекнул лишь отрывочными словами: «ТМ», «вороны», «01», «другой театр», «американский завтрак», «яйца», «Черный Пэт».

Как только Нонг ушла, вернулась хмурая агент ФБР. Она не понимала по-тайски, но, видимо, заметила в коридоре, как мать заигрывала с полковником. Может быть, страдала от культурного шока? Я уже понял, что она не сработается с Викорном.

Она сказала, что привезли компьютер Брэдли, и через несколько минут стала обустраивать на кровати столик и тянуть провода, даже соединение с Интернетом. Кимберли Джонс не заигрывала, я даже подозреваю, что она прослушала в Квонтико специальный противофлиртный курс, и теперь, поминутно наклоняясь надо мной, держалась чрезвычайно напряженно. Когда установили и включили компьютер, положение стало еще хуже: ее грудь то и дело оказывалась у моего лица, и она от этого краснела. Неужели американская культура откатилась лет на сто назад? Мне казалось, американские фильмы эпохи вьетнамской войны демонстрировали более раскрепощенных людей. Хотя это не имело никакого значения. Мы открыли файлы Брэдли, и нас охватил профессиональный азарт.

Вскоре присоединившиеся к нам Розен и Нейп тоже уставились в монитор. Все шло весело и в дружеской атмосфере, пока я не спросил:

— Этот Сильвестр Уоррен — его кто-нибудь знает?

Коллеги моментально умолкли. Я перехватил взгляд Кимберли Джонс, она отвела глаза. Розен кашлянул.

— Отдаю вам должное, детектив, вы умеете брать быка за рога.

Ему на помощь пришел Нейп:

— Понимаете, нам бы не хотелось, чтобы стало известно даже о том, что мы читали электронные письма Уоррена. Во всяком случае, если не обнаружится ничего конкретного.

Розен энергично закивал:

— Именно. Если то, что случилось, — месть на почве вражды между наркодельцами, мы не хотим втягивать в это дело Уоррена. Если все его участие заключается только в том, что он обменивался с Брэдли информацией о некоторых неясных вопросах в торговле нефритом.

Я, приняв самый благостный и скромный вид, переводил удивленный взгляд с одного на другого. Нейп усмехнулся:

— Уоррен — большая шишка. И здесь, и в Нью-Йорке. Он каждый месяц наведывается в Бангкок, его приглашают на приемы в посольство, он вращается в здешнем высшем обществе, особенно в китайской диаспоре. Уоррен — ювелир, торговец произведениями искусства, человек большого размаха. Имеет магазины в Манхэттене, Лос-Анджелесе, Париже, Лондоне и здесь. Неудивительно, что он вступил в контакт с Брэдли, — ведь тот в его деле оказался талантливым любителем, к тому же американец постоянно живет в Таиланде.

— У вас поразительно демократическое общество, если обыкновенный сержант морской пехоты запросто общается с таким воротилой, как этот Уоррен.

Все трое уставились на меня, стараясь понять, не смеюсь ли я. Но я говорил совершенно серьезно. В итоге возникла неловкая тишина.

— У американцев принято разговаривать друг с другом. Эта традиция сохраняется до сих пор. Особенно если разговор приносит выгоду.

Я решил, что ухватил суть, и воспользовался программой, чтобы выбрать некоторые из писем Уоррена и ответы на них Брэдли. Американцы беспомощно молчали, когда я зачитывал тексты вслух:

Я прервался и обвел взглядом склонившиеся над кроватью лица.

— Скажи ему, — повернулся Розен к Нейпу.

Тот прокашлялся.

— Сильвестр Уоррен — человек с большими связями. Он знаком с сенаторами и конгрессменами. Благодаря своему дару находить дизайнеров он обеспечивает драгоценностями не менее тридцати процентов самых богатых женщин и большую часть богатейших мужчин Америки. Знает каждого, у кого водятся большие деньги, жертвует огромные суммы Республиканской партии, чуть меньше — демократам. Время от времени его приглашают в Белый дом. Он знаком с судьями и высокопоставленными юристами. ФБР много лет за ним следит, подозревая в махинациях с произведениями искусства. Но он слишком хитер, и его не удается поймать за руку. Мы не знаем обо всех специалистах по нефриту, но он, безусловно, один из ведущих мировых экспертов. Это его хобби, его страсть и профессия. Уоррен — тот еще плут, обирает только богатых, а богатые не хотят признаваться, что их обобрали. Учитывая сегодняшние приоритеты, Бюро не имеет возможности бросать на подобные дела значительные ресурсы.

Я поцокал языком.

— Следует ли понимать так, что у него самая большая в мире частная коллекция нефрита?

— Да.

— И он время от времени продает изделия из нефрита на аукционе?

— В основном частным образом, но иногда «Кристи» или «Сотбис» выставляют его вещи на аукционы. И это каждый раз оборачивается сенсацией. Появляются люди, которых давно считали умершими. Разумеется, покупка осуществляется доверенными лицами, поэтому публика в неведении, кто именно торгуется.

Розен нахмурился и продолжил рассказ:

— Вашингтон не горит желанием собирать улики против Уоррена, если только эти факты не окажутся столь доказательными, что от него отвернутся все друзья, а это невозможно, поскольку Уоррен не оставляет таких улик — он слишком хитер. Еще одна проблема: если и существуют подобные улики, их следует искать в Таиланде… Мне продолжать?

— Хотите сказать, что у него слишком хорошие связи, то есть если какая-нибудь улика всплывет на свет, на следующий день она исчезает?

Фэбээровцы дружно кивнули.

— Сколько лет мистеру Уоррену?

— Шестьдесят два, но выглядит на сорок с небольшим.

— А карьеру начал в двадцать с чем-то?

— Получил степень магистра по камневедению и еще одну — по китаистике. Диплом писал по последнему периоду империи. Хорошо говорит на мандаринском наречии китайского языка, очень неплохо владеет тайским. — Нейп помолчал и провел пальцем вокруг экрана монитора. — Знает также сватский диалект Шаньтоу.^[18] Это вам о чем-нибудь говорит?

— Это то, откуда явились китайцы чиу-чоу? Они заправляют Таиландом. Держат в руках наши банки и основные отрасли бизнеса. У них наши имена, но они — чиу-чоу.

— Думаю, вы все правильно поняли, — кивнул Розен.

Нейп сделал паузу, изучая выражение моего лица. Я с прилежным видом смотрел на него. Он кашлянул и продолжал:

— Мы не желаем, чтобы это просочилось в прессу, но возможная гипотеза такова: довольно невежественный чернокожий сержант морской пехоты с неожиданным чувством прекрасного где-то после семнадцатого мая девяносто шестого года, через несколько месяцев после приезда, посещает Лаос, где на пробу приобретает один или два необработанных нефрита и заводит свой сайт в Интернете. Сильвестр Уоррен оценивает качество работы и не обращает внимания на тему. В следующий приезд в Таиланд он встречается с Брэдли. Сержант в восторге, что его скромное предприятие привлекло внимание столь значительного человека. В этом союзе он видит возможность поднакопить денег на пенсию. Брэдли понимает, что Уоррену нужен непосредственный контакт с местными мастерами, потомками первоклассных резчиков по нефриту, бежавшими из Китая в сорок девятом году от коммунистов. У Уоррена, разумеется, есть свои мастера, причем лучшие в мире, но он не может пользоваться их услугами для незаконных дел. Брэдли способен предложить людей, готовых выполнить любой заказ, и американский контроль качества. Мы говорим о подделках. Каждый раз, когда музей или частный коллекционер издает каталог, в мире находятся люди, которые копируют и продают лучшие образцы. Нельзя научными способами доказать, что изделие из нефрита поддельное. Определение возраста на основе радиоуглеродного анализа не подходит, на основе термолюминесцентного — тоже. — Он повернулся к Розену: — Я вчера проверял.

Я поднял глаза.

— Но для того чтобы мастерам Брэдли что-то скопировать для Уоррена, им необходимо иметь оригинал.

— Мы об этом думали, — ответила Кимберли Джонс. — Предположили сначала, что Брэдли присвоил какой-нибудь бесценный экспонат из коллекции Уоррена, но решили, что это невозможно: во-первых, ему некуда было бы скрыться, и, во-вторых, он не сумел бы продать вещь и за половину достойной цены. Артефакты являются достоянием гласности, эксперты знают, что и кому принадлежит, вплоть до даты приобретения. Только сам Уоррен мог продать предмет из своей коллекции, будь он поддельный или настоящий.

— И стал бы Уоррен прибегать к помощи змей, чтобы отомстить? — добавил Нейп. — С его деньгами и здешними связями он мог прикончить Брэдли и представить дело так, будто тот умер естественной смертью. Зачем ему лишняя шумиха?

Я тоже на секунду задумался вместе со всеми.

— А что значит слово «транш»?

— Буквально «доля». Видимо, имеется в виду, что Уоррен финансировал эксперимент и передавал Брэдли деньги через своих агентов в Бангкоке. Но, как все богатые люди, он невероятно прижимист и много бы не заплатил. А большой куш — это та морковка, которой он манил сержанта, когда тот изготовил превосходную копию одного из его шедевров.

— Странная игра, если этот Уоррен настолько богат.

— Добро пожаловать в американский капитализм, — прогудел Розен. — Величайшая система, если не считать, что всем всегда мало.

— Всадник на коне… — пробормотал я, но лица моих собеседников остались непроницаемыми. Я терял силы и позволил себе роскошь ввергнуть свое сознание в божественное лоно Будды.

С помощью Интернета и циркулировавших в управлении слухов нам с Пичаем ничего не стоило сложить воедино пьяные слова полковника, но их смысл мы так и не поняли.

«ТМ» — значило «тыловые мудаки», такое прозвище дали участвовавшие в боях военные тем, кто окопался в Сайгоне и оттуда планировал операции провальной войны. «Другим театром» был Лаос, где Америке, в соответствии с международным договором, запрещалось вести боевые действия, но где бомбовые удары были самыми разрушительными. «Воронами» называли самых умелых американских летчиков, которые, презирая «ТМ», вызывались летать из Лонтьена на самолетах-корректировщиках 01. Их маршрут пролегал над зеленкой лаосских гор, куда регулярно просачивались подразделения северовьетнамской армии. Более туманные «американский завтрак», «яйца» и «Черный Пэт» расшифровать не удалось.

Викорн каким-то образом сколотил в Лонтьене некоторое состояние. Большую часть средств он потратил на то, чтобы приобрести должность в Тайской королевской полиции. Ходили слухи о его связях с ЦРУ: наш полковник знал такие тайны, которые управление никому не собиралось поверять.

Нейпу и Джонс потребовалось больше двух часов, чтобы добраться до тикового дома Брэдли и доложить, что всадник на коне исчез. Розен сунул руки в карманы и подошел к окну.

— Кажется, мы обнаружили мотив нападения на вас.

— Но он убегал без статуэтки и не проник в дом дальше коридора.

Американец пожал плечами:

— Потому что вы хорошо вмазали ему. Но потом вернулся или послал кого-нибудь еще.

Я понимал, о чем подумал Розен: если всадник на коне — подлинник, который скопировал Брэдли, Уоррена не удастся исключить из дела. Тяжесть расследования ложилась на толстые плечи американца, что не могло его радовать.

— Вы сделали фотографии или хотите воспользоваться моими? — спросил я.

Он недовольно поморщился:

— Разумеется, сделали.

К середине дня моя больничная палата превратилась в библиотеку. Агенты ФБР принесли все иллюстрированные книги по нефриту, какие только можно было достать в Крунгтепе. А фотографию статуэтки всадника на коне отправили по электронной почте в Квонтико. В моей комнате стояла восхитительная тишина напряженного коллективного труда: мы старательно искали улики, рассматривая цветные страницы и сравнивая изображения с фотографией всадника на коне. Неужели таким способом ищут преступников на Западе? Раньше мне не приходилось делать ничего подобного, и новый подход в деятельности правоохранительных органов доставлял утонченное удовольствие: никто не стрелял, не угрожал и не предлагал взяток.

Нейп и Джонс одновременно торжествующе вскрикнули. И Нейп, поспешив поделиться своим энтузиазмом с Розеном, показал иллюстрацию в книге.

— Ну что я вам говорил? — повернулся ко мне Розен и ткнул пальцем в загадочную подпись под фотографией:

В этот самый момент подал голос мобильный телефон Розена. Я обратил внимание, что для своего аппарата он выбрал музыкальную тему из кинофильма «Звездные войны». А я для своего — из «Голубого Дуная» (что свидетельствует о том, что я всего лишь самозванец в западной культуре, наивный турист с устаревшими музыкальными вкусами. Не могу понять, почему я не предпочел «Звездные войны», ведь этот фильм мне нравится больше). Своего собеседника Розен величал «сэр» и как-то сразу посерел и осунулся лицом.

— Мы не включили его в сферу следственных действий, сэр… Совершенно верно… Направили по электронной почте фотографию статуэтки, найденной на месте покушения на здешнего детектива, который занимается расследованием этого дела… Понимаю, что убийство Брэдли выглядит как месть наркодельцов, однако… Статуэтку украли из дома Брэдли, сэр… Мистер Уоррен обменялся с сержантом несколькими электронными письмами… Разумеется, связь вовсе не обязательна… Нет-нет, я не хочу снова облажаться… Вы правы: ни мне, ни Бюро шумиха ни к чему… Предоставить все местной полиции? Это именно то, что я делаю. До свидания, сэр.

Розен сложил телефон, посмотрел на меня, и его глаза блеснули.

— В Квонтико отказываются комментировать посланную фотографию. Там утверждают, что изображение недостаточно четкое.

Такой цинизм заставил Нейпа поморщиться. Но больше всех мне стало жалко Кимберли Джонс. Она выглядела пристыженной и не решалась повернуться в мою сторону.

— Человек чуть не погиб, — едва слышно сказала она Розену.

— Но я не американец, — мило улыбнулся я ей.

Последовала долгая пауза, наконец Розен прервал молчание:

— Похоже, вам придется разбираться самому. Если потребуется, Кимберли будет с вами. Поможет во всем… что не касается Уоррена. — Он пожал плечами.

— Вы мне по крайней мере можете дать фотографию этого Уоррена?

Все трое американцев насупились.

— Разумеется, — осторожно ответила Джонс. — Любую из тех, что были сняты во время общественных мероприятий. Таких, наверное, не меньше тысячи. Только в Белом доме его фотографировали множество раз. Хорошо?

— Хорошо, — согласился Розен. — Только чтобы никто не понял, что они исходят от нас.

— Я помещу их в плотный коричневый пакет, — иронически хмыкнула Кимберли, покосившись на начальника.

«И зачем мне все это?» — ясно читалось во взгляде Розена.

Нонг сидела и наблюдала, как медсестра меняла мне повязки. Пока медсестра была в палате, мать держала себя в руках, но как только осталась со мной одна, разразилась слезами. И, вытирая глаза, проговорила:

— Тот, кто сотворил с тобой такое, умрет нехорошей смертью.

Нужно ли мне объяснять вам? Взгляните на это дело так. Время идет к старости, и ваши грехи постепенно накапливаются, но, учитывая жалкие карты, сданные судьбой при рождении, человек ни за что на свете не сможет вести себя иначе — неизбежно приходится расплачиваться по своему кармическому счету. Вы считаете, что теперешний кармический период оказался слишком суровым? Тогда посмотрите на безногого попрошайку, который сидит на своей ужасной тележке и собирает на тротуаре милостыню. В прошлой жизни он был совсем не таким, как вы теперь, даже можно сказать, что по сравнению с вами вел себя как ангел.

В момент смерти личностные покровы спадают и в безжалостном свете становится видна работа кармы. В следующей жизни у вас изуродована ступня? Это оттого, что на футбольном поле вы толкнули лучшего друга. Кривые зубы размером с могильные камни? Это из-за злого чувства юмора. А ранняя смерть от лейкемии — из-за алчности.

Умереть хорошей смертью — значит достойно продолжить лучшую жизнь в лучшем, чем в нынешней ипостаси, теле. Последствия дурной смерти предсказать трудно. «Ты умрешь нехорошей смертью» — сильное проклятие. «Пошел ты к такой-то матери» — по сравнению с ним, можно сказать, благословение.

Нонг оставалась со мной, пока меня осторожно пересаживали в кресло-каталку и везли по коридору к лифту и дальше в сад. Это был мой первый выход на улицу, и я настоял, чтобы быть поближе к поливальной системе. Мне нравилось ощущать на лице струйки воды. Это было как возвращение в детство, но в обстановку куда получше, чем та, которая меня когда-то окружала. Это только я или мы все воображаем, что наши первые годы должны пройти среди цветов в волшебном саду? Меня удивило, что мать, как будто прочитав мои мысли, взяла меня за руку и улыбнулась. Через два дня меня должны были выписать. За стенами больницы злой город точил когти, как дикий зверь, и мне не хотелось возвращаться в грубую действительность. Но просить подержать меня здесь подольше — это не по-мужски.

Пришел больничный дежурный и разложил на столе книги по искусству. Через несколько минут явился Розен. Выражение его лица было немного странным, как будто чувство стыда боролось в нем с желанием выслужиться. В присутствии матери он вручил мне фотографии в плотном коричневом конверте, на котором не было ни орлов, ни других опознавательных знаков. Розен пробыл недолго и вскоре ушел. А через несколько минут, сославшись на что-то незначительное, поднялась и Нонг. Ей наскучило в больнице, и были неприятны запахи лекарств. Она принадлежала миру по другую сторону стены — сильному, алчному, все гребущему под себя городу.

Взглянув на фотографии, я понял, что Розен решил проиллюстрировать свою характеристику этого человека: вот Уоррен с первым Бушем, вот с Клинтоном (дважды), вот со вторым Бушем. На каждой последующей он становится все старше и выглядит более лощеным. Я не предполагал, что ювелир может казаться сделанным из стали, и он производил такое впечатление, словно каждый раз в Розовый сад его приводила несгибаемая воля. Клинтон высок, Уоррен такого же роста, но более худощавый. Глаза серые с голубизной, редеющие светло-каштановые волосы с элегантной сединой. Ровный загар, филигранная золотая цепочка на левом запястье и манеры человека, которому не приходится ни на чем настаивать. Он выглядел более умудренным, чем президент. Мне показалось, что я даже ощущаю запах его одеколона. Его улыбка на всех фотографиях говорила одно и то же: «Я переживу и этого президента». Я положил фото на одну из стопок книг и почувствовал, что устал. Вздремнул пару минут, а проснувшись, вновь ощутил прилив сил. Взял фото и поднес к глазам. Может, это власть Белого дома подхлестнула стремление к расследованию. Иногда, когда мы больны, разум освобождается из темницы тела и пускается в свободное плавание. В этот день я почувствовал, что мой разум вновь возвращается обратно.

— В чем дело? — спросила Кимберли Джонс, когда вошла в палату и, встав за моим креслом, перехватила мой взгляд, который я в тысячный раз бросил на Уоррена. — Вы так хмуритесь, словно знаете его.

Как ей объяснить? Я не смог ей сказать, что на каждом снимке за фигурой Уоррена разглядел духовным зрением знакомую темную фигуру.

В скромном жилище Кэт царил запах сандала от ритуальных палочек. Она, как и я, жила в одной комнате, которую только благодаря нашему природному оптимизму называла квартирой. Хотя ее комната была на несколько дюймов больше моей. Портрет нашего обожаемого короля висел на том же самом месте, что у меня, а алтарь Будды находился у двери высоко на полке. Я смотрел, как она трижды отвесила Будде поклон, держа между ладонями курящиеся благовонием палочки: не иначе возносила молитву за удачу. На ней был свободный домашний халат, и, как я заподозрил, ничего под ним.

— Сончай, мне надо потренироваться. Прошлым вечером я промазала в пять шариков. Не возражаешь? Как в старые добрые времена. Ты рассказывал матери, как помогал мне? Я — нет. Боялась, она на меня разозлится за то, что я развращала твой юный ум. — Кэт пересекла комнату и достала из шкафа пластиковую коробку для завтраков.

— Говорил несколько лет назад. Она решила, что это очень забавно, и спросила, не заходило ли у нас дальше тренировок. Ведь не заходило, я правильно ей сказал?

— Сончай, тебе тогда было всего десять лет, я не такого рода женщина.

— Мать заметила, что я недаром бесился в юности, если мое первое знакомство с интимными органами женщины сводилось к тому, что я наблюдал, как из них пуляли дротиками.

— Не так уж и плохо, если послушать, что некоторые мужчины говорят о женщинах. Ты ненавидишь женщин?

— Нет. Зато ты ненавидишь мужчин.

— Не будем вдаваться в эту тему. Я ненавижу мужчин в принципе. А тебя, например, люблю. Ты помогал мне с моим представлением.

Она достала из коробки алюминиевую трубку и пачку презервативов. Презервативы дала мне, а сама легла на циновку на пол. Пока Кэт прилаживала трубку, я отошел в другой конец комнаты и надул презерватив так, что он стал длиной примерно с фут. Кэт стыдливо одернула одежду, чтобы стрелять, как лучник из крепости, не блистая телесами. Я отставил презерватив как можно дальше от лица, а она вложила дротик в трубку. Казалось, она даже не шевельнулась, но в следующую секунду надутый презерватив лопнул и дротик воткнулся в стену. В этом месте на штукатурке уже было множество дырочек и сколов.

— Не понимаю, почему ты не купишь себе мишень для дротиков?

— Клиенты обычно покачивают шариками. Нервничают. Думаю, я их пугаю. Мне надо тренироваться попадать в движущиеся предметы. — Кэт хихикнула.

— Ты ненавидишь мужчин из-за Брэдли?

— Чушь! — На этот раз дротик угодил в деревянную дверь, далеко от презерватива, а я заметил сокращение мышц в нижней части живота. — Я ненавижу мужчин из-за моего первого и единственного мужа. Понимаешь, я ревнивая, собственническая натура, а он был водителем мототакси, возил людей по всему городу, особенно в бары и массажные салоны. Думаю, в Крунгтепе не было ни одной шлюхи, которую бы он не трахнул. Господи, мне тогда было всего семнадцать лет. Тайские мужчины утверждают, что любят женщин, но они любят не женщин, а трахаться с женщинами. Даже не так: любят все запретное, новое, неиспытанное. Сходят с ума по малолеткам хлеще любого фаранга. А я однолюбка. Отдаюсь раз и только одному. Поэтому я решила: у меня не будет другого мужчины. Научилась стрелять дротиками. А пока тренировалась, перещелкала целое войско надувных членов. Хотя всегда найдется то, во что можно пострелять.

— Но ты же знала Брэдли?

— Да. Не хотела говорить об этом на Нана-плаза. Немного болезненная тема. Он — американский морской пехотинец. Брэдли убедил меня дать мужчинам еще один шанс. Пять лет назад регулярно посещал Нана-плаза. Он один из тех иностранцев, которые, попав туда, не верят своим глазам и несколько месяцев не могут оторваться от этого места. Но затем очарование начинает рассеиваться. Он был человеком сильного характера. Великолепным и очень черным — разве такого забудешь? Объявил мне, что он не как все. Дура я набитая, правда? Неужели больше никто не узнал его на фотографии?

— Разве много женщин работают в барах по пять лет? Скажи, чем он отличался от других?

— Держался уважительно. В нем не чувствовалось этой смеси похоти, боязни и презрения. Казалось, он любил женщин, считал, что с ними можно дружить. Его обожали во всех барах.

— Он тебя снимал? Платил за тебя пеню в баре?

Бах! Отличный выстрел. Дротик пронзил самую середину презерватива и пригвоздил его к стене, где он и остался висеть — сморщенный, разодранный, безжизненный.

— Конечно, нет, я же тебе говорила. Я не хожу с мужчинами даже ради того, чтобы продать свое тело. Это другое. Я выступаю на частных вечеринках и таким образом зарабатываю деньги. Представление в барах — это лишь реклама. Мой агент сразу предупреждает клиентов: «Только не трогать. Эта дама не на продажу. Она покажет вам свое искусство, может пообщаться, если хотите, даже посидеть на коленях — но это все». Обычно агент очень строг на этот счет. Но пять лет назад он позвонил мне и сказал, что договорился о вечеринке и плата будет вдвое больше, чем всегда. Он не объяснил, по какой причине, и у меня возникли подозрения. «Фаранги?» — спросила я. «Нет», — ответил агент. «Ты предупредил, что не будет никакого секса?» «Да, — успокоил он меня, — все оговорено, никакого секса».

Я начал чуть-чуть покачиваться, надутый презерватив болтался на расстоянии вытянутой руки. Кэт немного помолчала и слегка приподнялась.

— Это произошло в отеле «Дусит Тани». Номер на третьем этаже для частных мероприятий — думаю, очень дорогой. Там и состоялась вечеринка. Для меня даже устроили поворотную сцену. Это случилось вскоре после того, как меня показали по телевидению. Наверное, участникам вечеринки захотелось посмотреть вживую то, что они увидели на экране, — кажется, это был канал Би-би-си. Я исполнила роль, не слишком обращая внимание на заказчиков. Сосредоточилась на шариках. Но как не заметить черного великана среди кучи крестьян! — Она произнесла последнее слово с презрением. — Даже не крестьян — горцев. Только что спустившихся с вершин дикарей. Они мерзко напились и полностью распоясались. Когда кто-то из них подошел к сцене, решив меня потрогать, я начала думать, как удрать. Один из них показался мне знакомым, словно я его уже видела, только не могла припомнить где. Может быть, в газетах. Я решила, что это один из наркобаронов с приграничных территорий. Он был главным, на всех покрикивал, а когда приказывал, другие сразу останавливались, что бы ни делали, и слушали. Прямо как в кино, когда старший бандит приструнивает остальных. Двое настолько нализались, что стали договариваться, как взять меня прямо на сцене, чтобы помост продолжал вращаться. А главному на их слова было наплевать. Я в первый раз оказалась в подобной ситуации и подумала: «Ну вот и докатилась», — мысленно приготовившись к групповухе. Собственно, это профессиональный риск, рано или поздно со всеми может случиться.

Лопнул еще один презерватив.

— Когда они достали свои приборы и стали сравнивать, я поняла, что ночка мне предстоит не из легких. И тут встал чернокожий, вышел на сцену и снял с себя рубашку. Тропический фасон, с яркими ананасами и манго и очень большого размера. Он накинул рубашку мне на плечи, и я закуталась в нее до самых лодыжек. — Кэт рассмеялась. — А другим заявил: «Ребята, она моя. Договорились?» — Кэт полезла в коробку и взяла новые дротики. — И эти дикари из каменного века даже не пикнули. Никто не решился связываться с черным великаном. Он отвел меня в раздевалку и сказал: «Теперь тебе лучше уйти. Как насчет того, чтобы встретиться завтра?» — Она снова рассмеялась. — Я не стелюсь перед мужиками, но мне тогда исполнилось тридцать шесть, и я вдруг подумала, не слишком ли я была строга к ним последние двадцать лет. Он спас меня от кошмара и, честно говоря, был неотразим.

Тренировка, судя по всему, закончилась. Кэт встала и убрала в коробку дротики, алюминиевую трубку и презервативы.

— Ну и как все прошло?

— Как прошло? Необычно. Я решила, что он настоящий джентльмен: накормил меня ужином, обращался, словно с дамой. Не спешил уложить в постель. Будто хотел что-то понять, составить представление о тайских женщинах, о том, что нами движет. Мы переспали только во время третьего свидания. — Кэт поджала губы.

— Расскажешь?

— О том, как мы трахались? Это входит в твое расследование? Мне показалось, что он разочаровался. Как и большинство мужчин, решил сначала, что я не похожа на остальных, и ждал в постели чего-то необычного — двух влагалищ или какой-нибудь диковины в этом роде. Я ему объяснила, что придумала свое представление именно потому, что застенчива, не знаю, как удовлетворить мужчин, и не понимаю, чего они хотят.

— А тебе самой каково с ним было?

— Совсем не так, как до него. Но я не специалист в таких вопросах. Девочки утверждают, что большинство мужчин только и хотят засунуть, сделать все по-быстрому и кончить. Он вел себя совершенно иначе.

— Можно поподробнее?

Кэт покосилась на меня:

— Это тебя заводит? Горишь желанием услышать, как подобные ему мужчины обращаются с женщинами? Наверное, он привык, что его обожают. Лежал и, казалось, ждал, что я сделаю всю работу за него. Видимо, женщины за ним так и бегали. Или это секс по-американски. Не знаю.

— Какого размера у него был член?

Кэт зажала ладонью рот.

— Обычного. То есть я хочу сказать, если бы его член был пропорционален его росту, то он бы меня разорвал надвое. Нормального размера. Больше, чем у тайцев, но как у всех фарангов.

— Так вы все-таки занимались любовью?

— Конечно. Но только один раз. И я не получила удовольствия, потому что все время боялась, что разочарую его, что он ждет от меня суперэкзотического безумного секса. Вбила себе в голову, что никуда не гожусь. — Она вздохнула. — А потом, чтобы доставить ему удовольствие, спросила, не хочет ли он, чтобы я постреляла дротиками. — Она рассмеялась. — Решила, что ему понравится, и захватила с собой дротики. Никогда ведь не знаешь, что потребуют мужчины от такой женщины, как я. Мне казалось, что он не прочь посмотреть представление, сделать меня своей сексуальной игрушкой. Но он не просил. Хотел, чтобы я сама решала, как себя вести. В каком-то смысле он был похож на женщину. Стрельба дротиками — единственное, что интересовало во мне мужчин.

— И ты устроила ему представление?

Кэт печально кивнула.

— Он сразу оживился. Оказывается, он этого ждал. Заранее купил мишень для дротиков, уложил меня на кровать, снял видео крупным планом. Он заранее все спланировал, но просить меня не хотел. Не понимаю, кем он был: джентльменом или своего рода романтиком. Но считал, что все должно быть превосходно организовано — освещение, положение камеры, — все. Вот тут он по-настоящему возбудился. Однако любовью мы больше не занимались. — Кэт помолчала. — Больше всего мне запомнился шелк.

— Шелк?

— Да. У него все было из шелка превосходного качества и очень красивого цвета. Он повязал мне на голову шелковый шарф, а другой — себе и все время твердил, как ему нравится это ощущение, просил потрогать и проникнуться. Слов нет, ощущение приятное, но это всего лишь шелк, и я от него не заводилась. Сцена напоминала восточный гарем: он такой черный с пурпурным шарфом на голове. Когда я уходила, Брэдли подарил мне шарф. Хотел дать денег, но я отказалась. Мне стало грустно: я думала, что влюбилась в него, и мне хотелось, чтобы наша связь немного продлилась. Но меня расстроило, что он захотел снять видео и в этом смысле повел себя, как все.

Я вынул из кармана фотографию и показал Кэт. Она вздрогнула.

— Я никогда ее не видела, но слышала о ней. Ты же знаешь людей, им нравится наблюдать, как страдает ближний. Года через два после той ночи с Брэдли мне говорили, что встречали его с одной и той же женщиной. Судя по тому, как ее описывали, это, должно быть, она. Вряд ли в Крунгтепе найдется еще одна такая же. Какое тело! Не стоит осуждать его за то, что он предпочел ее. Теперь, когда все осталось в далеком прошлом, я могу признать: эта шлюха выглядит просто фантастически!

— Ты не слышала, где она работала?

Кэт покачала головой.

Я уже собирался уходить, когда мне пришло в голову достать из кармана фотографии Уоррена. Я показал ей самую последнюю: Уоррен с Джорджем Уокером Бушем во время приема в Розовом саду. Глаза Кэт перескакивали со снимка на меня. Страх? Скорее, оцепенение. Она положила ладонь мне на руку.

— Дело касается его? В таком случае мой тебе совет: брось расследование.

— Почему?

— Ты слышал термин «специальный заказ»?

— Конечно. Он один из этих?

— Самый-самый. В свое время его очень хорошо знали в барах. Стоило ему приехать, и слух об этом сразу же распространялся повсюду. Он платил большие деньги девушкам, если они соглашались пойти с ним. Но никто из них не шел с ним во второй раз. Они держали язык за зубами, так что о том, что происходило, можно было только гадать. Фаранги нас, тайцев, не понимают. Они считают, что раз девушка себя продает, значит, у нее нет ни чувства собственного достоинства, ни определенных моральных рамок. А правда чаще всего как раз в обратном. Такие женщины, как твоя мать, — люди, свободные духом. Ты можешь себе представить, чтобы Нонг долго держалась на обычной работе или позволила помыкать собой мужчине? Женщина продает свое тело потому, что это безопаснее, чем выходить замуж за грубого пьяницу, который таскается по шлюхам и трахается без всякой защиты. Так вот, с этим никто не ходил во второй раз, по крайней мере я так слышала.

— А затем он внезапно прекратил появляться в барах?

— В середине девяностых сюда хлынули русские девушки из Сибири. И они соглашались на его штучки, что бы он им там ни предлагал. Они прекрасно знали, что такое «специальный заказ». Все организовывали их сутенеры, и у него отпала нужда ходить в бары. Сибирячки — девки крутые. Наверное, из-за климата.

Лачуга Кэт очень похожа на мою, разница лишь в том, что рядом нет ни реки, ни чего-то другого, что радовало бы глаз. Я стоял на краю рукотворной пустыни, поджидая такси и раздумывая, не является ли эта пустошь одним из предметов импорта с Запада. И не скупили ли мы беспечно по своей тупоголовой привычке хватать без разбора все западное целые куски Сахары? К счастью, у меня был с собой портативный радиоприемник, и, дожидаясь такси, я слушал шоу Пайсита Сритабота. Выступала женщина, профессор социологии, она говорила о проституции таким авторитетным тоном, что впервые Пайсит ее не перебивал.

— В этот термин вкладывают самый разный смысл. В наши дни многие студентки колледжей и университетов получают деньги от так называемых сладких папиков — мужчин, фарангов или тайцев, которые оплачивают расходы девушек и даже назначают им своеобразную зарплату в обмен на право спать с ними в любое время. В этом нет ничего незаконного, однако девушки, по сути, продают свое тело. Если «сладкий папик» недостаточно богат, чтобы покрыть все расходы своей содержанки, она берет себе второго, а иногда и третьего. Часто девушки имеют по три мобильных телефона, чтобы, разговаривая с любовниками, случайно не перепутать их имена. Или, например, женщины с рисовых плантаций в Исаане. Они слышали, что в больших городах можно зарабатывать хорошие деньги. Эти женщины приезжают туда на выходные, болтаются в барах, снимая одного, может быть, двух клиентов. Те сразу же понимают, что их спутницы не имеют ни малейшего представления об иностранцах и совсем не говорят по-английски. А женщины, приходя в ужас от предложения заняться оральным сексом, первым же автобусом уезжают на свою ферму и больше никогда не появляются в городе. Или настоящие профессионалки — опытные, привлекательные девушки, которые в буквальном смысле слова обводят мужчин вокруг пальца. Они, как правило, получают средства от нескольких живущих за рубежом иностранцев. А те, разумеется, не подозревают о существовании друг друга и платят девушкам, чтобы те держались подальше от баров, ожидая их приезда в отпуск. Но девушки, однако, продают себя каждую ночь и имеют доход больший, чем дипломированные специалисты среднего уровня, например юристы или врачи. Еще есть «путешественницы». Они выезжают за рубеж зачастую по фальшивым паспортам, которыми их обеспечивает местная мафия, она же организует визы в такие страны, как Великобритания и США. В Лондоне, Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Чикаго, Париже, Гонконге, Берлине, Токио и в Сингапуре такие девушки, если у них есть определенный талант, могут зарабатывать в год до 180 тысяч долларов. Они не платят налоги и, отложив значительные суммы, через несколько лет возвращаются на родину, вливаясь в ряды обеспеченных сограждан. Бывает, девушки попадаются на обман. Например, если потребовались деньги, чтобы оплатить счета за лечение матери или отца. Они берут в долг и в результате оказываются в публичном доме здесь или в Малайзии. По сути дела, это сексуальные рабыни. Случается, что им приходится обслуживать клиентов каждые двадцать минут и работать по двенадцать часов в сутки, пока они не отдадут долг. И наконец, проститутки при бассейнах. В этом деле нет равных филиппинкам, но и наши постоянно совершенствуются.

— Не понимаю, при чем тут бассейны и проституция.

— Тайские бассейны, их используют в качестве приманки. Не каждый фаранг любит ходить по стрип-барам или целый вечер надуваться пивом. Бассейны призваны охватить эту часть рынка. Они нравятся застенчивым людям, знакомства завязываются как будто случайно. Все выглядит так, словно это отпускной роман, только длится он не неделю, а всего одну ночь.

— Понятно.

— Нельзя сравнивать судьбы, умонастроения и образ жизни разных категорий девушек, но поскольку все они проститутки, мы говорим о них как о чем-то едином. А это неправильно. Истина в том, что проституция выполняет несколько функций. Это некий суррогат социального обеспечения, медицинского страхования, кредита на образование, а также прибыльное увлечение и материальное благополучие, которого хотят добиться многие современные женщины. Проституция способствует поступлению в нашу страну большого объема иностранной валюты, а это значит, что правительство никогда не станет серьезно бороться с ней.

— Понятно, — повторил Пайсит довольно мрачно. — А теперь скажите, какой процент тайских женщин занимается этим ремеслом?

— Огромный. Если не учитывать пожилых и тех, кто по своим физическим данным не подходит для этого, получается, что двадцать процентов женщин, способных продавать свое тело, идут на это. А если принять во внимание феномен «сладких папиков» и возможность работы за рубежом, то еще больше.

— То есть мы, как нация, зависим от этой торговли?

— Я не хочу преувеличивать или выставлять этих женщин героинями, однако без их труда мы были бы беднее.

— Есть ли в тайских женщинах нечто такое, от чего они быстрее втягиваются в эту торговлю?

Смех.

— Фаранги особо отмечают, насколько мы красивы и то, что у нас нет комплексов, присущих многим западным женщинам. Запад пытается превратить секс в религиозный опыт, а для нас это все равно что почесать там, где чешется. Боюсь, мы не настолько романтичны, как о нас думают. И немного странные. В других государствах, например в Японии и Южной Корее, проституция с ростом экономики заметно идет на спад. А у нас наоборот: если экономика идет вверх, число проституток не убывает, а возрастает.

Когда подъехало такси, я выключил беседу Пайсита с его гостьей, но еще некоторое время оставался под впечатлением рассказа о женщинах с рисовой плантации Исаана. Представил, как им неудобно без саронга, в мини-юбке или черных леггинсах и черном топике, которые стали почти что униформой этой профессии. У них, наверное, короткие мускулистые ноги, а зад немного грузен. Их ожидания вовсе не соответствуют действительности, когда, провожая взглядом белых мужчин, они прикидывают, кто же из них станет их спасителем. На широком, открытом лице характерный для северных племен расплющенный нос. Я так и вижу изумление женщины, когда ее первый клиент пытается познакомить ее с искусством фелляции, и нежелание поверить, что он говорит серьезно и люди способны на такие вещи. В мыслях вместе с ней бегу на автовокзал и в ожидании идущего в ее родную деревню автобуса испытываю острое отвращение к городу. Понимаю, что люблю ее, хотя никогда не встречал. И еще понимаю: если нас кто-нибудь и спасет, то только такие, как она.

По дороге к себе в берлогу я размышляю о своем пенисе. Нет, не только о своем — мои мысли были обо всех обладателях этого предмета. Рано или поздно любой мужчина оказывается на перепутье: сделать ли его средоточием всей жизни или использовать в надутом виде лишь по особым случаям. И тот, кто выбирает первый путь, неизменно приходит к убеждению, что единственная функция его партнерши заключается в том, чтобы тешить его орган во всей его славе. Пока он действует, его можно вводить куда угодно и кому угодно. Я обнаружил, что думаю вовсе не о своем члене, а о члене Брэдли — человека, который выставил на своей странице в Интернете замечательный фаллос. А что можно сказать о его компаньоне Сильвестре Уоррене, который играет настолько жестко, что его забавы способны выдержать только сибирячки?

Мне исполнился двадцать один год и я уже работал полицейским, когда навестил Фрица во второй раз. Поехал один, ничего не сказав Нонг о своем визите. К тому времени он сидел в тюрьме уже более одиннадцати лет, и его превращение из молодого обходительного европейца в высохшую развалину вполне завершилось. Он совсем облысел, на голове осталось лишь два клочка волос, а белую сияющую макушку избороздили морщины. Его суперчувствительность к языку тела собеседника создавала впечатление исключительной хитрости, граничащей с безумием. Если я касался уха, чесал нос, кашлял или поднимал глаза к потолку, он реагировал так, будто речь шла о его жизни. Меня погнала в тюрьму прихоть — вечное желание найти отца. Он вышел в цепях из бесконечных глубин решеток в свою половину комнаты для свиданий с надеждой, что явился спаситель, который вытащит его отсюда. Никогда еще двое мужчин при виде друг друга не испытывали такого разочарования. И никогда через пять минут не хохотали до упаду. Его родственники от него отказались, ближайших друзей после его ареста и обвинения в трафике героина взяли под стражу в Германии. На свободу они вышли раньше — Фрица осудили на пожизненное заключение, — но никто из них не пожелал навестить его. Я уходил с убеждением, что я единственный, кто способен спасти его разум.

Через одиннадцать лет я ехал сюда в шестьдесят первый раз, но перед тем, как мы оказались у сторожевой башни, я попросил таксиста остановиться и купил шесть блоков по двести сигарет. Сам Фриц курил местные сорта, но марка «555» считалась в тюрьме ценной валютой. Еще я купил пачку красного «Мальборо» и у тюрьмы снова велел шоферу задержаться, чтобы на заднем сиденье автомобиля кое-что сделать. У Фрица имелись деньги, по тайским понятиям он считался вполне богатым человеком, однако воспользоваться ими в тюрьме было отнюдь не просто. Каждый заключенный, если желал, имел право открыть счет, но сумма, которую можно снимать ежедневно, строго ограничена. Сначала я приносил Фрицу его деньги, которые обменивал на тысячебатовые купюры: я сворачивал их так плотно, что мог просунуть по паре сквозь решетку в зоне свиданий каждый раз, когда приходил его навестить. Но проблема заключалась в том, что в тюрьме требовались банкноты меньшего достоинства. Тысяча батов — сумма просто немыслимая, у сокамерников появлялось непреодолимое желание убить владельца денег, а бумажки забрать себе. Теперь я вытряхнул табак из десяти сигарет «Мальборо», засунул внутрь крепко скрученные стобатовые банкноты, заполнил концы табаком и положился на удачу. До этого мы еще ни разу не попадались. Мое полицейское удостоверение избавляло меня отличного досмотра в тюрьме, но других посетителей, особенно фарангов, обыскивали.

Каждый раз, когда охранник уходил за Фрицем, наступал момент неопределенности. Жив ли он или не выдержал очередных побоев? Не попал ли в больницу с ВИЧ, уколовшись грязной иглой? Не заразился ли от заключенных другой смертельной болезнью? Не амнистировал ли его король? Но вот Фриц появляется, поддерживая тяжелую металлическую цепь на ногах зажатой в левой руке бечевкой, поэтому кажется, что он ведет на прогулку собаку. Официально в «Бан Кван» не заковывают ноги в цепи, но эта весть еще не дошла до охранников в блоке, где содержат Фрица. Он садится по другую сторону решетки, и цепь со звяканьем падает на пол.

Удивительно, но он уже слышал о смерти Пичая и выразил мне соболезнования. Процесс старения, который так бурно начался в первые годы его заключения, внезапно остановился несколько лет назад, словно развивался только для того, чтобы придать ему обличье хитрой рептилии. И теперь он был похож на морщинистую черепаху в возрасте где-нибудь от пятидесяти до двухсот лет. Фриц поблагодарил меня за «555», которые охранник успел проверить и передать ему, и скользнул взглядом по моему лицу. Я понимал, что он не обычный человек и никогда таким не станет, хотя теперь предпочел бы незаметную жизнь одного из миллионов ничем не выдающихся обывателей среднего возраста, которых раньше так презирал. По его нервной настороженности я догадался, что он прочитал мои мысли. И не благодаря какой-то сверхъестественной способности, а развившемуся до невероятной степени умению разбираться в выражении лица.

— Я почувствовал, что ты сегодня придешь. Увидел белую птицу сквозь щель в потолке и понял, что это ты. Видишь, я совсем превратился в тайца.

— Ну, как дела?

Фриц потянул бечевку и побренчал цепью.

— Отлично. Меня повысили — что на это скажешь?

— Произвели в осведомители? Заставили стучать?

Он презрительно фыркнул:

— Обижаешь. Разве я похож на стукача? Наконец поняли, что можно воспользоваться моей немецкой работоспособностью и пунктуальностью, и поставили старшим над нашим маленьким районом красных фонарей.

— Сюда приводят девушек?

Фриц пожал плечами. Он говорил чрезвычайно быстро и громким шепотом, как экспансивный гений или сумасшедший.

— Оказывается, ты не все знаешь о своей стране. Разумеется, девушек сюда не пускают — их бы здесь разорвали. Я говорю о свиноферме. Твой народ страдает гомофобией, ты слышал об этом? Свинья котируется в двадцать пять раз выше, чем боров, сдается на короткий срок, всего на полчаса. Мне доверили вести бухгалтерию, и я, конечно, очень пунктуален, что касается денег и времени. Даже соорудил маленький электрический звонок, чтобы человек знал, что через пять минут его срок кончается. — Фриц взмахнул руками. — Такое доверие — большая честь. В прошлом году меня поставили на тараканий проект, и я увеличил производство на тысячу процентов. Качество питания и уровень здоровья в тюрьме неизмеримо выросли. Я всегда был в высшей степени деятельной натурой.

Я кивнул — настолько незаметно, что сам не поверил, что можно уловить этот мимолетный жест. Фриц почесал ухо: условный сигнал, который означал, что сидящий в углу охранник закроет на все глаза. Возможно, Фриц покупал его двумя-тремя сигаретами «555». Я достал пачку «Мальборо», вытащил из нее сигарету со стобатовой бумажкой, закурил и вопросительно посмотрел на тюремщика. Тот согласно наклонил голову. Я протянул зажженную сигарету Фрицу. Тот сделал пару затяжек, затушил пальцами огонек и улыбнулся:

— Оставлю на потом.

Я сказал, что на этот раз он может оказать мне услугу. Он слушал меня со своей обычной, напоминающей паранойю настороженностью, пока я рассказывал ему о Брэдли и о мосте Дао-Прая. Можно было говорить по-английски или по-тайски — теперь он одинаково свободно владел и тем и другим языком, а тюремный жаргон знал лучше, чем я. Закончив, я зажег вторую сигарету и тоже передал ее Фрицу. Охранник как будто ничего не заметил. Фриц сделал пару затяжек и опять затушил кончик.

Он ничего не знал ни о Брэдли, ни о поселенцах под мостом, но согласился, что в тюрьме наверняка есть люди, которые располагают необходимой мне информацией. Фриц, как всегда, дергался, беспокойно размахивал руками и вопросительно смотрел на меня. Я стал описывать увиденную на полотне в доме Брэдли женщину, однако не уловил никакой реакции, пока не упомянул о кхмерах. Его глаза вспыхнули, но на такое короткое мгновение, что я бы не заметил, если бы не научился принимать сигналы тюремного семафора. Я замолчал, не закончив фразы. До сих пор мы говорили по-тайски, но с этого момента он перешел на английский.

— Я о ней слышал. Здесь все о ней слышали. Она просто легенда из-за этих кхмеров, которых боятся даже тайские бандиты. Проворачивала какую-то операцию с яа-баа и использовала кхмеров в качестве крыши — так по крайней мере говорят. Ее уважают, потому что она сумела стать для них божеством. Ты же знаешь этих кхмеров из джунглей. Теперь они буквально готовы отдать за нее жизнь. Такова легенда. До сегодняшнего дня я не прислушивался к ней. Посмотрю, что мне удастся для тебя сделать.

Фриц вежливо спросил о моей матери, и мы обсудили возможность его помилования в этом году. К тому времени как я собрался уходить, все сигареты с банкнотами были уже у него. Денежный поток позволял ему все это время оставаться в живых. А мне какой-то неизвестный ежемесячно переводил на счет деньги из Германии.

Дорога из мрачного здания тюрьмы в свободный мир очень длинная и очень прямая и кончается в общественном саду, где цветут гибискусы, бугенвиллеи, орхидеи и зеленеют пышные кроны тропических деревьев. Как медитирующему человеку не заметить в этом некую замену оси сознания?

Возвратясь в свое жилище, я почувствовал, что мой дух исчерпал возможности общения с миром, рана вызвала озноб, и мне, как обычно после визита к Фрицу, для медитации требовалась определенная поддержка.

Основная ветвь буддизма с неодобрением относится к употреблению ганжи, и величайшие мужи осуждают отравление организма в любой форме. Но с другой стороны (уговаривал я себя), буддизм — не застывший навеки свод правил. Это органический Путь, который приспосабливается к настоящему моменту.

Я прятал кое-что у себя под матрасом и теперь, набив сигаретку, от души затянулся. И внезапно превратился в одно сплошное горе. Сорвал с себя пластырь — пусть сочится кровь. Лелеял в себе боль (благословенный Будда, как же я любил этого парня!). Я не желал облегчения, я хотел, чтобы он был со мной. Ощущая, как боль концентрируется между глаз, свернул еще одну самокрутку, постаравшись сделать ее как можно длиннее, и начал все сначала. Я не хотел просветления, я хотел этого парня. Прости, Будда, я любил его сильнее, чем тебя.

Каждый в нашей профессии скажет, что расследование — это приземленный процесс простого арифметического сложения. Часто мозг автоматически выполняет эту задачу, подобно программе компьютера, когда на экране ничего не отражается. Ответ возникает в голове будто по волшебству, хотя никакого волшебства нет, а есть систематизация подсознательных ключиков, намеков и нечаянно оброненных или специально сказанных слов, когда у людей не хватает духу прямо открыть правду. Подозрения сформировались задолго до того, как я попал в больницу. Но когда мать сказала, что у нее дела в городе, я почувствовал, как у меня засосало под ложечкой, словно у любовника, предположившего самое худшее.

Нонг уже некоторое время жаловалась на скуку провинциальной жизни, а ее безрассудные планы добывания денег включали в себя все, кроме наркотиков. Их она не одобряла, хотя в середине жизни пристрастилась к ганже. Я уговорил ее не связываться с незаконными иммигрантами, не бороться за сохранение исчезающих видов, убедил не организовывать сельский бордель или казино и не иметь дела с синдикатом, который занимался общенациональной лотереей.

Последние телефонные разговоры были полны намеков, но не один из них не расцвел пышным цветом признания, зато с пугающим постоянством произносилось слово «недвижимость». Теперь, поскольку ей требовалась помощь, она назвала мне адрес. Все еще испытывая боль в наложенных на рану швах, я взял такси и отправился на сой Ковбой. Недвижимость состояла из клочка земли между клубом «Ветлипс» и «Райд эм Бронко» — двумя громадными развлекательными заведениями, которые в пик сезона нанимали по нескольку сотен стриптизерш. Между ними затесался маленький паб, принадлежащий англичанину. Хозяин по необъяснимой причине отказался пускать на свою территорию проституток и поэтому — как сказала мне мать, отводя глаза, — не мог платить полиции за крышу.

На ней были обтягивающие черные леггинсы, белая блузка с короткими рукавами и красный шарф на шее. Черные волосы заплетены в блестящую косу, конец которой украшали цветы. В ушах золото, на шее такой же золотой Будда, — он раскачивался, когда Нонг выкидывала на улицу картонку из-под пива. Она выглядела потрясающе, когда улыбалась мне, и пахла, как магазин на Вандомской площади, куда нас водил Трюфо.

— Но зачем ему полицейская крыша, если он не зарабатывает на проституции?

Мать неодобрительно фыркнула.

— Нужно увеличивать доходы на улице. Прокручивать деньги, заставлять их работать. Нельзя предаваться романтическим мечтам — это верный путь к банкротству.

Я шумно вздохнул и почесал затылок. Знакомые слова, но я ни разу не слышал их из материнских уст.

— Что ты задумала?

— Я окончила краткосрочные курсы по менеджменту. Не говорила тебе, потому что не хотела, чтобы ты надо мной смеялся. И еще потому, что у тебя нет склонности к бизнесу, так что ты меня не поймешь.

— Окончила курсы? Каким образом?

— По Сети, дорогой. Разве я тебе не говорила, что у нас в Печабуне появился широкополосный Интернет? Теперь женщине нет необходимости замыкаться в своем доме, как в тюрьме. Пара щелчков мышью — и она в большом мире.

Я распахнул дверь и увидел, что здание намного просторнее, чем выглядит снаружи. Справа располагалась длинная стойка бара, царила атмосфера пробирающей до костей меланхолии, в которой так нравится напиваться англичанам. На кране за стойкой — этикетка «Гиннесса» и целый спектр английских сортов пива. Танцевать негде, помещение со старомодным интерьером и маленькими столиками, за которыми лысеющие англосаксы могут побеседовать тет-а-тет за кружкой темного эля. В конце зала — неизменные дротики. Такие пабы разбросаны по всему Крунгтепу, и у них прекрасно идут дела. Не только англичане, но и датчане, и немцы тоже иногда не прочь сбежать в эти оазисы из мира продажной плоти. Но с другой стороны, арендная плата на сой Ковбой одна из самых высоких в городе, потому что здесь очень прибыльное место. Мои подозрения росли.

— Мама, как долго англичанин владел этим заведением?

— Лет тридцать. Готов был уйти на пенсию.

— Когда ты начала искать недвижимость?

— Я постоянно молилась Будде об удаче, только в прошлом месяце десять раз ходила в храм, каждый день жгла благовония. — Нонг подняла на меня глаза. — Мы обошлись с ним мягко. С состраданием.

— Кто тебя поддерживает и как ты этого добилась?

— Будет тебе, Сончай. Я уважаемая женщина на пенсии. То, чем я занималась раньше, чтобы свести концы с концами и дать тебе образование, осталось в прошлом.

— Тогда каким образом ты осилила ренту?

Мимолетная улыбка, и она отвела глаза.

— У меня есть партнер. Деловой партнер.

— Кто?

— В данный момент я бы предпочла не называть его имени. Ты что, не видишь, что я занята?

— Я не могу тебе помочь. У меня еще не сняты швы.

Нонг затащила за стойку бара ящик с пивом и распрямилась. Теперь я понимаю, что это был символический жест, — она хотела пробудить нежные чувства в верном сыновнем сердце. Из глубины паба показался парень с лоснящейся от пота голой грудью и принялся переносить с улицы выстроенные вдоль стены ящики с пивом.

— Я не прошу тебя таскать пиво, только хочу, чтобы ты мне помог разобраться с планами. Порядок такой: их должен одобрить ответственный человек, который готов за меня поручиться, а затем утвердить местный полковник полиции. Вот я и подумала: пусть лучше за меня их подпишет самый блестящий детектив из Восьмого района. А для солидности приложит печать или еще что-нибудь.

— А какой толк в печати Восьмого района, если здесь Шестой район… — Я все понял и запнулся на половине фразы. — А почему не Викорн, если ты хочешь, чтобы твои бумаги подписал кто-нибудь из Восьмого района?

Нонг попятилась в глубину бара, я продолжал на нее наступать.

— Он не желает, чтобы упоминалась его фамилия, все сразу догадаются. Ну ты же мой сын и служишь в Восьмом районе.

— Другими словами, мой начальник и есть твой деловой партнер? Пробивная сила. Вы все это обговорили в коридоре больницы?

Мать коснулась пальцами волос.

— Разумеется, нет, мы оба слишком сильно о тебе беспокоились. Если он не мог приехать в больницу, то звал меня к себе.

— Что случалось каждый день, кроме одного.

— Теперь понимаешь, насколько ты дорог нам обоим? — Она покачала головой. — Я ему сказала, что подыскиваю в городе какое-нибудь дело, и он ответил, что готов вложить в него некоторую сумму. Это называется подвергаемый риску капитал. Своеобразный симбиоз. — Мать выговорила английское слово не очень уверенно.

— И какие же курсы ты слушала?

— Специальное предложение «Уолл-стрит джорнал». Записывают по Интернету.

Может, я не слишком соображаю в бизнесе, зато прекрасно знаю эту улицу, и вряд ли здесь придется ко двору еще один бар с девочками. И еще я достаточно знаю Викорна: он ни за что не вложит деньги, если не будет уверен, что предприятие принесет выгоду.

— Ну и что ты хочешь от меня? — Я изобразил недоумение.

— Дорогой, — увлеченно начала Нонг, — ты знаешь дело не хуже меня. Прежде всего избавимся от всей этой чуши, зал подкрасим, организуем эффектное освещение, подчеркнем ностальгическую тему, там, в конце, построим небольшую сцену…

Она щебетала и одновременно одаривала меня любящими улыбками. И я все отчетливее понимал ее намерения.

— Ты хочешь организовать наверху кабинеты?

Мать снова коснулась пальцами волос.

— Глупо было бы не воспользоваться такой возможностью. С такой-то крышей! Кто мне помешает?

— Полковник полиции Шестого района — вот кто.

— Мой партнер считает, что это маловероятно. Но все равно спасибо, что предупредил.

— Маловероятно? Почему? О, я понимаю. — Я вспомнил, что заправлявший Шестым районом полковник Преди имел в собственности часть казино в Восьмом районе и, следовательно, зависел от благосклонности Викорна. Неудивительно, что Викорн сумел поднажать на коллегу и заставил лишить англичанина лицензии.

— М-м-м… я вовсе не разбираюсь в политике, но полагаю, что эти два полковника — большие друзья.

Она провела меня по узкой винтовой лестнице на второй этаж, и я понял, что в доме есть еще и третий этаж.

— Сколько ты хочешь устроить комнат?

— По десять на каждом этаже.

— По десять?

— Что, слишком много?

Я прикинул длину коридора, куда выходило всего три двери.

— Мама, твоим клиентам придется сначала залезать на девочек и только потом заползать внутрь. У тебя получается от стены до стены не больше пяти футов. Помещение будет размером не больше кровати.

— Ничего страшного, дорогой. Если ты считаешь, что десять многовато, устрою по девять.

— По семь. Я не подпишу проект, если в нем будет значиться больше семи комнат. Даже в этом случае ширина от стены до стены не может превышать семи футов. В комнате должно быть место, где раздеться. Нельзя же устраивать стриптиз в коридоре — это тебе не провинция.

— Понимаю, — вздохнула Нонг. — Что ж, сойдемся на семи. Я скажу полковнику, что ты на этом настоял. Но он будет не в восторге: ты урезал доходы на треть.

Я забрался на третий этаж — там царил хаос: валялись пластмассовые ящики из-под пивных бутылок, алюминиевые бочонки и покрытые плесенью книги. Мы вернулись к лестнице и спустились вниз. Я покачал головой:

— С какой стати мне подписывать проект устройства борделя? Я ненавижу бордели.

— Знаю, любимый, — отозвалась мать. — Но это самый прибыльный бизнес. Я бы и рада владеть интернет-кафе или чем-нибудь в этом роде, но они не окупаются. Вообрази, полный зал фарангов, готовых заплатить за девушку тысячу батов за час, и, с другой стороны, их же, бьющих по клавиатуре компьютера за сорок. На это не проживешь.

— Не спорю. И как ты собираешься назвать свое заведение?

— Ты удивишься — «Клуб пожилых мужчин».

— Как?!

— Видишь ли, малыш, мы проанализировали рынок и не собираемся вступать в конкуренцию с расположенными по соседству ослепительными заведениями. У них клиентура от тридцати до пятидесяти, а мы заполним другую нишу и заберем себе пенсионеров. Я объяснила это полковнику после того, как окончила курсы, кстати, у меня только лучшие оценки. Он поразмыслил и согласился. Если угодно знать, полковник считает меня очень умной.

Мы говорили, а я невольно пятился от нее — совершенно непроизвольная реакция: неужели это происходит на самом деле? Неужели я на такое согласился? Мать вывела меня на улицу, где было больше света, и я понял по ее лицу, что присутствую при метаморфозе, описываемой в дамских романах. Более десяти лет Нонг вела тихую, идиллическую и невероятно скучную жизнь в провинции, и все это время в ней копились амбиции, которые с возрастом выплеснулись. И вот она вошла в раж, и теперь ее ничем не остановить. Она дергала за веревочки, а я был ее марионеткой. Но выглядела она по-прежнему потрясающе, и, кстати, по тому, как я поцеловал ее в щеку, поняла, что выиграла.

С сой Ковбой я поехал на мототакси в «Хилтон Интернэшнл», куда вызвала меня агент ФБР. Поднялся на лифте на двадцать первый этаж и нашел ее в номере за столом рассматривающей металлические предметы, в которых я узнал части оружия. Ствол и ствольная коробка мирно расположились в массивном кресле, отдельно от прочих внутренностей, а в другое она усадила меня. Я узнал детали пистолета-пулемета. Мы с оружием — я решил, что это «хеклер-и-кох» восемнадцати футов длиной с откидывающимся металлическим прикладом, — таращились друг на друга, пока Джонс говорила. Она отделила разложенные на гостиничном блокноте затвор и ударный механизм, некоторое время посмотрела на них и принялась за мороженое. Завороженный видом пистолета-пулемета, я сначала не заметил на углу стола пинтовый стакан «Хааген-Дац»^[20] с тертыми орешками. Вот это выучка: одной рукой разбирать автомат, а другой орудовать пластмассовой ложечкой! В моей стране еда в одиночку вызывает грусть и жалость — это свидетельство общественного и духовного неблагополучия. Поступать так в присутствии другого и не угостить его — полное неприличие. Я едва сдерживался. Кровь отхлынула у меня от лица, а она глотала и глотала кусочки маленького Эвереста.

— Что с вами? Вы испугались оружия? — Она взяла небольшой флакон с оружейным маслом и умело капнула на спусковой механизм. — О, понимаю, вы подумали, что у меня нет разрешения. Не стоит беспокоиться, Розен обсуждал этот вопрос с одним из ваших capo di capi.^[21] Мне позволено носить оружие, но соблюдать при этом осторожность. А если придется воспользоваться, дело замнут — ну, вы понимаете… С вами все в порядке? Никогда бы не подумала, что вас настолько поразит вид оружия. Согласна, у «хеклера-и-коха» МР-5К большое рассеивание, как и у других короткоствольных пистолетов-пулеметов. Но с оружием большей длины я бы выглядела подозрительно. — Еще пара капель масла, и Кимберли потянулась за стволом и ствольной коробкой и вдвинула затвор в направляющие. — Понимаете, я не брала его в руки с тех пор, как получила в посольстве. Пистолет пришлось пересылать в мешке с дип-почтой, так что кто его знает, как там с ним обращались. В Квонтико постоянно учат: «Следи за своим оружием». — Еще ложечка мороженого. — Но с вами я хотела поговорить о деле.

Я с отвращением смотрел, как она, отправив в рот ложку ореховой крошки и повесив на шею собранный пистолет-пулемет, встала перед зеркалом. Из такой позиции она могла бы прошить свое изображение тысячью пуль всего лишь за секунду. Квонтико плюс Голливуд. Неожиданный драматизм ситуации обострил мои чувства, и я увидел всю цепь ее предшествующих инкарнаций. Американские копы похожи на тайских в одном: и те и другие были в прошлых жизнях проходимцами. Джонс перехватила мой взгляд.

— Вас это в самом деле нервирует? Хорошо, больше никакого оружия, мы идем на прогулку. Я хочу, чтобы вы в саду кое-что мне объяснили. — Кимберли взяла стакан с мороженым, пару раз ковырнула ложкой и спохватилась: — Хотите?

— Нет, спасибо, — ответил я с облегчением, испытывая при этом такое чувство, будто поднял с ковра какую-то гадость.

— Я так и подумала. Мороженое ведь вам не по вкусу: ни чили, ни риса, ни лимонника — одна мешанина на западный манер из молока и сахара с целой тонной искусственных ароматизаторов. Но все равно пальчики оближешь.

Стакан с «Хааген-Дац» отправился в маленький холодильник. Кимберли достала из шкафа черный пластиковый чемоданчик, у которого внутри оказалась выемка по форме пистолета-пулемета. Отсоединила от «хеклера-и-коха» магазин, уложила в чемоданчик, затем таким же образом поступила с самим оружием. Я видел в ней двух разных людей: девушку, обожающую мороженое, и профессионалку, любовно ухаживающую за орудием своего ремесла.

Убрав оружие и мороженое, Джонс удалилась в спальню, а я стал рассматривать пейзаж за окном. Крунгтеп не похож на Нью-Йорк или Гонконг, но это тоже современный город. Коробками из стали и стекла, возвышающимися над небольшими садиками, лачугами, трущобами и обиталищами бездомных, он больше напоминает Мехико или города Южной Америки. Его визитная карточка — скелеты недостроенных зданий. Их кости чернеют из-за загрязненного воздуха, словно сам Будда нам напоминает, что даже дома подвержены смерти. Не всякий способен отнестись к заброшенной стройке метафизически, и я решил не делиться своими мыслями с агентом ФБР. Кимберли переоделась в белые хлопчатобумажные шорты и белую с синим блузку с лейблом Ив Сен-Лорана — то ли настоящим, то ли поддельным. Мы спустились на лифте на первый этаж (агент Джонс, я и пистолет-пулемет), и я подождал, пока она сдаст чемоданчик с оружием в гостиничный сейф.

Через несколько минут Кимберли появилась уже без пистолета, тряхнула белокурыми волосами и улыбнулась так светло, что ей можно было бы дать лет шестнадцать. Легким движением пальца она дала знать, что мы идем через вестибюль к плавательному бассейну. К нему примыкал канал, который тоже являлся территорией отеля и вел к украшенному гирляндами из ноготков молельному дому.

— Так вот, — начала агент ФБР, — объясните мне, пожалуйста, какое все это имеет отношение к отелю «Хилтон».

Их было не меньше трех сотен — от шести футов в длину и не меньше десяти футов в высоту. Они образовывали у молельного дома полукруг и даже служили невысоким ограждением для клумб. Огромные фаллосы имели наверху прорези, некоторые покоились на лафетах, с которых свисали яйца. Несколько штук были вырезаны из камня, по крайней мере три отлиты из бетона, но большинство — деревянные. Некоторые раскрашены в огненно-красные и зеленые тона. Слева от них рос гигантский фикус, и его воздушные корни переплетались, будто в страстном объятии.

— Этот молельный дом посвящен духу дерева, а он — мужского рода.

— И это в буддистской стране?

— В буддистской, но с сильной индуистской и анимистической закваской.

— Не понимаю, как руководство «Хилтона» терпит такое на своей территории.

— У него не остается выбора. Нельзя уничтожить святилище — это может принести несчастье. Никто не желает неприятностей на свою голову, тем более руководство крупнейшей гостиничной компании.

— Кто принес сюда все эти члены и кто украсил их ноготками?

— Здешние женщины.

Агент ФБР подошла к крайнему и внимательно присмотрелась.

— Женщины приносят гигантские фаллосы, чтобы почтить дух фикуса? Гм… Интересная пища для размышления. — Джонс провела пальцем по вздутости до самой прорези, повернулась ко мне и улыбнулась краешком губ.

Я подумал, что, поддавшись воздействию этого места, она забыла, чему ее учили, и решил не отвечать на улыбку. Меня поразило, что по ее лицу пробежало сердитое облачко. Кимберли быстро пришла в себя, и мы поспешно зашагали к кафетерию в вестибюле. Я подумал о ее «хеклере-и-кохе», когда она резко бросила:

— Сегодня в посольстве состоится встреча — начальник Брэдли собирается рассказать о том, что он знает, если он вообще что-либо знает. В интересах обмена информацией вы тоже приглашены. Я сообщу Розену, что вы придете.

У меня сложилось впечатление, что меня прогоняют, так и не сказав, зачем позвали. Несмотря на годы изучения, я так и не смог понять образ мыслей западного человека. Несбыточное ожидание, что мир должен отзываться на каждую прихоть (будь то мороженое, член или тренировка в стрельбе), травмирует психику сына шлюхи. Я, как большинство простых людей, считаю, что мораль проистекает из первозданной невинности, и, если мы не хотим потеряться, следует стремиться оставаться ей верными. Но я побоялся высказать свои мысли вслух, посчитав, что они покажутся агенту ФБР странными и достойными жалости. С западной точки зрения Джонс и Фриц — противоположные полюса, а для меня они почти одно и то же — инфантильные существа, с той лишь разницей, что одна ловит, а другой уже попался.

Я опаздывал на встречу — летел в посольство в «Хонде-125» и слушал свой портативный радиоприемник. Передавали обзор ежедневной тайской прессы.

Таблоид «Тай Рат» выволок на свет старую историю о жене полицейского, которая отсекла мужу пенис (обычная расплата за проделки на стороне), привязала к наполненному гелием шарику и пустила летать над городом. Шарик использовался для того, чтобы сержант полиции Пурачай Сурасучарт не смог вернуть свой драгоценный орган. А по истечении восьми часов и наши умелые хирурги лишились бы возможности пришить его на место. Кстати, пенис так и не нашли. Газета утверждала, что новые показания соседей позволяют предположить, что шарик — это выдумка (возможно, самой «Тай Рат»), поскольку в день трагедии миссис Пурачай была замечена на свалке за домом, где она горестно бродила вся в слезах. Известно, что эту свалку давно облюбовали крысы, и они явно успели туда раньше опомнившейся несчастной женщины. Однако ведущий передачи не преминул намекнуть, что и новые показания свидетелей — плод фантазий таблоида. Газета просто снова хотела вернуться к этой теме. Затем слово взял доктор Маратай, который рассказал об успехах восстановительной хирургии и пояснил, что тайские хирурги лучшие в этой области, поскольку у них больше практики.

— Таким образом, джентльмены, — продолжил врач, — если вы ударились в разгул и пострадали от ножа, прежде всего отыщите недостающую часть и не забудьте про лед.

Пайсит, следуя тайской традиции, пояснил, что история окончилась хорошо: сержант Пурачай оставил службу в полиции и удалился в лесной монастырь, где теперь может возвышенно размышлять о былом. Он не жалеет ни о прошлой гульбе, ни о потерянном органе. Более того, благодарен жене за то, что та одним взмахом ножа вывела его на Восьмеричный путь.

Показалось посольство, я стянул с головы наушники и увидел, что опаздываю на встречу на десять минут. Когда наконец миновал охрану, мне было позволено переступить порог кабинета Розена и Нейпа.

Перед внимательной аудиторией выступал пышущий здоровьем стройный блондин лет сорока в желтовато-коричневой военной форме.

— Я был командиром Билла Брэдли на протяжении почти всех пяти лет, которые он здесь служил. Он был направлен сюда по его личной просьбе и прибыл в марте девяносто шестого года. Я приехал в конце ноября того же года. Брэдли был старше меня на пять лет и принадлежал к тому типу сержантов, которым умный командир не дает указаний. Старый служака, он знал свои обязанности от и до. Соображал, что и как сделать, чтобы получилось как можно лучше, а устав помнил от корки до корки. Честно говоря, имея такого сержанта, беспокоишься только об одном: как бы самому не выглядеть его подчиненным. Но и тут Брэдли делал все, как надо. Всегда держался с исключительным почтением, особенно если рядом находились другие военнослужащие. Полагаю, вы скажете, что он был совершенным сержантом и это не позволяло никоим образом влиять на его личность. Я полагаю, что он был человеком, который добивался совершенства в себе и в том, что его окружало. И поэтому не стремился подняться выше. Хороший сержант управляет своим миром, даже если этот мир совсем крошечный. Но стоит ему влиться в класс офицеров, и он оказывается под влиянием совершенно иных сил. И какими бы офицеры ни были положительными, сержант не в состоянии полностью их контролировать. С другой стороны, хороший сержант в вооруженных силах вымирающий вид, почти свободный человек.

— Есть что-нибудь такое в его послужном списке, о чем вы считаете нужным нам сообщить, капитан? — спросил Розен.

— Его послужной список безупречен. Он был в Йемене, когда на наше посольство напала толпа с «Калашниковыми», винтовками и другим оружием. Рисковал жизнью, спасая товарища с крыши, когда ее охватил огонь. Поговаривали о том, что он должен получить медаль, но его так и не представили.

— А как насчет его личной жизни?

— Я уже упомянул, что он был человеком замкнутым. На службе выкладывался на сто десять процентов, но в свободное время мы его почти не видели. Он выполнял чужие обязанности, если его коллега, например, уезжал из Бангкока или выходил в отставку, но никогда близко не сходился с людьми.

— Разве это характерно для морского пехотинца?

— Если бы речь шла о молодом человеке, имелся бы повод для беспокойства. Но Брэдли был зрелым мужчиной, и в армии он уже почти тридцать лет. Подобные мужчины дорожат своей независимостью. И никто не решился бы задать ему вопрос о том, что он делает в свободное время.

— Он был холостяком. Вы что-нибудь слышали о его любовных пристрастиях?

— Я слышал, что он сошелся с какой-то местной женщиной весьма экзотической внешности. Полагаю, никто здесь не подтвердит этого, поскольку он никогда не приводил ее сюда и ни с кем не знакомил. И на работе и на праздниках всегда появлялся один.

— Он интересовался нефритом? Вы что-нибудь знаете об этом?

— Нет, ничего. Однажды я наблюдал за ним в раздевалке после баскетбольного матча. У него было такое тело, что не смотреть было невозможно. Брэдли прибыл туда в форме, хотя в последнее время носил гражданскую одежду. Это было полное перевоплощение. Он никогда не носил напоказ украшений: ни серег, ни колец, ни цепочки с Буддой. Рубашку предпочитал из красного гавайского шелка — такая хорошо смотрится только на темной коже. Это, пожалуй, все, что я могу вам рассказать о сержанте. Любой военный изменяется, если переодевается в гражданское, но мне никогда раньше не приходилось видеть столь разительную перемену. Брэдли перестал походить на профессионального вояку. Даже походка стала другой, когда он надел рубашку.

— Спасибо, капитан, — поблагодарил его Розен, а Нейп тут же добавил:

— Уточним последнюю деталь. Вы сказали, что Брэдли направили сюда по его личной просьбе?

— Совершенно верно. Это есть в его деле. Я перечитал его, когда узнал, что случилось.

Когда капитан покинул кабинет, все повернулись ко мне.

— Спасибо, что разрешили мне присутствовать, — поблагодарил я. — Это было очень полезно.

— Вы хотели сказать — бесполезно, — поправила меня Джонс. — Разве капитан упомянул о чем-нибудь таком, чего бы мы уже не знали?

— Что этот Брэдли был патологически скрытен и вел двойную жизнь, — заметил Нейп.

— Не такое уж необычное явление среди ветеранов, — усмехнулся Розен. — Человек стремится воспользоваться той малой толикой личной свободы, которую позволяет служба.

— И в то же время помешан на дисциплине, — добавил Нейп.

— Все добившиеся успеха мужчины помешаны на дисциплине, — откликнулась Джонс.

— Вы хотели сказать — все добившиеся успеха люди? — Нейп так ожег ее взглядом, что она даже поежилась.

— Ну да, что-то в этом роде.

Розен властно вздернул подбородок и повернулся ко мне:

— Так вам удалось переговорить со своим полковником, детектив?

— Я обратился с письменной просьбой позволить мне допросить Сильвестра Уоррена во время его следующего приезда в Таиланд, который состоится сегодня.

— И что?

— Думаю, что получу ответ только после того, как он уедет.

Розен развел руками:

— Что я вам говорил — человек со связями.

Мои швы прекрасно заживали, но я позволил Джонс проводить меня под руку до самых ворот посольства (полагаю, что нуждался в подобной поддержке). Дежурил мой старый приятель-морпех. Он махнул мне рукой, и я прошел через турникет.

Газета «Матишон» сообщила о необычном скоплении упырей на печально известном перекрестке Рамы IV и Траймита. Это место славится большим количеством аварий. Знатоки высказывают мнение, что упыри — это духи погибших в дорожных катастрофах людей, которые провоцируют новые столкновения, чтобы пополнить свои ряды.

Такое впечатление, что мой народ и в жизни, и в смерти обожает тусовки.

Я с неохотой снял наушники. Наступил момент, когда я решил навестить жилище Пичая.

Он жил в полумиле от меня точно в таком же доме, в комнате, как две капли похожей на мою. У Пичая был телевизор, который он все время, пока находился дома, оставлял включенным. И скромная стереосистема — на ней он слушал тайский рок (главным образом «Карабао») и проповеди известных буддистских наставников.

Поверхностный наблюдатель мог бы предположить, что скорее я, а не Пичай приму обет. Но при этом он не учел бы, какая требуется решимость, чтобы встать на лестницу духовного восхождения, именуемую Восьмеричным путем. Действительно, Пичай, а не я убил того наркоторговца, но это только лишний раз свидетельствует, каким он был решительным человеком. Я же продолжал терзаться мирским смятением. Кем на самом деле был Будда? Трансцендентным гением, который еще в ту пору указывал, что Ничто неизбежнее смерти или налогового инспектора? Или просто неудачником из третьего столетия до нашей эры, не сумевшим совладать с тяготами управления государством? Его отец, правитель, видимо, так и считал и отказался говорить с сыном после его Просветления. Неужели это текущая во мне кровь фаранга наводит на святотатственные мысли? И почему я размышляю об этом в комнате Пичая? Ведь я забежал сюда за его рубашкой с короткими рукавами и за кроссовками, которые ему больше не нужны. Однако, оглядевшись, неожиданно обнаружил, что они исчезли вместе с телевизором и стереосистемой. Винить было некого: заделавшись монахом, Пичай перестал запирать дверь. Он говорил, что если найдется несчастный, который позарится на его вещи, пусть берет все, что сможет унести. Многие месяцы никто ничего не трогал, но после смерти Пичая его собственность стала казаться многим законной добычей. Опечаленный, я возвратился к себе. В мое отсутствие кто-то подсунул мне под дверь клочок туалетной бумаги. Она была серая, в грязи и сложена таким образом, что разворачивалась с трудом. Но когда мне наконец удалось это сделать, я прочитал фразу на английском языке:

Я понимал, что мне следует уничтожить записку, и, скрутив бумажку, засунул ее в дыру в углу комнаты.

Пока Пичай был жив, я никогда не тяготился теснотой своего жилища, его убожеством. Общение с фарангами не принесло облегчения. В домах даже беднейших из них имеются окна. «Интересно, — подумал я, — не выручит ли меня в трудный час чудо современной техники?» Я достал из кармана «Моторолу», которую дал мне Розен, решив поменять мелодию вызова. Внимательно прочитал инструкции в прилагаемой к телефону книжечке и понял, что у меня есть выбор из пятнадцати вариантов. Среди них был и гимн США. Самой привлекательной показалась мелодия из «Звездных войн», но я подумал, что негоже подражать Розену. И с раздражением понял, что многообразие вариантов для свободного выбора оборачивается в итоге тупиком. У меня есть предметы западной культуры, но какой в них толк, если рядом нет Пичая? Я вернулся к привычному аппарату — громкому, прекрасно различимому «бип-бип». Занятие не поспособствовало поднятию духа.

Когда раздался стук в дверь, я все еще пребывал в пасмурном настроении, уставившись на буддистские четки Пичая и перекладывая их из одной руки в другую, словно пересыпал песок из ладони в ладонь. Сюда ко мне еще никто не приходил, значит, стук — это весточка от Пичая, знак того, что он присматривает за мной с другой стороны. Я в несколько шагов пересек комнату и открыл задвижку.

Облик агента ФБР явно изменился. Она была в майке, на ее груди горела надпись: «Так много мужчин, и так мало времени». Короткие шорты, едва прикрывавшие бедра, сандалии на липучках. Выкрашенные в морковный цвет волосы по-мальчишечьи торчали в разные стороны. На губах — улыбка, какой я еще у нее не видел. Помада отливала влажным блеском. Я не сумел скрыть изумления.

— Привет! Я вас побеспокоила? Пришла в неподходящий момент?

— Как вы узнали, где я живу?

— Заглянула в компьютер и выяснила. Проще простого…

— Я хотел спросить: как вы нашли район?

— Это тоже нетрудно. Наняла машину с шофером. Здесь это очень дешево. Хотя в любом случае платит Бюро. Присматривать за вами входит в мои обязанности. Но я уйду, если помешала.

Джонс заглянула поверх моего плеча. Я сделал шаг в сторону:

— Заходите.

Она переступила порог.

— Вот здесь я живу.

Было несложно взглянуть на мое жилище ее глазами. Берлога размером восемь на десять футов, без окон. В одном углу дыру в полу маскирует тонкая рассыпающаяся плита. Воздух проходит сквозь черное отверстие в задней стене, которое соединено с общим каналом для вентиляции помещений. В ветреный день я знаю, что у каждого из моих соседей на обед. На стене висит портрет короля, рядом, там, где у всех нормальных людей стоит телевизор, — узкий книжный шкаф. Все мои книги на тайском языке.

— Буддизм, — объяснил я заинтересовавшейся Джонс. — Я буддистский книжный червь.

Вместо мебели только матрас на полу. Американка была явно ошарашена, но, к своей чести, не пыталась этого скрыть.

— Не знаю, что и сказать, Сончай. Никогда не видела… то есть я имела в виду…

— Вы хотели сказать, что вам никогда не приходилось видеть подобной норы? — Я был безжалостен. Чувствовал, что могу утереть ей нос, к тому же моя депрессия чудесным образом прошла.

Кимберли не отвела глаз.

— Да, мне никогда не приходилось видеть подобной норы. Извините.

— Добро пожаловать в третий мир.

Странная штука — секс. Сила, которая, как наркотик, способна изменить настроение. Джонс излучала здоровье, и в ней ощущалось некое обещание. Без сомнения, в ее голове, как и в моей, мелькали картинки безудержного секса. Мы одновременно кашлянули, и она улыбнулась яркими влажными губами.

— Я подумала, что вам необходимо встряхнуться, и купила два билета на кикбоксинг на стадион «Лумпини». На сегодня. Слышала, бой предстоит серьезный. Не откажетесь меня сводить? Такие вещи очень для меня интересны. Но если предпочитаете сидеть здесь и тешить себя суицидальными мыслями…

Машина оказалась белым «мерседесом». Устроившись на заднем сиденье, Джонс продолжила:

— Вчера вечером я пыталась смотреть тайское телевидение. Мне показалось, что передавали мыльную оперу, но ничего подобного я раньше не видела. Люди постоянно умирали и возрождались и продолжали вести те же разговоры, что и до смерти. Появлялись всякие призраки и куча чародеев, на которых не действовали силы гравитации, и они жили в волшебной стране в пяти милях над землей. Это отражает тайский образ мыслей?

— Пять миль над землей — примерно так и есть. Но вы упустили из виду скелет.

— Ах да, в самом деле там был очень щегольской скелет. Он ходил по пятам за парой главных героев. Что он изображал?

— Не забывайте, наш народ придерживается философии холизма, то есть целостности. Мы не можем брать от жизни крохи, словно любовники, которые выходят прогуляться на закате и притворяются, что дальше ничего не последует.

По дороге на стадион «Лумпини» я решил немного просветить ее по части культуры.

— То, что мы едем смотреть, нельзя назвать кикбоксингом. Кикбоксинг — синтетический вид спорта, изобретенный после фильмов с Брюсом Уиллисом. Муай-тай — это нечто иное.

— Неужели? И каковы правила?

— Правил, по сути дела, нет.

Американка хмыкнула:

— Забавно.

— По крайней мере не было до тех пор, пока мы не изобрели их для показа боев по международному телевидению. Теперь спортсмены надевают на руки потешные перчатки. А в старину боксер опускал в клей куски марли и наматывал на кулаки. А поверх украшал травой.

— Интересно.

— Речь идет о национальной обороне. До сравнительно недавних времен в войнах с Бирмой (а мы всегда воевали с Бирмой) сражение в основном сводилось к драке стенка на стенку. Скажете, до крайности примитивно? Зато не было потерь среди мирного населения, никто не страдал от обстрелов своими войсками, обходилось без разрушения жилищ. В крупной войне такого типа с каждой стороны погибало около тысячи человек.

— Я поняла вашу мысль. С тех пор мир далеко ушел. — Джонс откинулась на спинку и, словно ребенок, утонула в подушке.

— Муай-тай обрел силу в семидесятых, когда обладатели черных поясов боевых искусств из Японии, Гонконга и Тайваня бросили вызов нашим парням. Цвет карате, кун-фу, дзюдо и других видов борьбы съехался на грандиозный турнир. — Я сделал эффектную паузу.

— Я заинтригована, — усмехнулась Кимберли. — И что произошло? Полагаю, чужаки проиграли, иначе у вас не было бы такого выражения на лице.

— Ни один из чужаков не продержался на ринге против тайского боксера дольше минуты. Наши ребята привыкли к ударам по лицу. Их бьют так с шести лет — в этом возрасте начинаются тренировки. А приезжие казались скорее танцорами, чем бойцами.

— Попытаюсь угадать мораль: с тайцами лучше не связываться. Так?

— Безумие — выводить нас из себя.

Мы замолчали на целых пять минут. Мое настроение снова стало портиться.

— Хотите поговорить? — спросила, не глядя на меня, Джонс. — В Штатах считается, что полезно разговаривать о том, что гнетет. Буду с вами откровенна, Сончай, во время знакомства вы буквально ошарашили Тода Розена своим замечанием. У него было бы легче на душе, если бы мы с вами узнали друг друга получше.

— В самом деле? Что я такого сказал? Допустил бестактность?

— Вы сказали, что собираетесь укокошить того, кто повинен в смерти вашего партнера. Все казалось не таким ужасным, пока считалось, что это местные разборки. Но в деле всплыло имя уважаемого Сильвестра Уоррена, и Тод немного нервничает.

— В американских камерах есть окна?

— А вам не все равно? Никогда не встречала мужчину, которого не могла понять. Но вы… — Она покачала головой.

— Полагаю, что Розен нервничает по многим причинам. Почему он здесь? Бангкок не лучшее место для продвижения по службе. Он где-то свалял дурака. Так?

— Распался его третий брак, и он пристрастился к спиртному. Розен — хороший человек, честный. Людям нравится с ним работать.

— А Нейп?

— Нейп? Джек Нейп — один из тех американцев, которые, приехав в Бангкок, на следующий день дали себе клятву никогда отсюда не уезжать. Наверное, его можно назвать беженцем от феминизма. Он женился на местной и уйдет в отставку в ту самую минуту, когда Бюро решит отозвать его на родину. Скорее всего попытается найти работу в какой-нибудь американской юридической конторе. Он очень умен, много знает о вашей стране. Я слышала, что он неплохо говорит по-тайски.

Я не стал объяснять, что Розен в своей последней инкарнации был врачом, страдал от жуткого нервного срыва и до сих пор пытается с ним справиться. А Нейп — простой домохозяйкой, отравившей мужа. Сама Джонс — мужчиной, гангстером и большим охотником до женщин. Тем самым, которого отравил Нейп. Поэтому они снова встретились и испытывают друг к другу былую неприязнь.

— А вы?

— Что — я?

— Почему вы изменили свой образ? Мне казалось, что вы со своей формой одно целое.

Джонс недружелюбно покосилась на меня:

— Хотите знать? Устала быть незаметной в этом чертовом городе. Девушки тоже обладают собственным эго — это постулат двадцать первого века, и вам лучше к этому привыкнуть.

— У вас не было мужчины?

Томительная пауза.

— Я не осуждаю живущих здесь американцев. Вчера я познакомилась с женой Нейпа. Она обворожительна и ходит так, словно ее родители заплатили миллион долларов за обучение осанке. Но с другой стороны, все здешние женщины, даже самые необразованные, обладают такой же пластикой.

— Прическа и майка помогли вам?

— Нет. Давайте поговорим о вас.

— Я неудачник. Спросите моего полковника, он вам скажет. За десять лет службы не принес полиции никакой существенной пользы.

— Вы чувствуете себя виноватым, потому что не берете взяток?

— Поймите, Тайская королевская полиция всегда шла впереди своего времени. Она функционирует как современная индустрия: каждый коп является точкой, которая приносит прибыль.

— Я слышала об этом. Полагаю, ваши полицейские обладают судебной неприкосновенностью, что бы они ни совершили.

Я задумался.

— Копы, дающие показания на открытом суде против своих товарищей, могут замарать честь мундира. Все проступки следует разбирать келейно.

— Вот как? И каково наказание для провинившихся? Запрещение брать взятки в течение недели?

— Может быть и так, если проступок не слишком тяжелый. — Я понял ее интерес. Джонс напала на жилу и нащупала отличную тему, чтобы повеселить своих товарищей по возвращении домой.

— Расскажите, какое средневековое наказание грозит тому, кто в самом деле выведет из себя полковника?

— Принудительное самоубийство, — пробормотал я. — Мы честная служба и ждем, что злостные нарушители после должного разбирательства поведут себя как мужчины.

— Инсценировка судебного процесса?

Перед моим внутренним взором возникла картина. Я не из тех, кого обычно приглашают на тайные сборища. Такое случилось всего раз: мрачное настроение сидевших в большой комнате полицейских всех рангов из каждого района Крунгтепа. Испуганный сержант на месте обвиняемого, перед ним стол, на нем стакан воды и служебный револьвер. Мне захотелось переменить тему.

— Все не так страшно. Представьте молодого фаранга, которого поймали с ганжей. Он платит полицейскому пять тысяч батов — это разумная сумма — и ограничивается испугом и хорошим уроком. А если бы его осудили и отправили в «Бан Кван», его жизнь была бы погублена. Там он может подцепить какую-нибудь заразу и серьезно пристраститься к наркотикам. Наша система гуманна, отличается состраданием и финансово необременительна. Полицейский получает дополнительное вознаграждение, но это не сказывается на налогоплательщиках. Зарплаты полицейских всегда держали их на голодном пайке.

Джонс никак не могла решить, шучу я или говорю серьезно.

— Это кардинально отличается от американской точки зрения. Наши законы действуют для всех без различий. Иначе наступит настоящий бардак.

— В таком случае почему мы исключили из расследования Сильвестра Уоррена?

Кимберли тряхнула головой и отвернулась к окну.

— Ну, довольны, что подловили?

Последовало долгое молчание. Наконец она снова посмотрела на меня:

— Не исключили. Будем им заниматься. Только никому не говорите.

На улицах было свободно. Мы проехали мимо американского посольства на Уайрлесс-роуд и направились дальше, в сторону стадиона «Лумпини». Мы с Джонс скользнули взглядами по белой стене. Несколько дней назад в стране праздновали день рождения короля, и на одних воротах посольства красовалась надпись «Да здравствует король!». Мы ценим подобного рода жесты со стороны Дяди Сэма. Джонс повернулась ко мне:

— Каждый раз, когда кто-нибудь решается сдуть пыль с дела Уоррена, он узнает об этом первым. Далее — напор и натиск. Записки и электронные послания с запросами: почему силы Бюро разбазариваются там, где нет никаких доказательств, а только одни намеки и слухи. Однажды даже сняли шефа регионального отделения. Но в ФБР есть такие же следователи, как и вы. Существует небольшая группа людей, которая решила заняться делом Уоррена. Поэтому я приехала сюда. Но ни Розен, ни Нейп об этом не знают. Они считают, что я проштрафилась. Прекрасно, пусть так и думают. Так что держите язык за зубами. Вам я говорю, потому что вы можете мне помочь. Я посвятила Уоррену добрую часть своей карьеры. А успех сулит мне повышение. Я знаю все об Уоррене и его нефритах.

— Расскажите.

— Имя Барбара Хаттон вам что-нибудь говорит? А Вулворт?^[22] Небоскреб, построенный ее отцом в Манхэттене, считался самым высоким, пока Крайслер не построил выше. Сассены? До китайской революции богатейшие люди в Шанхае. Список почти бесконечный: мадам Чан Кайши, дочь Бенито Муссолини Эдда Чиано, Эдвина Маунтбаттен, мать английской королевы, — и так до Генри Пу И. Вы о нем знаете?

Я покачал головой.

— Он больше известен как последний китайский император.

Почтительная пауза.

— Что у всех этих людей было общего? Все они были крупнейшими игроками в мировой финансовой системе еще до того, как возникло такое понятие. Они представляли неустойчивые тридцатые, ревущие сороковые, они установили новую моду на драгоценные камни. До них лишь китайцы и очень немногие люди на Западе ценили нефрит. Зато потом, если у человека не было хотя бы нескольких «небесных камней», чтобы пустить пыль в глаза на званом обеде, его не приглашали туда. Разумеется, все они умерли либо настолько стары, что им больше нет дела до нефритов. Но этот камень был их страстью, тем, что их объединяло. Невозможно понять историю их жизни, если не изучать их страсть к нефриту. Все они имели наследников, и те сейчас в возрасте.

Возможно, вы слышали, что Уоррен учился у некоего Абе Гампа. Он был торговцем антиквариатом в Сан-Франциско и заинтересовался восточным искусством после того, как его итальянский мрамор, французские часы и вообще почти все погибло во время землетрясения. Гамп был слеп, однако считался настоящим знатоком и славился в тридцатые годы тем, что умел на ощупь определить ценность нефрита. Именно он стал наставником Барбары Хаттон, когда та изъявила желание побольше узнать об этих камнях.

Многие семейства в результате войны и нескольких революций потеряли большую часть своих состояний, а некоторые вовсе обеднели. Тогда они стали думать о том, чтобы продать свои нефриты таким людям, как Абе Гамп, а позже Сильвестр Уоррен. Есть старая китайская поговорка: «Лучше вкладывать деньги, чем работать, лучше копить, чем вкладывать». Слышали? Так вот, Сильвестр Уоррен усвоил урок. Он истинный скопидом. Но даже скопидомы должны знать, когда приходит время продавать. Такой сигнал был дан им в сентябре 1994 года, когда на аукционе «Кристи» в Гонконге было продано свадебное нефритовое ожерелье Барбары Хаттон за 4,3 миллиона долларов. Мадам Чан Кайши тоже торговалась, но проиграла. Она хотела получить ожерелье на свое столетие. И звонила из своей квартиры на Граци-сквер в Верхнем Ист-Сайде. Внезапно нефрит стал главной новостью в мире драгоценных камней. Но с одной оговоркой: ожерелье состояло из императорских нефритов, самых лучших, какие только существуют. Их добывают в Бирме в Качинских горах, и есть возможность проследить историю ожерелья, когда оно находилось в Запретном городе. Без этой славы ожерелье стоило бы в десять раз дешевле. Это как с гитарой Элвиса Пресли: без своей яркой родословной она бы так и осталась добротным подержанным инструментом.

— Вы полагаете, Уоррен использовал Брэдли, чтобы подделать эти камни?

— Мы не знаем. Это всего лишь гипотеза, как сказал Нейп. Но в противоположность тому, что он сказал, я сотрудничаю с людьми в Вашингтоне, которые очень заинтересовались Уорреном. Последние три года я занимаюсь им более или менее постоянно. Знаю все о восточном искусстве. Попробуйте проэкзаменуйте.

— Назовите шесть характерных для религиозной скульптуры поз Будды.

— Витарка мудра — сидящий, большой и указательный пальцы касаются друг друга; сидящий в позе лотоса, одна рука поверх другой на бедре; сидящий, одна рука на бедре, другая на колене; сидящий, правой рукой касается земли; сидящий, ладони подняты и обращены наружу; стоящий, одна ладонь поднята, другая обращена к земле, эта поза известна под названием «Обуздание вод».

— Хорошо. Очень хорошо. А теперь проэкзаменуйте меня по западной культуре.

— Назовите имена семи гномов.

Я чувствовал, что знаю ответ, но без помощи медитации не смог выудить его из глубин своей памяти.

На перекрестке Уайрлесс-роуд и Рамы VI мы попали в пробку. Впереди вспыхнул красный огонек, который стал раскачиваться примерно в десяти футах над землей.

— Я не брежу?

— В темное время предписывается цеплять на хвост габаритный огонь. Это закон.

— Бальзам на сердце. Видимо, в Бангкоке это единственный закон, который заставляют соблюдать.

Мы объехали слона, повернули на Рама IV. Теперь стадион был всего в нескольких сотнях ярдов. Водитель Джонс высадил нас из машины, а сам уехал. Площадка перед стадионом была забита прилавками с едой, пьющими и жующими людьми. А позади ревела толпа. Кимберли помахала билетами на трибуну у ринга, и мы углубились в тоннель, который вел непосредственно к месту состязания. Обошли ринг. Сиденья не были пронумерованы, но в углу нашлась пара свободных мест. Бой был в разгаре, и боксеры уже порядком вымотались. Я узнал Мхончая, который бился со своим извечным противником Клайрпутом. Неудивительно, что зрители пришли в такое возбуждение. В муай-тай бойцы бьют по корпусу ногами, а не руками, как принято в западном боксе. У обоих противников тела покрыты синяками, у Мхончая рассечена бровь. Это его слабое место, а в остальном он сильный боец. Клайрпут замешкался с ударом головой, и это позволило Мхончаю ввинтить ногу меж его перчаток. Другой воспользовался бы ситуацией и опрокинул противника на пол или отшвырнул в другой конец ринга. Но гениальный Мхончай поступил иначе: он закрутил Клайрпута вокруг себя и, оказавшись у него за спиной, нанес удар локтем в голову. Клайрпут рухнул на мат, и судья открыл счет. Клайрпут не стал подниматься: он и так проиграл по очкам и решил, что нет необходимости дальше подвергаться истязаниям. Под рев зрителей судья объявил Мхончая победителем. Зрители рванулись к букмекерам получать выигрыш. Те стояли, зажав банкноты между пальцами, используя вместо счетов костяшки. Я всегда восхищался проворством букмекеров — сам был одним из них семьдесят лет назад.

Пока мы ждали начала следующего боя, Джонс заказала кока-колу. Посасывая напиток через трубочку и положив свободную ладонь мне на бедро, обозревала стадион. Она секунд тридцать не убирала дерзкой руки, а затем наклонилась ко мне и прошептала краешком губ:

— За вами, направление от десяти до двенадцати часов. Подождите минуту, а затем осторожно, как бы невзначай, повернитесь.

Я поступил, как она просила: обвел глазами ряды позади себя, успев заметить… сержанта Уильяма Брэдли с любовницей. Снова сел прямо, опустил веки и попытался воспроизвести образ огромного негра, жующего поп-корн из необъятной, американского образца лохани, и сидевшей рядом с ним ослепительной женщины. Ее прическа была лишена многоцветной гаммы и завитков, красавица пришла на стадион в зеленой шелковой блузке и красных шортах. По зрелом размышлении я решил, что за мной сидел не восставший из мертвых Брэдли. Этот мужчина был ниже ростом, не таким широкоплечим, и в его волосах блестела седина. Под гавайской рубашкой заметно выпирало брюшко, лицо одутловатое, и он сутулился. Не Билли. Но сходство было жутким. Я укоризненно посмотрел на Кимберли.

— Его старший брат. Мы следим за ним уже пару дней. Он прилетел в Париж на рейсе «Американ эйрлайнз», затем в Бангкок на «Эр Франс». Старается остаться незамеченным. Я выяснила в его гостинице, что сегодня вечером он собирается сюда, билеты приобрел в отеле. Но это двойная неожиданность — женщину я никак не ожидала увидеть. Видимо, она не в состоянии обойтись без таких огромных кавалеров, а мужчины не отводят от нее глаз. Дрянь!

Но то, что я принял за уязвленное самолюбие, оказалось досадой профессионала. Слишком уж часто Джонс оборачивалась и смотрела через плечо. На секунду она встретилась глазами с чернокожим, гигант поднялся и с неожиданной поспешностью повел женщину по ряду к боковому проходу и дальше на выход. С наших мест туда было не пробраться, пришлось снова воспользоваться тоннелем. Мы оказались на улице в тот момент, когда негр открывал даме дверцу такси, затем он быстро и плавно опустился на сиденье. Когда мы выбежали на тротуар, такси уже катило по Рама IV.

Джонс выругалась.

— Никогда бы не подумала, что он устроится на галерке. Такие люди обычно садятся рядом с рингом.

— Он вас узнал?

— Нет, он со мной не знаком. Но он профи, давно занимается наркотиками и дело знает. А сейчас не то чтобы сделал ноги, а просто принял меры предосторожности.

Я обнаружил, что в Джонс скрыта еще одна натура. Она стала подтянутой, сосредоточенной, дисциплинированной. Майка и крутые шорты были частью женщины, которой она была десять минут назад, и никак не вязались с теперешним обликом. Она вызвала по мобильнику шофера, сложила телефон и повернулась ко мне:

— Вот что, сейчас поедем к дому Брэдли и будем ждать там. Элайджа пролетел пятнадцать тысяч миль и не может не побывать в доме брата. Я уверена, он там еще не появлялся. Он хочет остаться инкогнито и отправиться туда ночью, а на матч по кикбоксингу пришел, чтобы провести время, пока не поймет, что настал момент для визита.

— На матч по муай-тай, — поправил я ее, забираясь в «мерседес».

— Они оба парни из Гарлема — и Уильям, и Элайджа, — продолжала Джонс на заднем сиденье, — но выбрали разные пути. Элайджа прошел все на свете: соломку, снежок, марихуану, героин. Начал подростком, а к двадцати годам стал миллионером со своей бандой. А вот Уильям устоял. Похоже, что из грязи его вытащил спорт. Но он принадлежал к той категории мужчин, которые занимаются вроде бы всем, но ничем конкретно. Для боксера-тяжеловеса он оказался слишком крупным и малоподвижным, для профессионального баскетболиста недостаточно гибким, а для всего остального — слишком высоким. В семнадцать лет он вступил в армию и, казалось, нашел себя. Такие люди в юные годы приспособлены к военному быту и не замечают отрицательных сторон. Он стыдился своего старшего брата и, судя по всему, лет десять не общался с Элайджей. Но постепенно сменил гнев на милость, разочаровавшись в военной службе, и в последние годы они часто разговаривали по телефону.

— Элайджа под наблюдением?

— Почти все время. Утром я получила по электронной почте записи их телефонных разговоров.

— Но по электронной почте они не переписывались.

— Это-то и наводит на подозрения. А их телефонные разговоры, как правило, ни о чем, никакого криминала. Похоже, они что-то замышляли. И пользовались адресами электронной почты в интернет-кафе, о которых мы ничего не знаем. По телефону Билл проговорился всего пару раз. Он сильно беспокоился по поводу того, как будет жить после выхода в отставку. Все время повторял, насколько дорогая у него жизнь. Сначала просто волновался, затем, когда его прижали кредиторы, пришел в ужас. А потом все страхи прошли. Это был голос человека, который понял, почему старший брат поступил так. Человека, очень разочарованного в той системе, которой служил всю жизнь. Затем его тон снова изменился, словно выглянуло солнце, и Брэдли опять почувствовал себя счастливым.

— Это, случайно, не совпало с началом его контактов с Уорреном?

Джонс задумчиво кивнула:

— Похоже на то.

Потребовалось больше часа, чтобы в плотном потоке машин добраться до Каошан-роуд. Когда мы подъезжали к реке, я повернулся к своей спутнице:

— Док, Хэппи, Снизи, Допи, Бэшфул, Грампи, Слипи.^[23]

— Хорошо, — рассеянно ответила она.

Мы проехали по Каошан и юркнули в узенькую сой, которая вела к дому Брэдли. На меня произвело впечатление то, что Джонс знала, что на ступенях обувь следует снимать. И еще больше то, что у нее есть ключ от входной двери. Она неслышно открыла замок и пригласила следовать за ней. Мы пересекли неосвещенную комнату и разложили на полу несколько подушек. Кимберли привалилась к стене, а я сел на корточки и стал ждать, когда глаза освоятся с темнотой. Щелчок — это Элайджа Брэдли включил свет.

Сначала мой взгляд упал на громадного негра, но мозг тут же заставил перевести глаза на его спутников — двух людей с клетчатыми повязками на шее. Брэдли прошел в другой конец комнаты и неловко уселся на кожаный стул, кхмеры опустились на корточки по обеим сторонам. Один из кхмеров сжимал пистолет-пулемет, видимо «узи», другой уставился на Кимберли Джонс. Та смотрела на Брэдли, а Брэдли не сводил глаз с меня. Элайджа не спеша полез за пазуху своей необъятной рубашки, достал коричневый пакет и бросил мне. Я открыл, извлек из него юридический документ на тайском языке и прочитал.

Джонс повернулась ко мне:

— Это последняя воля и завещание Уильяма Брэдли, который оставляет все свое имущество в Таиланде, включая дом, своему брату Элайдже.

— Что означает, что вы незаконно вторглись в чужую собственность, так? Не хотите дать объяснения, прежде чем мы вышвырнем вас вон? — Голос был низким и тяжелым, но я удивился прозвучавшей в нем нотке боли.

Я объяснил на тайском языке человеку с автоматом, что собираюсь опустить руку в карман и достать удостоверение. Дождался кивка и только после этого извлек документ. Брэдли взглянул и спросил:

— А кто эта дама?

— ФБР.

Элайджа нахмурился:

— Так, так, так… Я сразу догадался, что с вами что-то не то, как только увидел на стадионе. Полагаю, у вас нет законных оснований находиться в этом доме?

— Нет, — признала Кимберли.

— И у тайского полицейского тоже? Если закрыть глаза на то, что тайский коп может творить в этом городе все, что угодно.

Поразительно, какая между нами была культурная пропасть. Я перестал существовать для Брэдли и Джонс, но и они больше не отвлекали мое внимание. Я не сводил глаз с автомата, лишь изредка посматривая на второго кхмера, который в своих фантазиях уже раз двадцать раздел Кимберли. Элайджа надолго задумался, глядя на агента ФБР, покусывая нижнюю губу и качая головой.

— О'кей, вот как мы поступим. Этот коп уйдет, а мы с вами потолкуем по-нашему, в добром американском духе, и посмотрим, не найдется ли у нас общих интересов. Идет?

— Хорошо, — согласилась Джонс.

— Нет, — возразил я.

Американцы уставились на меня.

— Послушайте, — проговорила Кимберли, — он говорит, что вы станете моей охраной снаружи. С вами никто не посмеет связаться. Только попробуй — и через десять минут сюда набежит целая армия полицейских. А кто этот человек, вы знаете. — Она объясняла терпеливо, словно ребенку. — Поверьте, нет никакой опасности.

Вот оно, столкновение культур.

— А своих приятелей вы давно знаете? — спросил я Элайджу. — Каких-нибудь пару часов?

Американец медленно смерил взглядом одного и другого.

— Мне нет необходимости знать их дольше двух часов. Это верные работники моего покойного брата.

— Или тюремщики. Кхмеры не работают на других — только на себя.

— Если вы в этом настолько уверены, идите приведите пару коллег и арестуйте их.

— Вы меня не поняли. — Я показал глазами на кхмера, пожиравшего взглядом ноги Джонс. — Когда все закончится, они вернутся в свои камбоджийские джунгли, а вам предъявят обвинение в изнасиловании и убийстве. Разумеется, в том случае, если вас оставят в живых.

В глазах Элайджи блеснул огонь. Он посмотрел на человека с «узи». А тот сидел с невыразимо скучающим видом.

— Эти люди меня вроде как перехватили. Но я же знаю, кто они такие.

Я тревожился, потому что духовным зрением видел, откуда явились эти двое. Там были шахты, а под шахтами другие шахты такой глубины, что выжить там способно лишь нечто непроизносимое.

— Неуверен. Это фанатики из джунглей, которые не сомневаются, что в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году история началась с нуля. Самое худшее, что вы видели в Гарлеме, им бы показалось веселой комедией. Мне нечем их напугать: тайская тюрьма по сравнению с тем местом, где они обитают, — это пятизвездочный отель.

Кхмер с «узи» громогласно зевнул и переглянулся с товарищем, тот кивнул и вытащил из ножен под рубашкой нож. Американец поперхнулся.

— Пожалуй, Элайджа, изнасилование вам ни к чему, — заметила Джонс. Она неплохо держалась, но побледнела. — Это ваши ребята, так что Бюро будет добиваться вашей экстрадиции.

— Их английский не стоит ни цента. Особенно если мы говорим быстро. Но мне не с руки с ними ссориться, у меня дела в этом городе. Может быть, мисс ФБР уйдет, а мы побеседуем?

— Вот эта мысль намного удачнее.

Кимберли тряхнула головой и поморщилась:

— Чертовски неприятно быть девушкой.

— Такова ваша судьба, — объяснил ей Элайджа. — Кроме того, данная ситуация не слишком выгодна для рассуждения о преимуществах полов. У меня нет желания бегать от полиции, так что лучше исчезните. Ваш спутник рассказал, кто эти люди, и теперь я сомневаюсь, что мне удастся их сдержать. — Его глаза перебегали с меня на кхмеров и снова на Джонс. — Полагаю, у вас хватило ума не брать с собой оружие?

Мы с Кимберли переглянулись и пожали плечами. Кхмеры вряд ли поняли хотя бы слово, тем более что мы говорили очень быстро, но они почувствовали изменение настроения Элайджи. Опасный момент. Я встал и заорал что было мочи. Распахнув рубашку, показал швы от подмышки до бедра.

— Это ваша работа? Кто из вас это сделал? — кричал я.

Тот, что был с ножом, встал, приблизился и присмотрелся повнимательнее. Джонс в это время пробиралась к двери. Человек с ножом что-то бросил на кхмерском приятелю, и оба прыснули со смеху.

— Нет, это не мы, — объяснил он. — Тот, кто это сделал, был вынужден уехать в Камбоджу. Он едва ходит. — Он покосился на Кимберли, которая в этот момент открывала дверь, но не попытался ее остановить. Его заворожили мои швы, он провел по ним пальцем и покачал головой. Я посмотрел на него взглядом ясновидящего: длинная морда, кожистые крылья. Он отравлял мои раны.

— Отличная работа, — оценивающе кивнул Элайджа. — Может, мы с вами столкуемся. Вы такой прикольный абориген. Дайте совет, как мне избавиться от этих придурков, но так, чтобы без последствий.

— Откупитесь.

— Как мне самому не пришло это в голову? Будьте любезны, переговорите с ними от моего имени. А то мне до смерти надоело объясняться жестами.

Я сказал, что черный фаранг намерен вести дела только с Тайской королевской полицией и хочет отблагодарить их за помощь и сотрудничество. Кхмер с «узи», поигрывая оружием, заявил, что разгуливать с автоматом по Крунгтепу очень опасно и за это следует платить. Наверное, они вылезли из джунглей раньше, чем я подумал, поскольку их понятия о ценах оказались на удивление на уровне. Мы остановились на сумме четыреста долларов, и Элайджа достал четыре бумажки. Когда кхмеры исчезли, он предложил:

— Оставим этот музей, пройдемся по улице.

Мы шли бок о бок, а Каошан-роуд, как всегда, гудела. На Брэдли, несмотря на рост, почти не обращали внимания. Если бы не глаза, он мог бы сойти за страдающего избыточным весом американца среднего возраста, приехавшего в отпуск. Но его глаза постоянно бегали по сторонам. Мы зашли в бар на середине улицы. Пока я заказывал пиво, он качал головой:

— Вот это улица так улица. С шестидесятых не видел такой. Гарлем по сравнению с ней — тихое место. Вон два торговца наркотиками. Это что, ганжа?

— Не исключено.

— Оба продавца — полицейские?

— Как вы догадались?

— Слишком вольно себя ведут, слишком любезны для обычных торговцев. Все, кто работает на меня, страдают от паранойи. Иначе я бы их не взял. У этих ребят есть крыша. Мне кажется, ваши полицейские обирают наркодельцов, а затем продают товар. Так?

— Что-то вроде надомного промысла.

Принесли пиво. Элайджа, опрокинув бутылку, выпил все до последней капли. Рыгнул и помотал головой.

— В своей следующей инкарнации я хотел бы возродиться тайским копом. У тебя лучшая в мире работа, парень.

Я вспомнил свою берлогу, шрам длиною в ярд, змею в глазу Пичая и ответил:

— Да, согласен.

— Братец Билл был другим. У нас с ним один отец, и я не могу объяснить, почему мы выросли столь разными, как вода и огонь. Я не о том, что он стал солдатом, а я занялся фармакологией. Речь о душе. Не хочу говорить плохо о покойном, да еще родственнике, но раз разговор пошел столь откровенный и ты меня так накачал, замечу, что у Билла была не самая широкая в мире душа. Великие души — всегда великие грешники, вроде меня. А малые душонки совершают мелкие проступки и становятся сержантами, майорами, президентами. Когда ему было около пятнадцати, я взял его под крыло и решил обучить. Мы гуляли по улице, вот как сегодня вечером, и я его экзаменовал. «Видишь двух торговцев наркотиками? — спрашивал я. — Заметил ли, дорогой братец, ствол у того итальяшки? А что на углу Сто пятнадцатой и Лексингтон околачиваются пацаны из банды «Денежные ребята», хотя это территория банды «Гувер крипс»? Сегодня вечером предстоит серьезная потасовка. Ты хоть понимаешь, мистер Вселенная, что та черная шлюха из закусочной, так поразившая твое воображение — теперь все видят, как у тебя стоит, — зарится не на твой член, а на твои деньги?» Юный Билли видел в людях одно: как они реагируют на его бесподобную внешность. Он был подтянут и аккуратен, эдакий паинька, что всегда настораживает. Настоящий солдат для мирного времени. Прирожденный сержант.

Я скользнул взглядом по десяти бутылкам из-под «Клостера» и заказал одиннадцатую. Сам я перестал пить с час назад.

— Однако он не дрогнул под огнем.

— Ты имеешь в виду нападение на наше посольство в Йемене? Он мне позвонил сразу после этого — едва ли не первый звонок за десять лет. Билл трясся, едва мог говорить. Если честно, он жутко струхнул. Не спорю, брат вел себя храбро, но это только благодаря тренировке. Как ты считаешь, для чего морпехов прогоняют через столько пыток в лагерях? Чтобы они действовали как роботы. Я им гордился, и мать тоже. Но он испугался. Тогда Билл единственный раз заговорил о досрочной отставке. И не исключено, что выторговал долгосрочное назначение в Бангкок в обмен на медаль. Он положил глаз на этот город задолго до того, как его согласились сюда отправить.

— Почему?

— Почему мужчины вообще сюда стремятся? Билли был помешан на сексе. Он был для него всем. Не пойми меня неправильно: я не ханжа, но считаю, что мужчина среднего возраста должен думать не только о бабах. У Билли это было что-то вроде болезни. Хотя и уживалось с его чистотой, аккуратностью и тем, что он был чертовски совершенным. Понимаешь? Я его учил: «Билли, в нашем мире на первом месте деньги. А все, что тебе нравится, отодвинь на второе. Потому что, если ты не возьмешь власть над деньгами, они как пить дать возьмут власть над тобой». Впервые на него снизошло озарение лет пять назад, и он стал думать, как будет жить, когда уйдет в отставку.

— С такой подружкой, как у него, невольно задумаешься.

Элайджа искоса посмотрел на меня:

— Фатима и на тебя произвела впечатление.

— Ее зовут Фатима? Это ее настоящее имя?

— Так она мне представилась. — Он наклонил голову. — По мне, слишком уж экзотична. Мне больше нравятся простые телки, с которыми можно выпить пивка, посмотреть телевизор и которые не станут воротить нос, если ты случайно пукнешь. Она меня немножко испугала.

— Билл, наверное, много рассказывал о ней?

Элайджа осушил еще одну бутылку «Клостера».

— Никогда, ни разу. Понимал, что я считал его помешанным на сексе. Я понятия не имел, кто она такая, как выглядит и что вообще существует. У меня был только номер мобильного телефона, который брат прислал по электронной почте. Когда мне сообщили, что Билл погиб, я позвонил по нему из Нью-Йорка. Хоть телефон был его, я подумал, что кто-нибудь может им пользоваться. Мне ответила женщина и сказала, что встретится со мной в гостинице после того, как я прилечу в Таиланд. Это была ее идея пойти на бокс.

— У вас нет ее адреса?

— Теперь нет даже телефона. До того как напороться на вас в доме, я пытался ей снова позвонить, но мне ответили по-английски, что абонент недоступен.

— Сначала вы были с ней, как же потом оказались с кхмерами?

— Это она их вызвала, когда я немного разволновался на стадионе. Увидел вашу подружку, мисс ФБР, и почувствовал, что что-то не так. У меня на такие вещи нюх. Прикатили на мотоциклах трое, она уехала с одним, а двоих оставила со мной. Они не такие уж плохие ребята, хотя немного недисциплинированны.

— Я вам гарантирую, что у вас не будет проблем, если расскажете о том, что замышлял ваш Билли. Это поможет найти его убийц.

— Я так и знал, что ты об этом заговоришь. Но у меня и так нет проблем, поскольку я ни в чем не участвую, что бы там ни напридумывала мисс Заманчивые Шорты. Я работаю чисто. Не желаю запачкаться даже от кровного родственника. И ни при каких условиях не стану рисковать и вести дела с начинающим, даже если это мой брат. Я давал ему кое-какие советы, надеялся, что это убережет его от неприятностей. Но судя по всему, он ими не воспользовался.

— Какого рода советы?

Элайджа был не настолько пьян, как притворялся. Он поглотил уже двенадцать бутылок пива, но его настороженность от этого нисколько не убыла.

— Билл ведь умер, так? Теперь ему ничто не навредит? Он думал над тем, как безопасно переправить в Штаты наркоту. У вас тут для амфетамина есть какое-то клевое название.

— Яа-баа.

— Точно! Мне очень нравится. Надо запомнить. Билл разработал детальные планы, как провезти яа-баа через Гонконг, Шанхай и даже через Токио. Он был очень пунктуальным человеком. Считал, что понимает в этом деле лучше других, поскольку работал в посольствах и знал все, что касается дипломатической неприкосновенности. Но рассуждал как обыкновенный любитель. Возбудился, потому что обзавелся знакомыми, которые соглашались поставлять любое количество товара по бросовым ценам. Я ему объяснял: «Билли, не важно, что ты не переправляешь героин. Ты находишься в районе Золотого треугольника, где агентов ЦРУ, ФБР и Администрации по контролю за применением законов о наркотиках больше, чем в любом другом месте. Это плохая идея, Билли. Забудь о ней». Когда я понял, что он не выбросил эту дурь из головы, навел кое-какие справки. Позвонил и дал несколько фамилий и адресов людей, у которых есть опыт транспортировки наркоты. Рассказал, как все делается: «Договорись о пятипроцентной доле и не связывайся с переправкой товара за рубеж — вози его в Бангкоке из пункта А в пункт Б. За один день не разбогатеешь, но, учитывая объемы поставок, о которых ты говорил, получишь неплохой доход. И спать будешь спокойно. А через несколько лет в этом бизнесе можешь подумать о чем-нибудь более значительном». Я решил, что он усвоил урок, но, оказывается, ошибся.

— Почему вы так считаете?

— Сончай, дружище, так ведь он же погорел. Мой братик повел себя как неудачник и старый дурак — не захотел терпеливо учиться. Сиганул в яму со змеями, решив, что одним махом может поправить свои денежные дела. Мне так часто приходилось наблюдать подобные ситуации, что стало скучно. Пойми, так не бывает: дело требует организации и долгой подготовки. Я сознаю, что в подметки не гожусь «черным профессорам» в университете исправительных домов. Но как объяснить это человеку, который возомнил себя Суперменом и всю жизнь только и делал, что любовался на себя в зеркало? Предвижу твой следующий вопрос, только давай останемся друзьями: нет, я не назову тебе фамилии тех людей, о которых говорил с братом.

— Я и не собирался спрашивать, — обиженно заметил я.

Еще одна бутылка пива вылилась в глотку американца, и лишь несколько капель скатились с уголков губ.

— Да-да, разумеется, я не подумал. Извини, что задел твою профессиональную гордость. Посоветуй, где здесь можно поесть. Только без чили — я человек из Нью-Йорка.

Элайджа — реинкарнация южного плантатора. Он был добр со своими рабами, но не нашел в себе сил бороться с расизмом. Две жизни прожил афроамериканцем, и обе ничем не примечательные. Тогда он, обидевшись на систему, встал на путь преступления. Все это пронеслось у меня перед глазами, пока Элайджа уминал фаршированный картофель в закусочной на Сукумвите. Нам пришлось пересечь весь город, потому что это единственное из всех известных мне заведений, подходящее для ньюйоркца. Уже три часа двадцать минут, но благодаря разнице во времени Элайджа был свеж и полон задора. Закусочная, если подумать, совсем не напоминала нью-йоркскую: песок на полу, повсюду растения в горшках и чили в меню. Но Элайджа этого не замечал — он запихивал в рот мексиканские лепешки.

— Понимаешь, я дитя шестидесятых, — говорил он. — В те далекие дни черные с самой ранней юности должны были сделать выбор: спорт, религия, джаз или преступления. Брат Билли родился на пять лет позже, когда положение стало меняться. В то время меня задевало то, что мой младший братишка — патриот. Я по-прежнему не видел ничего криминального в своем способе зарабатывать на жизнь. Разве я убивал? Нет. Только удовлетворял спрос. Не моя вина, что современный человек готов был любым способом бежать от действительности, особенно это касалось белых яппи. Билли смотрел на ситуацию по-другому, и когда я второй раз угодил в тюрьму, он перестал со мной разговаривать. Я рос на старых добрых американских традициях, а он развивал в себе менталитет черной силы. Всегда отличался тем, что плохо соображал. Кажется, даже намеревался стать черным мусульманином. И возможно, стал, только не сказал мне, так как знал, что я не люблю мусульман. И мама тоже — она была доброй негритянской прихожанкой.

Элайджа взял куриную ножку и несколько секунд смотрел на нее.

— Он рассказывал вам о нефритах?

Американец отхватил большой кусок мяса от бедра, быстро прожевал и проглотил.

— О нефритах? Драгоценные камни из Лаоса или Бирмы? Да, как-то упоминал. У него это было нечто вроде хобби. Но сильно не распространялся, поскольку я не разделял его интереса к побрякушкам. Ниггер может носить золото, жемчуг — все, что угодно, если считает, что это ему идет. Но Билли увлекался украшениями с молодости. Глупо. Ты понимаешь, о чем я говорю? Из разряда тех глупостей, которые я не одобрял.

— Вы знаете, кто такой Сильвестр Уоррен?

Обгладывая кость, Элайджа мотнул головой:

— Миллиардер. Ювелир и торговец драгоценностями. Знаком с президентами. Раз в месяц приезжает сюда.

Лицо американца ничего не выражало. Он снова покачал головой и, принявшись за начос,^[24] проговорил с набитым ртом:

— У нас много миллиардеров, которым приходится куда-нибудь уезжать, чтобы оттянуться. В Штатах теперь не так, как раньше. Пресса, пронырливая полиция, электронные средства слежки. Белый, вроде вашего парня, что знает президентов, не может косо посмотреть на собственную секретаршу. У белых не та широта взглядов, что у нас, ниггеров. Совсем задурили себе головы. Неудивительно, что этот Уоррен каждый месяц прилетает сюда. Он был знаком с Билли?

— Переписывался по электронной почте.

— Думаешь, это он его убил?

Я пожал плечами:

— Не вижу мотива.

Вилка с картофельным салатом застыла у рта Элайджи.

— Я тоже. Давай порассуждаем. Билли всю жизнь стремился стать крупной шишкой, но в итоге остался мелюзгой. Сержантишкой морской пехоты, который снимал дешевых кисочек из стрип-баров третьего мира. Невелика персона, чтобы его ухлопал богатый белый.

— Скажите мне вот что: сильно ли ваш брат боялся змей?

— Не думаю. В Гарлеме каждый черный боится змей. Африканские джунгли были давно — несколько поколений назад. Конечно же, он боялся змей, так же как мы все. Я его еще пугал: «Вступишь в армию, тебя отправят в Юго-Восточную Азию, там удавы ползают на свободе». Подтрунивал, а выходит, попал в точку.

— Вы собираетесь мстить за брата, мистер Брэдли?

Вопрос, на мой взгляд, совершенно естественный, озадачил американца. Он положил вилку, отодвинул немного стул и уставился на меня.

— Вендетта? — Он почесал затылок. — Единственный раз мне пришлось убрать конкурентов, когда те встали у меня на пути. Это бизнес, а в бизнесе выбирать не приходится, но, если честно, я до сих пор сожалею об этом. Я не кровожадный человек. Когда я достиг своей величины, мне редко когда требовалось прибегать к насилию.

— Вы его не любили?

— He знаю. Билли был моим братом, но мы не были близки. Я приехал, чтобы разобраться с его имуществом. У меня такое впечатление, детектив, что мы с тобой по-разному смотрим на вещи. В Штатах только сицилийцы практикуют вендетту. А черные полагаются на закон. Как ты поступишь, когда их найдешь?

— Убью, — улыбнулся я.

Утром в половине пятого я добрался до своей берлоги. Как всегда, я забыл взять с собой мобильник. Когда засыпал, телефон пискнул, и на экране появился значок — пришло сообщение. Я некоторое время возился с кнопками, затем прочитал текст:

На грани двух несовместимых миров сна и бодрствования в моем сознании вновь всплыло воспоминание о парке фаллосов в «Хилтоне». Как учил наш настоятель, медитация — это когда фантазию предпочитаешь реальности. Его бы не смутило то скопище фаллосов, хотя у него могли быть проблемы с «Хилтоном». Как и другие подвижники в нашей стране, он сохранил в себе задатки шамана языческих времен и любил предсказывать будущее. Однажды смеха ради предсказал выигрышные цифры национальной лотереи. Записал на бумажке и, чтобы не смущать умы монахов, спрятал до окончания продажи билетов. В середине XXI века предстоит глобальный сдвиг власти с Запада на Восток. И не из-за войны или развития экономики, а благодаря постепенным переменам в сознании людей. Новая эра биотехнологии потребует наивысшего развития интуиции, над которой не властен рассудок. Разрушение западного общества изнутри приведет к тому, что большинство ваших помыслов будут сосредоточены на сохранении власти. По телевидению станут показывать репортажи, как люди, хватаясь за головы, выскакивают из супермаркетов, потеряв способность воспринимать обыденные вещи. И вот тогда у руля окажутся не отравленные логическим мышлением народы Юго-Восточной Азии. Все вернется на круги своя, если вы способны проследить историю на несколько тысячелетий назад.

Мне льстило, что наставник выбрал меня, а не Пичая, чтобы поделиться своим озарением, хотя и умолчал о том, как предсказывать выигрышные цифры лотереи. (С другой стороны, он посвятил Пичая в глубочайшие тайны отношений между так называемыми живыми и так называемыми мертвыми.)

Новой мировой войны не предвидится, но к середине века все страны (за исключением Исландии и Новой Зеландии) будут конфликтовать с соседями из-за прав на водные ресурсы. Папуа Новая Гвинея в 2056 году победит Аргентину со счетом 3:1 в финале мирового первенства за Кубок по футболу. В 2038 году список бестселлеров возглавит книга «Как общаться с сумасшедшими и самому не свихнуться». Повсеместно легализованная марихуана, опередив спиртное, станет основным средством релаксации в Европе, в том числе во Франции, где законодатели (поставляющие шампанское, светлое бордо и бургонское красное) тут же попытаются вернуть наркотик под контроль закона.

В то утро я проснулся рано и оставшийся до открытия магазинов час провел в здании торгового центра «Эмпориум» на Сукумвите. Я заметил, что тот взрыв красок, который некогда устроил Ив Сен-Лоран, теперь переняли модельеры Италии — с цветами экспериментировали главным образом Версаче и Армани, а Сен-Лоран вернулся к черному и коричневому. Зато Эрменеджильдо Зенья предпочитал бежевый — весьма подходящий цвет для его очень изящных шерстяных вещей. Я повздыхал у его двубортного блейзера (стоимостью полторы тысячи долларов) из верблюжьей шерсти с пуговицами под черепаховый панцирь. Но потом моим вниманием завладела коллекция Армани — вязанные из шелковых и атласных нитей галстуки, спортивные кашемировые пиджаки и двубортные костюмы. Вещи более утонченные, чем у позднего Версаче. И разве можно обойти вниманием выставленные в витринах рубашки в мелкую клетку или из мятого хлопка в полоску и юбки из крепа от Армани, созданные с присущим ему пылом искренней итальянской натуры, близкой тайскому сердцу? Но моя истинная слабость — это обувь, и большую часть времени я провел, посматривая на коллекцию Балли — отливающие матовым блеском красного дерева мокасины и очень милые перфорированные спортивные туфли — такие, как в фильме «Гэтсби». Здесь были и необычные женские туфли — с такими каблуками и носами, какие никому другому не придумать. Не пропустил ни Фила, ни Феррагамо, ни Гуччи, ни весьма экзотичного «Бейкер-Бенджиса», который только недавно появился в нашем королевстве. Должен признаться, что эту развращающую и расслабляющую болезнь вызывает белая зараза в моей крови. Я унаследовал ее от Трюфо и Фрица. Оба они, хотя и каждый по-своему, грешили самолюбованием и обращали на свой гардероб самое серьезное внимание. И оба вмешались в воспитание в ключевые моменты моего развития. Приказ агента ФБР приодеться унизил меня, а потому была необходима медитация. Мне надоело оставаться бедным — по крайней мере моей небуддистской части. И я чувствовал себя препогано, когда подъехал на мототакси к «Хилтону», чтобы встретиться с Кимберли. Она приехала в Ривер-Сити на своей машине.

Сидя на заднем сиденье автомобиля, я объяснял:

— Ривер-Сити — это такое место, куда приходят тупые и богатые, чтобы обзавестись произведениями восточного искусства. Здесь платят сто процентов сверху за продуманное размещение предмета, за подсветку, за услуги продавца. Этот мегамолл для любителей искусства выглядит именно так, как они того ждут, и, пожалуй, единственный в этих местах.

Я был в рубашке цвета хаки, белых брюках и черных начищенных ботинках (одежда так себе, но особенно отвратительными были ботинки). К тому времени, когда мы остановились на парковке, Кимберли низвела меня на уровень гида-индейца.

Почему-то у меня возникло чувство, что еще сидя в кабинете в Квонтико и воображая, как будет купаться в лучах славы, когда накроет с поличным Уоррена, она тщательно спланировала сегодняшний выход. Светлые волосы, темные очки от Гуччи, черный деловой костюм от Ив Сен-Лорана, блузка с открытым воротом и нитка жемчуга. Маленькие жемчужины.

— Я прилетела сюда из Нью-Йорка в деловую командировку, — пояснила она. — А вы — мой Пятница.

Мы поднялись на эскалаторе на второй уровень и сразу наткнулись на галерею изящных искусств Уоррена, которая была расположена в самом выгодном месте, прямо перед сходом с эскалатора. Кимберли ошиблась во времени начала работы. Такие заведения не открываются раньше одиннадцати, когда приходит разодетый красавчик и, зевая, отпирает замок. Умные покупатели не болтаются здесь без дела — они назначают время. Для выгодного клиента продавец откроет магазин и в полночь. Мы постояли у витрины достаточно, чтобы Джонс успела похвастать своими знаниями:

— Кое-что здесь весьма неплохо. Вон та голова Будды явно кхмерского происхождения. Кто-то стащил ее из храма Ангкор. Если бы у Уоррена не было связей, этот проходимец сидел бы в тюрьме.

Мы сделали десяток шагов и оказались у витрины с украшениями. Здесь все отличалось от других ювелирных магазинов в Чайнатауне и во всем Крунгтепе. Почти все изделия были из нефрита, и большинство из них оправлено в золото. Колье, браслеты и серьги из нефритов и золота. В море зелени сверкали несколько превосходных камней, искусно оттеняя остальное. Создавалось впечатление, что подобную коллекцию в Запретном городе некогда охраняли императорские евнухи.

Вы только посмотрите на золотого кондора: лысая голова и складки на шее, где у птицы нет перьев. Представляете, как человек в эпоху неолита, неграмотный, знающий несколько сот слов, умел наблюдать природу, что, подражая ей, создавал произведения искусства! Большинство современных выпускников колледжей на это не способны. Они даже не поймут, о чем я толкую.

Я бросил на нее быстрый взгляд. В Джонс обнаружилась еще одна личность, и удивительнейшая. Пораженный, я стал размышлять о ее кармической связи с Уорреном, но не проник в суть. Однако не оставалось сомнений, что Уоррен оказывал на нее влияние даже на расстоянии. Не исключено, что именно он говорил ее устами. А Кимберли своим ограниченным умом фаранга не в состоянии была этого понять и верила, что сумела постичь восточное искусство, только чтобы поймать Уоррена. Она бы решила, что это свидетельство унизительной слабости, если бы узнала, что он расширил ее кругозор еще до того, как они познакомились. Уоррен навсегда изменил ее судьбу. С кем бы в Бюро она разделила свою любовь к восточному искусству? Даже родные рано или поздно посчитали бы ее странной, однако эта странность и есть ее путь. Я не решился сказать Джонс, что ей суждено вновь и вновь приезжать в мою страну. Слишком сильная приманка.

— Bay! Вон тот тигр бесценен! — воскликнула Кимберли. — Отличная штуковина, этот тип и в самом деле король нефрита! — Ее голос взлетел на октаву. — Посмотрите, какие жгуты мускулов. Скульптор прекрасно показал силу и гармонию. Лапы, бедра, спина, плечи — все синхронно, настоящий шедевр!

— Он не зеленый! — запротестовал я.

— В этом весь смысл. Примерно через тысячу лет нефрит теряет цвет. Тигра можно датировать эпохой династии Западная Чжоу.^[25] Готова спорить, Уоррен не станет его продавать. Для людей понимающих это хуже адских мук. — Кимберли покачала головой. — Удивляюсь, как он решился выставить некоторые вещи. Взгляните на скрюченную в том пузатом нефрите стрекозу с яркими пятнышками на теле. Каким надо обладать талантом, чтобы разглядеть насекомое в необработанном камне. Две броши на цепочке тоже очень неплохи. И ажурный медальон с изображением пионов. Этот человек не просто коллекционер, он хранитель своего музея. — Джонс сделала два шага и остановилась посередине витрины. — Но все-таки тигр — это лучший экспонат, шедевр экстра-класса. Аналог «Моны Лизы» в камне, если вам нравится «Джоконда», мне лично — нет. А вот его признание в любви к Китаю: обратите внимание на этот великолепный образец каллиграфии, состоящий из одного иероглифа. Это буква «ю».

— И что из того?

— На мандаринском наречии это значит «нефрит». И поскольку именно китайцы первыми обнаружили этот камень, можно считать, что таково его настоящее название. Эти три линии соответствуют понятиям целомудрия, красоты и редкости, то есть именно тем качествам, которым, по Конфуцию, обладает нефрит.

— Взгляните на тот предмет на полке, — перебил я ее, указав в глубь помещения за витриной.

— Я бы сказала…

— Не может быть, что это тот самый.

— Это тот самый. Всадник на коне.

Пока мы ждали открытия галереи в кафе на первом этаже здания, Джонс призналась:

— Однажды я попробовала, что такое любовь. В самом деле. Вокруг этого чувства до сих пор столько шумихи, что кажется, испытать его — наша обязанность. Но мы в Америке потихоньку преодолеваем этот предрассудок. Хотя существует институт брака, как на раннем этапе индустриализации или в сельскохозяйственных странах. Подразумевается, что люди проживут вместе всю жизнь. Следующая стадия: люди женятся, сознавая, что разведутся. Новая фаза: они женятся именно для того, чтобы развестись. К тому времени, когда вы достигнете уровня развития Америки двадцать первого века, любовь станет всего лишь помехой для карьеры, причиной различных неприятностей. Так будет до тех пор, пока вы не найдете в себе силы перешагнуть через нее. Печальная истина в том, что любовь несовместима со свободой, деньгами и равноправием. Кто, если разобраться, захочет связать жизнь с равным себе? Люди по природе хищники: нам нравится охотиться и поедать слабых, тогда мы на мгновение ощущаем себя сильными. Вы такой же?

Ее вопрос застал меня врасплох. И в немалой степени из-за того, что Кимберли вновь положила мне ладонь на бедро. На этот раз ее жест не оставлял места для сомнений, а разговоры о хищниках были чем-то вроде игры с жертвой. Моя плохо сшитая рубашка, ужасные брюки и отвратительные ботинки в форме наковальни подчеркивали мое низшее положение. Чтобы дать ей понять, что я не желаю быть съеденным, мне следовало убрать ее ладонь с бедра, но вместо этого я подыскивал ответ на ее вопрос. А когда заговорил, то думал о Кэт.

— Есть люди, которые отдают свое сердце только однажды. И если их любовь рушится, они находят себе дело, которое отражает их боль.

Джонс изогнула брови.

— Это то, чем занимаюсь я? Охочусь за мужчинами, потому что меня предал мой возлюбленный?

Я ожидал циничной отповеди, но она пробормотала:

— Что ж, чертовски верно, — и убрала руку.

Кимберли не буддистка, поэтому я не стал ей объяснять про бесконечную цикличность, где каждая последующая жизнь является ответом на дисгармонию в предыдущей, порождая новое зло, и так далее. Мы бильярдные шары вечности.

В начале двенадцатого мы вновь поднялись по эскалатору, и я удивился ощущению холода в животе — предчувствию приближения опасной кармы.

В галерее изящных искусств она обметала метелкой из перьев пыль со статуи стоящего Будды из Аюттхаи. Когда мы вошли, звякнул колокольчик, она повернулась и вежливо улыбнулась. На ней была простая хлопчатобумажная белая блузка от Версаче с открытым воротом, подчеркивающим ее восхитительную беззащитность, и черная юбка ниже колен — тоже, наверное, от Версаче. Жемчужины в ее ожерелье крупнее, чем у Кимберли. Но сильнее всего меня кольнул аромат ее духов. Названия я не вспомнил, однако не сомневался, что они фирмы «Ван Клиф и Арпель» и прибыли сюда из их фирменного магазина на Вандомской площади. Именно там мсье Трюфо соблазнял мою мать ароматами. Я притворился, что чихнул, чтобы глубже втянуть в себя воздух. «Обоняние — самое животное из всех чувств, — поучал Трюфо, — и, подобно животному, человек становится добычей восхитительного и непреодолимого зова запахов, если сумеет постичь вселенную ароматов».

Первое, что она сказала, было «Доброе утро», и я с растущей радостью отметил, что ее голос, по-женски мягкий, с негритянскими обертонами, точно соответствует ее красоте.

Отец Фатимы — черный американец, мой — белый. В этом вся разница между нами. Я понимал, что сейчас она чувствовала то же самое, а Джонс тем временем профессионально маскировала удивление нашей встречей в галерее Уоррена. Я не слышал слов агента ФБР о том, что ей нужно подобрать несколько предметов для ее галереи ювелирных изделий в Манхэттене, но и эта завораживающе яркая любовница Брэдли их тоже не слышала. Голос Кимберли доносился до меня словно издалека. Я различил только вежливый ответ Фатимы:

— Как мило, что вы вспомнили о нас.

Я был поражен ее уязвимостью, ощущением потери, которая по своим катастрофическим масштабам была сравнима с моей. И тем, что сначала настолько поражало, взрывая ум, а потом представало с ослепительной ясностью. Как я раньше не догадался?

Такая глубокая общность чувств могла возникнуть лишь утех, кто был в близких отношениях в прошлой жизни. И я вспомнил замечание Кимберли о наших сериалах, где герои умирают, а затем, после следующего рождения, продолжают прерванные диалоги. Джонс осеклась на полуфразе, а я без всяких усилий двигался по полированному полу к Фатиме. Мне показалось, что я скользил между Буддами, когда нес ахинею по-тайски, рассуждая о кхмерском искусстве, хотя ровным счетом ничего о нем не знал. Впрочем, и Фатима тоже. Она со смехом объяснила, что вообще-то не работает в магазине, просто оказывает боссу услугу, подменяя коллегу. Тут бы мне произнести фамилию Сильвестра Уоррена, но я промолчал. Не хотелось заводить разговор на профессиональные темы.

Джонс пыталась не отставать, следовала за нами по салону, и я с радостью отметил, что она ничего не понимает в происходящем. Мы с Фатимой продолжали нескончаемый разговор — прерванный диалог из сотни прошлых жизней. Она мой близнец. Слова, которые мы произносили, не имели отношения к настоящему моменту, они были всего лишь средством выражения нашего волнения оттого, что мы наконец встретились. Как долго мы не виделись? Сто лет? Тысячу? Фатима повела меня в дальний угол салона у двери. Она как будто собиралась мне что-то сказать и выбирала момент, когда Джонс не будет поблизости. В приоткрытую дверь я на долю секунды увидел человека, в следующий миг он отпрянул и захлопнул створку. Один из кхмеров, сопровождавших Элайджу, — тот, что был с ножом. Я поднял глаза на Фатиму. Она успокаивающе тряхнула головой. Я кивнул, словно что-то понял, хотя чувствовал, что совершенно сбит с толку.

Через полчаса я почувствовал, что больше не в состоянии выносить напряжения, и решил уйти. Фатима отвесила мне на пороге поклон, я ответил ей тем же. Мы кивали друг другу, как куклы, которых дергают за веревочки улыбающиеся из вечности всезнающие кукловоды. Джонс присоединилась ко мне на эскалаторе.

— Как дела? Вам как будто удалось установить контакт? Что-нибудь узнали об Уоррене?

— Мы не говорили об Уоррене.

— Вот как? Но вы записали ее адрес, номер телефона? Ее удостоверение? Выяснили ее настоящее тайское имя? Остальные данные?

— Нет.

— В таком случае как вы собираетесь ее искать, если она здесь не работает? Вы не намерены ее допросить? Разве не она последней видела Брэдли живым? И она не является подозреваемой? Или это не она сидела в машине, когда вы следили за Брэдли по дороге из аэропорта? — Кимберли запнулась и с возмущением добавила: — Вы что, не хотите узнать, кто убил Брэдли?

— Я знаю кто.

— Ну и?..

— Брэдли. Он сам с собой это сделал. С помощью Уоррена.

Я быстро направился к нанятой Джонс машине. Водитель ждал нас, не выключая двигателя, чтобы работал кондиционер. Взмокшая от быстрой ходьбы американка изо всех сил старалась не отстать.

— Постойте, вы серьезно? Хотите сказать, что Брэдли совершил самоубийство таким необычным способом? Поняла! Мы снова вернулись к разговору о Будде. Речь идет о карме и том месте в пяти милях над землей, куда возносятся праведные тайские полицейские, когда умирают, или не понимают, что к чему, или влюбляются. Вы хоть представляете, насколько вы сейчас непрофессиональны? Мне не приходилось видеть ничего подобного.

— Тот, кто не любит воров, никогда не станет полицейским.

У нее отвисла челюсть. Она настолько оторопела, что не сразу нашлась что ответить. И, садясь в «мерседес», сильно хлопнула дверцей. А я, опустившись на заднее сиденье, пытался отыскать ключ к прошлым жизням, моим и Фатимы, понять то, что дало толчок и свело нас после долгой разлуки.

— Черт! — выругалась Кимберли, глядя в боковое окно, пока мы пережидали поток машин. — Если бы я знала, сама бы взяла у нее телефон. Это похоже на службу полицейских в Древнем Египте.

Я постарался скрыть улыбку.

— Вы помните те времена?

Кимберли продолжала ворчать, а я пытался разобраться во вспыхивающих в мозгу потоках кармической информации. Никогда еще я не испытывал такого напора.

— Вам надо научиться прощать, — пробормотал я. — Это единственный путь назад.

— Проклятие! Я сама возьму у нее номер телефона. Если бы я имела право, то допросила бы ее. Она наш ключ. Господи, неужели не ясно? Связующее звено между Брэдли, Уорреном, нефритом и наркотиками. Если на нее надавить, дело можно раскрыть за пять минут. И я тут же убралась бы восвояси. А может быть, удалось бы прищучить и Уоррена.

Джонс заставила шофера развернуться. Я остался в машине и, пока она поспешно поднималась по эскалатору в галерею Уоррена, сидел и медитировал. Через несколько минут американка вернулась, взмокшая и взбешенная, от злости у нее желваки ходили на скулах.

— Негодяйка закрыла магазин и дала деру. Мы ее снова потеряли.

— Неужели?

Пытаясь успокоиться, Кимберли посидела несколько минут, глубоко дыша, а затем продолжила уже другим тоном:

— У вас есть что-нибудь новое? Что дал ваш долгий ночной разговор с Элайджей? Удалось что-нибудь выяснить?

— Вообще-то да. И очень существенное. Уильям Брэдли ни разу не говорил брату о Фатиме. Элайджа о ней не знал до того момента, пока не позвонил по номеру мобильного телефона брата после убийства Уильяма.

— Вы считаете это существенным? — Джонс потерла подбородок и недоверчиво посмотрела на меня так, как умеют смотреть американцы, особенно когда попадают за границу. — Скажите, где вас высадить, поскольку все, что мне теперь нужно, — это большой глоток грубой западной культуры. Я собираюсь вернуться в «Хилтон», заказать в номер американскую еду и сидеть в большой, удобной комнате с кондиционером, смотреть Си-эн-эн, пока не вспомню, кто я такая. Вашу страну полностью изуродовала магия. Попав сюда, я оценила того, кто изобрел логику, потому что до него весь мир был таким, как ваш.

— Это верно, — согласился я. — Магия — явление первобытное.

Я стоял на тротуаре и смотрел, как машина Джонс влилась в пробку на Рама IV. Мне было немного жаль агента ФБР, и меня расстраивало ее убеждение, что в человеческом существовании есть хоть что-то подвластное логике. Должно быть, это заблуждение свойственно Западу. Культурная профанация вызвана машинами, которые там продолжают изобретать. Это все равно что выбирать рингтон на мобильном телефоне: логический лабиринт, из которого не существует разумного выхода. Логика в качестве развлечения. Если честно, я жду не дождусь предсказанного учителем смещения центра мировой власти на Восток. Мои мысли вернулись к Фатиме. Но и тот кхмер не давал мне покоя, представляя собой загадку.

Суть человеческой жизни в том, что большую часть времени людям нечего делать, поэтому мудрейшие из них учатся искусству ничегонеделания. Я возвратился в свою халупу и начал медитировать. Мне следовало покаяться в гордыни, которую я в себе ощутил, раскрыв (пусть даже в самых общих чертах) это дело. От этого чувства следовало избавляться, иначе мне не суждено продвинуться по Восьмеричному пути истины. Тем более что в деле оставалось много неясностей. Змеи и Уоррен до сих пор скрыты под покровом тайны. К тому же я не мог придумать того, каким образом мне удастся убить Уоррена. И как вести себя с Фатимой? Я был уже близок к решению загадки о змеях, когда зазвонил телефон. На экране отразился номер агента ФБР, и я подавил в себе раздражение.

— Слушайте, я хочу извиниться. Я повела себя неправильно. Сделала все, о чем нас предупреждали, чтобы мы ни в коем случае не делали. Забылась, проявила высокомерие. Виновата. Культурный шок оказался сильнее, чем можно было представить. Мне показалось, что я тону. Ни разу не приходилось испытывать подобного ощущения — словно я оказалась в таком месте, где нет никаких основ. Хочешь на что-то опереться, но понимаешь, что все иллюзия. В том, что я говорю, есть какой-нибудь смысл?

— Думаю, вы делаете успехи. Сейчас вы описываете свой духовный опыт, — ответил я, однако не добавил: «Добро пожаловать в реальный мир».

— Не надо относиться ко мне свысока только лишь потому, что я так поступала. Давайте пообедаем вместе и обсудим наше расследование.

Мне не хотелось говорить о деле. И, решив, что надо как-то отвертеться от этого, я сказал:

— Завтра мне необходимо быть на крокодиловой ферме в Самутпракане. Если хотите, можем поехать на вашей машине.

В тот же день в «Бан Кван» мне сообщили, что накануне Фрица жестоко избили и он попал в больницу. Меня не хотели к нему пускать, пока я не пригрозил надзирателям, что привлеку их за оказание противодействия свершению правосудия. Я нашел его в палате, предназначенной для страдающих от истощения и смертельно больных, — СПИД здесь оставался главным убийцей. Он лежал обложенный подушками, с забинтованной головой, левая нога и правая рука — в лубках. Я решил, что на этот раз он не выкарабкается, поскольку слишком ослаб, чтобы вынести тяжкие побои. Но, приблизившись, заметил, что он улыбается и находится в хорошем расположении духа.

— В чем дело?

— Скоро я буду помилован.

— Это замечательно, но я спрашивал о драке.

— Какое мне до этого дело? Ты что, не слышал? Вопрос о моем помиловании решен. Король подписал указ — теперь это дело нескольких дней.

— Я искренне рад за тебя. По какому поводу ты хотел меня видеть?

Фриц, насколько позволял ему гипс, показал на сломанные руку и ногу:

— Не могу тебе сказать. Извини.

— Не волнуйся. Я понимаю.

Он дал мне знак приблизиться.

— Не из-за побоев. Из-за помилования. Мне намекнули, что помилование еще можно отменить. Надеюсь, ты меня не осудишь?

Я энергично замотал головой. Ни за какие улики в мире я не стал бы ставить под угрозу его помилование. Положил на прикроватном столике пачку красного «Мальборо» с раскуроченными сигаретами и ушел.

Я лежал на матрасе, ждал Джонс и слушал свое портативное радио. Пайсит рассказывал о том, о чем кричали все газеты: Высший Патриарх утвердил и благословил придуманные верховными монахами две тысячи новых имен. И теперь эти имена будут предлагаться Службой резерва имен. Его гость, представитель буддистов, явно ждал, что новость вызовет бурную радость. Однако Пайсит, пребывая в скептическом расположении духа, задал вопрос: правильно ли то, что в двадцать первом столетии нам приходится жить в условиях средневековой теократии и терпеть, что имена нам определяют люди в одеяниях третьего века до нашей эры, которые только и делают, что поют на несуществующем больше двух тысяч лет языке? В свою очередь, гость, сам монах, ошеломленно спросил: неужели кто-нибудь согласится взять имя, которое не было освящено? Пайсит недолго думая избавился от него и пригласил социолога, который объяснил, что тайцы — суеверный народ и такая сокровенная вещь, как имя, обладает магической силой. Ведущий оживился и спросил про западные имена.

— Как правило, они отражают одержимость западных людей деньгами в том плане, что называют профессию их предков, например: кузнец, плотник, мясник и тому подобное.

— Таким образом, у них — деньги, у нас — магия?

— Утверждать так было бы излишним упрощением.

Пайсит избавился и от него и повел беседу с психиатром, который стал развивать любимую тему ведущего: почему тайцы рискуют своим здоровьем, увеличивая пенисы при помощи силикона и геля. Операция исключительно болезненная, может привести к осложнениям — таким как опухоли и инфекция, и является незаконной. Психиатр объяснил, что до появления западной рекламы тайские мужчины не задумывались о таких вещах, но из-за западного порно и рекламы сигарет потеряли уверенность в себе. Это влияние дало странный эффект — оно стимулировало развитие импотенции: то ли сказались последствия операций, то ли мужчины потеряли уверенность в себе.

— То есть, ко всему прочему, они нас кастрировали? — хохотнул Пайсит.

— Можно сказать и так, — рассмеялся гость.

Напоследок ведущему пришло в голову снова позвать монаха и спросить, что тот думает обо всем этом и о западной культуре в целом. После предыдущих разглагольствований он пребывал в созерцательном настроении и не стал иронизировать о том, что, мол, «западная культура — это культура катастроф. Торнадо в Техасе, землетрясения в Калифорнии, ураганы в Чикаго, потопы, наводнения, голод, эпидемии, наркотики, войны по любому поводу. Слежение за угрожающим Земле метеоритом и подсчеты, сколько времени осталось светить Солнцу. Разумеется, если отступить от веры, можно попытаться управлять чем угодно. И что, в таком случае не будет никаких катастроф?»

Послышался стук в дверь. Вошла агент ФБР.

Снова оказавшись на заднем сиденье ее машины, я попытался объяснить, как медитация способствует искусству сыска. Я не знал, верю ли сам в то, что говорю, или нет, просто было такое настроение. Не смог подавить желания ее позлить.

— Чтобы понять, почему жертва была убита, полезно проанализировать ее прошлые жизни. Убийства не происходят случайно. Случайностей и совпадений не бывает.

— Ну да?

— Вот вам пример: скажите, в прежние дни в Америке существовали бордели?

— На Старом Западе? Разумеется.

Я кивнул.

— Нет сомнений, что одержимость Брэдли сексом является следствием того, что он занимался этим бизнесом. — Я нахмурился. — Хотя это не объясняет змей.

— Что ж, — улыбнулась Кимберли, — хотите сыграть в такую игру? Это несложно. Допустим, он содержал публичный дом, который был построен на гнезде гремучих змей. И подкладывал их в кровати клиентам, которые отказывались платить. Ну как, я неплохо справляюсь?

— Вы меня не поняли. Речь не о том, чтобы выдвинуть правдоподобную гипотезу, а чтобы проследить вибрации в прошлом. У Брэдли особые вибрации, очень сильные. Проблема в том, что он не азиатского происхождения.

— А как насчет Центральной Америки? Ацтеки, инки, майя? Змеи были их фетишем. И эти индейцы отличались невероятной жестокостью.

Перед моими глазами сразу возникла картина: змеи, колодец, жрец в перьях, на пальцах кольца, ужас жертвы, зиккурат.^[26] Я улыбнулся Кимберли, а она отвернулась с обычным раздраженным выражением лица: «Ну как можно верить этому парню?» Но через несколько мгновений снова посмотрела на меня, подавив неприязнь. Хотя, судя по ее гримасе, не без усилий.

— Хорошо, приведите мне пример не из этого расследования.

— Пример?

— Да. Из своего опыта. Случай памяти прошлой жизни, который убедил бы такую дотошную и неверующую, как я. — Джонс втянула в себя воздух. — Скажем, ваш интерес к ароматам. Уверена, вы способны его проследить на несколько сот лет назад. Вам едва хватает денег на одежду, но вы позволяете себе дорогой одеколон. Или это тоже бангкокская фальшивка?

— Разумеется, нет. Подделка на коже через пару минут начинает отвратительно вонять. Это просто совершенно обычный «Поло» от Ральфа Лорена.

— «Совершенно обычный «Поло» от Ральфа Лорена», — скривилась Кимберли. — По пятьдесят баксов за флакон. — Она ждала истории, над которой можно было поехидничать.

Ее отношение заставило меня защищаться. Тут же выплыло воспоминание. Я увидел старый мост Понт-о-Шанж, который соединял Иль-де-ля-Сите с правым берегом, четырехэтажные здания, в одном из которых была мастерская парфюмера: затхлая, темная комната, от пола до потолка уставленная склянками с настойками мускуса, клещевины, нероли,^[27] жонкили,^[28] корицы, туберозы,^[29] серой амбры, цибета,^[30] сандалового дерева, бергамота, ветивера,^[31] пачули и опопанакса.^[32] Нонг тоже была там — куртизанка средней руки в пышных юбках. И мсье Трюфо в поразительно белом парике из конского волоса. Допускаю, пусть все это фантазии и самовнушение, но откуда я мог знать, что в восемнадцатом веке на мосту Понт-о-Шанж стояли дома? Сейчас там пусто, и мне потребовалось несколько дней, чтобы найти в Интернете подтверждение своему видению. Я простой тайский коп, мне и в голову не приходило, что в мире существовали мосты, на которых строили дома.

Я все-таки решился рассказать обо всем Джонс. Она уставилась на меня и покачала головой:

— Экий вы находчивый. Но откуда вы узнали названия всех этих ингредиентов? Я в первый раз их слышу.

Фаранги — удивительные люди! Кимберли поразила моя образованность, а не ценность этой информации.

Агенту ФБР не потребовалось спрашивать, с какой целью мы собрались на крокодиловую ферму. Преступники нечасто используют змей в качестве орудий преступления, поэтому обычные судмедэксперты не привыкли брать пробы крови у рептилий. Джонс была в курсе, что питона и тех кобр, которых не отправили в Квонтико, привезли на крокодиловую ферму, чтобы их исследовала доктор Бхасра Тракит. Ферма расположена за городом, неподалеку от шоссе на Поттаю. Я отвел на поездку четыре часа, и около восьми мы отправились в путь. Солнце едва проглядывало сквозь дымку и напоминало размякший от гнили апельсин. Чтобы избежать разговоров, я притворился, что сплю, а сам начал преспокойно медитировать.

На подъездной аллее к административному корпусу нам не встретилось ни одной рептилии, и я подумал, что Джонс хотелось бы, чтобы так было и дальше. Доктор Тракит носила белый докторский халат и могла бы сойти за практикующего врача, если бы не возилась с лежащим на ее столе созданием.

— Познакомьтесь с Биллом Гейтсом, — сказала она на превосходном английском и улыбнулась.

Билл Гейтс был совсем маленьким и миловидным, как игрушка. Двадцать процентов его тельца занимал рот, и когда доктор слегка надавила ему на шею и погладила, он ухмыльнулся. Его брюшко сверкало белизной, а верхняя часть тела отливала сероватой зеленью. Бхасра посмотрела на Джонс, как гордая мать, и предложила потрогать своего питомца.

— Только осторожнее.

— Сколько ему?

— Три месяца. Они такие хрупкие, особенно в неволе. Ну что, пошли?

Даже сидя за столом, Бхасра выглядела миниатюрной, а когда встала, мы поняли, что ее рост не больше пяти футов и она очень худенькая. Она посадила Билла Гейтса в карман халата и по коридору вывела нас на дневную жару.

Вот теперь мы их увидели: гигантские туши, погруженные в болотистую воду. Джонс напряглась. В Соединенных Штатах приняли бы все необходимые меры предосторожности, но здесь не США, это третий мир… «Вот везение: я единственный специальный агент ФБР, которого заживо проглотит крокодил на пути в судебно-медицинскую лабораторию».

— Ступайте, пожалуйста, тише, — попросила ветеринар. — Они очень чувствительны. Если мы будем шуметь, они запаникуют. А когда у них паника, они забираются друг на друга, особенно молодые. И те, что оказываются внизу, могут задохнуться. И еще они страдают депрессией.

Джонс шла чуть ли не на цыпочках.

— Депрессией?

— Да. Только у крокодилов определить ее сложнее, чем у людей или собак. В депрессии они или нет, крокодилы большую часть времени проводят без движения. И мы понимаем, что они больны, лишь когда они перестают есть. Ну вот, мы пришли, это больничный корпус.

Мы оказались в длинном приземистом здании с запахом тропической сырости и чего-то трудноопределимого — то ли гниющей растительности, то ли разлагающейся плоти. Стояли и осматривались, ветеринар тем временем подошла к холодильнику и вынула предмет, похожий на охлажденного цыпленка. Бхасра приложила палец к губам и пригласила в соседнюю комнату. Там на столе, связанный поперек брюха и за хвост, лежал крокодил. Рептилия была восьми футов длиной, короткие лапы через предохраняющие прокладки опутаны цепями. На раскрытой пасти — крепкая веревка. Казалось, крокодил спал.

— Одну минуту, — попросила Бхасра, подошла к разделочному столу в другом конце помещения и разрезала цыпленка мясницким ножом. Положила кусок в пасть крокодила и массировала ему язык до тех пор, пока он не пошевелился. Видно, мне так и не удалось избавиться от скверны, потому что я порадовался, увидев, как испугалась Джонс: она буквально застыла от смертельного ужаса. — Я добиваюсь, чтобы к Саманте вернулся аппетит. Видите, ее вкусовые сосочки начинают просыпаться. У нее случилась депрессия, после того как мы по ошибке осушили ее пруд. Если воду выкачивать слишком быстро, крокодилов охватывает паника — реакция, унаследованная от диких предков. Аллигаторы чаще всего погибают, когда пересыхают места их обитания, а потому испытывают страх при первых признаках понижения уровня воды. Бедняжка, неужели ты решила, что мы позволим тебе умереть? Ну-ка посмотрим, вернулся ли к ней вкус к жизни.

Бхасра развязала перекинутую через блок на потолке веревку, освободив верхнюю челюсть Саманты. Джонс сделала пару шагов назад и оказалась в коридоре. Саманта принялась медленно, очень медленно жевать.

— Отлично, — обрадовалась Тракит. — В конечном счете все замыкается на еде.

Она повела нас по коридору к стеллажу из нержавеющей стали со множеством подносов. На нем лежали трупики кобр. Некоторые аккуратно расчлененные, другие целые, за исключением пулевых отверстий.

— Вот. Все погибли от огнестрельных ранений. — Бхасра подняла на меня глаза. — Как я вам сообщила по телефону, все отравлены амфетамином — яа-баа. — Она повернулась к агенту ФБР и проговорила с подкупающей искренностью: — Очень немногие рептилии от природы агрессивны, если только не голодны или не защищают потомство. В мире животных и змей научились бояться людей — нас не атакуют, если не в панике или, как в нашем случае, не под действием наркотика.

— Какой вид яа-баа? — Я старался не говорить лишнего. — С добавками?

— Да, — пожала плечами Бхасра. — Самый сильнодействующий.

— Согласен, — кивнул я.

— Следовательно, преступники купили самый дешевый на черном рынке продукт. Вопрос в том, как его ввели. Каким образом можно накачать кобру яа-баа? Разумеется, существуют ветеринарные методики — мы обычно делаем инъекции через анус.

— Слишком уж хлопотно для убийцы, — прокомментировала Джонс. Она держалась в стороне от стеллажа, но лицо ее стало прежним. Ведь змеи определенно были мертвыми.

— Вот именно, — согласилась Бхасра. — К тому же в данном случае такая методика не подходит. Вот загадка для детектива, но, боюсь, я тут ничем помочь не смогу. В каждой змее обнаружено разное количество наркотика, и оно точно соответствует весу ее тела.

— Может быть, наркотик растолкли и подмешали к еде?

— Я думала об этом. Но наркотик в еде не объясняет загадки, в этом случае он очень быстро оказал бы воздействие на небольших змей и у злоумышленника возникли бы проблемы с их транспортировкой. И каким образом удалось добиться точного соотношения количества наркотика и веса рептилий? Чтобы впрыснуть одинаковое количество яа-баа в каждый кусочек пищи, требуются лабораторные условия. — Тракит пожала плечами. — Вот все, что я могу вам сказать. Никогда не приходилось слышать о подобном. — Она задвинула лоток и выдвинула другой, расположенный под первым. Этот оказался глубже и выехал на дребезжащих колесиках. В нем лежал свернутый в спираль удав, у него не хватало трети головы. — Красавец, возраст примерно десять лет, сетчатый питон длиной пять метров двадцать один сантиметр. — Бхасра покосилась на Джонс. — Это получается больше семнадцати футов. Отличная пятнистая защитная окраска. Распространен на большей части Юго-Восточной Азии. Как ни странно, уживается не только в джунглях, но и в городах. Предпочитает берега рек. Его существование находится под угрозой из-за контрабанды в Китай: там покупают кожу на выделку и мясо на еду — китайцы любят суп из питонов. Ощутите, какая сила должна быть в его мускулах.

Я взвесил змеиный хвост и кивнул Джонс. Американка наклонилась над лотком и осторожно коснулась питона указательным пальцем.

— Поразительно, поистине поразительно. Мы столкнулись с той же проблемой: содержание яа-баа в крови точно соответствует весу питона. Ровно столько, чтобы привести его в состояние агрессии. Ни разу не видела змею под действием амфетамина и надеюсь не увидеть. Но зрелище, должно быть, еще то.

— Душераздирающее, — подтвердил я, и ветеринар внимательно посмотрела на меня. — Он весь дергался, как в конвульсиях.

— Наркотик вызывает страх, и отсюда состояние неконтролируемой агрессии. Это были непроизвольные сокращения?

— Скорее всего да.

— Бедняга. В литературе ничего не сказано об отравлении рептилий наркотиками, но могу себе представить. Наркотик вызывает интенсивную жажду, нервную систему охватывает пламя. Все равно что оказаться в баке с кислотой. Не могу понять одного: как удалось с такой точностью рассчитать время? Накачать наркотиком кобр — задачка сама по себе непростая. Но подгадать момент и одновременно разозлить питона длиной в семнадцать футов — это выходит за рамки моего понимания. — Она улыбнулась мне. — Впрочем, я ведь не детектив.

— Очень длинная змея. — Я поднял глаза на американку и снова посмотрел на питона. Он занимал весь лоток, в который мог бы уместиться человек. — Если вводить амфетамин обычным способом, через анус, сколько времени пройдет, прежде чем наркотик достигнет мозга?

— С рептилиями дело обстоит не так, как с млекопитающими, точно сказать невозможно. Все зависит от температуры. На холоде змея впадает в спячку, сердце едва бьется — соответственно, кровь циркулирует медленно. В таких условиях потребуется около получаса, чтобы наркотик достиг ствола головного мозга. При более высокой температуре — не больше двух минут.

— Пусть даже полчаса, все равно, если учесть маршрут Брэдли в тот день, никак не вяжется с возможным временем транспортировки. Совершенно не представляю, как это сделано: несколько парней накачивают змею наркотиком и ждут, чтобы Брэдли сам к ним подъехал. Затем запихивают питона в салон и блокируют ручки дверей. А им еще надо напичкать яа-баа две дюжины кобр и засунуть в «мерседес» одновременно с питоном. Не получается.

— Если этим занимались непрофессионалы, потребовалось бы много людей, чтобы удержать питона, тем более если он был под наркотиком. В обычных обстоятельствах с удавом бы справились два специалиста. Но если питона напичкали яа-баа, тут понадобится полдюжины опытных змееловов. Но даже в этом случае… Понимаете, питон — это сгусток мышц, он способен двигаться во всех направлениях. В состоянии возбуждения от интоксикации он совершенно неуправляем.

— В таком случае у нас неразрешимая судебно-медицинская проблема, — подытожила Джонс.

Я переводил взгляд с американки на ветеринара и на змею.

— Но ведь убийца-то ее как-то решил.

По дороге в город напряжение стало отпускать Джонс, и она почувствовала себя лучше.

— Я понимаю, о чем вы подумали, и абсолютно с вами согласна.

— Вот как?

— Питон в прошлой жизни был наркоманом. Баловался опиумом или героином. Жил на Западе, ширялся на углу Сорок второй, и однажды Брэдли его крепко подставил. Но какая связь с «мерседесом»? Может быть, в прошлом он торговал машинами?

— Кто? Питон?

— Да. Интересно, этот некто, кто раньше был питоном, в курсе, что произошло с его мордашкой? Как его располосовали сверху донизу?

Джонс явно старалась набрать очки. Весь остаток пути я безропотно терпел ее ехидную болтовню. А когда мы встали в первой городской пробке, спросил:

— Вы получили остальные распечатки?

— Разговоров Элайджи с Уильямом Брэдли? Да, они у меня. Но я еще не все прочитала. Их тут целая куча, и, насколько я могу судить, они скучные и совершенно бесполезные.

— А как насчет самих пленок? Вы можете их достать?

— Пленок? Они наговорили на целые тома. После того как лед между братьями Брэдли растаял, они в течение пяти лет регулярно перезванивались. Там разговоров на сотни часов. Но если хотите, могу взять.

— Мне нужны самые первые, когда Уильям был в депрессии.

— Хорошо. Но зачем?

— Хочу услышать его голос. — В ответ на ее непонимающий взгляд я добавил: — Люди редко умеют лгать голосом, особенно родным. Люди лгут только словами. Я хочу послушать, как он говорил, когда жаловался старшему брату, что ему не на что будет жить после ухода в отставку. Тому самому старшему брату, который двадцать лет назад учил его жизни и, если судить по состоянию духа Уильяма, был прав.

— Обиженно-плаксивый у него голос, — буркнула Джонс. — Попробую достать для вас пленки. А пока, хоть и не хочется перегружать левое полушарие, но не стоит ли нам заняться «мерседесом»?

Я отвернулся к окну, чтобы она не заметила мою кислую мину.

Копы, которые не берут взяток, должны каким-то образом обеспечивать свое существование. Пичай отлично умел стрелять и завоевывал призы на всех соревнованиях в Восьмом районе. А мне, благодаря моему английскому, доставались фаранги. Наш район не туристическая зона, поэтому моя работа была необременительной: тоненький, но постоянный ручеек тех, кто забрел не туда, куда следовало, и испугался, оказавшись наедине с третьим миром. Среди них были и международные наркопреступники, и дети вроде Адама Феррала.

В то утро за мной послал сержант Руамсантиа, и когда я явился, Феррал уже сидел в комнате для допросов. Бровь пронзала заколка, в ноздре серебряный гвоздик, в ушах несколько колечек, стандартный набор татуировок и блеск в глазах, отличающий пришельцев с других планет. Сержант Руамсантиа был достойным человеком, свято хранил верность жене и вкладывал поступления от взяток в образование детей. Он ничего не имел против татуировок, но терпеть не мог гвоздиков в ноздрях и заколок в бровях. А еще несносных белых юнцов, которые не знали, как кланяться и выражать свое почтение. Когда я вошел в комнату, сержант улыбался Ферралу.

Руамсантиа сидел за деревянным столом, на котором лежали небольшой целлофановый пакетик с травой, стопка ярко-красной папиросной бумаги, газовая зажигалка и пачка самых паршивых тайских сигарет «Крунгтеп», которые, по моему убеждению, вредят здоровью гораздо сильнее марихуаны. Меня много раз приглашали на подобные допросы. Обычно юные фаранги сильно пугались, и в комнате явственно сгущалась атмосфера страха. Но Адам Феррал оставался невозмутим, и поэтому сержант угрожающе улыбался. Он прислонил полицейскую дубинку к ножке стола и, все так же улыбаясь, указал на юношу подбородком:

— Вот, не могу с ним разобраться. Может, тебе удастся вывести его на чистую воду. Явился в полицию под предлогом, что потерялся. Потом стал шарить по карманам, будто что-то искал. И вот сюрприз: на пол вывалился пакет с травкой. Такое впечатление, что он специально нарывался на арест. Подсадная утка или просто дурак? Уж не ЦРУ ли нас проверяет?

Несерьезно. Феррал был слишком молод, и наркотик обычный. Я дал бы ему девятнадцать, от силы двадцать лет.

— Его паспорт у тебя?

Руамсантиа достал из кармана синий паспорт с орлом на обложке и подал мне. Ферралу исполнилось девятнадцать с небольшим, он был уроженцем Санта-Барбары. В визе значилась его профессия — писатель.

Я посмотрел на него.

— Помещаешь свои сочинения в Интернете?

Вопрос застал его врасплох. Сначала покраснели щеки, затем шея. Совсем юнец.

— Иногда.

— «Туристские байки»?

Щеки сделались пунцовыми.

— Потрясающий сайт, так? Сколько всяких удивительных историй о Бангкоке! Твоя тоже обретает форму?

Теперь он смотрел на меня так, словно я был настоящим восточным ясновидящим.

— Что ты ему такого сказал? — заинтересовался Руамсантиа.

— В Интернете есть сайт, посвященный экстремальному туризму. Вроде экстремальных видов спорта, только еще глупее. Юнцы вроде этого едут куда-нибудь подальше и нарочно ставят себя в идиотскую ситуацию, которая грозит пятью годами в тайской тюрьме. Или тем, что их могут забить камнями в Саудовской Аравии, или роковой встречей с удавом в Бразилии. Разумеется, в больших странах система спасения достаточно эффективна, поэтому все их проделки относительно безопасны. Зато они получают возможность написать, как за морями вырвались из лап смерти. Способ опубликоваться. Самая распространенная уловка — попасться в Крунгтепе с марихуаной. В Интернете есть сведения, что за такую порцию наркотика стандартная взятка — пять тысяч батов.

Руамсантиа разозлился — на тайский манер: поджал губы, втянул щеки, его зрачки сузились. Но для Адама Феррала он по-прежнему оставался продажным полицейским с глуповатой улыбкой на лице.

— Спроси, есть ли у него пять тысяч батов, — попросил сержант.

Я перевел вопрос. Феррал расцвел, немедленно выудил из-под серой майки кошелек и достал из него свернутые хрустящие банкноты. Их оказалось ровно на пять тысяч батов. Американец ликующе улыбнулся.

Рука Руамсантиа дрогнула — та рука, что была ближе к дубинке. Сержант был по званию старше меня, и мне не хотелось его злить — гнев мог оказаться убийственным. Но с другой стороны, не наблюдать же, как он вышибает душу из этого юнца. Поэтому я спросил, нужны ли ему еще мои услуги.

— Останься, — приказал сержант. — Будешь переводить. Скажи, чтобы скрутил сигаретку с марихуаной.

Я начал переводить, Руамсантиа положил мне руку на локоть и уточнил:

— Большую, как они иногда делают. Из полудюжины листов.

— Сумеешь? — спросил я.

Феррал ухмыльнулся и принялся за работу. Мы с сержантом с интересом наблюдали, как он, послюнявив розовым кончиком языка полоски клея, умело соединил длинные четырехугольные листочки папиросной бумаги, распотрошил несколько сигарет «Крунгтеп» и высыпал на бумагу табак. Затем разорвал зубами пакет с марихуаной и положил на стол пару щепоток. Ганжа была сырой, и ему пришлось растереть ее пальцем. Сержант не спеша положил на стол дубинку. У юноши сразу отлила кровь от щек.

— Скажи ему, чтобы подмешал в табак весь наркотик.

Глаза Феррала перебегали с меня на Руамсантиа и наконец остановились на внушительной черной дубинке на столе. Он не мог отвести от нее взгляд. У меня похолодело в животе. Но мое беспокойство не шло ни в какое сравнение с ужасом американца. Холодный пот покрыл его лицо — он подумал то же самое, что и я. Быть просто избитым — еще куда ни шло. Но быть избитым под кайфом — совсем иное дело. Боль и ужас усиливаются в сотни раз.

— Лучше делай, как он сказал, — посоветовал я.

Феррал вернулся к работе. Но теперь ему стало не до смеха, руки заметно дрожали.

— Ты его уже основательно запугал, — прошептал я по-тайски.

— Недостаточно. Будет насмехаться над нами, как только окажется со своими приятелями на Каошан-роуд.

— Он настолько боится, что не в состоянии забить косяк.

Теперь руки американца не только дрожали, время от времени их сводило, и он просыпал травку на стол.

— Переведи, я не причиню ему вреда, если он станет в точности выполнять все, что я ему скажу.

Эта новость слегка успокоила парня, он даже подумал, что курить мы станем втроем: тусовка в полиции — превосходная тема для странички в Интернете. Но глаза оставались беспокойными, дубинка явно не давала ему покоя.

Скрученный косяк оказался похож на скособоченную белую дымовую трубу. Феррал посмотрел на сержанта, спрашивая разрешения закурить, тот кивнул. Американец затянулся всего один раз и предложил Руамсантиа. Сержант отказался. Я тоже покачал головой. Феррал остался сидеть с гигантской сигаретой и недоумевающим выражением лица.

— Пусть выкурит всю, — потребовал Руамсантиа и стал катать дубинку меж ладоней, отчего она издавала звук, похожий на приглушенный гром.

Феррал поднял на меня глаза, но черная палка выглядела настолько угрожающе, что он сделал еще пару затяжек.

— Скажи, чтобы затягивался как следует, в легкие.

Чересчур большая доза марихуаны заставила американца согнуться от мучительного кашля. Поборов приступ, он сделал новую затяжку.

Руамсантиа смилостивился только после того, как стало ясно: стоит Ферралу затянуться еще раз, и содержимое его желудка окажется на полу. К тому времени он выкурил три четверти сигареты и воспринимал окружающее в мельчайших деталях: пылинку в столбе света, витки папиллярных линий на указательном пальце своей левой руки.

Сержант взял зажигалку, поводил пламенем перед глазами парня, а затем банкноту за банкнотой сжег все пять тысяч батов. При курсе сорок три бата за доллар это составляло примерно сто двадцать долларов. Адам Феррал не мог похвастаться богатством, на такую сумму он неделю бы жил в Бангкоке. Но по его удивленным глазам я понял, что потрясение намного глубже. Запад правит миром при помощи денег. И вот нищий тайский коп с презрением на лице жжет купюры. Это разрушало все представления, особенно если присутствовавший при этом человек молод и под кайфом. Червячки пламени ползали по банкнотам, и от них отлетали невесомые золотые частицы. Огонь пожирал деньги. Теперь Феррал смотрел на сержанта с ужасом и глубоким почтением. Руамсантиа мог бы на этом остановиться — американец надолго запомнит его урок. Но мысль, что какой-то иностранец вздумал использовать Тайскую королевскую полицию для своих легкомысленных литературных упражнений, вызывала у сержанта холодную ярость.

— Я посажу его в яму.

— Тебе это нужно?

Руамсантиа обрушил гнев на меня:

— По-твоему, я ему мало сочувствую? Хорошо, предложи на выбор: либо восемь часов в яме, либо честный суд и пять лет в «Бан Кван». Спроси, что он предпочитает?

Вопрос не стоило даже задавать, однако гнев сержанта поверг в трепет даже меня.

— В яму? — переспросил парень, произнеся это грозное слово явно с большой буквы и растягивая звуки, а оно в это время стремительно разрушало его психику.

Руамсантиа обошел стол, схватил американца за шиворот и выволок в коридор. Последнее, что я заметил, — дикий, отчаянный взгляд парня. Феррал видел во мне мостик к цивилизации, убогий, ненадежный, но единственный, который был в пределах досягаемости. А я остался в комнате для допросов, жалея о своей прозорливой догадке, лучше бы мне не упоминать о сайте в Интернете. Руамсантиа ломал в своей яме крутых парней, Ферралу до них очень далеко. К тому же он был под кайфом — принял дозу, которой хватило бы на десять косяков. Да поможет ему Будда!

Я посмотрел на часы: агент ФБР ждала меня уже сорок минут и, наверное, успела прийти в бешенство. Я дал себе слово не рассказывать ей о Феррале в яме. И без этих живописаний поездка обещала быть непростой.

Кимберли улыбнулась мне с заднего сиденья. Улыбка получилась довольно вымученной, но за усилие я поставил ей «отлично».

— Простите, что опоздал.

— Не стоит извинений. У вас ведь не одно это дело.

Я кивнул, слегка удивленный ее великодушием. Агент ФБР пребывала в необычном настроении. А когда заметила, насколько я подавлен, вовсе забеспокоилась: уж не обидела ли она меня вчера? Она отдавала себе отчет, что может показаться высокомерной и грубой в нашем вежливом, соблюдающем хороший тон буддистском обществе. Она подумала, что меня покоробило ее откровенное признание насчет моей привлекательности? Очень по-американски. В странах с другой культурой женщина никогда не позволила бы себе такое откровение. А возможно, было что-то еще?

Тайская королевская полиция буксировала краденые, конфискованные, незаконно приобретенные и сломанные автомобили на обнесенный забором охраняемый пустырь неподалеку от моего дома. Прошло несколько лет, и рядом образовался побочный бизнес: вблизи отстойника обосновались жестянщики, сборщики металлолома и авторемонтники. Человек, не знакомый с тайскими обычаями, решил бы, что здесь находится отлично спланированная индустриальная зона. Его бы даже покорило то, насколько хорошо охраняется отстойник. По периметру расхаживали сторожа с винтовками М-16 на изготовку — вот как тут берегли частную собственность граждан, пока суд не определит, кому принадлежат свезенные сюда машины.

Агент ФБР приехала со своим набором для снятия отпечатков пальцев и другим оборудованием. Войдя в устроенный на пустыре небольшой кабинет, она приметила дверь в туалет и, достав комбинезон, устремилась к ней. А через несколько минут вернулась в комбинезоне.

Сержант Сурия правил в своем прибрежном королевстве дольше, чем я мог припомнить. Он был известен своей любовью к бумажной работе и прекрасной памятью. Сержант, человек уважаемый, считался одним из тех бескорыстных людей, которые живут лишь для того, чтобы помогать другим. Его лицо выражало необыкновенную заинтересованность, когда он внимательно присматривался ко мне.

— Так ты говоришь, «мерседес» Е-класса, хэтчбек?

Я кивнул с несчастным видом.

— Пригнали две недели назад?

— Около того.

— Номер?

Я назвал ему регистрационный номер машины.

— И сегодня утром вы хотите ее осмотреть? А разве ею не занималась бригада судмедэкспертов?

— Думаю, что да. Но агент ФБР желает сделать это сама. Американское оборудование совершеннее нашего.

— Понимаю. Но проблема в том, что эксперты куда-то переставили машину. Придется поискать.

Я объяснил это Джонс, та пожала плечами. Сурия тем временем изучал ее лицо.

— Хорошо, пойдем поищем. Неужели так трудно отыскать новый «мерседес»-хэтчбек на полицейской территории?

— Жарко.

— Ничего. Если потребуется, сниму комбинезон. Я не боюсь перемазаться.

— А не лучше прийти, когда будет прохладнее?

— То есть ночью? Я здесь уже больше трех недель, и еще не было ни одного прохладного дня. Хотите остаться? Тут работает кондиционер. Пожалуйста, я не возражаю. Только проводите меня к машине, и я сама ее осмотрю.

Сурия не говорил по-английски и ждал, чтобы я перевел. От него не укрылся профессионализм американки, он оценил ее оборудование для экспертизы, комбинезон и стремление заняться делом и вполне понимал мои проблемы. Он был отзывчивым и умным человеком, и я ощущал глубину его сострадания, чувствуя себя от этого еще более несчастным. Я с отчаянием посмотрел ему в глаза:

— Вы примерно представляете, где он может быть?

Сержант сосредоточенно прикусил нижнюю губу.

— Может быть, там? — Он повернулся к реке. — Или там. — Взмах руки на север. — Или там. — Теперь он показал на юг. — Но если хорошенько подумать, то скорее всего там. — Теперь рука указывала на запад.

Джонс следила за его жестами и терпеливо улыбалась.

— Я явно делаю успехи, — проговорила она. — Две недели назад я бы просто растерялась, если бы увидела, что кто-то халатно относится к своим обязанностям. А теперь понимаю вашу точку зрения. Ничего не случится, если мы потратим минут двадцать на поиски машины. Ничья жизнь от этого не пострадает. Наш мир несовершенен, и людям с Запада вроде меня нечего вести себя так, будто он обязан быть идеальным. Ну как, я начинаю соображать, что к чему? А теперь давайте сделаем работу за этого парня, пойдем искать «мерседес». — Кимберли одарила Сурию ослепительной улыбкой, он ответил ей тем же. Когда мы вышли на улицу, она на мгновение взяла меня за руку: — Вы знаете нечто такое, чего не знаем мы. Ваша система работает лучше нашей, во всяком случае, на психологическом уровне. Отнеситесь по-доброму к лодырю, и он ответит вам тем же. Нет смысла злиться, это ничего не изменит. Вы только наживете себе врага и ничего не получите.

— Верно.

— В этом даже есть нечто от буддизма. У меня такое впечатление, что вы вознамерились провести меня по кругу духовной науки. Как собираетесь искать машину — при помощи интуиции или системно?

— Зависит от вас.

— Поскольку в отношении меня об интуиции говорить не приходится, предлагаю систему. Давайте начнем от реки, там, где причал, и будем двигаться в противоположном направлении, пока не наткнемся на «мерседес».

Причал оказался на удивление крепким современным сооружением — опоры из стальных труб диаметром больше двух футов, настил из армированного бетона, прочная подъемная платформа и добротная лебедка. Он совершенно не вязался с окружающим пейзажем, словно его по неведомой прихоти соорудили пришельцы из будущего и оставили нам. Но Джонс не обратила на него никакого внимания, повернулась к причалу спиной и, указывая руками, обозначила для каждого свою зону и порядок действий.

Я старался в точности следовать ее указаниям и медленно двигался мимо раскуроченных легковых автомобилей и грузовиков, поглядывая направо и налево, чтобы не пропустить новый «мерседес-эстейт». Пройдя меж обломков до середины площадки, я обнаружил поперечный проход. Джонс бросила на меня мрачный взгляд. Но мы не оставили своего занятия, пока не оказались на западной оконечности территории. Пот лился у американки по лбу, разъедая глаза, и она поминутно моргала. Кимберли расстегнула молнию на комбинезоне и закатала рукава. Не глядя на меня, она опустилась на корточки у проволочного забора. Я сел рядом и сказал:

— Мне очень жаль, Кимберли.

Она тяжело вздохнула.

— У себя на родине я привыкла думать, что являюсь достаточно умным человеком. Но в первые дни пребывания здесь стала в этом сомневаться. Потом поняла, что это следствие культурного шока. Любой человек ощущает себя подобным образом, если оказывается вне системы привычных отношений. Я принялась учиться терпению и даже немного состраданию и в какой-то момент почувствовала себя настолько глупой, что порадовалась своим успехам. Реальность находит способы садануть под дых. Особенно здесь, в Таиланде. По крайней мере мне так кажется.

Я чувствовал себя хуже некуда и не нашел что ответить. Сидел и смотрел в землю.

— По крайней мере скажите, я правильно поняла, почему вы все утро были в плохом настроении?

— Да.

— Подытожим наши поиски. Ясно одно: на единственной в Бангкоке полицейской стоянке все машины выглядят так, словно погибли двадцать лет назад от автомобильной чумы. Согласна, уровень жизни в вашей стране не особенно высок, однако на улицах города я видела на удивление много роскошных машин: «мерседесов», дорогих «тойот», «лексусов» и прочих. Учитывая это, можно было бы ожидать, что на стоянке Тайской королевской полиции будут представлены любые модели хотя бы по одному-двум экземплярам. Так?

— Так.

— Но как ни странно, я видела всего две современные нераскуроченные машины — «БМВ», которые припаркованы рядом с причалом.

— Все правильно, Кимберли.

— Я поняла, Сончай. С тех пор как мы работаем вместе, вы сделали много такого, что мне непонятно. Но я всегда вас прощала, поскольку вы никогда не вели себя бесчестно. Не думала, что вы способны меня обмануть. Для чего вы потащили меня на эти идиотские поиски, если заранее знали, что чертова машина уже продана?

— Есть культуры, в основе которых чувство вины, есть культуры, в основе которых чувство стыда. Ваша культура — культура вины. Моя культура — культура стыда.

— Хотите сказать, что у вас в обычае тянуть волынку, пока не выяснится, вляпались вы или нет в очередное дерьмо?

— Неплохо сформулировано. Ведь машина могла оказаться на стоянке.

— Вряд ли. Ваш сержант успел загнать основную улику в нашем расследовании убийства.

— Это не его вина.

— Разумеется. Мы снова имеем дело с кармой? Или это дух дерева возвел тот замечательный причал и приказал сержанту машины стоимостью свыше тысячи долларов грузить на баржи, чтобы те их отвезли туда, где они обретут новое рождение, и не исключено, что в буддистский монастырь?

— Мне трудно вам объяснить, но это в самом деле хорошая система.

— Я слышала, вы были архатом, неподкупным полицейским?

— Я им и остался, только не следует забывать об относительности истины. В прежние времена между районами шли настоящие войны. Доходило до того, что полковники чуть ли не стреляли друг в друга. Казалось, единственный выход, чтобы каждый район имел собственный отстойник автомобилей.

— Постойте, давайте говорить прямо. Если в городе всего один отстойник, куда свозили автомобили со всего Бангкока, то все деньги от продажи машин и запчастей получал район, на территории которого он расположен?

— Да, и это было очень плохо. Происходили стычки, перестрелки, погибали люди. Доход от продажи машин очень высок, поэтому каждый хотел получить свою долю. Затем в полицейских низах произошла революция. Копы проголосовали за то, чтобы назначить ответственным за отстойник сержанта Сурию. Он приверженный буддист, почти архат, поэтому ему все доверяют. Он отдает доходы на благотворительность, а большую часть жертвует в фонд вдов и сирот погибших полицейских. Нам даже удалось построить новое крыло в Генеральном полицейском госпитале.

— «Нам»?

— Мы все гордимся достигнутым. Когда закончилось строительство причала, был устроен прием. Тот кран, что стоит на пирсе, стоит двадцать миллионов батов. Это просто другой подход к жизни, но я понимаю, что у западного человека подобное вызывает недоумение.

Джонс понимающе кивнула. Мне показалось, что моя страна сделала ее немного старше, но я об этом не жалел, поскольку увидел в ее голубых глазах проблеск понимания. А в уголках губ — маленькие морщинки тайской смешливости.

— А разве не проще было напрямую спросить у сержанта, стоит машина в отстойнике или нет? Скажете, что это не тайский способ делать дела? Вы ни в чем не в состоянии признаться, пока женщина-фаранг сама не дойдет до печальной истины? А как получается, что никто не обращается с жалобами? Исчезает дорогая машина, но владелец не пытается вернуть ее назад?

— Если владелец жив, мы предоставляем ему возможность выкупить машину.

— Выкупить?

— Разумеется, в течение определенного периода времени. Затем автомобиль признают ломом, что дает основание считать его собственностью государства.

— То есть полицейских?

Мы поднялись одновременно. Стало слишком жарко, чтобы продолжать спор.

— А кого же еще?

В кабинете было пусто. Из окна мы видели, как Сурия умело завел один из «БМВ» на причал, поставил на платформу и опустил стрелу крана. Теперь все было готово, чтобы поднять автомобиль в воздух. От противоположного берега отвалила стальная баржа, повернула против течения и направилась к пирсу. Как только судно пришвартовалось к причалу, сержант привел в действие лебедку. Я вспомнил рассказы о первых опытах Сурии управления краном. Тогда в реке у причала утонуло не меньше трех машин. Кто бы поверил этому, глядя, с какой сноровкой он сейчас опустил «БМВ» в трюм. Сержант быстро развернул стрелу, готовясь погрузить вторую машину. Джонс с интересом наблюдала.

— Новый «БМВ» такой модели стоит не меньше тридцати тысяч долларов. Но в качестве товара секонд-хэнд пойдет тысяч за двадцать. Такие здесь цены? Следовательно, за десять минут работы, которую мы наблюдаем, фонд вдов и сирот полицейских пополнился на сорок тысяч зеленых. Недурно. Он ведет бухгалтерский учет?

— О нет!

— Но его могут обвинить в мошенничестве!

— Он нас не обманывает.

На удивление, Джонс тут же согласилась:

— Вероятно, не обманывает, — и добавила: — Вернемся в город, Сончай. Моя образовательная кривая сегодня утром взлетела круче обычного.

Когда я прибыл в участок, приемная была полна разношерстной публики. Первыми в очереди сидели три монаха, затем несколько нищих, торговка наркотиками, девчушка лет четырнадцати, выглядевшая среди этого убожества немыслимо юной и яркой, и более полусотни мужчин и женщин разного возраста в одежде, ненамного лучше лохмотьев. Каждый пришел со своей проблемой и терпеливо ждал. Я спросил у конторки про Адама Феррала. Оказалось, что о нем никто не слышал. А сержанта Руамсантиа вскоре после моего ухода срочно вызвали на дорожно-транспортное происшествие, и он до сих пор не возвращался. Я сверился с часами — Руамсантиа посадил американца в яму более десяти часов назад.

Яма — это именно то, о чем говорится: круглое углубление позади полицейского участка. Ее когда-то вырыли для сантехнических нужд или иных строительных целей, но потом забраковали. А Руамсантиа устроил в ней открывающийся люк и залил дно цементом. Тот, кто находился в яме, полностью зависел от небольшого количества воздуха, проникавшего через кое-как сделанное вентиляционное отверстие. Мне потребовалось несколько минут, чтобы обнаружить ключ от люка и, воспользовавшись помощью коллег, вытащить парня наружу. Я с облегчением обнаружил, что Адам Феррал мог держаться на ногах. Но только тот, кто теперь обитал в его теле, был уже не Адамом Ферралом. Он сделал несколько неверных шагов, я обнял его за плечи, проводил в здание и вывел в приемную зону. Но там, прежде чем я успел его поддержать и усадить на свободный стул, он налетел на конторку, затем на монахов. И внезапно громко разрыдался. А я не нашел ничего лучшего, как похлопывать его по спине и ждать. Лишь немногие из сидевших в приемной посмотрели в нашу сторону и тут же отвернулись, словно не происходило ничего необычного. В конце концов, это же Восьмой район. Через десять минут рыдания утихли. Феррал потянул за булавку, вытащил из брови и подал мне.

— Не стоило этого делать, — пробормотал я.

— Я делаю это не для вас и не для сержанта. — Голос американца стал на удивление сильным и твердым и, насколько я помнил, совершенно не напоминал тот голос, которым он говорил утром. — Пока я сидел в вашей чертовой яме, я пообещал Христу, Господу, Кришне, Магомету, Зевсу, Будде и всем, кто готов был меня слушать, что если выберусь оттуда в своем уме, то избавлюсь от всего этого. Мой старик ненавидит эти штуковины, называет уродством. А я его мучил целых два года. Но гвоздик в носу я все-таки оставлю.

— Вам удалось вступить в контакт с целым сонмом божеств.

— Не только вступить в контакт. Я разговаривал с ними все эти десять долбаных часов. Они мне здорово помогли. Вы меня понимаете?

— Да, — ответил я.

— Вы сами-то бывали в таких ситуациях?

— Бывал.

Феррал похлопал меня по руке.

— Будда — потрясающая личность. Бесподобное чувство юмора. Он развлекал вас своими шутками?

— Боюсь, я с ним не настолько близок.

Американец покачал головой:

— Раздавили меня. Буквально раздавили. Спасибо за опыт.

— Буду с нетерпением ждать рассказа обо всем в Интернете.

Феррал отшатнулся от меня так, словно я совершил святотатство. Поднялся на ноги и, шатаясь, побрел на улицу. Булавка осталась в моей ладони. Я смотрел ему вслед не без чувства зависти. Почти за два десятилетия медитации Будда не осчастливил меня ни одной своей шуткой. Остается лишь надеяться, что впереди для смеха целая вечность.

Возвратившись домой, я включил Пайсита. Ведущий пригласил в студию свою любимую женщину-профессора. Она отвечала на типичный вопрос слушателя: как профессия проституток влияет на их психическое состояние и какие из них получаются жены для тех белых, которые вступают с ними в брак?

— Проституция старит женщин, хотя они до поры этого не сознают, — говорила профессор. — В этом повинен, разумеется, не сам половой акт, который является вполне естественным и полезным упражнением, а эмоциональный стресс, вызванный постоянным обманом. Клиент притворяется всего перед одним человеком, стараясь убедить, что в его действиях существует некий смысл. А именно перед собой. А девушка обманывает каждую ночь, и подчас не одного мужчину. От этого у нее грубеют мышцы лица, и оно приобретает характерный для проституток ожесточенный вид. Но главное не в этом. Она начинает копить в себе обиду. Первое, что делает девушка, когда появляется мужчина, который хочет о ней заботиться, — расстается со своей ролью богини секса, а иногда и со своим очарованием. И при этом неизменно совершает ошибку. Мужчина, ничего о ней не зная, женится на собственной фантазии. Затем происходит изменение внешнего облика, что влечет иногда трагические последствия. Многие девушки принимают гормоны для увеличения объема груди, хотя врачи предупреждают, что этим нельзя заниматься больше года, поскольку появляется угроза развития раковых опухолей. И еще, в Бангкоке нет ни одной шлюхи, которая бы ходила на каблуках ниже шести дюймов. Возвращение к обычной жизни способно вызвать потрясение: от высокой полногрудой порнозвезды к плоскогрудой карлице. Нет, из проституток, как правило, не получается хороших жен, но дело не в их неверности. Никто из них не стремится к внебрачным связям, чтобы на стороне снова сыграть роль богини секса. Они борются за право стать такими, как все, и проигрывают сразу, как только начинают игру.

— Значит, подобные браки не могут продлиться долго?

— К сожалению, это так. Большинство девушек, вышедших замуж за своих клиентов, в течение двух лет снова оказываются в барах.

Я подумал о нем. Перед моими глазами возник человек в разорванной форме, на рукавах кровь, одну сторону лица обезобразил серпообразный шрам. Он шел в бар в Пат-Понге. Искал отдыха от мук войны в пиве и женском обществе. Чистюля-американец, он никогда не спал с проститутками, даже во время пребывания в городе. Но накануне погибли несколько его приятелей. Это предел, который способен выдержать человек. Он молод — Господи, пусть он будет молод! — двадцати двух лет (никак не больше двадцати пяти). Восемнадцатилетняя девушка в баре не только красива, она обладает тем, что он, сам того не сознавая, искал: живостью. Только ее жизненная сила и способна облегчить гнетущее чувство потери. Им движет инстинкт самосохранения, а не вожделение. Он платит за нее пеню и уводит в гостиницу. Как и любая женщина, она может сыграть роль богини секса, но в ту же секунду, как он вошел в бар, она ясно понимает, что нужно этому сломленному парню. Ему требуются не фантазии, а здоровье. И она использует свою удивительную силу, чтобы исцелить его, пока он вдруг не сознает, что не может обходиться без нее. Их таинственные и священные отношения требуют результата. И они решают завести ребенка. Меня.

Они были людьми не того сорта, о которых рассказывала профессор. Шла война, и эти события происходили тридцать два года назад. Я выключил радио, решив, что Пайситу и его гостье нельзя верить. И в тишине стал думать о Фатиме. Ее призрачная жизнь показалась мне очень похожей на мою. Трудно было придумать человека, который больше, чем Брэдли, подходил на роль ее отца.

— Никто на рынке не представляет истинных возможностей виагры, — говорила мать, закурив сигарету.

Мы сидели в уличном кафе в Пратуме и только что покончили с супом том-юм, жареной рыбой, салатом из острых орешков кешью, тремя блюдами из курицы и рисовой лапшой. На столе стояли шесть разных видов соусов, пивные бутылки, блюдечки с толченым имбирем, жареным арахисом, черным перцем и дольками лайма. Мы сидели в двенадцати дюймах от попавших в пробку машин. Это заведение славилось своей жареной уткой под соусом карри, и возглавлявший полицию района полковник не решался закрыть его или по крайней мере потеснить. Столики уже стояли на тротуаре, и пешеходам приходилось рисковать жизнью, лавируя между автомобилями. Тайская кухня наиболее сложная, тонкая, разнообразная и вообще лучшая в мире. С ней не идет ни в какое сравнение ни суетливая французская, ни сложная китайская, хотя и не мешает отдать должное тем, кто этого действительно заслуживает. Во время единственной поездки Нонг в Японию (в Иокогаме некий гангстер из якудза с безупречными манерами боролся с непроходящей мигренью единственным помогавшим способом — продолжительным сексом) я попробовал мясо по рецепту города Кобе и простил японцам от твоего имени, фаранг, Перл-Харбор.

Защищенная огненной стеной перца чили, наша кухня не подвластна влиянию европейской и не деградирует, как другие. А лучшие блюда подают в скромных домах и особенно на улице. Каждый таец — от природы гурман, и никакой полицейский не закроет хорошее заведение.

— Наверное, не представляет, — ответил я, стараясь перекричать уличный шум.

— Все о ней знают, фаранги могут купить ее в каждой аптеке Таиланда, но мы все никак не осознаем возможностей наплыва новых клиентов.

— Ты говоришь так, словно сама уже осознала.

— Думаю об этом! — выкрикнула мать. — Представь, что ты семидесятилетний фаранг и за последние двадцать лет твоя до одури скучная сексуальная жизнь и вовсе сошла на нет. Ты считаешь, что в ближайшие десять лет тебе суждено умереть, и прошедшие пять лет ни разу не помышлял о сексе. Ты решил, что твоя песенка спета, и привык к семье и родным, которые считают тебя одряхлевшим идиотом и ждут не дождутся, чтобы ты поскорее окочурился и они могли бы унаследовать дом.

Мать, без сомнения, вспомнила Флориду и Майами, где все, на наш взгляд, либо направлялись в дом престарелых, либо только что оттуда вышли. Перед моими глазами мелькнуло лицо Дэна Раска. Возможно, это была игра воображения, но я увидел покрытую седым пушком старческую руку, но такую огромную, что она накрыла бы весь мамин зад. Поездка на взятом напрокат фургоне длилась бесконечно, как бесконечным оказалось его «поместье». Просторная кухня и другие помещения были настолько пропитаны одиночеством, что мы почувствовали себя словно на другой планете, где сила гравитации вдвое больше и любое действие, особенно разговоры, требовало нечеловеческого напряжения воли. Раск продержался неделю, потом мать позвонила единственной родственнице, у которой был телефон, и придумала несчастный случай. Не помню, что, по ее словам, приключилось с ее матерью, но этого было достаточно, чтобы Раск отвез нас обратно в Майами и дал денег на мнимый уход в больнице. Мы никогда так не радовались возвращению в Крунгтеп, где царила беззаботная жизнерадостность.

— Ты всегда оптимистично оценивала человеческую природу.

— И вот однажды в твоем доме престарелых тебе говорят о виагре. Какая-нибудь старая рухлядь, которой уже неприлично коптить небо, шепчет тебе на ухо, что он недавно провел неделю в Бангкоке, попробовал синюю пилюлю, и у него четыре часа длилась эрекция. Этого хватило, чтобы насладиться тремя-четырьмя красивыми молодыми женщинами. Ну и как ты поступишь?

— Ты ухватила самую суть.

— Ты будешь давиться вставной челюстью, пытаясь заказать билеты на ближайший рейс до Крунгтепа, — вот как ты поступишь. А раз так, рынку суждено расширяться. В США больше пятнадцати миллионов мужчин старше шестидесяти пяти лет. Их жены и дети не жаловали их и в лучшие времена. А когда мужчине за пятьдесят, он больше не может рассчитывать на лучшие времена, сколько бы ни накопил денег. — Мать затушила сигарету, придав своим жестом еще большую весомость этим поразительным истинам. — Они мирятся со своим положением, потому что давным-давно выдохлись. По крайней мере сами так считают. Но у меня для них хорошие новости. Что им требуется? Музыка в стиле диско? Техно? Вся эта дикая чушь? Они туги на ухо и, пожалуй, ничего не услышат. Хотят ли они смотреть, как девочки в бикини извиваются вокруг металлического шеста, и всю прочую ерунду? Разумеется, нет. Им нужно что-то из их времени, что соответствует их возрасту и потребностям.

— Кислород в кране за стойкой? «Скорая помощь» у входа в бар? Почему бы не пристроить к твоему борделю больничное крыло?

— Я бы предпочла, чтобы ты называл мое заведение как-нибудь иначе. Я планирую либидотерапию для пожилых. И пытаюсь объяснить, как будет осуществляться расчет времени.

— Расчет времени?

— В этом все дело. У юноши возникает эрекция, потому что его возбуждает женщина. На этом биологическом феномене десять тысяч лет основывалась наша индустрия.

— А на чем еще она может основываться?

— Мы до сих пор примитивная отрасль и зависим от милости природы. Находимся на стадии охоты и собирательства. Но тот рынок, на который мы рассчитываем, — это совершенно иное дело. У клиента возникает эрекция через час после приема лекарства. Похоже на стейк в холодильнике. Мы освобождаемся от матушки-природы и готовы властвовать над временем. Клиент получает четырехчасовой пропуск в рай и не будет тратить драгоценные минуты на то, чтобы пить пиво или слушать музыку. Расслабляться он будет потом, а пока его первоочередная задача — воспользоваться теми преимуществами, которые дает ему пилюля. Особенно если он успел прочитать, что она грозит сердечным приступом.

Я моргнул. Ее замечание показалось мне совершенно нелогичным. Мать закурила новую сигарету.

— Как ты не понимаешь? Они считают, что это их последний загул. Решили уйти из жизни, так сказать, хлопнув дверью. Мы им поможем отпраздновать их последние дни на земле. Они ставят на кон пару лет жалкого существования и бесконечные карточные партии с такими же, как сами, артритными доходягами против недели развлечений с лучшей девушкой, какую только знали за пятьдесят лет. Мы станем службой сострадания и просвещения. Я уверена, Будда нас одобрит.

— Эвтаназия путем оргазма лучше инъекции яда.

— Вот именно. К тому же для такого человека это последняя вечеринка на земле. Ему не приходится экономить. А если его дети — эгоистичные болваны, он может продать и дом, чтобы потратить деньги на моих девочек. Я предлагаю заказ по телефону. Как в ресторане. Клиент первый раз появляется в баре и выбирает понравившуюся девушку, а затем звонит из гостиницы и предупреждает, что принимает пилюлю и придет в силу ровно через час. Для нас это тоже плюс: не придется болтаться без дела, пока клиент надумает, нужна ли ему девушка, а если нужна, то когда. У нас будет четкое расписание, которое мы сможем корректировать. Я обсуждала все детали с полковником, он сказал, что это беспроигрышный вариант.

— Где ты собираешься размещать рекламу? В медицинских журналах или на страницах под грифом тройного X?

— В Интернете, дадим много картинок. Но рассчитываем, что нам сослужит хорошую службу молва. Ведь на данный момент у нас нет конкурентов. Я так и вижу, как старцы в топорщащихся брюках, криво усмехаясь, входят шаркающей походкой в бар. Недостающее звено между сексом и смертью. Ну что ты об этом думаешь, Сончай?

— Может получиться, — неохотно согласился я.

— Конечно, да. Беда в том, что нельзя взять патент. Как только конкуренты узнают, что мы задумали, подобные заведения появятся по всему городу. Следует действовать быстро. Я не единственный мозговой центр в этом деле.

Мимо нас пытались пройти две женщины, у каждой было не меньше десяти набитых одеждой коробок. Места рядом со столиками не оказалось, и они решили обойти застрявшее в пробке такси. Здесь покупали одежду те, кто работал в секс-индустрии, и мы уже поздоровались со многими давнишними знакомыми. Покупки матери тоже лежали под столом. Мы оказались в Пратуме, потому что в двухстах ярдах отсюда раскинулся большой рынок. Здесь продавали вещи, ничем не отличающиеся от фирменных моделей Кельвина Кляйна, Ив Сен-Лорана и Зеньи, но по цене не больше чем три доллара за штуку. Нонг обзавелась гардеробом на целый сезон, но я заметил, что она выбрала вещи строже, чем обычно, — как-никак теперь она была основательницей индустрии. Я позвал официантку, чтобы попросить счет, но мать меня остановила:

— Дорогой, сегодня плачу я. Хочу тебя отблагодарить за то, что ты поставил подпись под моими планами.

Я ответил, что все нормально: они с полковником многое улучшили и постоянно что-то меняли, но кое-что еще нужно доработать. Разумеется, в каждый номер следовало поставить по телевизору. Еще они решили предложить клиентам полный тайский массаж, для чего в углу каждой комнаты размером пять на девять требовалось поставить небольшую джакузи и снабдить здание необходимой сантехникой. Правда, это могло грозить и неприятностями, стоит девяностолетнему хрычу оступиться на скользком мыле или отдать Богу душу во время сеанса. В таком возрасте можно запросто испустить дух. Но я должен был признать, что полковник знает, что делает, даже если Нонг слегка заносило после ее краткосрочного просвещения на курсах «Уолл-стрит джорнал». Я передал ей плоский чемоданчик, в котором лежали планы, и смотрел, как она его открывает. Мать достала бумаги и стала со все более возрастающим вниманием листать.

— Дорогой, ты забыл расписаться.

— Не забыл.

— Но ты же обещал.

— Знаю.

— Что тебя останавливает? Вот, возьми мою ручку.

— Не надо.

— Сончай!

— Не хочу иметь с этим ничего общего. Если только ты мне не скажешь…

Это была наша давняя тема. Мы слишком хорошо друг друга знали и понимали значение каждого взгляда. Я не моргнул и не отвернулся. Нонг первая опустила глаза.

— Хорошо. Я скажу. Подписывай планы.

— Сначала скажи. Я тебе не верю.

— Вот отродье. — Когда она потянулась за очередной сигаретой «Мальборо», ее рука дрожала.

— Что в этом такого сложного? Если ты не знаешь, кто он, если в тот месяц трахалась каждую ночь с тремя, так и скажи. Не будем притворяться, будто я не в курсе, чем ты зарабатывала себе на жизнь.

— Если бы не знала, давно бы тебе сказала, — бросила в ответ мать и торопливо затянулась. — Все не так просто.

— В чем дело, мама? Ради Бога, объясни!

У меня уже начались галлюцинации — мне показалось, что в уголках ее глаз блеснули крохотные слезинки.

— Хорошо, дорогой. Только обещай, что простишь меня. Обещай заранее.

У меня зародилось сильное подозрение, но тем не менее я дал обещание.

— Сончай, ты когда-нибудь задумывался, почему я приложила столько усилий, чтобы ты как следует овладел английским языком? Заметил, что мы ездили только с теми людьми, кто прекрасно говорил на этом языке? Даже Фриц и Трюфо?

— Конечно. Если бы не понял раньше, догадался бы благодаря господину у «Харродза».^[33] Что еще другого он мог предложить? — В моей голове возник образ костлявого англичанина с огромным носом, сквозь который он воспроизводил большинство гласных. Он стал для матери проблемой не меньше своего носа. Этот человек почему-то гордился тем, что его квартира находилась неподалеку от «Харродза». Мы провели у него две ужасные недели, когда Нонг постоянно выясняла отношения с его матерью, жившей этажом выше, а я некоторое время слегка подворовывал в знаменитом магазине. Мы оба помнили эту поездку. — Я считал, что ты стараешься ради моего будущего.

— Да… но не только это. Я чувствовала себя очень виноватой. Хотела как-то сгладить свою вину. Понимаешь, он меня любил. — Мать расплакалась. — Извини. — Она достала из сумочки платок и вытерла глаза. — Все дело в пожарных машинах. И еде… она такая пресная, там совершенно не умеют готовить, все абсолютно безвкусное.

Слава Будде, я детектив и по этим едва понятным ключикам сумел составить представление, о чем она говорит. Внезапно все встало на свои места. Перед глазами мелькнуло прошлое, которого у меня не было, и будущее, которое невозможно. Сердце забилось вдвое чаще, и мне впервые в жизни захотелось ударить мать. Но вместо этого я потянулся за сигаретой, дрожащей рукой прикурил и, заказав еще пива, выпил его прямо из горлышка в несколько глотков.

— Американец?

— Да.

— Военный?

— Да. И очень храбрый. У него было много медалей. Офицер. Ему очень сильно досталось. У него возникли психологические проблемы.

Я глубоко затянулся.

— Он увез тебя в Штаты? Хотел на тебе жениться?

Она кивнула.

— В Нью-Йорк?

— В Манхэттен. Квартира находилась рядом с пожарным депо. Каждые пять минут звучали сирены. Мне казалось, что горит весь город.

— И еда была плохой?

— Помилосердствуй, дорогой. Ради всего святого. Мне было тогда всего восемнадцать лет, и я впервые попала за границу. Почти не говорила по-английски и хотела к маме. Это уже потом я стала такая крутая. Повзрослела после твоего рождения. — Нонг всхлипнула. — Там даже не умели правильно приготовить рис. Его родители меня ненавидели. Я смуглая, с раскосыми глазами. И не важно, что он им сказал, они понимали, где мы познакомились и чем я зарабатывала на жизнь.

— Но он тебя обожал?

Кивок.

— Знал, что ты беременна?

— Страстно желал ребенка еще до того, как зачал тебя. Мне пришлось бежать. Он снова приехал в Таиланд, хотел меня найти, но я спряталась в деревне. Нью-Йорк приводил меня в состояние паники. Я говорила с настоятелем. Ты ведь не знал, что я была в монастыре? Он задал мне вопрос: зачем я нужна моему американскому любовнику? Только ли для того, чтобы преодолеть шок после контузии? Трудный вопрос. Я не знала, как на него ответить. Поэтому дала обет Будде: если ты вырастешь здоровым и крепким и мне повезет, я сделаю все, чтобы ты в совершенстве овладел английским.

— Ты лишила меня возможности попытаться стать президентом Соединенных Штатов, потому что тебе не понравился рис? Это очень по-тайски.

— Зато ты вместо этого можешь попытаться достичь нирваны. Разве ты стал бы буддистом, если бы я жила в США?

Я сделал вид, что не оценил ее находчивого ответа.

— Я мог бы стать астронавтом.

— Не стал бы. Ты боишься высоты.

— Кем он был? Какая у него профессия? Его призвали в армию?

— Да. Он собирался стать юристом.

— Что? Все юристы в США — миллионеры. Я мог бы сделаться по крайней мере сенатором.

Мать вытерла глаза платком. Она всегда быстро приходила в себя.

— Все дети американских юристов умирают в юном возрасте от передозировки наркотиков. Теперь ты понимаешь, от чего я тебя спасла? Подпиши эти проклятые планы, мы заработаем миллион, и, если хочешь, можешь ехать и жить там. Посмотрим, сколько ты выдержишь за границей.

Я слишком быстро выкурил сигарету, и меня замутило. Но сердце успокоилось, и немного прояснилось в глазах.

— Как его звали?

— Майк.

— Майк, а дальше?

— Какая разница? Смит. Теперь ты знаешь, и что это меняет?

Я не очень поверил, что моего отца звали Майк Смит, но решил не возражать. Удивил мать, широко улыбнувшись и похлопав ее по руке, отчего она почувствовала себя как будто спокойнее. В два глотка выпила стакан пива, закурила очередную сигарету и откинулась на спинку стула.

— Спасибо, дорогой, что так хорошо все принял. Тридцать два года я страшилась этого момента. Правильно я поступила или нет? Этот вопрос меня постоянно мучил. Хотела тебе рассказать правду, но все родные отговаривали — раз не знаешь, то не сможешь меня судить. Очень тайский подход. Иногда мне казалось, что я ненормальная, если решила уехать из Америки. Даже если бы он через пару лет со мной развелся, я, наверное, сумела бы получить разрешение на работу и вид на жительство. Но Таиланд — особая страна: мы здесь все не от мира сего и боимся чужих земель. И еще мы блюстители нравов. Тебя это удивляет? Девушка решается продавать свое тело только от отчаяния. У моего отца больное сердце, мать сбила машина, когда она ехала на велосипеде, бабушка к тому времени ослепла, и за ней пришлось ухаживать, а еще два моих брата-подростка. Я вынуждена была работать в баре. В наши дни девушки притворяются, что хотят скопить на взнос за квартиру, пользуются любыми предлогами, чтобы себя продавать, а на самом деле любят секс и деньги. Но поскольку они тайки, то никогда в этом не признаются. Думаешь, меня не шокирует, до чего докатилось наше ремесло? Но ничего не поделаешь — таков мир.

Я подписал планы, мать расплатилась с официанткой, и мы поднялись. Я тепло ее обнял. Она удивленно на меня посмотрела, и мы попрощались. Нонг взяла такси, а я решил пробраться меж стоящих в пробках автомобилей. Теперь я знаю, и что это меняет? Он меня обожал до того, как зачал. А ее любил. Я шел не чуя под собой ног.

Находясь в состоянии воодушевления, я направлялся в госпиталь «Шармабутра», стараясь при этом никому не попадаться на глаза. Это был новый, сверкающий медицинский центр, который находился в минуте ходьбы от баров на Нана-плаза. На первом этаже здания расположился «Макдоналдс», в вестибюле на втором — «Старбакс». В отделанной мрамором и стеклом приемной находилась параболической формы конторка, повсюду стояли компьютеры с доступом в Интернет и телефоны. Но тем не менее это было медицинское учреждение. Проспект утверждал, что в нем работало шестьсот высококвалифицированных врачей и небольшая армия сингапурских, тайских, американских и европейских менеджеров. Госпиталь включал кардиологический центр, отделение лазерной коррекции близорукости, отделение диагностики головного мозга и ультразвуковой диагностики брюшной полости, комплексную лабораторию, отделение липоксации, исправления фигуры и лазерной пластической хирургии. Имелось также любое оборудование для лечения иностранцев и роскошные палаты с красивыми видами на город. Я сказал в регистратуре, что у меня назначена встреча с доктором Суричаем. Администратор проводил меня на лифте на седьмой этаж. Мы провели с Суричаем около часа, а когда я вышел из госпиталя, меня окружили трое крепких мужчин и запихнули в поджидавший лимузин. В синий «лексус», на заднем сиденье которого вполне хватило места для меня и двоих похитителей. Третий остался на улице. Мы тронулись с места, пронзительно визжа покрышками, что показалось мне недостойным моего полковника, который сидел впереди в штатском и в темных очках. Правил машиной его шофер.

— Могу я спросить, зачем меня похитили?

— Тебя не похитили. Всего лишь изолировали перед предстоящей встречей. Меньше всего мы хотим, чтобы ты светился в своих обносках от Томми Багама и совал свое удостоверение каждому встречному и поперечному.

— Где светился?

— Дай мне удостоверение.

Я отдал документ.

— Мне хотелось бы знать, куда мы едем.

Полковник положил мое удостоверение в карман пиджака от Зеньи, который был отнюдь не подделкой, и, удивляясь моей тупости, покачал головой.

— Разве ты не подавал два дня назад официальную просьбу, в которой сказано, что некий детектив Джитпличип Сончай испрашивает разрешения допросить хуна Уоррена Сильвестра во время его делового пятидневного визита в Таиланд? — Полковник поднял очки и посмотрел на меня. — Письменную просьбу с датой и штампом?

— Я предпочитаю делать все, как положено.

— Ты предпочитаешь устраивать вселенский бардак. К кому ты собирался идти со своей бумагой, если я откажу?

— Ни к кому. Больше идти не к кому. Я только хотел, чтобы вам было ясно…

— Что во всей Тайской королевской полиции есть всего один архат, единственная чистая, незапятнанная душа? И он один доблестно и геройски выполняет свой долг, а все остальные копошатся в грязи?

Челюсть у меня отвисла.

— Ты хоть понимаешь, в какое дерьмо ты нас тянешь? Почему ты не явился ко мне в кабинет, когда тебя никто не видел, и не шепнул на ухо, что тебе хочется повидаться с большим хуном? Спросил бы, не против ли я и не могу ли я дернуть за нужные веревочки и выяснить, нет ли возражений у той пирамиды, которая надо мной. Ты хоть слышал, что самые важные и влиятельные женщины в королевстве отовариваются камешками у этого типа? Особенно китаянки? Ты знаешь об этом?

Я признался, что знаю.

— А то, что когда он официально гостит в Таиланде, то останавливается в «Ориентале» в номере Сомерсета Моэма со всеми его ностальгическими штучками и видом на реку? А когда его официально здесь нет, то он обнаруживается совершенно в ином месте?

— Я догадывался, что он имеет разные предпочтения в зависимости от того, официальные или неофициальные у него дела.

— В таком случае ты должен понимать, что в обмен на щедрые взносы в фонд вдов и сирот погибших полицейских большой хун ждет, чтобы твои начальники приложили усилия и помогли скрыть его маленькие удовольствия от внимания прессы.

— Это, возможно, приходило мне в голову.

— А не думал ли ты, что во время твоего допроса должны присутствовать люди, способные опровергнуть любые сказанные им изобличающие слова, если он вообще согласится что-то тебе говорить?

— Нет, не думал, потому что был уверен, что вы ни при каких обстоятельствах не разрешите с ним встретиться.

— Даже после того, как проболтался своим приятелям из американского посольства, что подал официальное прошение о проведении допроса, но уверен, что тебе откажут? — проворчал Викорн.

— Черт!

— И тем самым привел в действие то, что можно назвать эффектом домино наоборот. Это когда костяшки вновь поднимаются, хотя считалось, что они сбиты и спокойно лежат себе на земле.

— Из-за него и раньше случались неприятности?

— Хун — опасная задница. В наших славных полицейских силах создано специальное подразделение, которое следит, чтобы во время визитов сюда он не заходил слишком далеко. Уоррен из тех фарангов, которые считают, что наша страна — для богатых западных психов, которых подавляет их культура и которые желают вновь ощутить в себе первобытные корни человечества, оттягиваясь на нашем экзотическом Востоке. Ну как тут не случиться неприятностям?

— И какого рода эти неприятности?

— Не твое дело.

— Но я следователь…

— И копаешь под такого стебанутого, которому ничего не стоит обеспечить тебе смертный приговор. А нам потом отмываться от дерьма. Ты хуже моего братца! Не представляешь, какая это морока иметь братом святошу. — Полковник отвернулся и стал смотреть в боковое окно. — Если что-то случалось не так, то вина непременно была моя. Я предчувствую, что и с тобой будет точно так же. После твоей показушной смерти пресса ухватится за этот случай. Тебе возведут алтарь и назовут первым тайским полицейским, мученически пострадавшим за правду, справедливость и служение закону. А мне всю оставшуюся жизнь придется рассказывать, какая для меня была честь работать твоим начальником и как трудно несчастным, падшим подлецам вроде меня соответствовать установленным тобой высоким моральным планкам. Ты полагаешь, я недостаточно хлебнул с моим братом священником?

— Это шлюхи?

— Что значит — шлюхи?

— Неприятности со шлюхами? Он кого-то покалечил? И достаточно сильно, чтобы потребовалось замять историю?

Вздох.

— Сильно. И что из того?

— Он покалечил иностранку. Если бы это была тайка, такой шумихи, о которой вы говорите, не поднялось бы, даже если бы он ее убил.

— Без комментариев. И какое отношение это имеет к Брэдли? Брэдли-то он не убивал.

— Знаю. Но с кармической точки зрения это еще не значит, что он не преступник.

Мы въехали в Асок, и полковник покачал головой:

— Точно как мой долбаный брат.

Движение стало плотнее. Теперь я понял, куда мы едем. А полковник догадался об этом. Он посмотрел на меня в зеркальце заднего вида.

— Просто ради интереса — что ты делал в госпитале?

— Не ваше дело.

— Уоррен когда-нибудь пользовался его услугами?

— Насколько мне известно, нет.

Полковник отвернулся.

— Почему мне не нравится такой ответ?

Как я и предполагал, мы направлялись на Рашада-стрип. Представьте себе город пороков Лас-Вегас. Неоновая восточная архитектура, довольно вульгарная, наподобие свадебного торта. Вообразите, что здесь ночью приходится надевать темные очки и днем неон успешно соперничает с солнцем, а большинство реклам содержит слово «массаж». Машина скользнула на территорию отеля «Эмеральд», и лакеи одновременно открыли все четыре дверцы «лексуса». Их обучили оказывать такую услугу коротышкам японцам с астрономическими банковскими счетами, поскольку европейцы появляются в этом отеле нечасто. Хотя в последнее время я начал сомневаться, европеец ли вообще Сильвестр Уоррен.

Я стоял в окружении двух своих сторожей и наблюдал, как полковник пересек просторный вестибюль и заговорил с одним из двенадцати портье, который отвесил ему поклон. Даже на расстоянии ощущалось возникающее при упоминании фамилии Уоррена почтение. Викорн мотнул нам головой, и мы присоединились к нему перед дверями лифтов. Мы сели в тот, что поднимался в пентхаус. Когда на табло кабины загорелась цифра 33, мы вышли и оказались в другом вестибюле. Нас приветствовала молодая женщина в синем с золотом саронге и проводила в помещение размером со школьный зал, с окнами с пола до потолка, с просторными диванами и орхидеями в хрустальных вазах. В профиль к нам стоял худощавый человек в смокинге, сшитом по моде двадцатых годов. Мои сторожа остались на первом этаже, и только полковник и я поклонились хуну. К моему удивлению, он ответил нам тем же — правильно и в нужный момент. По этикету важный человек может вообще не кланяться такой мелюзге, как мы. Но его жест был исполнен изящества, и это не укрылось от Викорна. Еще недавно полковник ругался в машине, а теперь демонстрировал почтение и расплывался в улыбках перед этим источником богатства и власти.

— Добро пожаловать в Шангри-Ла.

Уоррен широко улыбнулся, и в его улыбке, кроме всего прочего, промелькнула самоирония. От такого непробиваемого коварства у меня упало настроение. Он превосходно контролировал свои чувства, а весь его облик наводил страх. Хороший загар, знакомая по фотографиям филигранная цепочка на левом запястье, аромат дорогого одеколона и безжалостные серо-голубые глаза, которые как будто говорили, что любовь — это всего лишь средство достижения конца, а обожание — вид маскировки в джунглях. Нас настолько подавляла аура Уоррена, что потребовалось не меньше минуты, чтобы мы с полковником заметили, что в комнате находится кто-то еще.

— Вы, конечно, знакомы с полковником Сувитом, суперинтендантом Пятнадцатого района?

Я почтительно поклонился плотному, с бритой головой мужчине в полковничьей форме, а не слишком удивленный Викорн только кивнул. Присутствие Сувита меня потрясло, и в немалой степени оттого, что явилось откровенным подтверждением моих худших опасений: мне не дадут продвинуться ни в профессиональном, ни в личном плане. Я буду словно птица биться о стекло, пока не упаду от изнеможения и не присоединюсь к другим птичьим трупикам. Моя голова закружилась.

— Я попросил полковника Сувита прийти, поскольку мне известно, что именно он отвечает за территорию, где обнаружили покойного Уильяма Брэдли. Мы с полковником много лет знаем друг друга, и я обрадовался, что у меня появился повод насладиться его обществом. — Фраза получилась немного цветистой, поскольку Уоррен говорил по-тайски, а мы обожаем подобный стиль. Одновременно он наблюдал за мной и, постигнув мою суть, вздохнул с облегчением. Как он и предполагал, я не представлял для него угрозы. Он видел меня насквозь. — К сожалению, в нынешнюю поездку я почти не располагаю временем. — Он помолчал, словно искренне не знал, что сказать. И скользнул глазами по Сувиту, но тот оставался непроницаемым. Этот американец был недоступен для моего интуитивного восприятия, даже его вибрации находились под строгим контролем, словно он жил, отгородившись от окружающего мира щитом. — Поэтому я предлагаю следующее — думаю, что это в интересах каждого: я расскажу то, что знаю, а если что-то упущу, детектив Джитпличип задаст мне вопросы.

— Уверен, хун Уоррен, вы ничего не упустите и детективу не придется задавать вам ни единого вопроса. — Сувит даже не удосужился посмотреть в мою сторону, только, изогнув бровь, покосился на Викорна. Тот с сомнением наклонил голову. Враждебность двух полковников была моим единственным утешением в этом дворце неподвластного правосудию человека.

— Прежде всего, детектив, позвольте принести извинения. Я должен был сразу же связаться с вами, а не заставлять себя искать.

Извинившись, к моей огромной неожиданности, Уоррен перешел на английский и тем самым ловко вывел из беседы обоих полковников, которым не осталось ничего иного, как молча наблюдать за нами. У него было мягкое, почти британское произношение. Пока я подыскивал достойный ответ на его изящное вступление, он продолжил:

— Я услышал о смерти Брэдли, видимо, вскоре после того, как вы его обнаружили. Позвольте быть откровенным: у меня много друзей в вашей стране, большинство из них занимают высокие посты и, будучи тайцами, оберегают меня. Они знали, что мы с Брэдли в приятельских отношениях, нас свела неподдающаяся разумному объяснению страсть к нефритам. — Уоррен сделал паузу, изучая выражение моего лица, затем продолжил: — Как сказал Хемингуэй об охоте на крупного зверя, человек либо понимает, либо нет. Для тех, кто не понимает, помешательство на нефритах в мире, где правит силикон, покажется смешным. Зато остальные легко поверят в дружбу сержанта морской пехоты и ювелира. Увлечения сближают самых разных людей. Если они находят общие интересы — вина, лошади, голуби, соколы, драгоценные камни, — им безразличны социальные барьеры. Ювелир не обязательно очень важный человек. Но моя профессия требует, чтобы я собирал вокруг себя действительно влиятельных персон. Кто покупает драгоценные камни, как не богатые? Мои друзья и клиенты правят этим миром, а я лишь скромный торговец.

Последнюю фразу он произнес без тени самоуничижения, но и без самоиронии. Она означала конец вступления. Уоррен достал из кармана смокинга мундштук, подошел к одному из кофейных столиков, взял пачку сигарет и, игнорируя полковников, предложил мне. Я молча отказался, поняв, что удостоился особого отношения — как осужденный на смерть в последнюю ночь перед казнью. Уоррен вставил сигарету в мундштук, естественно, из нефрита, и продолжил, подчеркивая жестами важность слов:

— Перехожу к сути. Лучшие в мире нефриты и жадеиты добывают в Качинских горах в Бирме. Так было в течение тысяч лет. И каждый год из этих тысяч политическая ситуация в Бирме оставалась неустойчивой, человеческие потери в шахтах — огромными, алчность посредников-китайцев — а этим делом всегда занимались китайцы — ужасающей. Но и сегодня положение не лучше, чем во времена межгосударственных войн. Коррумпированная и, вероятно, безумная военная хунта жаждет обогащения и продает нефриты наравне с опиумом и метедрином. Шахтеров, чтобы те могли вытерпеть нечеловеческие условия работы, подсаживают на героин, многие заражаются СПИДом и умирают от иммунодефицита. Смертность среди рабочих чрезвычайно высока, но это вполне устраивает хунту, которая не хочет, чтобы они возвращались в Рангун и распускали слухи. Но информация все-таки просочилась: западные журналисты опубликовали несколько статей и сопроводили их фотографиями, показывающими, в каком убожестве умирают люди в третьем мире. В наши дни все имеют собственные взгляды на политкорректность. Что же это такое — политкорректность: проявление высокого благородства или формирование общества хулителей, недоумков и узколобых, самодовольных ханжей? Можете сами догадаться, какой я даю ответ на этот вопрос. В качестве торговца, чьи клиенты желают, чтобы в них видели носителей высокой общественной морали, я должен проявлять осторожность. И не имею возможности открыто признать, откуда поступают мои нефриты. В двух словах: я почти десять лет не ездил в Рангун. — Уоррен пожал плечами. — Если нельзя продать новый нефрит, я должен продать старый камень. К счастью, такие находятся. Не все нефриты из разграбленного Запретного города отличаются высоким мастерством отделки. Есть такие, что не грех кое-что подправить в соответствии с требованиями рынка. Можно замаскировать новый нефрит, придав ему вид старого. Например, подделать под предмет из императорской коллекции. В этом нет никакого обмана. Покупательница прекрасно знает, что она приобретает, но рада схитрить в угоду псевдоморали странных нынешних дней. Если ей не нравится дизайн, она просит переделать вещь, и я отдаю ее своим мастерам. В конце концов, речь идет не о вымирающих животных, а запасы нефрита еще есть. И бирманское правительство не собирается сворачивать торговлю. Если я не возьму камень по приемлемой цене, его заберут китайские конкуренты. Как я уже сказал, в истории еще не было такого, чтобы человек с чувствительной совестью захотел бы приобрести нефриты в Бирме. Я не могу себе позволить подобной щепетильности. На заре своей карьеры я решил, что не стану конкурировать с такими людьми, как де Бирс, Бушрон, и всей вандомской кликой. Решил, что моей вотчиной станет Юго-Восточная Азия. И потратил немало времени и денег на охрану своей территории. Средства массовой информации могут сколько угодно говорить о высоком, но на Земле ничего не изменилось со времен войн за место под солнцем между неандертальцами и хомо сапиенс. Мы одержали верх, потому что умели вести грязную войну.

Уоррен закурил, и при этом его рука едва заметно дрогнула. Такую слабость мог подметить лишь ум, обостренный медитацией.

— Ювелир — это тот же торговец, а все торговцы ищут новые возможности. Когда я наткнулся на сайт Брэдли в Интернете, то увидел такой шанс. А познакомившись, понял, что не ошибся. Впечатляюще. Он уже совершил путешествие в Лаос и в джунгли неподалеку от бирманской границы, где на пробу приобрел несколько кусков жадеита. Но эксперимент провалился — нельзя стать торговцем камнями за одну ночь. Этому учишься всю жизнь. В то же время он находился в стесненных обстоятельствах, поскольку вел шикарный образ жизни и залез в долги. Полагаю, вам не надо объяснять, что в этой стране значит слово «долг». Акулы-ростовщики, которым он задолжал, зашевелились. Я, естественно, выплатил его долги и взялся содержать его сайт в Интернете. Можно сказать, спас ему жизнь. А потом сам ссудил ему деньги под очень скромный процент, чтобы он мог выкупить дом из тика, который до этого снимал. И помог обставить всяким хламом из своей коллекции. Многому научил в торговле нефритами и познакомил со своими ближайшими помощниками — все они китайцы и вели со мной дела на протяжении трех поколений. Они живут в Бирме, Камбодже и Лаосе, и я не предпринимаю никаких действий, не посоветовавшись с ними. В частности, о том, как лучше анонимно переправлять камни в Таиланд. Поскольку на границе Таиланда с Бирмой часто возникают проблемы, они порекомендовали перевозить нефрит через Лаос и Камбоджу, с востока. Через территорию кхмеров. Иногда мы переправляли камни с северо-запада, через места проживания народности карен. — Он помолчал и затянулся. — Брэдли, если угодно, стал моим секретным агентом. Он обеспечивал доставку камней на мои склады. И еще договаривался с местными мастерами, и те делали копии с некоторых шедевров моей коллекции. А я предлагал их самым разборчивым и неболтливым клиентам. Хорошему детективу, такому как вы, ничего не стоит проследить происхождение таких вещей, но журналистам, любителям копаться в грязном белье, это не под силу. — Уоррен пожал плечами. — Стал ли я финансировать Брэдли? Не совсем и не всегда. Я вытащил его из ямы, и благодаря мне он, оставаясь морским пехотинцем, сумел увеличить свой доход. Но его услуги никогда бы не принесли тех денег, которые могли ему потребоваться после отставки. Отдавал ли я себе отчет в том, что с помощью моих связей он может поддаться искушению вложить средства в какое-нибудь незаконное предприятие? Было бы глупо не заподозрить этого с самого начала. Единственное ограничение заключалось в том, чтобы мои камни и его товары доставлялись разными путями. Ограничение, которое, как я полагаю, он иногда нарушал. — Ювелир улыбнулся. — Но такое незначительное отступление не заставило бы меня пойти на убийство.

Я зачарованно слушал, а он не оставлял камня на камне от моего расследования. Это была блестящая речь, полная скрытых намеков на невысказанное обвинение, как у защитника, который признает, что его клиент нарушил правила дорожного движения, но тем самым отвергает обвинение в убийстве. Теперь я понял, что именно Уоррен настоял на встрече со мной, хотя оба обиженно притихших во время его разглагольствований полковника возражали. После того как он настолько подробно объяснил свое поведение, у меня не осталось ни моральных, ни юридических прав преследовать его. Нейтрализовать детектива этим способом оказалось намного надежнее, чем силой власти. До этого мне не случалось встречаться с гангстером такого масштаба, против которого даже полковник Викорн казался дилетантом. Я перешел на тайский и поблагодарил его за то, что он уделил мне время, попросил извинить за причиненное ему непреднамеренное и оттого простительное беспокойство.

Мои слова вызвали вздох облегчения у обоих полковников и улыбку у Уоррена, который, впрочем, продолжал изучать мое лицо, пытаясь понять, искренне ли я говорю. Когда мы вчетвером направились к двери, я заметил, что он не вполне уверен, что сумел до конца меня убедить. Короткая пауза — казалось, он размышлял, как поставить последнюю точку над i, затем пожимание плечами, и мы распрощались.

Спускаясь на лифте вниз, мы молчали. Затем Викорн как бы невзначай спросил:

— О чем он говорил?

Сувит повернулся и внимательно на меня посмотрел.

Я рассказал.

— Так ты удовлетворен? Больше не будет письменных просьб устроить встречу с друзьями сильных мира?

— Удовлетворен, — ответил я.

И не решился упомянуть о Фатиме, присутствие которой в галерее Уоррена превратило в насмешку все, что он говорил сегодня утром, хотя я пока не взялся бы объяснить почему.

В вестибюле у меня возникло ощущение, что полковники не склонны меня отпускать. Оно окрепло с появлением моих стражей, которые шагнули к нам и заблокировали проход спереди и сзади.

— Присядем, — предложил Викорн и указал на большие красные диваны вокруг кофейного стола размером чуть меньше всей моей комнаты. Он положил мне на плечо руку и заставил сесть. Полковники опустились рядом, сев как можно ближе по обе стороны от меня: левый локоть Сувита уперся мне в правый бок, а Викорн прижался слева. Никогда я еще не чувствовал себя столь востребованным. Вот уж поистине с ножом к горлу. Сувиту было пятьдесят — на десять лет моложе Викорна, опасный возраст для копа в Таиланде. Он не скопил такого состояния, как мой начальник, хотя и не из-за отсутствия желания. Ревнивая, жестокая натура, он никак не мог понять, что хороший гангстер тратит деньги, чтобы заработать еще большие деньги. Слишком сильно давил (такие ходили слухи, которые подтверждала статистика избиений и смертей в его районе). Если Викорн напоказ жертвовал средства на нужды бедняков и тем самым зарабатывал поддержку у местных жителей, Сувит убирал тех, кто становился у него на пути, — метод, который многие считали недостойным. Стражи Викорна сели на диван напротив и ели меня глазами.

— Расскажи мне о себе, — потребовал Сувит. — Как такая мокрица вообще стала копом?

— Он был соучастником обвиняемого в убийстве.

— Недурное начало, — заключил Сувит.

— Отец его матери был верным последователем моего брата. Этот парень вместе с убийцей провел год в его монастыре. После этого Тайская королевская полиция покажется избавлением. — Викорн вздохнул, достал плоскую жестянку с манильскими сигарами, но не предложил ни мне, ни Сувиту. Закурил и, нахмурившись, затянулся. — Вы не знаете моего брата. Ему ничего не стоит перетряхнуть человеку ум, как некоторым разобрать и собрать часовой механизм. Часы потом не показывают время, но исправно тикают. Он и с этими двумя поступил точно так же.

— Но вы же восхищаетесь братом, — упрекнул я его.

Викорн не обратил на мои слова внимания и снова затянулся.

— Затем он послал их ко мне. Все повторилось, как в детстве: он что-нибудь ломал, а мне приходилось чинить.

— Он на пятнадцать лет старше вас, — уточнил я.

— Вот именно. Тем обиднее, что потребовалось за него исправлять. Я сделал все, что мог, но он раскрутил такие винты, до которых я так и не сумел добраться. Можете себе представить, этот Сончай ни разу не спал со шлюхой.

— Он что, гомик?

— Хуже. Он архат. Не берет денег.

— В самом деле куда уж хуже. Я рад, что он не в моей команде. И что, вы ничего не можете поделать?

— Можно затащить лошадь в реку…^[34]

Словно по сигналу, полковники подхватили меня под локти и поставили на ноги. В каком-то отношении было бы лучше, если бы они действовали в соответствии с планом, но я на это не рассчитывал. Они были тайскими копами, и, выходя из отеля под присмотром охранников, я чувствовал, что оказался в плену глубоко въевшихся профессиональных навыков.

— Прогуляемся, — предложил Викорн. — День уж больно хороший.

Очередная ложь. Воздух был таким удушливым, что не продохнуть, солнце не могло пробиться сквозь городской смог, и люди в изнеможении перебегали из одного убежища с кондиционером в другое. Через пару сотен ярдов мы оказались напротив консульства Украины. Здание наводило на размышления: о чем думал чиновник средней руки, освобожденный от смирительной рубашки социализма и роющий землю носом, желая получить повышение, когда выбирал место для посольства в центре мирового скопления борделей? Еще через сотню метров Викорн указал подбородком в сторону неонового рекламного щита размером с грузовик. Он висел на доме, отдаленно напоминавшем колониальное поместье, — пять этажей были выстроены на площадке размером с футбольное поле. Светящиеся надписи на английском, тайском, русском, японском и китайском языках свидетельствовали, что в здании находится «Нефритовый дворец». Реклама на пяти языках сообщала также, что здесь располагаются массажные кабинеты. Я попробовал вырваться, но Сувит и Викорн держали меня железной хваткой. А сзади дышали в спину охранники.

— «Нефритовый дворец» — это мне нравится, — проговорил Викорн, пока мы поднимались по лестнице и слуги кланялись и открывали перед нами большие стеклянные двери.

В вестибюле взгляд неизменно приковывало огромное окно длиной примерно сто футов, за которым были видны сотни три пластмассовых стульев. Это был день, и большинство стульев оставались пустыми. За стеклом сидело не больше тридцати красивых женщин. Все они прошли тщательный отбор и имели фарфоровую кожу, грудь превосходной формы и завлекающие улыбки. Викорн повернул мне голову, чтобы убедиться, что я на них смотрю.

— Фантастика! Благодаря заоблачным ценам и непомерным чаевым они хотят тебя не меньше, чем ты их. Какую ты выбираешь?

Я бросил на него дикий взгляд и помотал головой. Сувит крепко стиснул мне руку, а Викорн, наоборот, отпустил и отправился переброситься несколькими фразами с одним из мужчин в вечернем костюме. Охранники подошли ближе. Я заметил, как полковник достал кредитную карточку.

Затем он вернулся, и мы оказались в лифте. Табличка на пятом этаже предупреждала, что там находится VIР-клуб, куда допускаются только его члены. Нас встретили три девушки в изящных шелковых купальных халатах. Их фигурки явно были знакомы со специально разработанной диетой. Они были примерно одного со мной роста и явно соперничали за звание «Мисс Таиланд». Четвертая женщина выглядела лет на сорок. Ниже других, она была в зеленом вечернем платье.

— Это Нит-Нит, Ной и Нат, — объяснила она, низко поклонившись Сувиту и Викорну. Сторожа охраняли лифт.

— Где кабинет? — спросил мой начальник.

Она показала на обитую зеленой кожей дверь в глубине приемной. Викорн повернулся ко мне:

— Выбор за тобой. Что предпочитаешь? Чтобы тебя раздели они или мы? — Он не стал дожидаться ответа и обратился к мамасан: — Заприте за ним дверь и не выпускайте, пока его время не кончится. За сколько я заплатил внизу?

— За три часа. — Мамасан сделала реверанс и поклонилась.

Девушки хихикнули, и меня втолкнули в гигантскую ванную с джакузи, с впечатляющей батареей флаконов с ароматическими маслами, с плазменным телевизором «Сони» в ярд шириной и два фута высотой, подвешенным на кронштейнах, и необъятных размеров кроватью с прорезиненными простынями. Дверь захлопнулась и отворилась снова, и внутрь вошли улыбающиеся Нит-Нит, Ной и Нат. Щелкнул замок, Нит-Нит включила воду в джакузи, а Ной и Нат умело стащили с меня рубашку, брюки, ботинки, носки и трусы и уложили на кровать. Мне не добавило самоуважения и то, что мое сопротивление было сломлено щедрым применением американской продукции. Масло «Джонсонз бэби» — лучший помощник наших девушек. Я отбивался не в полную силу. То есть я вообще не сопротивлялся. И, заняв последний оборонительный рубеж, стал петь на пали^[35] все, что мог вспомнить из священного писания. А помнил я то же самое, что все молодые послушники:

Соблазнительный пример Прекраснейшего, по стопам которого я собирался последовать.

Нит-Нит, отойдя от джакузи, разделась донага, провела пальцами по моим швам и сочувственно заохала. Этого хватило, чтобы я разразился слезами.

— Ты хочешь, чтобы телевизор выключили? — нежно спросила Нат, раздеваясь.

— Мне все равно.

— Тогда, если не возражаешь, переключим на футбол.

— «Манчестер юнайтед»?

— Мюнхенский «Байерн».

Покачивая грудями, она потянулась за пультом дистанционного управления.

Полковник оказался новичком в киберпространстве. Неужто еще бывают такие, кто не представляет, что значит «мышь», «двойной клик» или «удар по клавише»? Он поразил и покорил мать тем, что за изрядную сумму купил у бандита из Атланты обновляемый каждые полчаса тематический список адресов рассылок по электронной почте, который был автоматически переправлен бандиту в Пномпене (где никого нельзя ни за что прищучить). А тот за ерундовые деньги согласился отправлять рекламу «Клуба пожилых мужчин» любому пользователю, кто имел неосторожность хоть на секунду засветиться на сайтах с ключевыми словами: «виагра», «секс», «стрип-бар», «порно», «Бангкок», «импотенция» и «простата». Таким образом, мало кто из активных в сексуальном отношении мужчин за пятьдесят, пользующихся Сетью, не получил материнский киберэквивалент призывного возгласа: «Привет, матросик!»

Утром я ехал на работу на заднем сиденье мототакси, а в наушниках вещал Пайсит:

— «Тай Рат» сообщает о новой уловке автомобильных воров. Они брали напрокат машину, пересекали границу и, оказавшись на территории беззакония, в Камбодже, продавали ее какому-нибудь кхмерскому головорезу. Затем заявляли о пропаже в камбоджийскую полицию, и прокатная компания требовала возмещения страхового случая. «Тай Рат» добавляла, что все мошенники были тайскими копами.

Последовал обычный поток звонков с жалобами на коррупцию в полиции, затем Пайсит представил своего гостя — эксперта в области страхования.

— Надо отдать копам должное, — рассмеялся ведущий. — Они, кажется, изобрели преступление без жертвы. Я хочу спросить: в этом случае кто-нибудь что-нибудь теряет?

— Все, поскольку возрастают страховые премии.

— Скажите, рядовой тайский водитель покупает страховку?

Эксперт расхохотался:

— Ни в коем случае. Если он попадает в аварию, то платит мзду полицейскому.

— Означает ли это, что деньги, которые при иных обстоятельствах шли бы страховым компаниям, теперь перепадают полиции? — Вопрос слушателя.

— Похоже на то, — рассмеялся Пайсит.

— Так это правда или нет? Я хочу сказать: если бы полицейские не брали взяток, им пришлось бы увеличить зарплату, и в результате выросли бы налоги. — Вопрос слушателя.

— Замечание, характерное для тайца, — восхитился ведущий.

Когда я прибыл в полицейский участок, Джонс уже ждала в рабочем зале. Я решил начать с нападения, подумал, что в этом будет что-то от американской агрессивности и моя коллега оценит.

— Кимберли, должно быть, Уоррен совершил что-то еще. Почему вы от меня скрываете?

Я занял место подле нее за грубым деревянным столом. Мы работали уже третий день, между нами в деревянной коробке лежала стопка кассет. У нас не было возможности прослушивать записи на бобинах, которыми пользуются в Квонтико, и Джонс переписала телефонные разговоры Элайджи с братом на кассеты. У нее даже хватило проницательности понять, что и кассеты слушать не на чем, и по дороге она купила пару простеньких портативных магнитофонов. И вот теперь устроила перерыв и отдыхала, сдвинув наушники на шею. На столе возле нас, кроме этих магнитофонов и кассет, больше ничего не было — ни ручек, ни бумаги, ни компьютеров, ни папок. На другом конце стола располагалась кем-то сваленная груда старых обложек от дел, рядом стоял пустой стул.

— Что вас навело на мысль, что, кроме махинаций с произведениями искусства, он занимался чем-то еще? — Задавая вопрос, Джонс не смотрела на меня.

— Главным образом то, что, по-моему, он не занимается такими махинациями. Вы хотите, чтобы так оно и было, потому что мстите ему. Я задал себе вопрос: почему вы мстите ему? И ответил: во всем виновата половая принадлежность. Вы не можете простить мужчинам, что они богаты, обладают властью и у них больше сокровищ, чем у женщин. И еще у них есть члены.

— Сончай, — раздраженно повернулась ко мне Джонс, — миф о зависти к тем, у кого есть пенисы, был похоронен в нашей стране до того, как я родилась, и у меня нет настроения возрождать исторические споры. Я вчера сделала ошибку — выпила на ночь тайского пива, и теперь у меня раскалывается голова. А от того, что приходится слушать тягучее гарлемское произношение, становится только хуже. Кстати, это не расистское замечание, а социологическое наблюдение. И, кроме всего прочего, по дороге сюда я в третий раз за последние дни подвернула лодыжку из-за крышки люка. Скажите мне, умник, почему в вашем городе крышки люков выступают над мостовой на три четверти дюйма? Признаю, это шовинистское наблюдение, но в нашей стране существует странная привычка заделывать люки заподлицо с тротуаром. В противном случае Нью-Йорк разорился бы, выплачивая компенсации по искам. Но должна же быть какая-то причина? Видимо, карма? Каждый таец в прошлой жизни ставил ближним подножки и теперь вынужден сам кувыркаться на люках.

Я приторно улыбнулся:

— Мы не кувыркаемся. Кувыркаются фаранги. Это вы в прошлой жизни ставили ближним подножки.

Джонс тряхнула головой.

— Ну ладно, хватит об этом. Почему вы сегодня так ершитесь?

Интересный вопрос. Мне пришлось пять раз принять душ, чтобы смыть «Джонсонз бэби» с волос и кожи, но потребуется еще несколько дней, чтобы избавиться от особого свечения, фаллической гордости, которая не пристала знающему толк в медитации. Я не думал, что смогу соответствовать ситуации, но как будто получилось, хотя каждый раз, когда Бэкхэм забивал гол, вся троица отвлекалась от дела. Но такие подвиги никогда не добавляли мне самомнения. И я решил говорить о деле.

— Мне кажется, Уоррен искалечил женщину, скорее всего проститутку. Но сумел спрятать концы в воду, и никто в Квонтико не в состоянии обнаружить ни единой улики и выдвинуть против него обвинение.

— Если так, то с моей стороны некорректно разговаривать с вами на эту тему. Согласны? Слушайте пленки, вы ведь их просили, хотя я не вполне понимаю вашу оккультную аргументацию.

Она подала мне магнитофон и наушники.

Неразборчивый ответ.

Долгая пауза — наверное, не меньше пяти минут. Я уже решил, что разговор окончен, и приготовился слушать следующий, но в этот момент раздался утробный стон. Мне не приходилось слышать, чтобы подобные звуки издавал взрослый мужчина. Он продолжался больше тридцати секунд.

Ласково.

Я остановил пленку и снял наушники. Джонс кивнула, забрала магнитофон и положила на стол.

— Заключим сделку: вы мне скажете, почему вы настолько уверены, что я думаю, будто Уоррен покалечил женщину, а я отвечу, так это или нет.

— Разразился некий скандал, который заставил многих понервничать. Такое впечатление, что все высшие чины бангкокской полиции пытались его потушить. Я не представляю, что это было, однако полковник Викорн до известной степени признал, что в нем замешана женщина. Я предположил, что если Уоррен искалечил женщину в Таиланде, то мог совершить нечто подобное и на родине.

Джонс не в силах была спокойно слышать о моем полковнике — у нее начинали ходить ходуном желваки на щеках, она словно выплевывала из себя слова.

— Двадцатилетняя проститутка, специализирующаяся на изображении покорности во время акта. Она требовала большие гонорары, а взамен позволяла богатым клиентам связывать себя и издеваться над собой и притворялась, что ей это нравится. Умела быть жесткой и хитрой. И имитировала оргазм… как умеют только женщины. Она выбирала лишь тех мужчин, которым грозили крупные неприятности, если бы они зашли слишком далеко. Воображала, что видит клиентов насквозь и способна разбираться в мужчинах, во всяком случае, в мужчинах такого сорта. И никогда не соглашалась на работу, не наведя предварительно справок о заказчике. Она посчитала, что Сильвестр Уоррен не опаснее других, и единственный раз просчиталась.

— Он ее искалечил?

— Человек умирает, если лишается шестидесяти процентов кожных покровов. Дело не в кровопотере, а в обезвоживании. Влага испаряется быстрее, чем можно ее восполнить, даже если жертва не связана и ничто не мешает ей пить.

— Она умерла?

— Глэдис Пирсон умерла пятнадцатого февраля девяносто шестого года. Она была все еще связана. — Джонс надела наушники, затем снова сняла. — Все, кто расследовал этот случай, не сомневались, что это дело рук Уоррена, но не нашлось ни одной улики: ни волоска, ни волокон, ни спермы, ни ДНК. Видимо, он заплатил целой команде, чтобы за ним подчистили, — профессионалам, работающим на мафию.

— Он воспользовался ножом?

— Пастушьим кнутом. Освежевал заживо. — Кимберли то включала, то выключала магнитофон. — Пользуясь знаниями для составления психологического портрета преступника, я могу предположить, что в тот момент соединились две стороны натуры Сильвестра Уоррена. Полагаю, он и до этого пользовался услугами женщин подобной специализации, но в Глэдис обнаружил нечто такое, что заставило переступить грань. Наверное, это было самое исступленное мгновение в его жизни. Выплеснулось сформировавшееся еще в юности нечто подсознательное, что благодаря воле, хитрости и осмотрительности ему удавалось до поры сдерживать. Но рано или поздно он должен был все повторить. Возникшие в юности психические отклонения сильнее всего проявляются в возрасте от тридцати пяти до сорока пяти лет. Мы говорим о мужчинах, белых мужчинах. Но Уоррен — очень дисциплинированный человек. И стена между его осознанным эго и навязчивыми фантазиями намного основательнее, чем у других. У него раскрепощение наступило на относительно позднем этапе жизни. Может быть, он в то время начал употреблять наркотики, хотя я сомневаюсь. Уоррен — истинный психопат, и ему не требуется химическая подпитка. — Явно волнуясь, Джонс надолго замолчала. — Вы правы: мы все поняли, но не надеялись добыть необходимые улики. Многие из нашей группы опустили руки, а я выдвинула предположение, что Уоррен занимается мошенничеством. И это стало предлогом, чтобы продолжить расследование и изучать восточное искусство. А что мне оставалось? Я была вне себя и сильно сомневалась, что его сделки носят законный характер. Искусство — предмет куда более сложный, чем убийство, и в Бюро не стали спорить, когда я заявила, что Уоррен занимается подделками. Для этого следовало изучить энциклопедии по антиквариату Юго-Восточной Азии. Я была уверена, что рано или поздно поймаю его. В конце концов, Аль Капоне попался на том, что не заплатил налоги. У вас есть представление, что произошло в Таиланде?

— Нет, но мне кажется, что пострадала русская проститутка. У вас есть фотография жертвы?

— Нет, но достану. А сейчас могу описать. Потрясающая светлокожая афроамериканка, красивая, длинные ноги, крепкая пышная грудь, очаровательное лицо, волосы раскрашены во все цвета радуги, в пупке аккуратный пирсинг — шарик из нефрита на золотом стерженьке. Высокая, под шесть футов ростом. Мы были уверены, что золотой стерженек — подарок Уоррена. Тут много общего с классической проституцией: женщина, как правило, спрашивает у клиента, какое надеть платье, какое белье, какие у него эротические предложения и фантазии. Золотым стерженьком Уоррен пожелал отметить тело своей жертвы, и она согласилась.

Дверь отворилась, вошел Монитор, и мы сразу замолчали.

Монитором прозвала его Джонс. А на самом деле это был констебль Анусора Мутра. Он явился к нам вчера, сказал, что приписан от Пятнадцатого района для оказания помощи, и передал привет от полковника Сувита. Сидел, скрестив ноги, на стуле в углу и, за исключением нескольких отлучек в туалет, держал меня на невидимом коротком поводке. У него был низкий лоб, ввалившиеся щеки и меланхолическое выражение лица. Но зато он искусно уводил меня от любого шага в расследовании, который мог приблизить к Уоррену. Констебль щеголял новейшей моделью «Нокии». Ему требовалось всего лишь нажать на кнопку, чтобы связаться со своим начальством. В присутствии Монитора мы не упоминали фамилию Уоррена, хотя он совсем не понимал по-английски. Я уже пожаловался на него своему полковнику, использовав обычно безотказный аргумент: неужели уважающий себя начальник способен терпеть у себя под носом шпиона из стана конкурента? Викорн ответил загадочно: мол, если я буду вести себя с Монитором осмотрительно, он, возможно, пригодится мне. И теперь мы с Джонс наблюдали, как Монитор прошел через всю комнату и сел на обычное место.

— Может, нам купить ему миску и плетеную корзинку? — спросила американка.

Я проигнорировал ее саркастическое замечание, потому что у меня в голове наметилась плодотворная линия расследования. И начал разговор очень вежливо, даже улыбнулся на американский манер.

— Послушайте, Кимберли, кому из нас проще раздобыть расписание ювелира за несколько последних лет? Я имею в виду график его приездов в Бангкок.

— Поставим вопрос так: если начну копать я и об этом пронюхает кое-кто, меня переведут в архив. А если начнете копать вы, кто-то все равно пронюхает, и вас переведут в следующую жизнь. Посмотрим, что мне удастся разузнать. А вы попробуйте выяснить, сколько русских проституток безвременно ушли из жизни, скажем, за последние пять лет. Если считаете неблагоразумным требовать отчет, всегда можно обратиться к газетам. Дня не проходит без какого-нибудь связанного с полицией скандала. Как будто ваши центры по извлечению прибыли не закрываются круглые сутки.

Я не обратил внимания на ее подковырку, потому что хотел продолжить работу и еще раз взглянуть на переписку Уоррена с Уильямом Брэдли по электронной почте. А для этого надо было подобраться к компьютеру Брэдли, который находился в таком месте, которое мы называем «помещением для улик». Я велел Монитору сходить за ключами и тут же пожалел о своем приказе — время было дорого. Он встал и шаркающей походкой поплелся по коридору. Агент ФБР положила мне ладонь на бедро, но тут же убрала.

— Простите, ваш город раскрепощает сексуальные импульсы не только у белых мужчин. Я ходила на ту площадь, о которой вы постоянно твердите. Кажется, Нана? Думала, испытаю отвращение. Но теперь я понимаю вашу точку зрения. Те девушки рождены охотницами. Не могу сказать, что они довольны своей работой, но и особенно не страдают. Я не встретила ни одной без мобильного телефона на поясе. Большинством из них — это видно по глазам — правит страсть к деньгам, сексу и азарту охоты. Это затягивает. Я, как большинство женщин, в состоянии это понять. И, наблюдая такую неприкрытую свободу нравов, сама невольно ощутила желание. Некоторые мужчины выглядели чертовски привлекательно. Не все из них, как я предполагала раньше, стареющие пердуны. Вы и сами, позвольте вам заметить, очень симпатичны. — Джонс отвернулась, и я не заметил, ухмыльнулась она, покраснела или прикусила губу, испытав порыв неразделенного желания.

— Не забывайте, откуда они пришли. — Я сделал вид, что не понял, о чем она говорила. — Любое место лучше по сравнению с деревенским борделем. Любое. Фаранги, можно сказать, дают им пятизвездочный опыт.

Джонс повернулась и посмотрела на меня.

— Так это правда, что большинство приехавших девушек из сельской местности?

У меня промелькнула мысль: а не уложить ли мне агента ФБР в постель? Но я тут же понял, что это загрязнение кармы — следствие вчерашних событий. Так карма и деградирует — от одного страстного желания к другому и постепенно все дальше, к новым безумствам. С помощью полковника, который оставил в «Нефритовом дворце» астрономическую сумму, я справился с прелестями трех красоток и вот решил, что могу переспать с агентом ФБР. Но еще пять тысяч лет назад Будда предупреждал, что безнаказанности не существует. Он выражался более изящным языком, чем доступен мне, но суть в том, что за секс приходится платить. Например, если я завалюсь в номер Джонс в «Хилтоне», это не пройдет бесследно. Ей может понравиться больше, чем мне, или мне понравится больше, чем ей. Тот, кто западет сильнее, превратится в раба второго, и это грозит катастрофическими последствиями для нас обоих. Я решил, что в конце концов именно я попадусь на ее чары, которые с каждым днем становились все могущественнее. Поймав меня в ловушку, она даст волю духу разрушения и начнет отщипывать от меня по кусочку все, что ей чуждо: веру в реинкарнацию, духовность, медитацию, буддизм и мою любовь к огромным дозам перца чили в еде. Не отдавая себе отчета, что этим самым превратит меня в американца: я поселюсь с ней в шикарном, но бездуховном пригороде какого-нибудь американского городка, который так похож на все остальные, буду добросовестно трудиться с другими иммигрантами, приобрету американский акцент, искореню свою привычку к острой еде. Но к этому времени она меня возненавидит, потому что страсть пройдет и я превращусь в камень у нее на шее. Возможно, у нас даже родится ребенок, но это только усложнит ситуацию, поскольку наша карма будет учитывать еще и третью личность. После смерти, как бы мы ни старались, мы возродимся в таких обстоятельствах, чтобы продолжить жизнь с той точки, на которой остановились. К моменту смерти мы превратимся во врагов, но не исключено, что, учитывая баланс во Вселенной, доминировать буду я. Нет, я не стану сегодня спать с ней.

— Сончай, что ты делаешь?

— Медитирую.

— А этим непременно надо заниматься во время разговора? Мы, кажется, собирались поработать?

Теперь понимаете, что я имел в виду?

Не было смысла ждать Монитора, который скорее всего потерялся. Я оставил Джонс с кассетами, а сам отправился на поиски ключа.

Но оказалось, что я недооценил Монитора, — он нашел ключ. Ключ торчал в замочной скважине, поскольку в хранилище вещественных улик сидели три молодых констебля, играя на компьютере Брэдли во что-то вроде «Звездных войн». Пленка, которой мы тщательно укрыли улику, валялась на полу. Это были парни лет восемнадцати-девятнадцати — притащили с собой стулья, еду в пластмассовых коробочках и банки с напитками и, судя по всему, обосновались здесь давно. Монитор стоял за их спинами и в сильном волнении наблюдал, как проворно обороняющиеся белые сбивают закованных в сталь черных агрессоров.

Подобная ситуация, как все на свете, — полезная головоломка для практикующего буддиста. Завопить и наорать на них значило еще больше загрязнить карму. Но с другой стороны, если я буду с ними слишком мягок, то не сумею остановить их падение по наклонной. Как бы в таких обстоятельствах поступил мой учитель?

Я обнаружил, что на самом деле мне на это глубоко наплевать, и изо всех сил хлопнул дверью. Грохот возымел моментальное действие: последовали торопливые поклоны, компьютер поспешно выключили, коробочки с едой закрыли, пленку водрузили на место, напитки допили в несколько глотков. Вскоре мы с Монитором остались в комнате одни.

Но мое шумное поведение привело к тому, что мне снова пришлось распаковывать компьютер и включать его, так что стратегия оказалась не совсем верной. Мне еще многое предстоит исправлять в своей карме, даже если я и не пересплю с агентом ФБР.

Я попросил Монитора привести Джонс, а сам открыл переписку Брэдли. Когда появилась Кимберли, я уже читал. Мне показалось удобным разделить сообщения на три периода.

Джонс смотрела на экран поверх моего плеча. Я поднял на нее глаза. Она нахмурилась, на щеках двигались желваки. Я решил, что до нее стало доходить, кто совершил преступление. Это представляло для меня проблему, но иначе и не могло быть. Мне нравилось наблюдать, как в ней берет верх профессионализм. Мысли о сексе совершенно выветрились у нее из головы.

— Я не додумалась прочитать их таким образом. Как удачно, что вам пришло в голову разделить все письма на временные периоды. Что вас надоумило?

— Тон его голоса на кассетах. Совершенно отчаявшегося, но очень талантливого исполнителя приказов, — и одновременно человека, который готов за деньги на все, что угодно. В деле с нефритом сотрудничество только началось. А развилось в иной сфере.

— Но мы не можем утверждать, что Брэдли знал все… что было у Уоррена на уме.

Я вздохнул. Мне все казалось очевидным, но интуиция, видимо, не в чести в американских правоохранительных органах.

— Зато мы можем сказать, что любая информация, которой он располагал, могла послужить достаточным мотивом для убийства. Почувствуйте изменение тона, начиная со второго периода. Откуда такой ребяческий восторг? Уоррен всю жизнь в ювелирном деле. Следовательно, речь идет о чем-то ином. Не мог он настолько перевозбудиться из-за того, что предстояло сделать копию нефритовой статуэтки всадника на коне.

Джонс покачала головой. Я заглянул ей в глаза и понял, что она еще не прочувствовала все тонкости этого дела. Предстояло очень много работы. Оставались загадкой змеи, и я хотел выяснить, что такого натворил Уоррен и стремились скрыть от меня Викорн и Сувит.

Кимберли уехала в посольство за фотографией Глэдис Пирсон, а я покинул участок и отправился в интернет-кафе просмотреть «Бангкок пост». Эта ежедневная газета выходила на английском языке и целиком публиковалась в Сети, а также имела превосходный архив за последние десять лет. Перебирая статьи и заметки, открывающиеся на ключевое слово «убийство», я понимал, что напрасно теряю время. Я набрал словосочетание «русские проститутки», и в ту же секунду на экране выскочила фамилия Андрея Ямского. Пути кармы таинственны и неумолимы. Убедившись, что мне не завершить нынешний жизненный цикл без еще одного жестокого столкновения с Андреем Ямским, я вышел из Интернета, оплатил свое время. Пока дожидался сдачи, бросил взгляд на других пользователей, которые сидели в зале за двадцатью мониторами. Это были женщины в возрасте между восемнадцатью и тридцатью годами, и они помогали друг другу с английским.

— Спасибо за… allai… как это будет?

— Деньги.

— Спасибо за деньги. Спасибо за деньги, дорогой.

Смешки.

Агент ФБР уже вернулась в участок. Она овладела искусством поездок на мототакси и умудрилась прибыть из посольства невредимой. Под горящим взором Монитора мы сравнили снимок голой Глэдис Пирсон со снимком голой Фатимы. Джонсон объяснила, что убитая часто пользовалась подобными фотографиями в качестве рекламы. Мы положили снимки рядом, накрыли листом бумаги непохожие лица и переглянулись.

— Один к одному, — прокомментировал Монитор. — Одинаковое тело. Даже одна и та же штуковина в пупке.

Джонсон достала еще одну посмертную фотографию Глэдис. Жертва лежала на животе на столе похоронщика. Глаза Монитора по-прежнему горели. Я отвернулся.

— По вашей теории, ее избивали, когда он совершал с ней половой акт. В таком случае кнут должен быть очень длинным.

— Мы провели множество экспериментов. Вы совершенно правы: кнут не мог быть меньше шести футов. Мы решили, что у него был помощник.

— Помощник? — охнул я.

— Люди такого рода всегда находятся. И не только мужчины, но и женщины. К тому же не забывайте, насколько богат ювелир. Вы заметили, как близко легли друг к другу борозды? Кто бы это ни был, человек умел обращаться с кнутом. Когда я рассматриваю эту фотографию, мне вспоминается маркиз де Сад со своим слугой. — Джонс вытащила еще одну фотографию — теперь Пирсон лежала на спине.

— Груди тоже?

— Да. Вы не отошлете этого урода с каким-нибудь поручением, а то я его пришибу?

— Принесите нам кофе, — попросил я Монитора.

Мы настолько привыкли ездить вместе на заднем сиденье нанятой Джонс машины, что это стало эквивалентом совместному проведению времени перед телевизором. От флирта мы перешли к половой терпимости без намека на секс, и я решил, что таким и должен быть постиндустриальный роман. Этой мысли нисколько не противоречил сидящий на переднем сиденье Монитор. Он время от времени просил остановиться у продовольственных прилавков, покупал толстые свиные сосиски и с удовольствием жевал. Этот человек был словно порождение ночного кошмара, низвергнутое откуда-то, а не зачатое человеком.

— Если я правильно поняла цель нашей поездки в Паттайю, то интересно, как вам удастся избавиться от Монитора? — прошептала мне на ухо Джонс.

— У меня есть план.

— Догадываюсь. — Она зевнула. — Так что он собой представляет, этот Ямской? Еще один бандит с татуировкой на лбу и прайс-листом, в котором в числе прочего значится оружейный плутоний?

— Не совсем.

Паттайя — прибрежный курорт, до которого час езды от Крунгтепа, если нет автомобильных заторов. И еще это место, где индустрия проявляет себя во всем блеске, — Индустрия с большой буквы. Джонс открыла путеводитель «Одинокая планета» и прочитала:

Кимберли закрыла книгу и посмотрела на меня с выражением, которое я еще ни разу не видел. Неужели смирение?

— Проституция никогда не была моим коньком. Разумеется, я изучала законодательные основы этого явления, знаю, как в Штатах обойтись на улице с проституткой, знакома с мельчайшими деталями карьеры Глэдис Пирсон, но никогда не рассматривала проблему с социологической точки зрения. В вашей стране это настоящий феномен — не представляю, знала ли история подобный размах. Вероятно, в его основе очень сложные социальные корни. Я вам не говорила: когда я ходила на площадь Нана, то видела молодого американца лет двадцати с небольшим, очень симпатичного, душка да и только, но без обеих рук — потерял в аварии. Однако девушки обращались с ним, как со всеми остальными. И в их поведении не было ничего напускного. Они интересовались, как он лишился рук, играли с культями; нарушая все правила приличия, ощупывали и спрашивали, не желает ли он пригласить их в гостиницу. Парень лыбился как кот, а на глазах блестели слезы. Не надо глубоко разбираться в психологии, чтобы понять, что творилось в его голове. Пришлось пересечь полмира, чтобы попасть в такое место, где к тебе относятся как к нормальному человеку. Я не заметила в девушках ни капли отвращения, ни намека на снисходительность. Похоже, в вашей стране иначе, чем у нас, относятся к физическим изъянам. Это были молодые, красивые, хорошо сложенные женщины, но они и глазом не моргнули.

Я не знал, что ответить на ее рассуждения, хотя время от времени нам приходится слышать такие вещи. Люди с ампутированными конечностями — частые гости на площади Нана. И не только увечные. Низкорослые мужчины, считающиеся коротышками в своих основанных на культуре нарциссизма обществах, нарасхват у наших женщин (которые не выше их, а иногда даже ниже). Хронический алкоголизм в твоей стране, фаранг, считается чуть ли не проказой, а у нас — легким недомоганием, о котором даже упоминать не стоит. Торчащие зубы, вставная челюсть, седина, лысина, изуродованные ноги — все принимается нашей Восточной Демократией Плоти.

Когда мы въезжали на окраину Паттайи, разговор принял неожиданный оборот. Джонс накрыла мою руку ладонью. Но это был не флирт, скорее — проявление симпатии, простой жест, даже сожаление.

— Сончай, мне кажется, я разобралась в деле. Не до такой степени, как вы, но разобралась. Скажите, что вы от меня ждете в связи с тем, что должно произойти дальше? Я думаю, это справедливо. Я размышляла о деле, о вас и о Таиланде, и я до сих пор здесь. Не убралась восвояси, не стала жаловаться на вас директору ФБР, не застрелила и даже ни разу не ударила вас. Я по-прежнему с вами. Но если вы хотите, чтобы я оставалась рядом, вам надо быть со мной откровенным.

— Вы знаете, кто это сделал?

— Да.

— В таком случае должны понимать, что она невиновна с человеческой точки зрения.

— Но не с точки зрения закона.

— Я говорю о личной морали.

— Вот ее-то в академии нас учили не принимать во внимание. Мы называем это игрой воображения. Мораль исключается. Только закон имеет значение.

— Культурный шок. Только игра воображения имеет значение. Даже презираемый вами Викорн обладает строгой моралью, от которой никогда не отступит. Он водил меня в перестрелки, где легко мог погибнуть сам. Он храбрый вождь. Можно считать его динозавром, но есть причины, которые заставляют нас его любить. Мы не жалуем трусов.

— Вы хотите, чтобы я держала язык за зубами?

— Да.

— Вы мне отдадите Уоррена?

— Не знаю, вправе ли я. Возможно, он принадлежит мне. Ведь он убил не вашего напарника.

— Но вашего он тоже не убивал.

— Но кармически он в ответе.

— Очень легкий аргумент. Но его можно повернуть против вас. Кто знает, может, он убил меня в сотне прежних жизней и теперь должен поплатиться. Любой детектив, кто охотится за людьми, скажет вам, что в его действиях нет ничего личного. Но бывают случаи, когда нами правят совершенно иные чувства. Отдайте мне Уоррена, Сончай. Давайте заключим сделку.

— Я подумаю.

Мы свернули в Паттайю и медленно поплыли в потоке транспорта по главной набережной.

— Глазам своим не верю! Неужели название того бара в самом деле можно перевести как «Лоханка и член»? — встрепенулась Джонс. Ее настроение круто изменилось — она разозлилась. — Есть здесь хоть что-нибудь, что не посвящено сексу?

Она попала в самую точку. По всей набережной расположились цепочкой бары, и в каждом ждали девушки, готовые за пятьсот батов исполнить любое желание клиента, если только он не причинит им боли. Мы мирный народ и боли не любим. А также не любим людей, которые причиняют боль. Мы не придаем закону, сексу и смерти больше значимости, чем они заслуживают, но сознательно заставлять людей страдать — это совершенно не по-буддистски.

Кимберли отвернулась от окна и, забыв про бары, снова заговорила о деле:

— У вас есть объяснение, почему Фатима оказалась в галерее Уоррена?

— Никакого. Согласен, это загадка.

— Вроде той, как удалось запихнуть в машину питона?

— Как удалось запихнуть — второй вопрос. Первый: зачем потребовалось его туда запихивать?

— Я знаю.

На Наклуа-роуд я велел шоферу выпустить меня и Монитора из машины. Мы быстро двинулись по жаре к витрине магазина с пиратскими CD; большинство дисков были с играми.

— Я знаю, для чего ты это делаешь, — доверительно проговорил Монитор.

— В самом деле?

— Хочешь трахнуть белую женщину. Повезешь ее в гостиницу?

— Пока не решил.

— Не стоит понапрасну тратить свои деньги.

— То есть?

— «Плейстейшн-один» абсолютное старье. Признаю, она недорогая, но совершенно не ценится. Ее невозможно перепродать.

— А другие?

— «Икс-бокс Майкрософт» неплохой. Но для него очень мало программного обеспечения.

— А «Гейм-куб»?

— «Гейм-куб» — то, что надо, но устарел.

— Что же остается?

— «Плейстейшн-два». Обалденная вещь. Можно грузить из Интернета, читает все, что предназначено для «Плейстейшн-один». Позволяет смотреть секс-фильмы на DVD и играть в игры.

— Для этого же потребуется компьютер.

Монитор удивленно покосился на меня.

— Она, как все игровые приставки, подключается к телевизору.

— Правда? Не знал. И сколько стоит эта «Плейстейшн-два»?

— Семнадцать тысяч батов.

— Семнадцать?

— Ты же хочешь, чтобы я убрался с твоей дороги и помалкивал?

В магазине Монитор сразу же вступил в непонятную для непосвященного дискуссию с продавцом, парнем лет пятнадцати с колечками в бровях. Они обсуждали последнюю версию игры «Решающая фантазия». Продавец презрительно хмыкнул — судя по всему, «Решающую фантазию» он ставил ниже «Победителя драконов VII» и даже ниже «Марио». Монитор с этим не соглашался.

— Издеваешься. Как это так, чтобы «Марио» была лучше «Решающей фантазии»? «Решающая фантазия» — обалденная вещь.

Продавец пожал плечами:

— Слушай, я здесь работаю. Как ты думаешь, что я целыми днями здесь делаю? Играю в игры. А ты чем занимаешься?

— Я коп.

— Вот и получается, что не тебе со мной спорить. Говорю тебе, «Победитель драконов VII» обалденнее «Фантазии». Долбишься сто часов.

Монитор пришел в замешательство:

— А концовка?

— Обалденная.

— А как насчет стрелялок? Какая, по-твоему, лучше?

— По-моему? Ничего нет лучше «Воображаемого чемпионата». Оружие…

— Обалденное?

— Абсолютно обалденное.

— Сколько игр вы даете с машиной?

— Обычно пять, но, поскольку ты коп, дадим десять.

Монитор объяснил мне, что выбор займет порядочно времени.

— Порно есть? — спросил он у продавца.

— У нас есть все, — ответил парень. — Какое тебе порно? Обычное, пидорское, лесбийское, садо-мазо? Кнуты и свечной воск? Групповуха? Какая нужна раса: фаранги, китайцы, индусы, тайцы, латиносы?

— Латиносы? А что это за порно с латиносами?

— Обалденное.

Продавец увлек Монитора в кабинку с работающей «Плейстейшн-два» и загрузил диск. На экране тут же появилась сидящая на скамейке в парке черноглазая обнаженная южноамериканская красотка. Один за другим возникли мускулистые мужчины с разным цветом волос: блондин, шатен, брюнет — явно чтобы отличать их друг от друга. Монитор со знанием дела перемотал игру вперед, задерживаясь в точках совокупления и оценивая картинку глазом знатока. С латиносами он покончил за пять минут. И продавец поставил игрушку посерьезнее — «Победителя драконов VII». Мой коллега моментально разобрался в правилах и произвел впечатление на продавца своим искусством владения мечом. Я расплатился за игровую приставку и вышел на улицу. Агент ФБР ждала меня в машине.

— Так просто? — спросила она.

Я кивнул. Когда Монитор сражался с драконом, на его лице появилось выражение, отдаленно напоминающее интеллект. Я подумал, что в этом есть некая культурная мораль, но Джонс не оценила бы подобных мыслей.

— Во что он играет? — спросила она.

— В латиноамериканское порно и в «Победителя драконов VII».

— Полагаете, этот тип из ближайшего будущего человечества?

— Почему так получается, что вам позволительно говорить подобные вещи, а мне нет?

— Намерены снова поспорить?

— Не собираюсь.

— Как вы ему объяснили, что желаете от него избавиться?

— Дал понять, что хочу вас трахнуть.

— Разве ваш буддистский кодекс не запрещает лгать?

— Это относительная правда.

— Хотите превратить ее в абсолютную?

— Мы через это прошли. И установили, что несовместимы ни в культурном, ни в духовном плане.

— Подразумеваете, что всему виной мой несговорчивый американский характер? Вас от него воротит?

— Вы прекрасный агент.

— А что, если я стану мягче? Говорят, масло «Джонсонз бэби» этому очень способствует. — Кимберли усмехнулась и, избегая моего дикого взгляда, отвернулась к окну. — Это я в плане обмена информацией, — сказала она улице. — Протокол. Ваш полковник в этом вопросе очень щепетилен. Но и мы тоже.

В конце набережной мы свернули налево, затем направо. И на половине пути к Джомтьен-Бич съехали на частную дорогу к первоклассному кондоминиуму. Первоклассному — по тайским меркам. Покрытие дороги так и не удосужились починить с тех пор, как я приезжал сюда в последний раз несколько лет назад. Нам пришлось сидеть и ждать в машине, пока охранник откроет главные ворота.

Я рассчитал время на поездку с учетом транспортных проблем, и мы прибыли на место около полудня, когда все порядочные русские находятся в состоянии между трезвостью и пьяным забытьём. Было двенадцать минут первого, когда мы поднялись в пентхаус на тридцать седьмом этаже и я нажал на звонок. До этого я лихорадочно размышлял, стоит ли предварительно позвонить, и решил, что нет. Если Ямского застать с полудюжиной сибирячек без виз, или с просроченными визами, или явно с проститутками, он будет только разговорчивее. Все зависит от того, насколько он пьян. Если чрезмерно, то может вырубиться, как в прошлый раз. А если будет трезвым, замкнется в себе и, погрузившись в русскую меланхолию, откажется общаться.

Я решил, что мне повезло: дверь открыла белая женщина лет двадцати шести, с обесцвеченными волосами, толстыми губами и звериным взглядом, который она, видимо, считала неотразимым. На ней было очень короткое черное платьице с глубоким вырезом на груди. Ее духи не отвечали стандартам моей матери, но эта женщина вряд ли долго жила в Париже. Она смерила меня невидящим взглядом и уже собиралась закрыть дверь, но я успел показать удостоверение.

— Энди! — позвала она, не выказав ни малейшего волнения.

Вместо Ямского появилась другая женщина в шортах и майке. Затем следующая. На четвертой была застегнутая под горло длинная ночная рубашка.

— Это наезд? — спросила первая, скорее с любопытством, чем с тревогой.

— Не знаю, — честно ответил я. — Мне нужно поговорить с Андреем.

Наконец среди скопления женщин появился Ямской. Он был высок и худощав и сохранил большую часть волос, отчего казался моложе своих пятидесяти лет. Ямской присмотрелся и широко улыбнулся. А когда заговорил, я решил, что он принял нужную дозу спиртного.

— Сончай! Сколько лет, сколько зим! Заходи, дорогой друг!

Переступая порог, я покосился на Джонс, заинтересовавшись, удивило ее или нет, что дом, в который мы попали, если не считать присутствия женщин, нисколько не походил на жилище сутенера. В нем царил беспорядок, но этот хаос создавали книги. Они были повсюду: на стеллажах, на ковре, в углах и под перекосившимися креслами.

Джонс удивленно озиралась, но главным образом из-за женщин — они нервировали ее любопытными взглядами и гортанными замечаниями на русском. По моему скромному мнению, агент ФБР была намного привлекательнее любой из них, и это объясняло их волнение. Судя по всему, Джонс вообще не заметила книг, и я указал ей на них.

— Андрей — настоящий книжный червь. Вы только посмотрите: романы французские, русские, американские, итальянские. Но это легкое чтиво. Его специальность — физика. Он до сих пор следит за последними достижениями. Так, Андрей?

С моей стороны это прозвучало несколько нетактично. Ямской на мгновение помрачнел, но тут же пришел в себя и великодушно обнял меня за плечи.

— Тайцы совершенно равнодушны, только прячутся под маской ритуальной вежливости, — объяснил он Джонс. — Но если отбросить их поклоны и прочие формальные любезности, обнаруживаются люди, которым на все наплевать. — Он говорил с сильным акцентом, хотя и грамматически верно.

— Я уже прочувствовала, — согласилась Кимберли. Она обратила внимание на книги и потеплела к Ямскому — его странности были ей понятнее моих. Она читала о подобном типе людей и, наверное, видела их в кино. — Так вы в самом деле физик в отставке?

— Безработный. Выгнанный. Выброшенный на улицу. Не будем играть словами. Увольнение нависло надо мной еще в правление вселенского неудачника Горбачева. А когда пришел к власти вечно пьяный Ельцин и рухнула экономика, мне дали пинка под зад. Что ж, мы сами выбираем своих вождей. Мы, и никто другой.

Он провел нас в гостиную, продолжая жаловаться на Горбачева и Ельцина. Здесь хаос окончательно победил порядок. Единственным вразумительным ориентиром были маячившие на большом кофейном столе три открытые бутылки водки. Из каждой было немного отпито. Я уже знал русскую традицию откупоривать сразу несколько бутылок — одну со специями, другие с ароматом абрикоса или яблока. Это похоже на нашу привычку ставить к пряному мясу несколько соусов. Водка, конечно, — это не еда, но только если ты не русский.

Другие предметы, кроме водки, сразу выделить не удавалось. И в этом были повинны не только книги. В комнате валялось женское белье, туфли, пепельницы, раздавленные пивные банки, несколько неоткупоренных бутылок с вином. Вокруг кофейного стола обвился змеей шланг пылесоса, на трюмо у стены горной грядой вздыбились груды косметики. Не было ни вертикальных, ни горизонтальных линий, все валялось вкривь и вкось. В такой квартире с пятью спальнями поместились бы двадцать аккуратных тайских девушек, поддерживая ее в безукоризненной чистоте.

Две женщины прошли за нами следом, остальные остались ругаться в коридоре. Что-то бормоча по-русски, Ямской принялся освобождать один из диванов, скидывая вещи в угол. Черный бюстгальтер, том энциклопедии, пузырек с шампунем и несколько книг, на которые он удивленно посмотрел, словно на давно пропавших друзей, и только после этого приговорил к новому месту свалки на полу. Потребовалось несколько минут, чтобы расчистить место. Мы сели на диван, а Ямской прямо на пол, привалившись спиной к другому дивану, который решил не освобождать от хлама. Он что-то сказал женщине в коротком черном платье. Та подала пластмассовые кружки, и он налил нам водки, не спрашивая, хотим мы или нет. Ему она протянула бутылку, а себе налила из другой. Тем временем из гостиной вышла еще одна женщина.

— У Зои свидание с армейским генералом, — объяснил Андрей. — Это очень важный клиент, и она немного нервничает. Только немного. Поэтому и пьет немного.

Зоя снова налила себе водки в кружку и опрокинула в рот. Что-то сказала Ямскому по-русски, и тот, отпуская, махнул ей рукой.

— Удивительно, правда? — повернулся он к Джонс.

— Что?

— Вы видели ее фигуру под платьем? Сильные ноги, толстый зад, мощный, короткий торс, округлые плечи — такой ее сформировали тысячи лет выживания в степи и работы на земле, однако генерал считает ее экзотичной. Что ему местные смуглые богини? За Зою он платит в десять раз больше.

— Может, влюбился? — предположила американка.

Ямской несколько секунд озадаченно смотрел на нее, затем расплылся в улыбке.

— Интересная мысль. Очень интересная. Извините. — Он поднес горлышко ко рту и дважды хлебнул. Я видел, как дернулся его кадык, когда он сделал два щедрых глотка. — Вам, американцам, я должен казаться еще большим безнадегой, чем самому себе.

— Мне неизвестно, каким вы кажетесь самому себе, — отозвалась Джонс.

Мы с Ямским ждали, выпьет она водку или нет. Провоцируя, я пригубил из своей кружки и с удовольствием отметил, что напиток оказался из бутылки с острыми специями. Американка обнаружила, что я за ней наблюдаю, и поставила кружку на подлокотник дивана.

— Я кажусь себе совершенной развалиной. Более того, распавшимся на отдельные атомы. Поверьте мне, я ядерный физик и знаю, о чем говорю. Никто не представлял, куда нас вел мой великий учитель Сахаров, когда отстаивал свои убеждения. Он был вроде Христа, решившего выступить против Римской империи. Как вы полагаете, много ли людей поставили в то время на Христа? Наверное, это были самые неравные ставки во всем Древнем мире. Но мы не римляне. Русские любят безнадежные пари.

— Так вы работали с Сахаровым?

— Не будем преувеличивать. Я был помощником его помощника. А если точнее, помощником помощника его помощника. Коммунизм к концу своего существования стал на редкость иерархической структурой, но об этом уже много говорилось. — Новый глоток водки. — Согласитесь, забавно: к расчленению нашего общества на атомы в значительной степени приложил руку ядерный физик Сахаров. Будто воплотилась в реальность дурная шутка. Нас, естественно, не предупредили, к чему все шло. Мы знали, что капитализм превращает любого человека в шлюху. Но не в разложившуюся же на атомы шлюху! Созданная нами и логически обоснованная теория Вселенной этого не предусматривала. После развала Советского Союза я стал гордым обладателем не менее двадцати натур в себе одном. В глобальной экономике это естественная необходимость. Я вышвырнутый с работы физик, сноб-интеллектуал, пьяница, неудавшийся поэт, сбежавший от жены муж, бросивший детей отец, автор неоконченных романов, некомпетентный бизнесмен, поклонник русского балета, банкрот и сутенер. Но поскольку невозможно быть одновременно всем, мне приходится выбирать, кого из них нацепить на себя в данный момент. В Америке любят молниеносные переодевания, и вам это кажется просто. Но русскому это дается с трудом.

— Перемена должна доставлять удовольствие. — К моему удивлению, Джонс взяла с подлокотника кружку и изрядно из нее отхлебнула — и отнюдь не из вежливости. Поставив кружку на место, обожгла меня взглядом. — Какая из ваших многочисленных натур тяготит вас более всего?

— Сутенер, — ответил Ямской. — Вжиться в эту роль сложнее, чем пытаться писать роман: она требует более точных суждений, чем забава с нейтронами. Поначалу кажется, что дело это несложное: все замыкается на спросе и предложении и упрощается тем, что товар доставляет себя сам, по личной инициативе, и не требует транспортных расходов и системы доставки. Однако с русскими все обстоит по-другому. Как вы полагаете, кто кем командует: я этими женщинами или они мной? Они независимые личности. Две имеют ученые степени, одна из них — доктор наук. Две другие хорошо образованны. Если бы они хотели, то могли бы найти работу в России. Но… — Ямской пожал плечами.

— Мало платят?

— Дело не совсем в деньгах. Не в американском понимании.

— А что такое деньги в русском понимании?

— Игорные фишки. Они уезжают такими же нищими, как приехали. Но пока находятся здесь, имеют возможность делать относительно высокие ставки в крышуемых полицией казино, которых официально не существует. А когда просаживают весь гонорар, их долю за квартиру и откупные полиции платит сутенер. — Взгляд в мою сторону, и он снова повернулся к Джонс. — Все тайские копы, за исключением Сончая, первоклассные бизнесмены. Их не обскачешь. Если я потеряю бдительность, они наймут этих девушек, а меня обчистят за незаконный ввоз женщин в страну. Я не возмещу и десяти процентов своих расходов. Но только не Сончай. Он еще худший бизнесмен, чем я. Наверное, поэтому этот коп мне нравится. Когда я с ним, у меня не возникает комплекса неполноценности.

— Удивительное дело, — буркнул я и глотнул еще водки.

— И еще потому, что он головастее меня. Слышали бы вы наш последний разговор! Будто индийская научная фантастика. Хотя подозреваю, что Сончай насладился им меньше, чем я, потому что пропал на целых три года.

— Ты вырубился после того, как оскорбил Будду.

— Я оскорбил Будду? В таком случае почему ты меня не застрелил?

— Потому что решил, что ты и так неживой.

— Что же я такого сказал?

— Ты сказал, что Будда — величайший в истории торговец.

— И был прав. — Ямской повернулся к Джонс: — Он продавал пустоту. «Нирвана» означает «пустота». В качестве лекарства от вселенской космической катастрофы, которую большинство из нас называет жизнью, Будда прописал медитацию и образцовое поведение в течение бесконечного множества жизненных циклов, но без всякого вознаграждения в финале. Как вы считаете, кто-нибудь способен продать такое на Мэдисон-авеню? А весь индийский субконтинент купил. Сегодня в мире насчитывается триста миллионов буддистов, и это число растет.

— Еще ты сказал, что он оказался прав. Не помню, чем ты это обосновал.

— Точно. Черными дырами в пространстве, которые можно описать как области, где властвует пустота, поскольку ни света, ни времени там не существует. Замечено, что черные дыры извергают частицы, которые по размерам меньше атомов, и тут же снова поглощают их. Жизнь возникает из ничего и возвращается в ничто. Дым и зеркала, как сказал тот человек две с половиной тысячи лет назад. Магия, да и только, но она способна наделить логикой самый большой после непорочного зачатия предрассудок.

— Вот вы и попались, — заговорила Джонс. — Это всего лишь игра слов. Он продавал пустоту, но лишь в том смысле, в каком вы понимаете ее. А для буддиста пустота — это все, поскольку лишь она обладает реальностью. — Немного смутившись, она снова глотнула водки.

Мы с Ямским улыбнулись. И вдруг Андрей захлопал в ладоши, а я счел необходимым его поддержать. Джонс зарделась, но я никогда не видел ее такой довольной.

— Это ты ее просветил? — спросил меня Ямской.

— Отнюдь. Понятия не имел, что она интересуется буддизмом.

— Интересуетесь? — продолжал допрашивать Андрей.

— Я интересуюсь этим придурком. — Джонс показала на меня пальцем и допила водку. — А буддизм — единственный способ его расшевелить. Хоть какая-то тема для разговоров.

— Я тоже заметил, — кивнул русский. — Он совершенно на тайский лад то и дело клюет носом, но стоит упомянуть о реинкарнации, нирване или относительности истины, как тут же вскидывается. За это я люблю Таиланд. Каждый отличается своим духовным измерением. Даже коп. Даже проходимец. Известные гангстеры заслужили уважение тем, что жертвовали на монастыри и на нужды бедных. Заставляет задуматься.

— О чем?

— О том, куда нас привели последние пятьсот лет западной цивилизации. Если бы мы остались в Средних веках, то улыбались бы так же часто, как тайцы.

— Можете дать мне еще водки? — попросила меня Джонс. — Я всю жизнь ждала подобного разговора. Это намного интереснее школы.

В коридоре послышались шаги, и в дверях появилась женщина в ночной рубашке. После замечания Андрея я как можно внимательнее присмотрелся к ее фигуре. Она была стройная, бледнокожая, с темными, почти черными волосами и огромными зелеными глазами. И показалась мне экзотичной. Джонс тепло, по-женски ей улыбнулась, и она улыбнулась ей в ответ.

— Это Валерия, — объяснил Ямской. — Она доктор наук. Слышала наш разговор, и ей захотелось в нем поучаствовать. Это один из наших миллионов недостатков: русские — вечные студенты. Мы все еще рассуждаем о жизни так, как Запад, который перерос подобные глупости еще лет пятьдесят назад.

— Все лучше, чем трахаться, — хмыкнула Валерия и, подойдя к кофейному столику, отпила из бутылки. — Только я еще не доктор наук — собираю материал для диссертации. — У нее не было такого сильного акцента, как у Андрея, и в ее речи чувствовалось британское произношение. Когда она заговорила, я увидел, какая она резкая. Резкость красивой женщины, которой на все наплевать. Она больше не казалась мне экзотичной.

— Где ты собираешь материал на диссертацию? По вечерам в казино?

Валерия пожала плечами и сделала новый глоток.

— Ты прав насчет русских. Нам нравится ставить на что-нибудь сомнительное, чтобы просадить все. Невероятно! Весь этот секс ни к чему. Если бы я могла отказаться от игры, то отказалась бы продавать тело. Одно не существует без другого. Но мне еще не хватает материала для диссертации.

— Какая у вас тема? — заинтересовалась Джонс.

— Детская психология.

Мы с Ямским заметили тень ужаса на лице американки, но Валерия, завладев вниманием Кимберли, откровенно рассказывала, что ученая степень не стоит в России ни копейки. Однако, имея докторскую степень, она надеется получить работу преподавателя в каком-нибудь американском университете, чтобы продолжать изучать преступность подростков, которых много как на улицах Владивостока, так и Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. Она и в самом деле хочет переехать в США.

Как и предсказывал Ямской, полунаучный треп привлек трех других женщин. Они одна за другой появились в гостиной, принеся с собой две запотевшие бутылки водки. И новые пластмассовые кружки.

У Кимберли прошел первый приступ негодования, вызванный тем, что проститутка собирается заниматься детской психологией. Ей нравилась Валерия, и она решила, что эта умная женщина способна стать хорошей приятельницей. Возможно, пока она здесь, в Таиланде, что-то наметится в их отношениях, не исключено, что она поможет ей затем уехать в Штаты. И что там Валерия станет ее закадычной подругой. Они перебрали миллион разнообразнейших тем, а Андрей тем временем развивал теорию, что материализм — это суеверие двадцатого столетия, период темноты и невежественности, который сменится озарением магии. Он намеревался покорить меня, что лишний раз доказывало: этот человек совершенно не понимает презирающего магию буддизма. Но я пока не собирался его расстраивать. Другие три женщины безостановочно болтали на русском, пересыпая речь английскими словами, и, кажется, обсуждали выгоднейшую стратегию при игре в блэкджек. Водка лилась рекой, шум усиливался, и я замолчал. Это было сборище белых. Я наблюдал неумолимую силу западной культуры с ее тягой заполнять все и вся, пока не останется ни пространства, ни тишины.

— Андрей, — начал я, — случалось так, что с кого-нибудь из твоих девушек сдирали кнутом кожу?

Наступило гробовое молчание. Джонс смутилась и покраснела. Валерия осеклась на полуфразе и уставилась на меня зелеными глазами, которые больше не казались такими прекрасными. Ямской резко отвернулся к стене, три женщины, видимо, почти не знавшие английского, потупились. Ямской посмотрел на меня и скривил губы:

— Ты пришел, чтобы спросить меня об этом?

— Да.

— Вон!

— Энди! — попробовала вмешаться Валерия.

— Убирайся из моего дома!

— Энди, нельзя так разговаривать с тайским полицейским. Прекрати. Ты русский сутенер и работаешь в чужой стране.

На мгновение мне показалось, что Ямской меня ударит, — он даже начал подниматься, но был слишком пьян, снова упал на пол и, словно ему отказали руки и ноги, уронил голову на подушку дивана.

— Зачем? — Он умоляюще на меня посмотрел. — Зачем заново вытаскивать все это на свет? Разве и без того недостаточно? Разве мало времени я провел в этом чистилище? В чем моя вина?

Я повернулся к Валерии. Ее цинизм среди неподдающихся разгадке русских эмоций мог оказаться именно тем, что мне требовалось.

— Вы понимаете, о чем я говорю?

— Вы говорите о Соне Людиновой.

— Заткнись! — оборвал ее Ямской.

— Не смеши меня, Андрей. Весь Владивосток только и говорит об этом. Почему мы не можем сказать ему?

— Он уже знает. Это же хитрый тайский коп.

— Не знаю, — покачал я головой. — А что я должен уже знать?

— А если не знаешь, что тебе надо? — Расстроенный Ямской с трудом владел языком. — Это все… тс-тс… шито-крыто. Даже если во Владивостоке треплются на всех углах, здесь — молчок! — Он схватил бутылку и поднес ее к глазам. — Дерьмовая судьба! И это я, кто когда-то копошился у ног великого Сахарова? — Он разрыдался. — Да-да, именно копошился.

— История Сони Людиновой трагическая, но не типичная, — объяснила Валерия. — А если бы была обычной, ни одной из нас здесь не было бы. Мы же не сироты и не уличные шлюхи. Мы умные женщины, решившие подзаработать в трудные времена. Мы не стали бы так рисковать. Соня была иной.

— В каком смысле иной?

— Уличной проституткой. Никакого образования. Родилась в семье уголовников, здоровая и выносливая. Настоящая сибирячка. Ничего не боялась. Считала, что мужчины — тупые животные, которых легко водить за нос. Я сама не в восторге от мужчин, но считаю, что женщине опасно так думать. Особенно на нашей работе.

Одна из сидящих на ковре женщин что-то сказала по-русски.

— Наташа обвиняет меня в том, что я задираю нос. Утверждает, что Соня была вовсе не глупой. Просто ей не повезло.

— Ее должны были охранять. Она работала не сама по себе. Соню привезли сюда урки. И они должны были обеспечивать ее безопасность. А Андрей только знакомил с клиентами, — добавила по-английски Наташа.

— Так оно и было, — подтвердила Валерия. — Теперь урки охотятся за головой американца. И рано или поздно достанут.

— Не достанут, — мотнула головой Наташа. — Он от них откупился.

— Не удалось, — возразил Ямской. — Пытался, но урки отказались. Они этого так не оставят. Это дело чести. Они, как здесь говорят, не хотят потерять лицо. Поэтому американцу пришлось нанимать себе охрану. Как я слышал, самую лучшую.

— Что за американец? — Джонс насторожилась и подалась вперед.

— Некто Уоррен. Ювелир. Важная шишка здесь.

— Это известно? Вы утверждаете, что во Владивостоке имя Уоррена открыто упоминают в связи с убийством?

— Да. Он страшное пугало для женщин вроде нас. Худший кошмар. Остерегайтесь, чтобы нынешней ночью вам не достался Уоррен!

— Есть видеозапись, — объяснила Валерия. — Мне рассказывали о ней те, кто ее видел, — белый американец и огромного роста чернокожий.

— Андрей, — начал я, — мне надо знать. Тайская полиция располагает копией этой записи?

Судя по всему, Ямской находился в отключке. Мне показалось, что он кивнул, но особой уверенности не было, потому что его голова сначала упала на грудь, затем резко откинулась назад и снова наклонилась вперед. Я посмотрел на Валерию и Наташу, но они избегали моего взгляда. Андрей упорно сползал на пол и наконец вытянулся там, держа ноги вместе, руки по швам. И стал восприниматься как один из предметов в комнате. Лежа на полу, он открыл один глаз.

— У тайской полиции есть копия пленки. Урки продали, получив целое состояние. Деньги, разумеется, дал Уоррен, а урки поклялись, что это единственная копия. Им наплевать на видео, им нужен Уоррен.

— Валерия, какого роста была Соня Людинова? — Джонс внимательно посмотрела на специалиста по детской психологии. Та повернулась к Наташе, Наташа — к женщине рядом с ней, и все они взглянули на Ямского.

— Около шести футов, — пробормотал тот, снова закрыв глаза. — Стройная. Очень красивая фигура.

— Сколько времени она провела с Уорреном, прежде чем умерла? У нее было несколько свиданий?

— Два. Первое достаточно короткое. По ее словам, ничего особенного не произошло: она разделась, Уоррен ее немного поласкал. А потом подарил золотой стерженек и сказал, что, если она проденет его в пупок, он добавит к нему нефритовый шарик. Соня обрадовалась, отправилась к ближайшему специалисту по пирсингу и проткнула пупок. Но со второго свидания не вернулась.

— Она упоминала о черном американце?

— Нет. О нем говорили только те, кто смотрел видео. Но сама я пленки не видела.

— В таких делах убийца часто нуждается в побудительном стимуле, — объяснила американка Валерии. — В какой-нибудь физической, социальной или расовой особенности. Например, выбирает в качестве жертв только высоких или, наоборот, коротышек. Или женщин определенного общественного положения. Убийце требуется ощущение собственника, некий призыв со стороны жертвы. Похоже, Уоррен был очень привередлив.

— Он ювелир, ему положено, — бросила Валерия.

— Кто-нибудь помнит число, когда умерла Соня? — спросила агент ФБР.

— Двенадцатого декабря девяносто седьмого года, ночью, так что, я думаю, это было уже тринадцатого, — проговорил Ямской. — А теперь уходите, пожалуйста.

Оказавшись на заднем сиденье машины, Джонс повернулась ко мне:

— Уоррен был в Таиланде между пятым и пятнадцатым декабря 1997 года. Я забыла вам сказать, что сверила даты.

На обратном пути мы забрали Монитора, который поджидал нас у магазина со своей новой «Плейстейшн-два» подмышкой. Купив ему в лавке жареной курицы и колбасы, мы направились в сторону Крунгтепа. И конечно, встали в пробку. И пока Монитор уминал мясо, Джонс весьма неравнодушно отнеслась к моей лежащей на сиденье ладони.

— Не пора ли рассказать мне о госпитале? Викорн сообщил Розену, что вы там были, и попросил обратиться ко мне, чтобы я выяснила у вас зачем. Я говорю вам об этом прямо. Такой мне дали приказ.

Я покосился на нее, размышляя, готова ли она к этому. Затаив дыхание, согласился и, пока рассказывал, вновь представлял свой визит в «Шармабутру».

Никто не сомневался в том, каким образом госпиталь «Шармабутра» заработал деньги на прекрасный двадцатиэтажный комплекс и современнейшее оборудование: его главная услуга не рекламировалась на страницах глянцевых проспектов.

— Что такое транссексуал? — спросил меня доктор Суричай, вскидывая руки и одновременно сгорбив плечи. — На этот счет существуют различные мнения даже в медицинской среде. Особенно в медицинской среде. Кто это — нормально функционирующее человеческое существо, в конце концов получившее родовые признаки, которые должно было обрести еще при рождении, или напичканный эстрогеном средневековый евнух? — Врач приложил указательный палец к губам, словно размышляя над своим вопросом. Его лицо просветлело. — Некоторые психиатры полагают, что у этих пациентов произошел психический сдвиг. Для них не существует такого понятия, как женщина, родившаяся на свет в теле мужчины. Они считают мою практику криминальной. — Его лицо осветилось улыбкой. — Или хотят, чтобы она подпадала под понятие криминальной.

— А вы сами-то что думаете?

Доктор Суричай нахмурился:

— По-моему, проблема настолько сложная, что не поддается пониманию. Не сомневайтесь, я много об этом размышлял. Прежде всего следует задаться вопросом: что такое пол? Существуют анатомические признаки пола: груди, вагина, матка, яичники, пенис, яички. Далее можно говорить о хромосомном роде — как вы можете догадаться, основополагающем. Речь идет о строительном материале организма, но и тут хромосомный состав может давать сомнительные результаты и не всегда совпадает с анатомическим строением. Другими словами, набор хромосом соответствует мужскому организму, но человек обладает женскими гениталиями. В итоге этим анализом стали пользоваться лишь в тех случаях, когда необходимо установить пол спортсмена, — надо же знать, куда отнести завоевавшего звание чемпиона: в женский или мужской зачет? Есть гормональное понятие пола, но это чистейшая химия. Этот пол можно изменить, принимая те или иные препараты. И есть, наконец, психологическое понятие пола, то есть то, кем ощущает себя человек — мужчиной или женщиной. Что для него первично. Для большинства из нас вопрос так не стоит: мы ощущаем себя соответственно строению тела. А если это не так? Предположим, вы обладаете нормально функционирующим, обычного размера пенисом, но в жизни ощущаете себя женщиной? Это не новый феномен. Существуют свидетельства того, что транссексуалы были еще в древности, особенно в Азии, но тогда не изобрели еще технологий по изменению пола. Единственное отличие с современностью состоит в том, что сегодня такие технологии появились. Моя задача сводится к одному — адаптировать тело.

— Что вы конкретно для этого делаете?

— Убираю мужские гениталии. По-научному это называется вагинопластика. Создаю влагалища, для чего применяю инверсионную технологию — используя кожу с пениса, выворачиваю ее и создаю полость. Кстати, у всех мужчин есть вагинальная полость, выстланная кожей, а остаток идет на губы и клитор. И дело в шляпе. Разумеется, все намного сложнее, однако принцип такой. Требуется большая подготовительная работа — инъекции гормонов, психологические тесты.

— Расскажите мне о тестах.

— Как я уже упоминал, некоторые психиатры не принимают аргумента «женщина в мужском теле», но теперь их считают консервативными. Психологический портрет истинного транссексуала поистине прост. Ощущение, что человек наделен не тем полом, возникает удивительно рано — между тремя и пятью годами. Но интерес, как ни странно, как будто не сексуальный. Многие транссексуалы вообще не интересуются сексом. В этой ситуации, которую на сегодняшний день только и стоит обсуждать, желание сводится к тому, чтобы человека принимали за женщину. Что представляется почти извращением, поскольку для этого нет никаких обычных оснований, кроме его ощущения транссексуальности. Но в наши дни встречаются истинные революционеры, которые даже пол превращают в переменную величину.

Это очень интересное явление. Гей облачается в одежду противоположного пола и закатывается в бар или клуб, чтобы показаться на людях. Он шоумен, экстраверт. А истинный транссексуал переодевается и идет гулять с собакой, потому что ему комфортнее в женском наряде и в нем он выполняет все привычные, обыденные действия. В мечтах он гетеросексуальная женщина и, к тому времени как появляется в моем кабинете, готов на все, абсолютно на все, чтобы продолжить существование в женском теле. Поскольку многие из транссексуалов мужья и отцы, такое решение означает, что им придется бросить детей и навсегда распрощаться с прошлой жизнью мужчины.

— А разве не случается наоборот: чтобы женщина вообразила себя мужчиной?

— Безусловно, но на сегодняшний день такая операция является намного более сложной. Соорудить из члена искусственную вагину не представляет труда, но почти невозможно сконструировать нормально действующий пенис. В настоящее время это очень хлопотно. Но я не сомневаюсь, что, как только будет разработана технология членопластики, все придет в норму и число подобных пациентов возрастет. В наш век неудовлетворенности все хотят стать тем, кем они не являются.

Сам врач был явно удовлетворен своим положением. Слегка толстеющий, сорока с небольшим лет, он поражал не внешностью, а чем-то иным — от него будто исходило золотистое свечение. Бедность для него не существовала даже в принципе. Когда мы разговаривали, он пересыпал тайскую речь западными медицинскими терминами и американским сленгом, а заметив, что я понимаю по-английски, и вовсе перешел на этот язык.

— И что, в этом случае она или он отвечают всем необходимым требованиям?

Я заметил мимолетное колебание.

— Разумеется. — Взмах рукой. — Он уже стал женомужем, когда обратился к нам.

— Женомуж?

— Согласен, ужасное словцо. Но мы употребляем его, поскольку все понимают. Женомуж — это человек, который прошел курс гормонотерапии для увеличения грудей, но еще не решился на операцию. Гормоны придали наружность и ощущение тела женщины, но он сохранил гениталии, чтобы испытывать оргазм. Естественно, что в гомосексуальных отношениях он играет пассивную роль.

— Ваш пациент Фатима как раз находилась в этом промежуточном состоянии, когда обратилась к вам?

— Его не обязательно называть промежуточным. Многие мужчины всю жизнь находятся в этой стадии. И до старости продолжают принимать эстрогены.

— Таким образом, Фатима могла бы остановиться на стадии женомужа. И не стала бы оперировать, если бы не возникли благоприятные условия?

Доктор Суричай нахмурился и постучал по столу. Стол был почти единственным в кабинете предметом иного цвета, нежели белый или бежевый. Бежевые шторы на окнах, белые стены, доктор Суричай носил белый халат, а стулья светились белизной. Стол также светлый — из покрытой лаком сосны, а на нем позолоченная рамка фотографии. Клиника преуспевала и была чем-то средним между госпиталем и первоклассным отелем.

— Я понимаю, куда вы клоните, но что тут можно поделать? Мы живем в век широкого доступа к информации, в век Интернета. Все больше людей получают ответы на свои вопросы — узнают в Сети все, что я вам только что рассказал. И такие, как Фатима, говорят себе: «Да, я пожелала стать женщиной в три года, а когда переоделась в женское платье, не пошла красоваться в клуб, а отправилась прогуляться в парк».

— Но Фатима выросла на улице, почти не имела образования и стала мальчиком-проституткой.

Доктор Суричай пожал плечами:

— Если вы интересуетесь моим мнением, руководили ли ею, я отвечу: «Да».

— Кто?

— Судите сами. Без посторонней помощи у нее не хватило бы денег воспользоваться моими услугами. У таких существ единственный способ получить медицинское обслуживание — обзавестись спонсором. Таиланд — мировой центр ХКП, что расшифровывается как хирургия коррекции пола. Мы славимся развитой микрохирургией и лучшими специалистами в этой области. К нам приезжают со всего света. Разумеется, есть прекрасные клиники в Монреале и в Штатах, Джон Хопкинс — мировое светило, но западный мир в нерешительности, его смущают подобные вещи. Психологические тесты мучительны и длятся три месяца. Весь процесс занимает до двух лет. И те, кто не желает так долго общаться с людьми в белых халатах, едут к нам. В результате у нас накопился огромный опыт. Мы делаем тысячу операций, в то время как аналогичные клиники на Западе — всего сто. И естественно, наши хирурги набили руку. И еще, — доктор Суричай улыбнулся, — тайские врачи поднаторели кромсать людей — мы делаем это очень аккуратно. Видимо, сказываются азиатские гены. Поэтому наша клиника дороговата для местных, а для пациентов с Запада — дешевле грязи. Местные обращаются в другие места, где результат непредсказуем.

— Вы с ним знакомы?

Это был первый вопрос, который как будто озадачил Суричая.

— С ним? С морским пехотинцем? Скажете тоже! Я общался с ним больше, чем с пациентом.

Я удивленно изогнул бровь.

— Если он не учил меня в моем кабинете, то звонил по телефону. Я сделал глупость, дал ему номер мобильного. В результате меня поднимали среди ночи, словно я участковый врач.

— Это вам показалось необычным?

— Мне показалась необычной его напористость. Перфекционист. Иногда мне чудилось, что он вовсе не похож на военного, но затем я думал: да, вот таким и должен быть настоящий служака — вникать в каждую деталь и ничего не упускать из виду. Он обладал вкусом. Господи, настоящим вкусом. Буквально придумал ее сам и в итоге получил превосходный продукт. Не остается сомнений: Фатима — мое лучшее творение.

— И одновременно его творение?

— Безусловно. Он все искал в Интернете, у него превосходное программное обеспечение к его чертову компьютеру. Он находил такие вещи, о которых я почти не слышал. Выучил медицинскую латынь и досконально познакомился с кожной инверсионной технологией, о которой я вам недавно рассказывал. И с технологией изменения голоса тоже.

— Голоса?

— Это настоящая проблема. С половыми органами дело обстоит намного проще. Они почти ничем не отличаются от половых органов других млекопитающих. Это самые древние части тела с тех времен, как Господу было угодно разделить мир на мужской и женский. Мы достаточно о них знаем. И они редко изменяются в угоду социальным причинам. Голос — совершенно иной феномен. Я не психиатр, но, если хотите знать мое мнение: голос гораздо важнее для установления индивидуальности, чем то, что находится между ног. Я могу изменить ваш пол, но это вас не удовлетворит, если вы будете говорить мужским басом всякий раз, как откроете рот. Адамово яблоко можно удалить. В случае с Фатимой потребовалась небольшая операция — незначительное рассечение передней гортани.

Суричай показал на свое адамово яблоко, а затем переместил палец на четверть дюйма вниз.

— У нее получилось очень натурально. Шрам остался совсем крохотный. Сначала она маскировала его бусами, но когда он зажил, то стал похож на естественную складку. Люди не поймут, что это такое, даже если заметят. Но это не имеет отношения к голосу — обычная косметическая операция передней гортани. Чтобы изменить голос, требуется терапия в сочетании с довольно хитрой технологией, которую называют «непрямая крикотиреоидная аппроксимация». Ее суть в том, что подтягивают голосовые связки и тем самым повышают тембр голоса. — Доктор Суричай помолчал, изучая мою шею. — Это заблуждение, что женский голос, чтобы звучать по-женски, должен непременно быть выше мужского. Некоторые женщины говорят весьма обворожительными низкими голосами. Признак пола в голосе — это то, что заложено в нас с самого раннего возраста, миллион подсознательных нюансов, основанных на приобретенном опыте. Голос гораздо информативнее, чем гениталии, сообщает окружающим, кто мы и кем являемся. Ваш, например, приспособился к вашей профессии детектива. Он звучит вежливо, но твердо, вы способны устрашать, не повышая тона. Научить человека говорить голосом представителя противоположного пола, но так, чтобы он звучал не фальшиво, не как у гомика, — чрезвычайно сложная задача. Но к счастью, это дело не хирурга.

— Фатима говорит абсолютно как женщина. В ее голосе нет ничего мужского.

— Вы правы. И в этом тоже заслуга Брэдли. Честно говоря, для хирурга он был настоящим геморроем. В конце концов получил те самые груди, которые хотел, но это стоило двадцати часов споров — он рисовал схемы, слал электронные письма с детальным описанием сосков. Можете себе представить? Чтобы добиться хорошего результата с грудью, нужно следовать линии фигуры, и человек должен обладать художественным чутьем. Брэдли считал, что он один разбирается в законах красоты, а я всего лишь получивший признание мясник. Играл у меня на нервах, хотя должен заметить: он знал, о чем говорил. Но с голосом все обстояло иначе. Он вложил в это дело много труда: пользовался магнитофоном, направил к терапевту после того, как мы слегка подтянули ей голосовые связки. Видимо, там она научилась так хорошо говорить по-английски — терапевт был американцем. То ли этот терапевт, то ли Брэдли, то ли они оба великолепно чувствовали обертон, присущий женскому голосу, и сумели привить его Фатиме. В этом ее настоящая тайна, которую не понимают окружающие. Они обращают внимание на ее длинные ноги, совершенную грудь, лицо, как на картинах Модильяни, но на африканский манер, однако не сознают, что ее женственность проявляется в полной силе, лишь когда она открывает рот. Голос — тот самый спусковой крючок, тот усиливающий фактор, который сообщает: «Я — подлинная женщина». Я до сих пор прихожу в волнение, когда она начинает говорить с присущими ей негроидными обертонами, но очень по-женски.

— Доктор, подумайте, пожалуйста, над таким вопросом: вам не показалось, что, кроме Брэдли, был кто-то еще, кто участвовал в создании образа Фатимы?

Суричай нахмурился, склонив голову набок, и посмотрел на меня.

— Такое возможно? Мне не приходило в голову. Хотя иногда меня удивляло, откуда у морского пехотинца столько идей. Иногда он рассуждал не как военный, а как торговец произведениями искусства.

— Есть какие-нибудь соображения, откуда взялось имя Фатима?

— Так случилось, что я присутствовал при выборе имени. «Как ты хочешь, чтобы тебя называли, дорогая?» — спросил ее Брэдли. «Фатима, дочь Пророка», — ответила она и, как вы можете догадаться, весьма поразила нас обоих. Она, как жительница области Карен, испытала на себе влияние миссионеров: как мусульман, так и христиан. «Ты уверена?» — спросил ее Брэдли. Фатима кивнула. Это единственное, на чем она категорически настаивала.

Врач встал, оказавшись неожиданно маленького роста — не больше пяти футов шести дюймов. Пока сидел, он источал силу и властность с легким налетом модной небрежности. А когда поднялся, я увидел, что Суричай — обыкновенный коротышка, который пыжится что-то доказать другим.

— Посмотрите, если сочтете важным, я распечатаю копии.

Он подошел к компьютеру в другом углу комнаты. Рядом с системным блоком на столе стоял плоский двадцатидюймовый монитор, на котором я заметил изображение пениса. Суричай щелкнул мышью, поводил курсором и вызвал файл под именем «Фатима». Мелькнули иллюстрации половых органов, адамова яблока, затем возникла женская грудь.

— Вот о чем я говорил. — Врач кивнул в сторону компьютера.

Кто-то воспользовался программой для определения контуров груди на фоне сетки перекрещивающихся зеленых линий, которые, судя по всему, изображали фигуру.

— Это рисунок груди под номером семьдесят шесть. Я не шучу. Он нумеровал их и присылал по электронной почте. Это большие графические файлы, которые поступали в сжатом виде и потом разворачивались. Вы видите всего лишь схему, но если щелкнуть на соске, получим мельчайшие детали.

Картинка изменилась и стала похожа на разрушенную башню древнего монумента. Все размеры можно было установить в отношении к зеленой масштабной сетке.

— Он даже определил желаемую величину соска — его длину и радиус околососкового кружка.

Теперь весь экран занимал сосок и черный околососковый кружок.

— Что мне в нем нравилось, так это то, что он не смущался своей черной кожи. Гордился африканскими корнями.

— Вам нравилось только это?

Врач пожал плечами:

— Как вы догадываетесь, я в своей практике встречаюсь с разными типами. Пылкий влюбленный — обычный случай. Реже попадаются такие умные и настойчивые люди, как Брэдли. Чего я не способен понять: как непрофессионал мог с таким хладнокровием обсуждать детали операции. Хирург обязан хранить хладнокровие. Но если бы речь шла о моей возлюбленной или близком человеке, меня бы не занимала до такой степени эстетическая сторона дела. Я бы полагался на врачей — только бы сформировали человеку принадлежность к желаемому полу и избавили от психологических мук. В конце концов, операция направлена именно на это. А теперь взгляните.

Изображение изменилось, появились контуры груди со стрелками и разрезами.

— Он даже предусмотрел, где должны находиться имплантаты с солевым раствором. Во время процедуры увеличения груди их располагают за молочными железами в грудной клетке. Она служит им опорой, но они способны слегка перемещаться, что придает естественность. В наши дни все следуют этой технологии, отказавшись от силикона, который ложится, как цемент и, если шлепнуть по груди, отдает в ладонь. — Лицо врача исказило профессиональное отвращение. — Но Брэдли пошел еще дальше: чтобы получить необходимую линию груди, он рассчитал положение имплантатов с точностью до десятой доли миллиметра, словно наводил на цель оружие. Ни с чем подобным мне не приходилось сталкиваться. Честно говоря, когда речь идет о груди, у нас есть определенные допуски: пациенты сознают, что настоящая грудь постоянно меняет форму в зависимости от того, лежит ли женщина, стоит или сидит. И рады, если имплантат более или менее соответствует природе. Но Брэдли стремился к чему-то особенному — как я понимаю, к своему эротическому идеалу — бюсту своей мечты. Теперь вам понятно?

Изображение сменилось другим, и на экране на фоне масштабной сетки появился женский торс в ракурсе спереди и сбоку.

— Он в самом деле понимал, что к чему. И много раз объяснял мне этот эффект: грудь должна быть чуть-чуть великовата по сравнению с телом, но совсем немного, чтобы не показаться отвислой. «Отвислая» — это его слово. Многие мужчины имеют собственные взгляды на грудь, но я не встречал никого, кто бы изучал эту проблему в таких мельчайших деталях. Грудь должна быть крепкой, но не переходить грани естественности, приятной, иными словами, мягкой и податливой, большой, но не оттягивающей, чтобы не казаться раздутой — тоже его словцо. Я говорил ему: «Вы стремитесь к невозможному, желаете мягкую и упругую — оставьте мечтания о крепкой. Нужна большая и податливая — не получите постоянной формы, грудь все время будет разной». Он отвечал: «Я знаю, доктор, но необходимо стремиться к идеальному балансу, вот и все». Мы проводили часы и целые дни, обсуждая ее грудь. Он вникал в такие нюансы, которые я раньше ни с кем не оговаривал. Но в результате мы получили совершенный бюст. Вы со мной согласны?

Передо мной внезапно появилось изображение обнаженной по пояс Фатимы. Знакомые груди уставились мне в лицо, а на губах играла та же улыбка, что и на портрете напротив кровати Брэдли.

— Скажите, доктор, пока все это продолжалось, как вела себя сама Фатима? Ведь вы с Брэдли обсуждали не чье-нибудь, а ее тело.

— Пассивно — слишком обидное слово. Скажем так, она не предъявляла никаких требований. Как правило, Брэдли приходил ко мне один, но когда брал ее с собой, то был достаточно деликатен и старался втянуть ее в обсуждение. «Тебе нравится, дорогая? Все просто попадают». Мне кажется, она искренне верила, что он желал для нее лучшего тела и разбирался в красоте лучше ее. Не забывайте, этот человек был внушителен — гигант, в каком-то отношении гений. Мне было сложно спорить с ним или противоречить ему. А она его обожала, это было видно по ее глазам. Этот мужчина, этот бог появился в ночи, перевернул всю ее жизнь и подарил ей самоуважение — мы же говорим об уличной проститутке, которая никогда ничего не имела и внезапно превратилась в звезду. Ради него она была готова на все. Я бы сказал, что у нее не было собственного характера. Наверное, правильнее назвать ее не пассивной, а глубоко признательной.

— Вам никогда не случалось слышать, чтобы она возражала ему?

Врач задумался и нахмурил брови.

— Не то чтобы возражала. Но не следует забывать о ее социальном происхождении — корни Фатимы в джунглях. Она свободно говорила о том, как они занимались любовью. А Брэдли отличался американской щепетильностью — ему было неприятно, что она рассказывала об этом при мне. А нам, мне и Фатиме, это казалось странным. Ведь не кто-нибудь, а я сконструировал ее тело, которое он собирался боготворить после завершения всех операций. Фатима хотела убедиться, что ее новая вагина удовлетворяет его, доставляет абсолютное наслаждение, а Брэдли стеснялся обсуждать интимные подробности их отношений. И во время наших встреч главным образом касался зрительных образов предстоящей работы, но почти не упоминал об их половых отношениях.

— Это необычно?

— Да, очень. Основной вопрос заключается в том, будет ли пациент способен испытывать оргазм. Удастся ли создать вагину, обладающую полноценной чувствительностью? Кстати, ответ в обоих случаях — да. Мы используем пещеристую ткань пениса, которая дает ощущения наслаждения и оргазма. И поэтому при условии использования смазки влагалище ведет себя как настоящее.

— Извините, забыл спросить: когда Фатима обратилась к вам, она уже принимала гормоны? Эстрогены, кажется, так вы сказали? Брэдли начал курс?

Врач снова нахмурился:

— Не знаю. Спросите у нее самой.

— А вы не спрашивали?

Суричай поджал губы.

— Не было необходимости. Она принимала эстрадиол — широко распространенный в США и Европе препарат на основе растительного эстрогена. Местные препараты подобного плана до сих пор производятся в основном из мочи стельных коров. Эффект один и тот же, однако имеются свидетельства, что синтетический эстрадиол безопаснее.

— Другими словами, если бы Фатима была предоставлена самой себе, то принимала бы местный препарат. Получается, что ею руководили с самого начала. Так, доктор?

Глухое ворчание.

— Это вас не насторожило?

Наконец мне удалось поколебать учтивость врача. Он перестал вставлять в свою речь английские слова и целиком перешел на тайский.

— С какой стати? Почему я должен волноваться из-за того, что она — творение своего любовника? Вы рассуждаете как фаранг — видимо, потому, что сами наполовину фаранг. Кто из нас не творение кого-нибудь другого? Брэдли подарил ей лучшую жизнь, такую, о которой она мечтала, и за это она была готова на все. А для меня важны лишь пожелания пациента, а все остальное — придуманная фарангами чушь. И сделано это только для того, чтобы оправдать армию консультантов, каждый из которых стоит целое состояние. Хорошо, что в Таиланде до этого еще не докатились. — Суричай вздохнул и заговорил спокойнее. — Стоит ли напоминать, какую жизнь мы, проявляя сострадание, предлагаем бедным незаконнорожденным полуизгоям?

— Спасибо, доктор. Один последний вопрос, в самом деле последний. Как вы считаете, откуда у Брэдли столько денег, что он посмел обратиться к вам?

Я внимательно следил, не промелькнет ли на лице Суричая тень беспокойства, но ничего не заметил. Он только пожал плечами.

— Брэдли был американцем. Американцы умеют доставать деньги, даже если сами бедны. Может быть, у него были богатые родственники или что-то в этом роде. Не мое дело. Счета он оплачивал регулярно и точно в срок.

— Большие? Хотя бы примерно. Мне не нужны точные цифры.

Врач потер подбородок.

— Мне приходилось учитывать дополнительно потраченное время, все эти полуночные разговоры, новые идеи и не дающие ему покоя эстетические соображения, с которыми он поднимал меня с постели. В итоге получилось около ста тысяч американских долларов.

— А если сравнить с обычным пациентом, у которого нет любовника, осложняющего вам работу?

— Примерно пять процентов от этой суммы.

— Пять процентов? Да, вы с Брэдли отменно потрудились над Фатимой.

— Я же говорил, он был от нее без ума и мог себе позволить наши услуги.

Я закончил, но Джонс еще долго молчала. Она заговорила, когда мы почти уже выехали из города.

— Это-то вы и поняли в тот день в галерее Уоррена? Посмотрели на нее и определили, что она транссексуал? Я женщина — и то не догадалась. Даже теперь, если бы вы не рассказали, могла бы провести с ней день и ничего не заподозрить. А вам стоило на нее взглянуть, и вы распутали дело.

Я протестующе поднял руки:

— Не до конца. Может быть, в общих чертах.

— Будете утверждать, что вы такой проницательный благодаря медитации?

— Медитация ни при чем. Я, как и она, вырос на улице.

— Вот, оказывается, что вас трогает в женщинах. Вам по вкусу особы с помойки. Не отвечайте. Таким образом, жертва — дизайнер?

— Да, — ответил я.

— А деловое сотрудничество ставило целью создавать образцы один за другим, словно нефритовые статуэтки?

— В нашем королевстве человеческая жизнь ценится недорого, а жизнь юноши-проститутки и того меньше.

— Подобрать бросовое тело, превратить его в воплощение своих фантазий, а когда босс, большой человек, решит, что пора, — отдать, чтобы он делал с ним все, что захочет. Затем отправить на свалку и приняться за очередной образец. Одновременно играть и Бога, и дьявола.

— Именно так, — кивнул я. — Что могло сильнее пьянить мужчину, у которого было все самое лучшее? Только не сработало.

— Человек распрощался с полом, со своими гениталиями, превратился в евнуха ради обожаемого мужчины и вдруг обнаруживает, какие у любимого на него виды.

— А к тому времени он уже знает, что этот мужчина трус и боится змей.

— Да. Я бы отправилась за кобрами.

— Я тоже.

— Но почему и каким образом оказался там питон? Вскрытие показало, что он не причинил Брэдли никакого вреда. Только собирался заглотить его голову, когда появились вы.

— Питон и кхмеры?

— Питон, кхмеры и видео?

Джонс не в первый раз удивила меня своей проницательностью. Я ждал, что она продолжит, поскольку сам не хотел развивать мысль. Но в итоге она, чуть не вынудив меня сболтнуть о моем плане, сказанула такое, что поколебала мою уверенность в своей сообразительности:

— Вы, наверное, недоумеваете, почему Уоррен сейчас в Таиланде? Почему хотя бы не подождал, пока вы закончите расследование?

Повинуясь импульсу, с которым мне следовало бы совладать, я взял ее руку и, желая спокойной ночи, поцеловал. Ее рука, как стальной капкан, сомкнулась на моей кисти — она не хотела меня отпускать. Пришлось приложить усилия, чтобы освободить руку. Когда мне это удалось, она неприязненно посмотрела на меня:

— Не обольщайтесь, Сончай, я просто знакомлюсь с местными обычаями. Но скажите, когда вы присматривали себе профессию, неужели вам не из чего было выбирать?

— Либо в шлюхи, либо в копы, — огрызнулся я, уходя.

Небольшая взятка в регистратуре госпиталя «Шармабутра» позволила избежать проволочек — неизбежных, если делать запрос по официальным каналам. Я получил ксерокопию регистрационной карточки Фатимы: Уссири Танья, пол мужской, родился в отдаленной деревне на границе с Бирмой в 1969 году. Год, когда американцы высадились на Луне, а Киссинджер в отчаянных поисках путей выхода из войны тайно встретился в Париже с представителями Северного Вьетнама. В карточке значился официальный адрес Фатимы — пригород Бангкока, на выезде на восток: комната 967, двенадцатый этаж, блок Е, здание короля Рамы I. Даже на бумаге было видно, что это трущоба. Такого рода путешествие лучше совершать в воскресенье, когда на улицах мало машин.

Мне потребовалось всего полтора часа, и я оказался у бетонных корпусов, которые занимали достаточно большую территорию. Жилищное строительство — особая статья рэкета. Она неподвластна полиции, которая оставляет ее на откуп Министерству землепользования и планирования. Одна из самых распространенных махинаций — воровство цемента, его слишком мало в бетоне. Поначалу дома выглядят прекрасно. Но бетон не обладает должной прочностью и не способен сопротивляться климату и, что еще хуже, сотрясениям и напряжению. Постепенно образуются отверстия, кислород проникает к стальной несущей конструкции, и та начинает ржаветь. В итоге чиновнику из правительства приходится решать вопрос об оптимальной дате выселения. Желательно потянуть с ним как можно дольше, поскольку придется предоставлять жилье нескольким тысячам человек. Но нельзя опоздать с эвакуацией, чтобы не случилось большой катастрофы со многими жертвами и, как следствие, международного скандала. Я никогда не слышал об этом микрорайоне. Он выглядел так, словно много лет назад заразился оспой. В стенах домов образовались дыры, в опорных колоннах виднелись металлические конструкции. Все вот-вот должно было рухнуть. Здесь давно никто официально не жил. Но процветало сообщество захватчиков, которые, судя по всему, расположились на автостоянках. Мужчины, поджав под себя ноги, сидели на земле и играли в карты, женщины склонялись над кастрюлями на газовых плитках. Кое-кто умудрился подсоединить к общественной осветительной сети телевизоры. Игроки в это знойное воскресное утро то и дело тянулись к кружкам с рисовым самогоном, повсюду бегали больные собаки, играли дети, сушилось белье. Пока я искал блок Е, никто не повернул в мою сторону головы. Потом я карабкался на двенадцатый этаж по опасно выщербленной бетонной лестнице — лифт, ясное дело, вышел из строя давным-давно. Дойдя до верха, я совершенно запыхался, пот пропитал рубашку и брюки. Я весь чесался от жары, напряжения, а возможно, и от укусов населявших эти разваливающиеся здания клопов.

Комната 967 располагалась на углу. Я толкнул дверь, она легко подалась, и я оказался в знакомом, не больше ящика помещении. Нашему правительству следовало бы издать закон, определяющий минимальные размеры комнаты, чтобы поселившийся в ней подданный короля не сошел с ума и не стал коммунистом. Здесь размеры были точно такими же, как у меня, но Фатима имела неоценимое преимущество — два окна на две стороны. Из каждого открывался одинаковый вид — городской пейзаж до самого горизонта. Пространство было плоским, без всяких ориентиров, большие дома перемежались с хибарами незаконных поселенцев и трущобами под жестяными крышами — все в дымке, расплывчато и нереально. Комната выглядела покинутой — словно хозяин, перебираясь в новое место, бросил все свои вещи. А воришки поленились подняться на двенадцатый этаж — что взять у нищего парня-проститутки? Фатима в тот период жизни спала на бамбуковом матрасе, курила «Мальборо» и марихуану и собирала фотографии умерших от СПИДа юношей. Черно-белые снимки пришпилены к стенам: осунувшиеся, исхудавшие лица, на груди отметины саркомы Калоши. У одного опухоль в глазу. Если присесть напротив двери, ряды фотографий будут располагаться по обе стороны от зрителя. Теперь я Уссири — задолго до того, как стать Фатимой. Сижу, привалившись спиной к стене, и зачарованно смотрю на свое неизбежное будущее. Иммунная система уже отказала, в груди неполадки, быстро перерастающие в пневмонию и рак легких, тело снаружи и внутри не в состоянии сопротивляться болезням, деградируют умственные способности, мозг поражают опухоли. Мучает вопрос: и ради чего все это?

На полу рядом с туалетом я нашел регистрационную карточку из медицинской клиники неподалеку от Пат-Понга. Я знал эту клинику. Как все медицинские учреждения в этом районе, она специализировалась на инфекциях, передаваемых половым путем. Туда на ежемесячные проверки ходили проститутки.

Я терпеливо сидел в приемной на Седьмой сой рядом с Силон и наблюдал, как женщины, мужчины и транссексуалы от восемнадцати до тридцати лет заходили в кабинет, чтобы сдать анализ крови или получить готовые результаты. Большинство составляли женщины. Я без труда читал по их лицам. На лицах некоторых из них было выражение неуверенности — уступили желанию клиента совершить акт без презерватива (многие фаранги жалуются, что презерватив мешает эрекции) или не сумели воспротивиться насилию. Но большинство девушек не унывали — они считали, что принимали все необходимые меры предосторожности: заставляли клиентов надевать резинки, подмывались холодной водой до и после сношения и полоскали «Листерином»^[36] рот.

Вирусом иммунодефицита не так легко заразиться, если тщательно соблюдать гигиену. Правительство проделало огромную работу, объясняя способы передачи инфекции. Но десять лет назад, когда юный Уссири Танья фотографировал умирающих друзей и сам ждал смерти в своей берлоге, дела обстояли иначе. Тогда казалось, что таинственная болезнь выбрала главной мишенью Таиланд. Мы с Нонг в то время довольно часто посещали больницы, напоминавшие сумасшедшие дома викторианской эпохи и предназначавшиеся для того, чтобы в них умирали бедняки. И как знать, не исключено, что сталкивались там с Фатимой.

Клиникой владел и управлял энергичный таец среднего возраста, который в белом халате постоянно то входил, то выходил из лаборатории. Все, кто имеет дело с проститутками, вырабатывают в себе своеобразную манеру обращения с ними — разговаривают определенным образом, отчего те перестают испытывать раздражительность и лучше вникают в свои проблемы. Врач вполне владел этим искусством, и это в большой степени объясняло популярность его клиники. Ходили слухи, что, если у девушки выпадал безденежный месяц, он время от времени соглашался принять гонорар натурой. Он говорил с пациентками серьезным голосом, в котором сквозили нотки уважения, спрашивал о том, когда они работали в последний раз, советовал не перенапрягаться, отчего они обычно хихикали. В тысячный раз брал с них обещание, что будут предохраняться, продавал «Листерин» и контрацептивы и поздравлял с хорошими результатами анализов. «До следующего месяца!»

Я подождал, пока в приемной не останется пациентов, и только после этого показал удостоверение и попросил историю болезни Уссири Танья. К моему удивлению, он немедленно вспомнил фамилию и провел меня в свой кабинет с затянутой красной клеенкой кушеткой, где лежали пачки одноразовых шприцев, трубочки для взятия проб и стояли подставки с пробирками. В углу гудел холодильник.

— Он еще жив?

— Это вас удивляет?

Врач на мгновение задумался.

— Не особенно. Даже десять лет назад не все обязательно умирали, хотя каждый, кто этим занимался, ждал смерти. У него по этому поводу развилась настоящая фобия — обычная реакция в те годы. Был период, когда он приходил проверяться каждую неделю. Я ему сказал: «Болезнь проявляется не сразу. Вполне достаточно делать анализы раз в месяц». Но он продолжал нервничать. Странная вещь: иногда мне начинало казаться, что он хотел заразиться. Что ему невмоготу ожидание. Может быть, он стремился быть вместе с друзьями? Мужчины-проститутки рисковали сильнее девушек. Ситуация была очень тяжелой. В наши дни профессионалы заражаются не так часто — болезнь поражает работающих по выходным любителей, которые забывают предохраниться должным образом. СПИД оказал колоссальный эффект на здоровье нации. Почти исчезли сифилис и гонорея, даже стало меньше герпеса. Все спешат скорее провериться.

— Результаты анализов всегда были отрицательными?

— Да. Я же сказал, у него развилась фобия. Он мне как-то признался, что из-за страха заразиться отказал половине своих клиентов. Приводил ко мне своих друзей, которые настолько боялись сдавать анализы, что их должны были держать за руку. Он знал почти столько же, сколько врач, прочитал о СПИДе все, что попало ему в руки. Он был умен, интересовался природой вируса и рассуждал о нем лучше меня.

— Он желал смерти?

Врач пожал плечами:

— С моей точки зрения, это западное понятие. Люди — единственные представители животного мира, сознающие неизбежность смерти, и в силу этого либо поддаются ее очарованию, либо не в состоянии спокойно думать о ней. Если бы он в самом деле желал смерти, то давно бы умер. В Бангкоке у юноши-проститутки для этого много возможностей. Согласны?

— Но все-таки он отличался странностью?

— Одержимостью болезнью. Одержимостью не заразиться. Но он не собирался менять профессию, даже если бы мог. Это было не стремление к смерти. Это была одержимость смертью.

— В буддистском смысле слова?

— Возможно. Он говорил, что медитировал по поводу смерти. Это была единственная реальность. Иногда мне казалось, что он на грани срыва. Не так просто, когда тебе восемнадцать, видеть, как рядом умирает столько друзей.

— Когда он прекратил приходить к вам на прием?

Быстрый взгляд в мою сторону, и врач отвел глаза.

— Надо проверить. Думаю, что его здесь не было восемь или девять лет. Подождите. Он приходил до того, как я приобрел этот чертов компьютер. Придется порыться в журналах.

— Это не так важно. Вы никогда не видели его с черным американцем? Очень высоким морским пехотинцем?

— Нет. Никогда.

— Он вам не говорил, что собирается изменить пол?

Врач недоуменно изогнул брови:

— Он так поступил?

— Это вас удивляет?

— Да.

— Почему? В этом нет ничего необычного.

— Ничего необычного — во всяком случае, в этой среде. Но у меня развилось чутье. Я чувствую таких людей — и мужчин, и женщин, я их перевидал достаточно. Одни — хитрые бизнесмены, они хотят сколотить капитал и открыть бар или парикмахерскую. Другие — таких можно встретить на улицах всего мира — продают не только тело, но и свою индивидуальность. Они рабы. Именно такие, как правило, решаются на операции. Раз нет индивидуальности, то и терять нечего. Он не производил на меня такого впечатления. Голубой, не спорю, но с умом. Голова на плечах была. Знал себе цену.

— Такие не идут на операцию?

— Послушайте, я ведь, в конце концов, не психиатр. Откуда мне знать? Скажу больше — я перестал заниматься медициной. Считаю это слишком нервным ремеслом. Зарабатываю на жизнь только тем, что делаю анализы.

— На стенах в его квартире висят фотографии умирающих от СПИДа. Такое впечатление, что некоторые уже мертвы.

— Похоже на него.

— Думаю, он сидел в своей берлоге и часами смотрел на снимки.

— Очень может быть.

Выйдя на Силом, я миновал книжный магазин, где продавалась новая биография Пол Пота. Заблудшие встречаются и на тропе буддизма, как на любой другой. Пол Пот был монахом, до того как ему пришло в голову расправиться со своим народом. Иногда реальность смерти становится всеобъемлющей — и неотразимой.

В Ривер-Сити я немного помедлил и лишь потом поднялся по эскалатору в галерею Уоррена. Я нервничал, хотя не мог понять почему. Наверное, догадывался: Фатима убила Брэдли и Пичая. Теперь мне следовало убить ее. Справедливо? Но как убить парня, который в такой же, как у меня, комнатушке, также, как и я, оплакивал погибших друзей и удивлялся, за что им все это выпало? Наконец я решился, поднялся наверх, однако Фатимы в галерее не оказалось. Другой продавец, отлично вымуштрованный парень — то ли гей, то ли нет, — встретил меня неодобрительным взглядом. Я быстро извинился и вышел, радуясь, что сегодня мне никого не придется лишать жизни. У себя дома я снова превратился в Уссири и ощутил себя в его комнатке медитирующим о смерти. Я не сомневался, что он очень глубоко погрузился в себя, когда познакомился с Брэдли.

Но вот ум в необъяснимых блужданиях обратился в более практичную сторону. Понедельник, я берусь за мобильник и звоню сговорчивому чиновнику из Министерства землепользования — обещаю тысячу батов, чтобы он кое-что проверил в своем компьютере. Через полчаса он мне перезванивает и называет совершенно иной адрес.

Если хотите застать проститутку дома — пусть даже отошедшую отдел, — идите к ней утром. Старые привычки нелегко искоренить. Нонг, например, хоть и не работает десять лет, не поднимается раньше одиннадцати.

К середине девяностых годов Таиланд утвердил себя как bona fide^[37] азиатский тигр — страной с дорогой выпивкой и зашкаливающими ценами на землю. Риелторы стали обхаживать семейства, многие поколения владевшие бесполезными клочками земли, и люди в одночасье превратились в миллионеров. Бангкок приковал к себе всеобщее внимание. А разве это плохо для города? Магические слова «развивающаяся экономика» привлекли сотни тысяч иностранцев, и всем им требовалось жилье международного уровня. Многоквартирные дома росли в жарком климате как грибы. Лучшие оказались поблизости от Сукумвит между сой 33 и сой 39, где квартиры отличались качеством отделки, которым справедливо славились наши японские братья. Каждый второй ресторан и супермаркет в округе принадлежали японцам, и там можно было в любой час дня и ночи заказать суши, тапаньяки, тофу, харами, темпура, кусикацу и отумани. В конце сой 39, рядом с Печабури-роуд, возвышались три башни комплекса Супала, они словно тянулись поцеловать знойное небо. Сидевший за конторкой в холле охранник вознамерился позвонить жильцу из пент-хауса площадью четыре тысячи квадратных футов и отказался от этой идеи только после того, как получил пятьсот батов и обещания засадить его в тюрьму, если он будет мне мешать.

Поднимаясь на лифте на тринадцатый этаж, я размышлял, суждено ли мне ее убить в этот день. Но с другой стороны, я не забыл профессионально подстраховаться и захватил с собой маленький диктофон.

В десять тридцать утра я стою перед массивными двойными дубовыми дверями, которые охраняют китайские божки из зеленого, красного и белого фарфора. Нажимая кнопку звонка, я слышу, как внутри работает телевизор. Внезапно наступает тишина — телевизор выключили. Только мой нервно обостренный слух полицейского способен различить шаги босых ног по полу. На меня смотрят через глазок и размышляют, как поступить.

Так проходит пять минут, затем я слышу глухой щелчок мощного замка, звяканье еще нескольких запоров и лицом к лицу оказываюсь перед иконой.

Я застаю ее врасплох в этот безбожный час и все равно восхищаюсь тому, насколько она прекрасна. Зеленое с красным шелковое кимоно небрежно подпоясано на талии, черные густые волосы ниспадают на плечи, в ушах жемчуг, на пальцах кольца, прекрасное тело, скромная улыбка.

— Sawadee ka.^[38]

— Доброе утро, Фатима. У тебя хорошая квартира.

— Пожалуйста, заходи.

Квартира оказалась двухэтажной — тиковая лестница вела наверх, к спальням, а здесь глаз приковывали большие, от пола до потолка, окна, из которых открывался прекрасный вид на город.

Несмотря на ее безупречную манеру держаться, у меня возникло ощущение, что раковина дала трещину. Улыбки, насупленные брови, жестикуляция — осколки натуры — все это словно извлекалось из памяти, но тут же исчезало, подавляемое некоей нечеловеческой силой. Временами мне казалось, что она на меня смотрит, но затем я понял: после того как выдержка ей изменила, у нее перед глазами осталась одна чернота.

— Мы познакомились в поезде по дороге в Чанг-Май. Мне, наверное, нет необходимости рассказывать, зачем я ехал в Чанг-Май? Мне было двадцать семь, и до смерти опротивели бангкокские бары. К тому времени ребята в основном перестали умирать от СПИДа, но из нашей работы совершенно исчезла романтика. Клиенты вели себя как свиньи, белые свиньи. Белые геи, приехавшие побеситься в Юго-Восточную Азию, — не самый деликатный тип человека. Вот я и сел в идущий в Чанг-Май поезд, потому что мне показалось, что там все должно быть иначе. Рассказывали, что в Чанг-Май все настолько в отрубе от опиума и героина, что работать вообще не приходится. Вот таким я был — неудачником, человеком без самоуважения, бедным, худущим, женоподобным существом с членом, одним из заблудших мира сего, грязью на дороге. А каким еще может стать наполовину черный, если он вырос на этой земле? Тайцы — самый расистский народ на свете. Они презирают негров. Даже на чистокровных тайцев косятся с подозрением, если у них темная кожа. А я, как видишь, совершенно коричневый.

И вот такой гей, как я, решил потешить себя — потратил все, что у меня оставалось, на билет первого класса в спальном вагоне, представляя, что все это мое. Я наслаждался сигаретой и в тысячный раз за год думал о самоубийстве, как дверь открылась и вошел он — черный гигант. Кстати, по тому, как он был одет, и по походке я никогда бы не принял его за военного. А догадался только по большому зеленому вещмешку — вроде тех, с какими ходят солдаты. Ему было лет сорок — мой любимый возраст мужчины. А то, что он оказался черным, сразу навело на мысль об отце, которого не знал. Он очень подходил на эту роль. Я подумал: какая замечательная страна Америка, если чернокожий может держаться с таким достоинством и даже в окружении белых не комплексовать и чувствовать себя в своей тарелке. Не особенно рассчитывая на результат, я улыбнулся ему самой соблазнительной улыбкой. Он улыбнулся в ответ, но извинился и объяснил, что перепутал купе, — его было рядом. Я, по обыкновению шлюхи, сказал, что всегда буду рад его видеть. А сам подумал, что ничего не выйдет, — больно уж он выглядел нормальным в половом отношении. Когда с такими говоришь подобным образом, это их отталкивает, даже вызывает отвращение. Но этот спросил, нельзя ли ему на минутку присесть, и мое маленькое сердце сильно-сильно забилось. — Фатима вздохнула. — Не стану утомлять тебя рассказом, насколько все оказалось отвратительным в Чанг-Май. Мне вообще непонятно, как такие люди, как он, попадают туда, если это не включено в их туристский маршрут. И почему он был в ту ночь со мной. Он ни разу не признался, что я стал у него первым, но я догадался, что он не гей. Будем говорить об этом откровенно: всегда существуют различные нюансы соития с мужчиной и женщиной. Некоторые мужчины, которым нравится секс, на определенной стадии жизни начинают экспериментировать. Я думаю, он был из таких. Имел в своей жизни достаточно женщин и вдруг задумался: не стоит ли попробовать что-то другое? Не теряю ли я что-то из-за того, что не все испытал? Что ж, отлично, решил я, проведу лучшее в жизни время в дорогом отеле с мужчиной своей мечты. А когда все кончится, у меня останутся лишь чудесные воспоминания, которые приведут к очередному падению и краху. Я чувствовал, что ему неловко появляться со мной на людях. Сказать по правде, мы ни разу не выходили из номера вдвоем. Он шел поесть или выпить сам по себе, я сам по себе. Брэдли очень строго придерживался этого принципа. Я его понимал: наша связь долго продолжаться не могла, и он хотел сохранить лицо. Все-таки он служил в морской пехоте. Я очень удивился, что он не бросил меня после первой же ночи.

Через пять дней Брэдли решил послать меня куда подальше. Я ответил: «Конечно, дорогой. Все было просто чудесно. Ты самое лучшее, что я испытал в жизни. Но не мог бы ты выручить меня десятью тысячами батов? Я немного поиздержался, и у меня кончились наличные». Мы тайком пробрались вдвоем к банкомату, он вручил мне деньги в темном переулке, и мы разошлись, как я решил, навсегда.

Но через два дня он принялся меня разыскивать, обошел все бары голубых и в конце концов обнаружил заливающим горе вином. Тогда я понял, что с этим красивым человеком приключилось нечто ужасное. Великан стоял со слезами на глазах и смотрел на меня. Разумеется, ради него я был готов на все. Абсолютно на все. Если бы он сказал: «Возьми нож и перережь себе горло», — я бы так и поступил. Со мной такое случилось впервые: видите ли, ко мне пришла любовь.

— Но он так и не привык к мысли, что ты мужчина?

— Нет. Но сформулируем иначе: он так и не привык к мысли, что стал гомиком. Несколько недель держался, но я чувствовал, что кризис приближается, и прикидывал, как он поступит с моим несчастным телом, когда нарыв вскроется. Люди моего ремесла постоянно с этим сталкиваются — это профессиональный риск: мужчина среднего возраста отказывается принять, во что он превратился и что творит. Я не представлял, как поступит Брэдли: возможно, впадет в ярость и задушит меня своими великолепными мускулистыми руками. Но меня это не смущало. Кончить жизнь таким образом ничуть не хуже, чем каким-либо иным. То, что ему казалось гадким и постыдным, я считал высшим достижением своего существования. Брэдли был ко мне добр, когда вспоминал, какой он великодушный американец. А я его просто обожал. Ему нравилось курить ганжу, и я доставал для него травку. Потом в ход пошло спиртное. Думаю, он пил немного до того, как познакомился со мной, но вскоре стал за час расправляться с бутылкой «Меконга». Как поется в песне: «Ненавижу себя за то, что люблю тебя». — Вздох. — Мне кажется, поначалу он в самом деле меня любил. Испытывал нечто вроде освобождения. Всю жизнь гонялся за юбками и ничего от этого не получал. Я по крайней мере его понимал. В те дни я начал по своей инициативе принимать тестостерон — знал, что нравится мужчинам. А вот теперь во многом потерял это ощущение. Он никогда меня не бил, ни разу. Даже в сексе — как бы это сказать? — его не перехлестывало. Разумеется, он доминировал, но был подобен императору, который ждал, чтобы его боготворили, а не садисту, который добивается повиновения. Я надеялся, что у нас все может получиться. Он постоянно говорил об отставке и о том, что собирается обосноваться в Бангкоке. «Почему бы и нет, — думал я. — Что он теряет? Проведет остаток жизни свободным человеком, в любви. Со мной. Я бы о нем заботился. Господи, как бы я о нем заботился!» Но так всегда бывает: только покажется, что спасен, и тебя утягивает на дно.

— В то время он уже занимался нефритом?

— Ах, нефрит, нефрит… Да, занимался. Мне кажется, его фантазии об отставке были в какой-то мере связаны с тем, что он намеревался зарабатывать торговлей драгоценными камнями. Наверное, когда был в Йемене и других ужасных местах, мечтал, как приедет в Таиланд и будет отправлять в Штаты нефрит и другие камни. Задумал заниматься дизайном. Господи, это все равно что мне мечтать вступить в морскую пехоту! Я не специалист, но, по моему скромному мнению, здесь не подступиться к торговле драгоценными камнями, если ты не китаец или не связан с китайцами. Я ему ничего такого говорить не собирался. Хоть и нехотя, но помогал.

— Ты ему помогал?

— Ему требовался переводчик. Он общался с самыми разными людьми, в том числе из племен с холмов, даже из моей народности карен. Я переводил на тайский и на свой язык, а с них на английский. В те дни я говорил по-английски, как паренек из бара, совсем не как сейчас. За свой английский я должен благодарить Брэдли. Мы приобрели пару необработанных кусков нефрита и заказали мастерам из Китайского квартала вырезать из них несколько маленьких безделушек. В конце концов мне пришлось ему сказать, что они над нами посмеялись: оказалось, что мы купили третьесортный камень, а его дизайн — как бы выразиться? — был ниже мирового уровня. Пенис на его сайте в Интернете — лучшее, что ему удалось сделать. Он слепил его со своего собственного. Даже я засомневался, все ли у него в порядке с головой, когда он возомнил, что это может решить его проблемы и изменить жизнь. Смешно, но мне показалось, что он таким способом желает заявить о себе миру: вот он каков — совершенная форма.

Затем все стало рушиться. Он занял много денег, чтобы купить и отдать в обработку нефрит. Я решил, что он взял ссуду в банке или что-то в этом роде. Мне даже не пришло в голову, что он связался с китайскими акулами-ростовщиками. А когда узнал, было слишком поздно. Разве можно быть настолько тупым? Неужели он возомнил, что его оградит от беды звание сержанта морской пехоты? И президент США в случае чего направит ему на выручку авианосец? Наивняк! Он столько лет прослужил в морской пехоте и не видел, что творится вокруг. Вот когда стало сказываться спиртное и курение ганжи. Пару раз он не смог выйти на работу, и ему пришлось взять бюллетень. Он страшился выборочных тестов на наркотики. И тогда же начал злиться на меня, заявил, что я погубил его жизнь, обзывал и вел себя, как гей из бара, когда его мужчина начинает хандрить. Но и на этот раз не поднял руки. Думаю, по своей натуре он не был жестоким человеком, пока его не выводили из себя. Но тогда я этого не знал. Думал только, что мне опять не повезло. Я, хоть и невольно, навлек беду на любимого мужчину. Я заставлял его молиться со мной. Я был христианином. И его воспитали христианином. Поначалу он не мог поверить, что подобный мне человек может быть верующим. Мы молились, но от этого все становилось только хуже.

— Как так?

— Он целиком окунулся в молитву, купил Библию и стал проповедовать идею спасения. Это продолжалось часами, обычно после того, как он выпивал бутылку «Меконга». А я сидел у его ног и восторженно со всем соглашался. Это было похоже на проповеди по американскому телевидению — чувство, напор и, конечно, слова о божественном милосердии. Наша народность отличается набожностью. Мы любим всех богов, и у нас перебывало столько миссионеров, что не сосчитать: христиане, буддисты, мусульмане. Мы принимали всех, верили каждому слову и не задумывались о противоречиях. Поэтому я стал для него прекрасной аудиторией. Мы впадали в молитвенный экстаз несколько раз в неделю после ганжи и виски и на пике чувства не сомневались, что перед нами готовы открыться врата небес и мы войдем прямо в рай. Не забывайте, его не покидало напряжение. Акулы не оставляли его в покое. Они, конечно, не собирались его убивать, но каждый месяц накидывали по двадцать процентов. И сумма росла как снежный ком. В три часа ночи раздавались телефонные звонки. По-английски говорили так плохо, что я просил повторить по-тайски, чтобы перевести их Брэдли. Обычные дела: объясняли, как поступят с его телом и лицом. Особенно с лицом. Эти люди отнюдь не глупы — знают человеческие слабости.

— И все это время ты по-прежнему был…

— Да, мужчиной. Мои перемены произошли позже. Мы вместе решили, что мне пора начинать принимать эстроген. Так сказать, по семейному согласию, но как бы невзначай. Лежали пьяные в постели, он меня ласкал, а я его спросил: понравилось бы ему, если бы у меня были груди? Видимо, раньше это не приходило ему в голову. Он даже подскочил. Наверное, подумал, что это решение хотя бы одной из его проблем. Если он превратит меня в женщину, то не будет считать себя гомиком. А я-то имел в виду другое. Только эстроген как вид, ну, ты понимаешь…

— Сексуального стимулятора?

— Именно. Я раздобыл местный продукт, и — надо же! — груди стали увеличиваться. Но это произвело на него странный эффект — ему взбрело в голову изменить все мое тело. Я сказал: «Дорогой, я начинаю чувствовать себя попавшим в руки мастера куском нефрита». Он рассмеялся, но это оказалось правдой. И странная вещь: с этого момента все пошло к лучшему. Брэдли признался, что познакомился с очень большим человеком в торговле драгоценными камнями в Америке, и похоже, у нас наладится собственное маленькое дело. Поначалу ничего грандиозного, но хотя бы виден просвет. Тот ювелир — в те дни Билл не называл его имени — согласился заплатить за него долги. Словно разом рассеялись облака, и все благодаря этому человеку, с которым я познакомился намного позже. А тогда лишь знал, что он раз в месяц приезжает в Крунгтеп по делам и они с Биллом куда-то ходят — наверное, к нему в гостиницу — и по ночам обсуждают бизнес.

— По ночам?

— Да. У меня возникли определенные подозрения. Это довольно распространенное явление: человек приезжает по делам с Запада или из Японии, а когда переговоры закончены, ждет, чтобы его развлекли на бангкокский манер. Я не возражал. Считал, что в каком-то отношении это даже полезно. По тому, что говорил Билл, тот ювелир был любителем забав с женщинами. Пусть бы и Брэдли немного поразвлекся с девочками. Наверное, это то, что ему требовалось. Его все еще коробило, что он вступил в связь с мужчиной. И некоторый баланс пошел бы ему на пользу. К тому же ювелир стал для нас самым главным человеком, и его желания были законом. В те дни в нашем доме стали появляться всякие предметы — серебро, керамика, поделки местных ремесленников, которые я тогда по своему незнанию считал бесценными, а на самом деле они оказались лежалым барахлом со складов ювелира.

— Они вместе ходили в бары?

— Я ничего об этом не знаю. Этот тип был настолько значителен и богат, что мне казалось, они заказывали самых дорогих женщин прямо в номер. Билл упоминал какую-то русскую и сибирячек.

— Какое впечатление эти гулянки производили на Билла?

— Поначалу даже как-то забавляли. Респектабельный человек, знаком с президентами, на короткой ноге с сенаторами и членами парламента — и такой кутила. Билл не распространялся, чтобы не оскорблять моих чувств. Только сказал — «кутила». А однажды исчез на три дня и вернулся совершенно другим человеком.

— Другим?

Фатима замолчала.

— Совершенно другим. Потерял душу. Он сам это признал. Напился, накурился ганжи и начал раздирать Библию. «Я молился о милосердии и спасении, а меня отдали в руки дьяволу, — заявил он. — Теперь мы работаем на дьявола! Может, и нет ничего, кроме дьявола, а все остальное — ребяческая чушь». Этот человек мне так и сказал — «ребяческая чушь». Он смотрел на меня и продолжал рвать Библию.

— После этого ты стал принимать эстрадиол?

— После этого мое превращение встало на рельсы высоких технологий. Эстрадиол, компьютерные программы, медицинские словари и последние сведения из Интернета.

— И доктор Суричай?

— Через несколько месяцев и он тоже. Билл каждый день сидел за компьютером — всякие там диаграммы, цветные таблицы мужского и женского тела. Он отделял части, перемещал на другие места, а я стоял у него за спиной и любовно обвивал его шею руками. «Хорошо, дорогой, давай сделаем мне вот такую грудь. Все, как ты хочешь. Если пожелаешь, приделаем три груди и два лобка».

— Ты был смоделирован?

— Да, я был смоделирован. Но не возражал. С какой стати? Наоборот, мне льстило, что мой мужчина настолько увлечен моим телом. А кому бы не понравилось? Я бы согласился, даже если бы он вознамерился превратить меня в дьявола. А что такого сделал для меня Бог? — Быстрый взгляд огромных черных глаз. — Оцени, дорогой, перемену: я словно родился и вырос в аду и вдруг вознесся на небеса. Обрел любовь, дом и впервые за всю свою жизнь — чувство родства. Я вижу по твоим глазам, что ты понимаешь, о чем я толкую.

— Да.

— Когда такое испытываешь, будто летаешь по воздуху и не способен поверить собственному счастью.

— Но ты же понимал, что не соответствуешь обычному стереотипу транссексуала? У тебя не было навязчивой идеи, что ты женщина, заключенная в мужское тело?

— Чушь. Заскоки фарангов. Здесь, в Крунгтепе, все наши тела уже отданы на потребу дизайнерам. Парни на улицах готовы себе отрезать все, что угодно, и пришить все, что требуется. Мы принадлежим будущему, дорогой. Фарангам нас догонять и догонять. Вот увидишь, пройдет немного времени, и они поймут, насколько это выгодно, и перестанут заниматься всякой психиатрической ерундой.

— Однако ты не мог не понимать: настанет такой момент, и человек со скальпелем тебе все отсечет.

Фатима пожала плечами:

— Дорогой, я не очень над этим задумывался. Делал ради любви, вот и все. Ты сам вырос на улице, знаешь состояние, когда нечего терять. Да и не было никакой потери — он превратил меня в богиню.

Я выключил магнитофон. В моих ушах звучал вопрос доктора Суричая: «Кто такой транссексуал? Напичканный эстрогенами средневековый евнух?» Размышляла ли над этим в трудные минуты Фатима? Я снова запустил диктофон.

— Ты никак не связывал свое превращение с ювелиром?

— Нет. Хотя и понимал, что Брэдли брал у него деньги. Но потом Билл воспользовался его связями и занялся торговлей яа-баа. И я решил, что деньги поступают оттуда. К тому же вдруг оказалось, что у меня совсем немного времени и некогда о чем-либо беспокоиться. Надо было принимать лекарства, ходить к врачу, Биллу не давала покоя моя гортань — адамово яблоко и то, как станет звучать мой голос. В этой суете забылись даже разговоры о дьяволе. Мне кажется, свой уговор с ювелиром Билл загнал в самый дальний уголок сознания.

— И когда же ты это обнаружил?

— Дела у Билла с яа-баа пошли не так хорошо, как он предполагал. Товар поступал раз в два месяца. Мы ездили за ним в местный аэропорт. Я его сопровождал — на случай если возникнут проблемы и потребуется переводчик; в изучении тайского он так и не продвинулся дальше уровня начинающего. Товар присылал какой-то генерал из Бирмы, который платил наркосиндикату и имел связи на границе. Задача Билла — переправить яа-баа из аэропорта поселенцам под мост. Там проживают люди народности карен, и у них хорошие связи с теми, кто обитает в джунглях на границе. Собственно говоря, Билл синдикату был вовсе не нужен, за исключением этого единственного отрезка пути от аэропорта до моста Дао Прая. Было бы странно, если бы бедняки карен регулярно появлялись в аэропорту и забирали дорогой кофр. Другое дело, если за ним приезжал на «мерседесе» американец. Но вклад Билла в дело был совсем небольшим, да и незаменимым его никто не считал, поэтому и платили соответственно. Но я до последнего не знал, что, несмотря на риск, он зарабатывал совсем немного. Ведь если бы его поймали с яа-баа, то на всю жизнь упекли бы в «Бан Кван». Так?

— Вероятно. Хотя через пять лет скорее всего выпроводили бы в Штаты. Но и пяти лет хватило бы с головой. Он шел на большой риск.

— Именно это я ему и говорил: большой риск ради маленьких денег. На том этапе я старался быть ему доброй, рассудительной супругой. Но все-таки начинал недоумевать. Доктор Суричай и его клиника стоили недешево. Но если предприятие с яа-баа и та мелочевка, которую Брэдли делал для ювелира, не давали желаемых результатов, откуда брались средства?

— Ты начал что-то подозревать?

— Но не то, что происходило на самом деле. У Билла были тайны, о которых я не знал. Какое-то время не мог решить, серьезно он говорил или нет, когда утверждал, что ювелир — дьявол или дьяволопоклонник. Даже подумал, уж не занялись ли они вдвоем черной магией? И не шантажирует ли Билл ювелира? Несколько раз прямо спрашивал, откуда берутся деньги на доктора Суричая, госпиталь, лекарства и прочие дела. Билл отвечал, чтобы я не беспокоился, мол, деньги у него есть.

— Но ты же как-то узнал?

Молчание. Она сидела на диване, я в большом кресле.

— Дорогуша, ты думаешь, это я его убил?

— Я знаю, что это ты его убил.

— He смеши. Как бы я управился со всеми этими змеями? Спустись на землю, детектив. Потребовалась бы целая армия профессионалов.

Она встала — очень по-женски, изящно, эротически, поведя ягодицами, и, судя по всему, этот жест получился у нее бессознательно. Я молча признал, что в случае с Фатимой операция имела потрясающий успех. Доктор Суричай недаром собой гордился. Глянув на ее шею снизу вверх, я заметил крохотный шрам, о котором он говорил. Я поднялся, она проводила меня до дверей. Мысль убить ее показалась в этот момент смехотворной. Я поддался ее очарованию, и она это знала. Слегка склонила набок голову и прошептала:

— Ты ведь не станешь убивать меня сегодня?

Вопрос застал меня врасплох. Я понял, что она читает мои мысли. Фатима приблизилась ко мне вплотную.

— Разреши мне убить для тебя ювелира, а затем поступай со мной, как знаешь. Мне безразлично. — Она неожиданно взяла меня за подбородок и посмотрела в глаза. — Ты архат. Зачем тебе портить карму бессмысленной местью? Ты еще нужен миру. Пусть за тебя убивает дьявол.

Я хотел уйти, но Фатима схватила меня за рукав рубашки и скомкала ткань ставшей вдруг цепкой, как птичья лапка, рукой.

— В тот раз, когда ты впервые увидел меня в галерее, ты уже тогда все понял? Я — оборотная сторона того, что есть ты, дорогуша. Если один из нас существует в мире, должен существовать и другой. Я — твоя темная сторона, ты, наверное, уже догадался. Хочешь — убей меня, но таким образом убьешь себя самого.

Она открыла замок, и я внезапно оказался по другую сторону порога, между китайскими божками. Я упустил время, чтобы спросить ее насчет квартиры, которую, согласно справке чиновника из Министерства землепользования, Фатима купила на свое имя. И о бесценной мебели, стоявшей в ее жилище. Стоимость пентхауса составляла двадцать миллионов батов, или полмиллиона долларов. Но коллекция нефрита на китайской этажерке из черного полированного дерева ценилась намного выше. А еще тут были другие артефакты из галереи Уоррена, умело размещенные на подставках, антикварных столиках или просто на полу, где всякий, зазевавшись, мог легко их сбить по неосторожности.

Как просто было ее убить. Мысль о том, что я не смог, не оправдал ожиданий Пичая, неутешительна. Впрочем, от разочарования в себе удерживала другая, прямо противоположная, — что Фатима покорила бы и его.

Вчера мать прислала в участок полковнику и мне гонца с образцами разработанных ею новых маек и топиков. Дизайн в обоих случаях был одним и тем же — под главной, сделанной пылающе-багровыми буквами надписью «КЛУБ ПОЖИЛЫХ МУЖЧИН» черными буквами выведено: «Несгибаемые члены». Нонг привлекла профессионального карикатуриста, и тот весьма похоже изобразил похотливого старца — согбенного, но мускулистого, лысого, с волосами на подбородке и высунутым языком. Полковник послал за мной, чтобы узнать мое мнение. Сыновняя верность (читай: бесконечное промывание мозгов и духовный шантаж в детстве самого низкого свойства) требовала, чтобы я оценил работу как гениальную.

Викорн встряхнул майку и приложил ко мне. А когда отошел, чтобы взглянуть на расстоянии, пришлось прижать ее к себе.

— Фаранги на такие штучки здорово клюют. Уж больно это все… отвратительно.

— Такие уж они есть. Дай им традиционный тайский мужской клуб — и это их отпугнет.

— Вот как? — Викорн озадаченно задумался, не в силах понять чужую психологию. — А ничего, что некоторые из посетителей будут копией рисунка на майке?

— В этом весь смысл. От этого они станут чувствовать себя спокойнее.

Быстрый кивок, означавший если не понимание, то согласие с чужими мыслями.

— Кстати, мы с твоей матерью даем тебе десять процентов прибыли. Нонг хочет, чтобы ты вошел в дело как член семьи, и я вижу в этом пользу: не будешь подвергать нас суровой критике, когда на тебя найдет новый приступ религиозности.

— Боюсь, не получится. Будда запрещает извлекать деньги из женщин таким способом.

— И курить травку тоже. Я тебе приказываю. Неповиновение старшему — такая же преграда для восхождения по Восьмеричному пути.

— В таком случае ладно.

Я свернул майку и положил полковнику на стол. Викорн ее снова развернул, бросил взгляд и, ободренный, хотя и неудовлетворенный эстетически, кивнул, отпуская меня. В конце концов, мать кончала интернетовские курсы «Уолл-стрит джорнал» и, наверное, знала, что делала. Я повернул к двери, но на полдороге он окликнул меня:

— Прости, совсем из головы вылетело. Пару дней назад из американского посольства пришел факс. Идиотская справка из тех, что сочиняют в Квонтико. Ее перевели на тайский, но это полная чушь. Можно сообразить и без них.

Я нашел в участке тихий уголок, сел и стал читать. Справка занимала всего три страницы и, к моему удивлению, не содержала никаких специальных терминов.

Полковник верно заметил, что в документе не содержалось ничего, о чем нельзя было бы догадаться. Я пробежал глазами последний абзац:

Исправительные службы и Управление по контролю за иммиграцией тайно договорились о том, чтобы держать в карантине любого выпущенного из тюрьмы иностранца до того момента, когда его запихнут в самолет и выпроводят на родину. Мотивы весьма неясные: почему бывший заключенный фаранг опаснее для общества, чем сотни освобождающихся каждую неделю из мест заключения тайцев? Но правило строго соблюдается. Не помогли ни просьбы, ни уговоры: меня не пустили к Фрицу, который дожидался в здании иммиграционной службы, пока чиновники оформят ему билет. Самое большее, что мне удалось узнать: его отправляли рейсом «Люфтганзы», который вылетал в Берлин в десять вечера. Даже в аэропорту его сопровождали полицейские и представители иммиграционной службы.

Он был в пиджаке под Армани и в белых брюках, пучки волос тщательно причесаны, на шее тюремные татуировки. Если бы не широкий лейкопластырь над левым ухом и не палка, на которую он опирался, его можно было бы принять за туриста, следовавшего моде Крунгтепа. Он заметил меня задолго до стражей, но, повинуясь тюремной привычке, отвернулся. Пришлось использовать все свои полномочия, чтобы выйти вслед на ним в зону вылета, где полицейские, решив, что их обязанности на этом закончены, испарились. Я приблизился к Фрицу и заметил, каким необычным и новым казался ему теперь мир. Он напоминал непоседливое существо с молниеносными реакциями, что-то вроде соболя или норки, удивленное и испуганное прямыми линиями и гладкими поверхностями человеческого мира. Он сидел рядом со мной на скамейке у дверей, из которых должна была производиться посадка на рейс, но пока говорил, его глаза непрестанно бегали.

— Официально бизнес у моста Дао-Прая ограничивался самогоном. Лишь немногие из незаконных поселенцев знали о яа-баа. Для распространения наркотика старейшина пользовался теми же связями, что и при продаже самогона. В этом есть своя логика: любители домашнего спиртного клюнут и на дурь. Они были основными продавцами наркотика в Бангкоке, и ими руководил большой человек.

— Кто?

— Разумеется, полицейский. Полковник.

— Знаешь его имя?

— Викорн.

— Ты уверен?

— Если бы информация была неточной, меня бы не избили так сильно.

— Согласен. Никто не упоминал имени Сувита? Незаконные поселенцы проживают на его территории.

— Нет. Только Викорна. Насколько я слышал, он ворочает большими делами. Поселенцы — всего лишь малая толика его бизнеса. Может, и этот Сувит работает на него?

— Никто тебе не рассказывал, как убили морского пехотинца? Каким образом это было проделано?

— Вообще не ясно, как удалось справиться с таким количеством змей, но нет сомнений, что это дело рук той транссексуалки.

— Откуда такая уверенность?

— Один из поселенцев ее видел. Несколько кхмеров встретили «мерседес» до того, как он начал спускаться по съезду. Скорее всего их вызвали по сотовому телефону. Морпех едва лопотал по-тайски, так что он бы не понял, если бы она кому-то приказала: «Приезжайте и убейте проходимца!» Заметили, как она уехала с одним из мотоциклистов. Другие спустились вместе с машиной по съезду. Они были вооружены. Так что американец, наверное, не посмел бы открыть дверцы, даже если был в состоянии.

Я покачал головой:

— В этом нет никакого смысла. Если требовалось его убить, почему бы просто не пристрелить?

Фриц тоже покачал головой.

— Чтобы ответить на этот вопрос, надо несколько месяцев провести в тайской тюрьме. Для мести смерть — слишком обыкновенный исход. Смысл в том, чтобы заставить испытать ужас.

Его бегающие глазки выхватили из прочих предметов монитор, на котором появилось сообщение о посадке на рейс «Люфтганзы». Фриц протянул мне руку для пожатия. Наши глаза встретились, но он тут же отвернулся.

— Ты лучше меня. Я чихал на тебя и на твою мать, а ты спас мне жизнь. Не хотел говорить слова благодарности, но все равно спасибо. Когда отправишься к Будде, скажи ему, что излечил немца от расистского комплекса превосходства. Благодарю тебя из глубин моего черного сердца… — Это были последние слова, которые я слышал от Фрица. Я повернулся и пошел прочь из зоны вылета.

Не стоит преувеличивать: две трети ждущих своих рейсов были обычными людьми — парочки, одиночки, семьи. Европейцы, японцы, индийцы, китайцы, африканцы. Но оставшуюся треть составляли мужчины — выходцы с Запада, как правило, за сорок пять, с тайскими девушками лет до тридцати. Мы, тайцы, не сознаем, насколько проста жизнь на Западе. Слишком легка. Самые скромные усилия — сорокачасовая рабочая неделя и простой механический процесс на производстве — дают ощутимые плоды: машину, квартиру, банковский счет. Другой дар системы — супруга, один или два ребенка и несколько друзей — подразумевается сам собою и означает всякие дополнительные привилегии. Иными словами, полмира гибнет от голода на события. И подсознательный толчок гонит людей оттуда к нам. Каждая из красоток, повисшая на руке своего спутника, — это бомба замедленного действия, грозящая адскими осложнениями и взрывными событиями. Тайки беззаветно несут заезженному миру послание жизни, любви и страсти.

Для нас осложнения — естественная вещь. Мы не можем без них, как без пробок на улицах. Как без Викорна. Вот если бы запаковать их и разом отправить на экспорт.

Накануне вечером агент ФБР пригласила меня на ужин в отель «Ориентал», в итальянский ресторан у реки. И, проявляя сочувствие, предложила, чтобы я не наряжался. Сама она надела белые хлопчатобумажные шорты, белую рубашку с короткими рукавами и открытым воротом и сандалии — сама простота, решил я. Я заказал антипасто мисто и телячью печенку. Джонс добавила от себя к выбранному лазанью. Когда официант подал карту вин, она предложила выбрать мне — я уже успел ей рассказать о мсье Трюфо и о том, как он скрупулезно оттачивал мой вкус. Я предпочел «Бароло» и произвел большой фурор, когда поднес бокал к носу, потом чинно пригубил и погонял напиток языком по рту. Официант смотрел на меня во все глаза, но тут я подмигнул Кимберли и по-простому выпил вино одним глотком. В конце концов, это было всего лишь обычное «Бароло». Это был первый раз, когда я заставил Кимберли расхохотаться, и мы оба поняли, что это был опасный момент ритуального совращения. Я со стыдом признался себе, что не дал должного отпора ее обаянию, а она мрачно пробормотала, что я чрезмерно сообразителен. Я напрашивался на неприятности.

— Сончай, почему вы меня ненавидите?

— Ничего подобного.

— Но вы притворяетесь, что не находите меня привлекательной. Глупая женщина решила бы, что вы голубой. Многие женщины защищаются подобным образом. Но я не глупая. Вы не голубой, иногда испытываете своего рода влечение, во всяком случае, на физическом уровне, но постоянно куда-то ускользаете. Как чующий ловушку дикий зверь. Я в полном недоумении.

Я окинул взглядом других посетителей. Три супружеские пары европейцев среднего возраста скорее всего жили в гостинице, четыре столика занимали белые парни с тайскими девушками. Какую прекрасную жизнь мы предлагаем молодым фарангам, даже если у них совсем немного денег. Всего один вечер похода по барам, и вот она — богиня твоей мечты, будет неотлучно с тобой, пока хватит средств ее оплатить. А еще можно позволить себе пару романтических вечеров в дорогом ресторане, не сомневаясь, что потом твоя подруга ляжет с тобой в постель. И все это без капризов и раздражительности, без обязательств на будущее. Гони монету — она даже поедет провожать тебя в аэропорт. Не стоит ли заведениям внести в свои меню любовь?

— Не хочу ощущать себя мороженым.

— Как так?

— Взгляните на них. — Я махнул рукой в сторону соседних столиков. — Эти девушки не говорят по-английски, как я. Не рыщут в Интернете. Скорее всего никогда не бывали за границей и не осознают, что они просто новый аромат фирменного мороженого «Хааген-Дац». Но они профессионалки.

Джонс поперхнулась. Мне стало жаль, что я почти довел ее до слез. Однако она крепилась.

— Вот вы какой меня видите? Белой девкой, ничем не отличающейся от тех фарангов?

Я секунду-другую помолчал.

— Никому не удастся убежать от собственной культуры. Она в нас от рождения. Потребительское общество — это потребительское общество. Все может начинаться со стиральных машин и кондиционеров, но рано или поздно кончается поеданием друг друга. С нами происходит то же самое, но Будда предостерегает от чрезмерного аппетита.

— Опять… — Вздох. Кимберли полна решимости не дать мне сорваться с крючка, переменив тему или вообще заговорив.

Я улыбаюсь.

— Чему вы смеетесь?

— Красоте Будды. Оцените, как здорово он описал причину и следствие. Ваше эго уязвлено, поэтому вы не желаете со мной разговаривать. Не исключено, что я отвечу тем, что не стану говорить с вами. Мы станем врагами, и если у нас есть оружие, будем снова и снова стрелять друг в друга в каждом последующем жизненном цикле. Понимаете всю тщету наших действий? — Я расстроил ее сильнее, чем предполагал. Словно ударил под дых, когда она предлагала мне любовь. Преступление против жизни. — Кимберли…

— Не надо.

— Кимберли, когда моей матери было шестнадцать лет, она предложила себя мамасан, с которой ее познакомили в Пат-Понге. Никто ее не принуждал — родители Нонг были людьми не того сорта. Но и не останавливал — семья жила очень бедно. Мамасан выставила ее в клубе напоказ, но не продавала, ожидая выгодного предложения. Девственность выше всего ценится японцами и другими азиатами, но маму купил англичанин лет сорока с небольшим. Многие мужчины находят особенное удовольствие в дефлорации ребенка, но я этого не понимаю. Англичанин заплатил сорок тысяч батов — астрономическую сумму. Мама настояла, чтобы неподалеку находилась подруга, и ей было не так одиноко. И пока все происходило, подруга пряталась в туалете. Англичанин был с мамой добр, если так можно выразиться. Пользовался смазкой, старался не сделать больно, а когда все закончилось, разразился слезами. Мама и ее подруга смотрели с изумлением на мужчину, вдвое старше каждой из них. Третий мир вопрошал Первый мир: если вам так плохо, зачем вы это делаете? Им было жаль его. На простыне алела кровь матери, но убивался он, а не она. Он был не похож на богача — скорее всего накопил эти деньги. Сорок тысяч батов — немалая сумма даже для европейца. Видимо, решил устроить себе что-то вроде праздника. Может быть, сделать подарок на день рождения. Когда голодаешь, думаешь только о еде. И после окончания банкета понимаешь, кто ты есть на самом деле.

Что-то мелькнуло у Джонс в глазах. Я подумал, что пробился к ее скрытому буддизму. Тайка бы психанула и ушла, но здесь над всем довлела американская воля.

Спокойный вопрос:

— Вы никогда не спали с белой женщиной?

— Нет.

— А если бы спали, то уподобились бы той девственнице, которую изнасиловал проходимец?

— Ее не изнасиловали. Она знала, на что шла. И гордилась, что за нее дали такую высокую цену. Разумеется, Нонг почти все отослала семье. Вот как здесь понимают невинность.

— В Таиланде совершеннолетие наступает в восемнадцать лет. В Штатах такое действие квалифицировали бы как изнасилование. И насильник получил бы срок до двадцати лет.

Последовало долгое молчание. Атмосфера между нами накалилась, и я понял, каким был наивным. Никакого скрытого буддизма в агенте ФБР не обнаружилось — лишь холодная ярость от того, что не реализовалось желание и не удовлетворен аппетит: черт побери, нынче вечером в холодильнике не оказалось мороженого!

— Вы никогда не задумывались над тем, что вся ваша медитация не такое уж благо в искусстве расследования?

— Не понимаю.

— Наивность. То, что, откровенно говоря, непозволительно следователю. То, как вы смотрите на Уоррена и Брэдли и на то, что они сделали с Фатимой, русской проституткой и собирались сделать со многими другими юношами и девушками. Вы же полагаете, что это чисто западная модель поведения.

Выражение моего лица говорило: «Разумеется. Как же иначе?»

— Мол, такое экзистенциальное преступление без смысла, без мотива приобретения материальной выгоды — проявление характерного для Запада потворства своим низменным желаниям. Так? Вариация на тему человека, который изнасиловал вашу мать. Заплатим по счету. Я пригласила вас сюда с определенной целью — пусть это будет моментом истины для нас обоих.

Джонс даже не пыталась скрыть высокомерия, когда требовала счет. Она расплатилась золотой карточкой «Американ экспресс» и встала. Я семенил за ней, пока она обходила бассейн между громадными бугенвиллеями и кивающими на ветерке красными цветками гибискуса. Перед входом в «Бамбуковый бар», где играл знаменитый джаз, американка посмотрела на часы. Она попросила метрдотеля найти нам тихий столик у окна. Мы сели на плетеные стулья с шикарными подушками, кондиционер исправно охлаждал воздух, в коктейлях «Маргарита» звякал лед, на кромках широких рюмок с щедрыми порциями текилы белела соль. Мы успели на первый номер. Метрдотель объявил «несравненную, потрясающую, бесподобнейшую Черную Орхидею». Старичье с энтузиазмом захлопало в ладоши, маленький оркестрик сыграл пару тактов, и она вышла.

Песня, разумеется, «Черный дрозд», какая же еще? Немного старомодная, но полная грусти. Я никогда ее раньше не слышал. И совершенно не представлял, что Фатима способна петь женским голосом. Джонс наслаждалась выражением растерянности на моем лице.

— Недурна. Конечно, не профессионалка, и джаз за пределами США разочаровывает. Но, признаюсь, недурна.

Я понял, что от Джонс ускользают некоторые особенности голоса Фатимы. Назовем их сердечностью.

Нет, это не просто сердечность. Слова шли словно из самого сердца, когда оно разрывается на кусочки и эти кусочки растворяются во всепоглощающей тоске Вселенной.

Способность услышать это — единственная привилегия тех, кто лишился всего на свете.

— Согласен, — ответил я и пригубил «Маргариту». — Конечно, не то что в Штатах, но недурна.

— А теперь посмотрите налево. Только не поворачивайте голову.

— Я их уже заметил.

Там сидели Уоррен и, к большому удовольствию Джонс (если судить по выражению ее лица), Викорн. Третьего, щегольски одетого коротышку тайца, она не знала, и я сказал, кто он. Это был доктор Суричай. Все трое внимательно слушали Фатиму и не собирались оборачиваться, но дива на сцене в длинном красном шелковом платье и с бусами из крупного жемчуга посмотрела в нашу сторону. Наши глаза на мгновение встретились, и она сбилась с такта. Очень непрофессиональна. Фатима тут же поправилась, и оркестр скрыл ее ошибку, но грустная тень успела подернуть ее глаза. В следующую секунду она придумала новый трюк: слегка склонила голову набок и, не сводя с меня глаз, пропела:

— Мне пора, — сказал я, как девчонка, которая опоздала к сроку домой. И, вытянув шею и кашлянув, постарался скрыть единственный вырвавшийся из груди всхлип. Мы дождались, пока Фатима закончит песню, и под аплодисменты незаметно ушли.

— Как только Кеннеди принял решение направить военных советников в Лаос, ЦРУ осознало, что перед ним встали серьезные проблемы, — объясняла Джонс на заднем сиденье машины. — Кстати, именно ЦРУ вело там войну от начала и до конца. Проблема заключалась в опиуме. Пока Индокитаем правили французы, это их не трогало. Они считали подконтрольные территории государственной монополией со складами во Вьентьяне и Сайгоне. Когда в войну ввязались американцы, возникла естественная реакция: больше никакого опиума. Мы, как обычно, пытались снова изобрести колесо. Благородного намерения хватило минут на десять, не больше, и вот почему. Лаосская армия обладает одной специфической особенностью: она никогда, нигде и ни с кем не сражается — тем более с северовьетнамскими регулярными частями, которых боится как огня. Воевали одни только гмонги — обитающее на севере горное туземное племя. Лаотяне сильно бы обрадовались, если бы их всех перебили хошиминовцы. Американцы — решительный народ, любят драться сами и ценят тех, кто умеет это делать. Поэтому гмонги стали любимыми дрессированными зверушками ЦРУ, но их единственный недостаток заключался в том, что они не представляют своей жизни без опиума. Французы могли бы нам все это объяснить, если бы мы их спросили. Но мы не спрашивали — как же, мы ведь американцы! А ответ мог быть только таким: надо помочь гмонгам продавать опиум. Страшные лицемеры, как все тайные мстители, мы не хотели марать руки. ЦРУ стремилось свести к минимуму свое участие и привлекало тех, от кого впоследствии могло откреститься. В то время ваш полковник был еще ребенком, но он быстро усвоил урок. Поскольку он родом из Удом-Тани, то свободно говорит по-лаосски. И, пройдя практику в качестве бригадира «шестерок», получил работу по сбыту урожая. Общаться с гмонгами — все равно что иметь дело с каменным веком. Их понятия о коммерции сводятся к обмену жен на свиней. Викорн неплохо освоился в горах, но даже у него не хватило смекалки, чтобы вести дела с китайцами. Именно китайцы, а конкретно чиу-чоу, выходцы из Шаньтоу, продавали товар, когда тот попадал в города. Как же иначе? Они лучшие торгаши на свете — и сегодня, и, наверное, всю последнюю тысячу лет. Чиу-чоу заправляют этой страной и, черт побери, всем Индокитаем. ЦРУ не желало впутываться в такие дела. Но требовалось устроить так, чтобы гмонгов не слишком обманывали. Нужен был человек, который сумел бы общаться с китайцами на равных.

— Уоррен.

— Сильвестр Уоррен родился в Бостоне в семье актеров. Обычные алкоголики со склонностью к нарциссизму, его родители рано опустились и нашли единственный способ воспитывать сына — нанять за бесценок китаянку. Девушка была из народности чиу-чоу из города Шаньтоу и едва говорила по-английски. Когда отец и мать окончательно ослабели, всю заботу о доме взяла на себя китаянка. И об образовании мальчика тоже, которое имело сильный китайский налет. Чтобы выжить, Сильвестру пришлось изучить язык, и это покорило приезжих из Шаньтоу, которые искали надежные способы вложения денег в Бостоне и особенно в Нью-Йорке. Он всю жизнь был связан с этими людьми. Китайцы заплатили за его диплом, дали образование в области камневедения, вывели в бизнес и ссуживали в долг столько денег, сколько ему требовалось. Но за это он принадлежал им душой и телом. Когда ЦРУ вышло на него, он уже занимался торговлей нефритом — импортировал камни в Штаты, имел свой магазин в Манхэттене. Управление не слишком волновало возможное столкновение интересов. Согласно бумагам, он являлся образцовым брокером по продаже опиума гмонгов, когда тот попадал в Сайгон и Вьентьян. И если честно, не слишком навредил горному племени — платил им половину достойной цены. И в то же время занимался тем же, чем Викорн, — устанавливал связи в Управлении. Это делалось на случай, если бы в будущем пришлось обращаться за помощью к ЦРУ или, что вполне вероятно, если бы оно вздумало его кинуть. Он собирал свидетельства того, как это самое ЦРУ, помогая гмонгам продавать товар, раздувало героиновую эпидемию на улицах Нью-Йорка в шестидесятых и семидесятых годах. Полагаю, они с Викорном встречались не чаще раза в месяц, но много говорили по рации. Полковник не знает английского, и Уоррен, обладающий способностью выучить за месяц любой язык, овладел тайским. Викорн восхищался им всю свою сознательную жизнь: американец делал то же, что и он, но лучше и в большем масштабе. И, как и пристало янки, за гораздо большие деньги. Если Викорн наживал на опиуме миллион, Уоррен — целых десять. Но, что важнее, он обладал связями на самом верху — и в Управлении, и в Бюро. Ведь вы же понимаете, что его влияние определяет не только богатство?

Мы свернули на Уайрлесс-роуд и поехали по направлению к «Хилтону». Я размышлял о том, что произойдет дальше.

— Почему вы мне раньше не сказали?

— Потому что не собиралась вышибать из вас вашу наивность, пока вы не лишили меня моей. Мне даже где-то нравилась ваша средневековая верность полковнику — она свидетельствует о вашем сердце, но не о голове. Не будет денег — не отведаешь сладкого. Ведь так учила вас ваша мама?

— Да пошли вы… — Когда Джонс вылезала из машины, я спросил: — А Суричай? Он-то что там делал?

Она подняла руки к небу:

— Неужели я утверждала, что знаю все на свете? — и добавила: — Мне заплатить за такси или осилите? — Сунула голову обратно в салон, и мы чуть не столкнулись с ней носами. — Кстати, Уоррен взял верх. Устроил так, что через неделю или меньше меня отсюда отзовут. Наконец-то избавитесь от меня.

Я несся в машине сквозь ночь и переживал недавние события: вскоре впечатление от того, что я увидел вместе Уоррена, Викорна и Суричая, и от того, что Фатима поет в джаз-клубе, померкло в сравнении с тем потрясением, в коем я был повинен сам. Никогда раньше я не рассказывал, как впервые продали мою мать: хранил секрет в потайном, изъеденном болью уголке сердца. Я услышал об этом не от Нонг, а от Пичая. Подружкой, которая пряталась в тот давний вечер в туалете, была Уанна, его мать. Она рассказала об этом сыну, а он шепнул мне темной ночью в монастыре, когда казалось, что для нас не существует никакого будущего.

Поразительно, как эта история повлияла на меня, хотя я сам того не сознавал. А Джонс без труда раскусила: видимо, именно поэтому я никогда не спал с белой женщиной. Уж если я не мог понять в себе этого, то что вообще тогда знаю?

Добравшись до дома, я позвонил в гостиницу. Джонс уже почти спала, но, услышав меня, удивилась, заинтригованная тем, что мой голос дрожит.

— Сколько времени, исходя из принципов составления психологического портрета человека, осталось у Фатимы?

— До того, как она окончательно рехнется? Невозможно предугадать. Создание психологического портрета — это нечто вроде предсказания цен на акции. Известно, как в конечном счете поведет себя рынок, но никто не знает, когда это произойдет. Завтра, через месяц, через год. А почему такая срочность?

— Суричай, — ответил я и повесил трубку.

Но было еще кое-что иное — то, чему только тайский полицейский мог придать значение. Через пару столиков от компании Викорна сидели пятеро китайцев в деловых костюмах. Полковник не мог не знать об их присутствии. И Уоррен тоже.

Профессор Бекендорф в томе третьем своего великолепного труда «Заметки о тайской культуре» в главе 29 сам почти превращается в тайца (глава называется «Судьба и фатальность в современном Сиаме»). В этой главе он без всякого предупреждения обращается к метафизике:

Жаль Бекендорфа — он все подглядывает за нами между корешков своих книг, а сам просит Бога (или Будду) даровать ему смелость плюнуть на все, принять яа-баа, завалиться на дискотеку, снять девочку и уложить ее в постель. Не могу понять, почему я вспомнил о нем, когда я ехал на мототакси в галерею изящных искусств Уоррена в Ривер-Сити. Насколько могу судить, у Бекендорфа и Уоррена нет ничего общего, наоборот, они представляют противоположные полюса натуры фарангов: Бекендорф — вечный студент, наивный и доверчивый, несмотря на свои красивые слова, а Уоррен — законченный циник. Но тем не менее они оба фаранги и коротают жизнь, заглядывая за отпущенный предел с ощутимой тоской. Хотя слово «тоска» — не первое, что приходит на ум, когда вспоминаешь Уоррена. Возможно, я пытался разобраться, в чем смысл телефонного разговора, который состоялся около полуночи: Уоррен пригласил меня в воскресенье утром «познакомиться с его товарами». В его голосе прозвучала едва различимая тоскливая нотка, едва ли не застенчивость, словно он хотел поделиться со мной чем-то сокровенным, но не сумел подобрать слов. Он уже намеревался что-то ляпнуть — хотя «ляпнуть» снова неточное слово, — но тут ему пришла на помощь Фатима и по-тайски своим мягким, чуть хрипловатым голосом сообщила, что меня ждут к одиннадцати утра. Она дала мне понять, что Кимберли Джонс не приглашена.

Повесив трубку, я позвонил агенту ФБР, и Кимберли задала тот же вопрос, который мучил ее последние несколько дней: почему Фатима продолжает работать на Уоррена, после того как она убила Брэдли? Это шло вразрез с нашими гипотезами, или у Фатимы было что-то на уме, когда я пришел к ней домой. Мы перебрали двадцать теорий насчет того, как Фатима стала суперженщиной Уоррена. Но совершенно не могли понять, зачем Уоррену потребовалось убирать Брэдли. Это не вязалось с разработанным ФБР психологическим портретом подозреваемой, так же как и с заявлением Фатимы, что она собирается убить Уоррена, вообще ни с чем. Но, поднимаясь по эскалатору, я не ждал исповеди.

Галерея оказалась закрытой, жалюзи на витринах опущены, но Фатима была внутри — стирала пыль с шестифутовой деревянной статуи шагающего Будды. Отливающая перламутром блузка с открытым воротом, черные шелковые вьетнамские брюки до щиколоток, на шее бусы из крупного жемчуга. Я смотрел на нее между полосками жалюзи. Она почувствовала мой взгляд, тепло улыбнулась, словно я был ее близким другом, и нажала на кнопку, чтобы поднять жалюзи. Я вошел, Фатима нажала на другую кнопку, и жалюзи вновь упали. Ее улыбка говорила: «Так нам будет уютнее».

— В тот вечер в клубе ты выглядела фантастически, — искренне заметил я. — Никогда не слышал, чтобы эту песню так хорошо исполняли. — Фатима скромно рассмеялась, ее ресницы смешно затрепетали.

В это время из боковой двери появился кхмер — тот, которого в прошлый раз я видел с автоматом «узи». На этот раз он был без оружия, но добрее от этого не стал — зло зыркнул на меня глазами и привалился к противоположной стене. Фатима подняла трубку и набрала номер.

— Мистер Уоррен, с вами пришел повидаться детектив Джитпличип. — Она улыбнулась с видом опытного секретаря и объяснила мне на тайском: — Он в хранилище. Через минуту будет здесь. Пока что-нибудь выпьешь — зеленый чай, кока-колу, виски, пиво?

Я помотал головой. Несколько долгих секунд мы неотрывно смотрели друг на друга, затем отвели глаза. Я чувствовал себя не в своей тарелке — не мог понять смысла нашей встречи, этого утра, этого дня. Улучив минуту, попытался украдкой медитировать, стараясь проникнуть в происходящее, но не сумел разгадать ни Фатиму, ни кхмера. Все казалось неправильным, неестественным. Я подумал: может быть, кхмер играет роль ее тюремщика? Может быть, Уоррен обладает уликой и способен доказать, что она убила Брэдли, и это наряду с кхмером-телохранителем держит Фатиму в узде до той поры, когда ее используют, как запланировано с самого начала? Это была любимая теория Кимберли — ей соответствовали факты, но не дух ситуации. Однако у агента ФБР не хватало терпения разбираться в атмосфере. Она считала, что меня сдали и Уоррен расправится со мной с разрешения Викорна. Я вывел ее из себя своим равнодушием к подобной возможности. Положив трубку, помедитировал с косячком и лег в постель. Во сне мне явился Пичай, он улыбался и весь светился.

Уоррен вошел в дверь в глубине магазина. За ним следовал второй кхмер с «узи». На американце был пестрый золотистый галстук, кремовый кашемировый джемпер, синий, необыкновенно тонкий шерстяной спортивный пиджак, серовато-зеленые брюки от Зеньи и такие красивые мокасины от «Бейкер-Бенджиса», что я даже отвел взгляд. Он переложил сигарету в нефритовом мундштуке в левую руку, чтобы иметь возможность обменяться со мной рукопожатием. Зеленые глаза встретились с моими. Как обычно, я не сумел проникнуть в его мысли. Защита Уоррена была непробиваема для магии третьего мира. Но сегодня его лицо выглядело слегка помятым, и под правой скулой осталась невыбритая полоска. Приблизившись, я узнал его одеколон — от ювелира Джоэля Розенталя, который в доме № 14 по улице Кастильон в Париже торговал косметикой собственного изготовления. Я подумал, нет ли в этом намека: ювелир превратился в парфюмера?

— Рад, что вы нашли возможность прийти, — начал Уоррен с присущим ему обаянием и почти заставил меня поверить, будто он доволен нашей встречей. Я лишь кивнул в ответ, ожидая, что последует дальше. Разумеется, он все прекрасно понимал и одними глазами, как-то устало моргнув, пригласил в глубь галереи, где на полке стояла нефритовая статуэтка всадника на коне. Снял ее с полки, поднес к свету, затем протянул мне. Обычное явление с нефритом: ощутить такую вещицу на ладони — это чувственный опыт; вес камня подчеркивает легкость художественного замысла. Я очень мало смыслю в драгоценных камнях, но внутренний голос вдохновил меня изложить свои наблюдения на весьма высокопарном английском.

— Эта вещь настолько пронизана светом, что кажется, вот-вот улетит, но когда берешь ее в руки, сознаешь ее земное происхождение, будто тяжесть, холод и тьма земли заключены у нее внутри, однако это не помеха выразить с магической силой воздушность духовного мира.

Обычно я ни на что подобное не отваживаюсь и теперь подумал, не перегнул ли я палку и не зашел ли слишком далеко. Но Уоррен пребывал в необычном настроении, и моя вызывающе вычурная речь, в силу того что ее вдохновил сам Будда, наконец пробила его защиту. Я на секунду вывел его из себя. Уоррен враждебно посмотрел на меня, как человек, которого поймали за руку, но тотчас опомнился, мягко коснулся моего локтя (мне показалось, я почувствовал, как его передернуло) и отобрал статуэтку.

— Она была у Брэдли, морпех должен был сделать с нее копию, — объяснил он. — Я послал за ней человека, так как имел на это право. Ведь статуэтка принадлежит мне. Но оказалось, что послал не того, кого следовало. Однако не забывайте, Билла совсем недавно убили, и я не представлял, что можно ждать в его доме. Поэтому направил человека, который умеет давать отпор. Прошу прощения за то, что вас ранили. Если будут осложнения, я найду в Штатах врача, который о вас позаботится. — Он говорил, заглядывая мне в глаза. Я ощущал в нем глубокую неудовлетворенность и, если бы не знал, в чем дело, подумал бы, что это призыв о помощи. Глаза у него слезились, Фатима и оба кхмера внимательно за нами наблюдали. — Фатима мне сказала, что вы с агентом ФБР приходили сюда на прошлой неделе, — продолжал Уоррен. Он вполне овладел собой и вернул статуэтку на место. — Поэтому я решил, что нам с вами следует поговорить, пока Бюро снова не вышло из-под контроля. Вы, вероятно, не подозреваете, какую вам приходится платить цену за успех других. Превращаетесь в легкую добычу для всякого мелкого чиновника, который видит в вас средство продвижения по службе. Я уже связался с нужными людьми в Вашингтоне и полагаю, что специальный агент Джонс недолго пробудет в королевстве.

Говоря это, он уверенно вел меня к витрине, защищенной с внутренней стороны металлическими жалюзи. Набрал на укрепленном на стене цифровом замке код, нажал на кнопку, и стальная защита поднялась. Словно разделась красивая женщина, поразив силой своей наготы. Старинный нефрит блеснул на свету, и я впервые, несомненно благодаря присутствию Уоррена, разглядел гениальность во многих оправленных в серебро и золото современных вещах.

— Это ваши идеи, — догадался я.

Увидев его дух, я сумел понять его искусство.

— «Идеи» — верное слово, — согласился американец. — Я больше не занимаюсь дизайном. У меня есть люди, которые это делают лучше меня. Но мастер не обязательно художник. Ему необходимо нечто такое, что исходит из ледяного сердца Вселенной. — Уоррен слегка улыбнулся и взял тяжелое нефритовое ожерелье на золотой цепочке. Нефрит был выточен в форме больших шаров диаметром три четверти дюйма. — Вещь семейства Хаттонов, — объяснил он обыденным голосом. — Побывала во многих переделках. Генри захватил ее с собой, когда бежал из Запретного города, затем продал Ку, та — своей подруге Эдде Чиано. У Эдды его купила бедолага Барбара, а в год своей смерти продала мне. Она настолько пристрастилась к наркотикам, что я мог бы приобрести украшение за доллар, но дал ей настоящую рыночную цену.

Фатима пересекла магазин и, явно привлеченная видом ожерелья, присоединилась к нам. Уоррен скосил на нее глаза, затем потянулся и снял с нее жемчуг. Он сделал это с большой ловкостью — мягким движением руки, украшавшей своими творениями королев и принцесс. Он ласкал жемчужины, будто ее тело, затем положил нитку на черный бархат в витрине и неожиданно подал нефритовое ожерелье мне. Оно оказалось тяжелым, как горсть миниатюрных пушечных ядер. Я надел его на шею Фатимы. Камни сверкнули и отразили наэлектризованные взгляды множества восхищавшихся ими людей. Я отступил немного назад, чтобы полюбоваться этим зрелищем: в ярком освещении ламп искрами переливались секс, деньги, паранойя и тысяча обоюдных обманов.

— Если честно, нефрит не твой камень, дорогая. — Уоррен достал портсигар, выбрал сигарету, вставил в мундштук, зажег, затянулся и отступил на шаг. Так он, должно быть, поступал с тысячью других женщин. Он снова сделался непроницаемым, и мне показалось, что Фатима на мгновение испытала страх. — Оно красиво, потому что все на тебе красиво. Но жемчуг тебе идет больше. Как вы считаете, детектив?

Я был вынужден согласиться. Мне нравится нефрит, но я еще не забыл потрясения от вида матовых жемчужин на шоколадной коже. И когда надел ей на шею другое ожерелье, понял, как не хватает того, прежнего. Эффект совершенно необычный, к нему невозможно привыкнуть. Отведите от объекта созерцания глаза, затем повернитесь снова, и у вас возникнет впечатление, что вы его видите в первый раз. Фатима счастливо улыбнулась, погладила нефритовое украшение и посмотрела Уоррену в глаза. Я заметил, как дрожала его рука, сжимавшая нефритовый мундштук.

— Хорошо, дорогая, — хрипло проговорил он. — Оно твое. Детектив, будьте свидетелем.

У меня отвисла челюсть. Но Фатима как будто нисколько не удивилась и, кивнув, словно получила обыкновенный подарок, понесла ожерелье в другой конец магазина. Не веря собственным глазам, я наблюдал, как она опустила его в черную сумочку от «Шанель».

— Удивлены? — спросил Уоррен. — Она может получить все, что захочет. Дорогая, что тебе нравится на этой витрине? Что-нибудь бесценное? Вся моя пещера Аладдина к твоим услугам. Я буду джинном.

Фатима прижимала сумочку к груди. Ее лицо помрачнело, и она лишь пожала плечами. Уоррен посмотрел на нее, что-то пробормотал, взял с витрины белого тигра и поднял выше, чтобы показать мне. У меня возникло странное ощущение, как будто он подслушал слова Кимберли: «Для того, кто хоть что-нибудь понимает, в нем таится адская угроза».

— Давайте спустимся в хранилище, — предложил американец и протянул мне тигра.

От удивления, что он доверяет мне такую драгоценность, я чуть не уронил статуэтку и с испугом на него посмотрел. Уоррен улыбнулся — видимо, ему понравилось мое благоговение. Я начал было сомневаться в подлинности вещи, но он прочитал мои мысли.

— Тигр настоящий.

Сжимая статуэтку обеими руками, как мать ребенка, я последовал за ним, и под взглядами Фатимы и кхмеров мы вошли в дверь в глубине галереи. Теперь я понял, что она вела к отделанному сталью лифту. Тишину нарушало лишь гудение электромотора. Оставшись в кабине одни, мы отвели глаза, как бывает с людьми в тесном, замкнутом пространстве, если только они не заговорщики и не любовники. Мы с Уорреном, разумеется, не были ни теми, ни другими. Тем более удивительно, что я ощущал его отчаянную тягу ко мне, призыв, почти молчаливую мольбу. Казалось, мы спустились в недра земли. Путешествие длилось дольше, чем я предполагал. Видимо, его хранилище находилось под самым нижним уровнем парковки.

— Смотрите, вот истинная витрина галереи. Профессиональных покупателей не интересует то, что я выставляю наверху. Я бы вообще не трудился демонстрировать тот товар, если бы не знал, что рано или поздно продам его какому-нибудь глупцу за непомерную цену. А вот здесь, внизу, знатоки могут найти для себя одну-две приличные вещички. Красота — это грандиозная гора, детектив, и мода в какой-то момент высвечивает только лишь одну ее сторону. Проходит время, и другая сторона начинает приковывать внимание, и вот тогда собиратели получают свой навар. Коллекционеры — самый прижимистый народ на свете, но с ними интереснее всего. — Серые глаза сверлили мой мозг. — Величайшее удовольствие в мире — это когда тебя понимают. Так? Но откуда взять таких художников, как мы с вами, чтобы поняли нас?

Я собирался протестовать, но решил сосредоточить свое внимание на этом сводчатом подвале. Он был намного просторнее, чем представлялось из галереи, и похож на лабиринт. Я подсчитал, что он занимал не меньше половины площади парковки и имел боковые проходы, тянувшиеся от задней до передней стены.

— Разум не в состоянии охватить такие сокровища, — произнес я на тайском — языке истинного благоговения.

— Позвольте мне помочь? — улыбнулся Уоррен.

Я не мог понять, почему ему льстит, что его коллекцией восхищается какой-то детектив из третьего мира. Для чего он пытается меня обмануть? Я вздрогнул, услышав, как закрылись двери лифта и загудел мотор. Уоррен, стараясь успокоить, положил мне на руку ладонь, но эффект получился обратный. Здесь, в подвале, я яснее чувствовал его странное настроение, ощущал его агонию.

— Детектив, вы меня понимаете?

— Думаю, что да.

— И каков ваш ответ на мою боль?

Моими устами заговорил Будда:

— Обладание требует великой жертвы, чтобы предмет не убил своего хозяина.

Уоррен что-то проворчал. Минуты бежали одна задругой, и мы принялись осматривать товар. Мы свернули в боковой проход, где стояли пять огромных каменных статуй Будды, явно украденные из Ангкора, а ярлычки сообщали, что это доисторические великаны. Уоррен остановился и закурил.

— Специальный агент Джонс достаточно сообразительна, но у нее нет такой глубины, как у вас. Я стал покупать любые предметы из Ангкора вскоре после того, как началась гражданская война. Будучи американцем, чувствовал себя в ответе. Пентагон нещадно разбомбил и дестабилизировал страну, а затем ЦРУ поддержало красных кхмеров, потому что они выступали против вьетконговцев. Но мы, американцы, жестоко проиграли. И поэтому уничтожили страну. Хотя не до конца. Эти древние королевства не исчезают вовсе — они реинкарнируются. Я хотел спасти кхмерское искусство, особенно из Ангкора, а единственный способ этого добиться — покупать, пока все не устоится. Теперь я за свой счет отсылаю все обратно. Сказать по чести, со времен «Тихого американца»^[41] ничего не изменилось — когда мы уничтожим целый мир, это будет сделано из лучших побуждений. А пока я, американец, перерожденный Азией, стараюсь что-то исправить. Вы мне верите?

— Да.

— Вот в этом вся разница. Джонс меня бы не поняла, не поверила бы, что я приличный человек. У американских копов нетерпимость к моральной неопределенности, иначе они бы не были американскими копами. Черт бы их побрал!

Шаг за шагом он вел меня дальше по коридору, набитому золотыми Буддами, миниатюрными алтарями, керамикой и резными деревянными статуэтками из Аютхаи. Тридцать футов стеллажей от пола до потолка с жертвенными сосудами, следующая секция — с керамическими фигурками; все восхитительное, бесценное, завораживающее. А я по-прежнему нес белого тигра.

Когда мы дошли до конца прохода, Уоррен взял у меня статуэтку и поставил на полку.

— Это самое ценное, что у меня есть. Определение «Стоит золотом столько, сколько весит» не что иное, как клише, которое необходимо пересмотреть. Я не продал бы его, даже если бы мне предлагали в десять раз больше. А теперь, детектив, объясните, почему я не сомневался, что тигр в безопасности в ваших руках.

Я скромно пожал плечами, а когда услышал, что на другой стороне подвала открываются двери лифта, встретился с американцем глазами. В хранилище появилась Фатима в сопровождении двух кхмеров. Теперь у обоих были «узи», а Фатима выглядела осунувшейся. Уоррен окинул ее отчаянным взглядом.

— Поскольку вы оказали мне честь и оценили мою прямоту, хочу вам отплатить, — рассеянно проговорил он, поманя Фатиму к себе.

Оба кхмера застыли на месте. Теперь я его заметил. Он достал его, когда я отвлекся. Ручка из сыромятной кожи и убегающие под стеллаж во мрак ярды и ярды кнутовища.

Когда Фатима подошла к нам, он нежно повернул ее к стеллажу и положил ее руки на полку примерно в двух футах над ее головой.

— Пожалуйста, не надо, — попросил я.

Уоррен не обратил на мои слова никакого внимания, расстегнул ее блузку, потянул вверх и, надвинув на плечи, обнажил совершенную спину и полоску бюстгальтера. Затем расстегнул бюстгальтер. Теперь ничто не мешало взгляду скользить по восхитительному позвоночнику Фатимы.

— Пожалуйста, не надо.

Он взял меня за руку и заставил провести ладонью вверх и вниз по ее спине, затем согнуть кисть и накрыть ее грудь.

— Познать любовь — для этого мужчине достаточно коснуться ее восхитительной кожи. Но продолжать любить — совершенно иное умение. Кто из нас не желал любви, которая податлива, как плоть Фатимы, и тверда, как камень? Кто из нас не испытывал на прочность любовь, пока она не давала трещину? Я говорю нечто странное?

Его лицо перекосила мучительная агония. Не требовалось быть ясновидящим, чтобы разглядеть темного демона во всей его красе.

— Хлещите вместо нее меня, — хрипло прошептал я.

— Не разочаровывайте меня, детектив, — злобно покосился на меня американец. — Все не так просто. — Он подал мне кнут.

— Нет.

— Но вы это сделаете намного нежнее, чем я. Обещаю, что и пальцем к ней не притронусь.

— Нет.

— Даже ради спасения жизни?

— Я не дорожу жизнью.

Повисло долгое молчание. Я ждал, что кхмеры вот-вот меня расстреляют.

— Хорошо, вы выиграли, — наконец проговорил Уоррен. Но я понял, что его слова обращены не ко мне, а к Фатиме. Она уже успела поправить бюстгальтер, но, повернувшись, чтобы отобрать у американца кнут, оставила блузку незастегнутой.

— Я же тебе говорила, — сказала она с невероятной злобой. — Он архат. Ты проиграл. Ставь на голову тигра.

Уоррен повиновался. Он весь дрожал, когда ставил бесценную вещь на макушку. Фатима отошла на десять шагов и размахнулась кнутом, зазмеившимся у нее за спиной, и я решил, что у нее маловато опыта обращения с подобными вещами. В секции, где хранились жертвенные сосуды, что-то звякнуло. Я посмотрел на Уоррена — он буквально изжевал себе губу. Просвистел кнут. Когда сыромятный жгут летел над моей головой, я инстинктивно пригнулся. Мне показалось, что Фатима совсем не целилась. Удар угрожал американцу, тот схватил тигра и сгорбился. Кнут вырвал клок ткани из пиджака, джемпера, прорвал рубашку и разодрал кожу, но Уоррен не выпустил тигра.

— Ты жульничаешь! — прошипела Фатима. — Кто разрешил тебе двигаться?

На этот раз кнут обрушился на держащие тигра руки. Уоррен и на этот раз не выпустил статуэтку. Но кожаный жгут обвился вокруг его кистей и вырвал шедевр. Тот разбился на тысячу осколков. Я застыл с открытым ртом, взгляд перескакивал с Уоррена на Фатиму.

— Он жульничал, — прошипела она мне. — Ты видел?

Мы с американцем присели, потому что кнут снова просвистел над нашими головами. Одним ударом Фатима опустошила полку с керамическими фигурками. Уоррен сгорбился, всхлипывая. Он опустился на пол, пытаясь собрать осколки.

Мне не дали времени обдумать это странное событие. Кхмеры подскочили ко мне и увели к лифту, а Фатима и Уоррен остались в хранилище. Я покинул галерею и оказался на берегу реки. Стоял жаркий воскресный день, повсюду слонялись и паслись у торговых прилавков туристы, гудели моторы плывущих вверх и вниз по течению лодок. Джонс, устроившаяся на заднем сиденье стоявшей на открытой парковке машины, при моем появлении с облегчением вздохнула.

Мы бесцельно ездили по улицам, пытаясь понять, что же произошло со мной в галерее Уоррена. Пробившись через сотню пробок, завернули в Паттайю, где пообедали в рыбном ресторане у моря. Кимберли наказала меня за то, что я с ней не переспал, пустившись критиковать тайскую кухню: чили в рыбе (разве можно почувствовать вкус, если весь рот так и горит огнем?). Затем мы вернулись в Бангкок, так и не разгадав загадку, если не считать замечания агента ФБР: ясно одно — Фатима каким-то образом завладела пленкой, о которой рассказывал Ямской. Стал бы Уоррен мириться со всем этим дерьмом, если бы в ее руках не было средства погубить его жизнь?

— А кхмеры, его телохранители?

— Думайте сами.

Спустилась ночь. Я захлопнул за собой дверцу машины и прошел через двор. Все утонуло в полутьме, кроме ярко освещенного нелегального магазинчика с парусиной. Его яркий свет выхватывал из мрака водителей мототакси — те, как и утром, развалились на своих раскладушках, успев обкуриться до полной одури. Я поднялся по лестнице к себе в комнату и увидел, что кто-то сорвал висячий замок. Воришки, как правило, не чтят меня своим вниманием, поскольку всем известно, что я хоть и коп, но у меня ничего нет. Такое случилось только однажды, когда во время очередной серии мыльной оперы у соседа сломался телевизор и он в полной уверенности, что у меня-то точно есть «ящик», вломился ко мне. Я стоял, смотрел на раскуроченный замок и гадал: неужели у кого-то еще забарахлил телевизор или дела приняли совсем паршивый оборот? Но мои враги не настолько глупы, чтобы вскрывать дверь, ждать в комнате и убивать меня в моем собственном доме. Мысль успокаивала, но у меня настолько расшалились нервы, что я не находил сил действовать, пока не услышал за дверью какой-то звук. Тогда я осторожно толкнул створку. В комнате царила темнота — я его не видел, но животное чутье сообщило о присутствии грузного тела. Человек шумно дышал. Я включил свет, посетитель заворчал и протер глаза. На матрасике валялись шесть пустых банок пива. Лежанка была для него узка, хотя он и выдвинул ее на середину комнаты. Человек собрался перевернуться на другой бок, но вместо этого проворно сел.

— Я тебе солгал, — сказал он с тягучим гарлемским выговором.

— Я знаю. Оставил мне пива?

Он повернулся, и я заметил прибавление в хозяйстве: ведерко для льда. Человек запустил в него руку и достал банку «Сингхи», с которой капал превратившийся в воду лед.

— Последняя. Хочешь принесу еще из магазина. Я подружился с хозяином и с ребятами на раскладушках. Похоже на Гарлем. Я их спросил: «Чего вы нанюхались, парни, — яа-баа или ганжи?» Но сам сразу понял: конечно, ганжи. От яа-баа такой летаргии не бывает. Мне предложили наркотики, но я отказался — сказал, не употребляю. Тогда предложили женщин, сколько угодно. Готовы были сесть на мотоциклы и привезти хоть с полдюжины. Я понимаю Билли. В этой стране ниггер чувствует себя как дома. Скажи, как ты узнал, что я тебе солгал? И о чем я тебе солгал.

— О причине, по которой ты здесь. Агент ФБР мне сказала, что в Париже ты пересаживался с самолета на самолет и менял авиакомпании, следовательно, намеревался приехать инкогнито. Если лететь рейсом одной компании, путешествие обходится дешевле. Вряд ли ты задержался в Париже, чтобы осмотреть Эйфелеву башню.

Ворчание.

— Так ты считаешь, что я здесь потому, что участвовал в делах Билли с наркотиками?

— Нет.

Молчание.

— Пойду-ка я куплю еще пива.

Он встал, заполнив всю комнату. А я вспомнил о статуе Будды в слишком маленькой пещерке. Мне пришлось посторониться, чтобы пропустить его к двери. Он вернулся с парой мотоциклистов, которые сгибались под весом упаковок с пивом и мешков со льдом. Элайджа полез в карман и достал новый замок с торчащими из него ключами.

— Извини, что испортил этот. Но здесь нет удобного холла, где можно подождать.

— Неважно. Как тебе удалось так аккуратно расправиться с замком? Я не заметил никаких следов на двери.

Он фыркнул:

— Пустяки. Сломал пальцами. Мускульная сила, дружок, еще способна иногда открывать двери.

— Что ты сказал? — переспросил я; меня внезапно поразил вид ведерка со льдом.

— Я обожал Билли, — продолжал Элайджа. — Наверное, потому, что Билли обожал меня. Мы почти не знали отца, поэтому пример он брал только с меня. Мы были неразлучны до тех пор, пока меня не отправили в исправительную школу — не заладилась сделка с героином. Мне было пятнадцать лет. Когда я вышел, мне назначили хорошего сотрудника службы пробации^[42] — черного, который прекрасно представлял, откуда я родом, и знал мою мать. Он мне сказал: «Ты ушлый парень, и котелок у тебя варит, но как быть с твоим младшим братом? Хочешь его погубить? Маленькому Билли не под силу расхлебывать такое дерьмо. Ты тянешь его в пекло, откуда ему не выбраться». Я недолго раздумывал над его словами, потому что понимал — он прав. И стал отдаляться от брата, хотя это разбивало мне сердце. Не могу сказать, что я пришел в восторг, когда он вступил в морскую пехоту, но почувствовал облегчение. Было обидно, когда он начал обращаться со мной свысока, показывать, как презирает то, чем я занимаюсь, но у меня словно гора с плеч свалилась. Это чувство не прошло, даже когда он перестал мне звонить. Я ощущал себя отцом, который устроил сына лучше, чем жил сам. И очень обрадовался, когда Билл снова начал мне звонить, словно десяти предыдущих лет вовсе не существовало. Мы снова стали приятелями. А с тех пор как он умер, я только и думаю, как бы расправиться с теми, кто это сделал. Переломать одного за другим о колено.

Было полтретьего утра. Мы выпили почти все пиво. Элайджа рассказал мне, как изготовляют героин, как организовывают сеть распространения и подкупают полицейских в Нью-Йорке. А также — какими должны быть пергаминовые пакетики (размер надо соблюдать очень точно: будет слишком большим, и обычный наркоман не осилит цену, маленьким — больше работы на свою шею. Только не вздумайте ставить на внутренней стороне свою метку, что-нибудь вроде золотых звездочек, иначе суд может расценить это как преступление организованной группы). Он рассказал мне все, что могло бы потребоваться, если бы я занялся наркотиками в Штатах, и наконец сообщил, зачем приехал в Таиланд. А пришел ко мне, чтобы все рассказать, потому что понял, что месть невозможна. Быстрее, чем ФБР, разобрался, в чем основное отличие Азии: мы играем по другим правилам, и нас — две трети человечества. Он явился ко мне, чтобы попрощаться.

Когда Элайджа тяжело поднялся на ноги, мне, чтобы последовать его примеру, пришлось прибегнуть к помощи стены.

Я испытывал великую любовь к этому гиганту с огромным сердцем, и она принудила меня накачиваться пивом с ним на равных. Ни разу в жизни я не напивался до такого изумления. Но еще я чувствовал благодарность зато, что он помог прояснить одну небольшую деталь, которая в ходе расследования неделями мучила меня и агента ФБР. На непослушных ногах я проводил его вниз, где был магазин и расположились, развалившись на раскладушках, мотоциклисты. Мы на прощание обнялись. Элайджа подошел к основательной пятисоткубовой «хонде». Парни восхищенно загоготали, когда он устроился на заднем сиденье и под ним просели амортизаторы. Водитель дал газ, и они растворились в ночи, а я поплелся обратно в свою пещеру. И там ценой нечеловеческих усилий набрал на мобильнике номер телефона агента ФБР. Джонс крепко спала, и ей потребовалось немало времени, чтобы поверить, что это я, а не тайский вариант грязных телефонных предложений. Но она полностью проснулась, когда разобрала, о чем я ей пьяно бормотал в трубку.

— Я все понял, когда увидел сломанный Элайджей замок, — заявил я с идиотской гордостью.

— То есть кобры находились в кофре, в то время как Брэдли считал, что везет из аэропорта обычный товар. А питон нужен был, чтобы открыть крышку?

— Им-менно…

— Но остается вопрос, как кобр накачали яа-баа.

— Их не накачивали. Упаковали в солому со льдом. Змеи впали в спячку. Лед растаял, змеи проснулись и захотели пить. Они утолили жажду водой из растопленного льда, в которой был яа-баа. Одуревшему от наркотика питону ничего не стоило сломать замки, — еле бормотал я. — Чертовски устрашающая картина.

— А как насчет двух мертвых змей, которых нашли вы? Тех, что забили до смерти?

— Поселенцы были вынуждены вытащить из машины кофр до нашего появления. Несколько змей остались в задней части машины, а остальные ползали по Брэдли. Тех, что были сзади, забили палкой или чем-нибудь еще. В таких кофрах каждые несколько месяцев поступал в деревню товар. Вот откуда у старины Toy материал на постройку хижины.

— То есть все происходило так: несколько доверенных поселенцев, несмотря на змей, извлекли кофр из «мерседеса», потому что если бы его нашли, это поставило бы под угрозу всю операцию. Понимаю. Но тот пьяница ничего подобного не говорил.

— Может быть, он не настолько туп. Может быть, ему втолковали, что говорить. Кто вообще сказал, что он пьяница?

Молчание. Я решил, что она изумлена моими блестящими сыскными способностями или тем, как я накирялся, — не могу сказать, что больше поразило меня самого.

— Без шуток. Отличная работа, напарник. Поговорим, когда вы проспитесь. Наверное, через недельку?

Стук в мою жалкую дверь. Кто-то окликнул меня по имени: «Сончай! Детектив Джитпличип!» Должно быть, я заснул на матрасике, так и не раздевшись. Жутко болела голова. Мне потребовалось двадцать минут, чтобы выползти из своей пещеры. В помещении без окон я терял чувство времени, особенно когда напивался до потери пульса. Солнечный свет резал глаза. Во дворе напротив магазина и мототаксистов стояла присланная полковником машина с мотоциклетным эскортом. Это был такой же «лексус», как тот, в котором меня недавно похитили, но за рулем сидел другой шофер.

Машину сопровождали четыре мотоциклиста, а дорожную полицию предупредили, чтобы нас беспрепятственно пропускали. Я удивился, когда понял, что мы направляемся в местный аэропорт, но поделать все равно ничего не мог. Единственным желанием было, чтобы они не пользовались с таким единодушным рвением своими проклятыми сиренами.

Меня твердо, но вежливо вывели из машины и проводили к конторке регистрации на рейс до Чанг-Май, где один из моих охранников достал из кармана билет первого класса на мое имя. Воспользовавшись удостоверениями, охранники прошли в зону ожидания и сели. И даже когда настало время посадки, они не оставили меня одного и довели до самого трапа. Полет длился полчаса, после чего меня встретила другая машина с доверенным водителем Викорна. К этому времени я окончательно протрезвел, и во мне не осталось ни грамма алкоголя, чтобы смягчить грызущую голову боль.

Я ни разу не бывал в доме босса в Чанг-Май и удивился, насколько далеко он находился от города: мы проехали вдоль реки Пинг примерно десять километров и только тогда оказались рядом с лучшей в мире недвижимостью. Такие дома время от времени выставляются на продажу, и объявления об этом размещаются в газетах. Усадьбы стоимостью в миллион долларов, с гаражами на пять машин расположены на лесистых участках в непосредственной близости от воды. Некоторые представляют собой восстановленные тиковые дома, другие имитируют тайский стиль, однако большинство подражают западной роскоши — виллам в Малибу или пригородах Лос-Анджелеса. Всеми ими владеют гангстеры.

Двухэтажный дом полковника с белыми стенами и окнами от пола до потолка стоял под размашистыми скатами крыши из красного гонта. Двое полицейских с рациями дежурили у автоматических ворот, которые открылись при нашем приближении.

Водитель вышел из машины и расслабленной походкой, словно после тяжелых дневных трудов возвращался домой, двинулся по гравийной дорожке. На пороге в свободной хлопчатобумажной рубашке, мешковатых черных брюках и старых кожаных шлепанцах показался Викорн, увидел, что я остался в автомобиле, и поманил к себе. Незначительные приметы — то, как он шаркал ногами и щурил левый глаз, — дали мне знать, что он пьян. Не иначе гульнул накануне.

Пока я дошел до двери, со мной остался один водитель. Он проводил меня внутрь, и мы оказались в большой комнате на первом этаже дома. Окно во всю стену выходило на старый деревянный причал в излучине реки, неподалеку от берега в маленькой тиковой лодчонке плыли два рыбака. Как на старинной картине: зеленые джунгли склонились вершинами деревьев к медленно текущей бурой воде, два рыбака шевелили веслами и забрасывали сеть — все так безмятежно, будто остановилось время.

Комната была настолько просторной, что мне пришлось искать в ней полковника. Он сидел в стороне в кожаном кресле, курил манильскую сигару и смотрел в окно. На кофейном столике стояла пустая бутылка из-под «Меконга». Я молча прошел по тиковому полу и опустился в кресло напротив. Итальянская обивка показалась мягкой, как кожа ребенка. Между нами на столе лежал допотопный армейский револьвер со стволом длиной примерно двенадцать дюймов. Викорн не смотрел на меня.

— Ты сердишься, Сончай?

— Вы мне солгали.

— He совсем. Я тебе ответил, что не знаю женщину, которая бы подходила под описание внешности Фатимы. Но Фатима не женщина. Во всяком случае, для такого консервативного человека, как я.

— Она была вашей связной в операции Брэдли по доставке яа-баа?

Он вскинул руки:

— Что мне оставалось делать? Надо было кого-то привлечь. Я сомневался, стоит ли нанимать фаранга, но в каком-то отношении в этом был большой смысл. Морпех из американского посольства вне подозрений, но насколько можно доверять иностранцу? Нужно, чтобы время от времени мне кто-нибудь доносил, что у него на уме. И я завербовал ее, как только мои люди согласились воспользоваться его услугами.

Я кивнул. Это мне было ясно.

— Но вот что выходит за рамки моего понимания: зачем вы приказали нам с Пичаем следить за Брэдли?

— Потому что знал, какими вы были. К тому времени я не сомневался, что она убьет Брэдли, и ждал, когда американцы потребуют тщательного расследования. Другие полицейские могли бы просто арестовать Фатиму. Но вы, истинные буддисты, не решились бы преследовать ее, зная, в чем дело. Я не хотел, чтобы в тюрьме ее допрашивали мои недруги. Однако ее сумасшедшая выходка со змеями застала меня врасплох. Поверь, я не ждал ничего подобного. Был готов, что она его прикончит, но не представлял, каким образом.

— Вы знали, что она его убьет? И отдали приказ нам с Пичаем из чувства сострадания? Ничего не понимаю.

Викорн прикрыл ладонью рот и рыгнул.

— Я старею, Сончай. Недавно снова говорил со своим братом. Больше полугода назад послал ему мобильный телефон. Он почти никогда его не включает, чтобы не мешал медитации, но время от времени звонит мне сам, если находит человека в соседней деревне, который мог бы зарядить ему батарею. В монастыре нет электричества. Он сказал, что по тому, какую я веду жизнь, мне вообще повезет, если я реинкарнируюсь в обличье человека. Увечный нищий — это самое большее, на что я могу рассчитывать. Но скорее буду кем-нибудь из животных или даже насекомых, например жучком. Ты его знаешь: мой брат не щадит чувств.

— Продолжайте.

— Когда я выяснил, что Уоррен и Брэдли задумали сделать с Фатимой, я попросил у брата совета.

— Как вы это поняли?

— С помощью той пленки, которую сняла русская мафия. Русские решили, что было бы неплохо пошантажировать Уоррена его слабостью к проституткам. А в итоге запечатлели убийство. Уоррен пришел в отчаяние. Он понимал, что его жизнь рушится. И попросил своего хорошего приятеля полковника Сувита заключить с русским и сделку. Урки ведут здесь дела и нуждаются в нас гораздо сильнее, чем мы в них, но Сувита не назовешь дипломатом. Ты же его знаешь. В итоге Уоррен в память о прежних временах обратился за помощью ко мне. Может быть, агент ФБР тебе рассказывала о наших прошлых делах? Переговоры о возвращении пленки вел я. Русские бандиты живут по понятиям, и у них есть своя особая честь. Если они утверждают, что у них всего одна копия, на их слова можно положиться. До этого я никогда не вел с ними дела, но они зарабатывают проституцией и провозят через Таиланд большое количество героина и поэтому хотят, чтобы мы были на их стороне. Уоррен правильно рассчитал, что переговоры от его имени должны вести мы. Им предложили такие деньги, что они замолчали. Уоррен заплатил за кассету три миллиона долларов плюс комиссионные за посредничество. Я видел запись. Но пленку отдавать отказался. Сувит пришел в бешенство, и Уоррен тоже. Но они ничего не могли поделать. Я сказал Сувиту: «Слушай, пленка нам пригодится, чтобы держать Уоррена на крючке. Пока она у нас, американец будет делать все, что мы ему скажем». — Викорн взмахнул рукой. — Однако потом я переговорил с братом, и он, как всегда, спутал все мои мысли. И еще эта запись: то, что делали Брэдли и Уоррен, — это очень по-европейски, невероятно жестоко и совершенно не по-тайски. Мы убили много мужчин, ты и я, но, насколько я могу припомнить, ни одной женщины. И что из того? Мы просто отправляли их в следующие жизни немного раньше, чем предполагалось, и, как правило, без боли и страданий.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что не мог им позволить сделать то, что они задумали, даже с этим мальчиком-проституткой.

Я все еще не мог его понять и, наморщив лоб, решил, что это алкогольная отрава блокирует мои мыслительные функции.

— Тогда я решил посвятить в свою проблему брата и попросить его совета. Но о пленке не сказал, он о ней ничего не знал. Брат день медитировал, затем позвонил мне. Его вердикт был изящным, ясновидящим и решительным, как сам буддизм. И заключался в одной-единственной фразе: «Передай пленку ей». Можешь называть меня суеверным стариком, но я отдал ей кассету. Это случилось за несколько дней до того, как она убила Брэдли при помощи змей. Разумеется, она все поняла, когда увидела бедную русскую с золотым стерженьком в пупке.

Я смотрел на него, едва сдерживая улыбку.

— При помощи пленки она верховодит над Уорреном? И заставила его приехать в Таиланд?

— Да. Мы все ее недооценили. Признайся, что это истинное правосудие по-тайски.

— А как быть с телохранителями Уоррена? Кхмерами?

Викорн презрительно хмыкнул:

— Она всегда имела над ними власть. Уоррен и Брэдли наняли их в панике, когда прижали русские. Но каким способом Брэдли мог с ними общаться, если не при помощи Фатимы? Эти животные говорят лишь по-тайски и на кхмерском. Да, Уоррен знает тайский, но он не всегда здесь. А они не доверяют фарангам. Родичи Фатимы — выходцы из джунглей, поэтому ей не чужд образ мыслей этих дикарей. Уоррен и Брэдли не заметили опасности, потому что недооценили Фатиму. А она мало-помалу стала для этих кхмеров божеством. Со времен гражданской войны и смерти Пол Пота они все словно потерянные. Для них Фатима — словно возврат в былые дни с их шаманами и апокалипсическими видениями, к тому же она снабдила их мотоциклами «харлей-дэвидсон» и автоматами «узи». Стала Пол Потом, Санта-Клаусом и богиней смерти в одном лице.

Мозг любит истину. Как только все части мозаики выложены на стол, он работает вовсю, чтобы установить связи.

— Два дня назад она и Уоррен пригласили меня в галерею, и я наблюдал, как она разбила самую ценную из его нефритовых статуэток. И еще массу всего другого.

— Она с ним играет. Не знаю, что у нее на уме. Она кошка, а он мышь. Она наслаждается своей ролью — ведь они поменялись местами. — Викорн не спеша поднял голову и посмотрел на меня из-под полуопущенных век. — Она играет со всеми нами. Интересное дельце?

— У вас есть какие-нибудь соображения?

— Абсолютно никаких. Не представляю ее планов. Я всегда держался от Фатимы на расстоянии вытянутой руки. Она мне требовалась лишь для того, чтобы доложить, что товар благополучно прибыл и направлен в город. Брэдли был дураком, если считал, что за ним не следили. Стоимость некоторых партий доходила до двадцати миллионов долларов. Я уже не говорю о нефрите. — Полковник помолчал и почесал нос. — Мне вообще-то вовсе не нравится торговля, но надо же как-то взбадривать наших людей.

— Как она устроила дело со змеями?

— Фатима из народности карен. Ее соплеменники постоянно продавали китайцам этот опасный товар, а те требовали, чтобы змеи были свежими. Карен научились переправлять рептилий живыми. Фатима просто-напросто сказала, что ей требуется, и заплатила за работу. — Викорн вскинул руки. — Она неуправляема, но при помощи той пленки командует Уорреном. Какой смысл его убивать, если он ее раб и она его медленно уничтожает?

— А через Уоррена она управляет вами? Я видел вас несколько дней назад в «Бамбуковом баре».

— Вот как? — Старик бросил на меня косой взгляд.

— Доктор Суричай тоже был там.

Викорн кашлянул, не сводя с меня глаз.

— Фатима хочет сделать с миром то же, что мир сделал с ней. Вопрос не в том, чтобы убить Уоррена — не он сотворил этот мир. Понимаешь? Теперь, когда она контролирует Уоррена, она контролирует всех. Меня пригласили, и я побежал слушать, как она поет. Уоррен позвал — упрашивал чуть не на коленях, потому что так захотела Фатима.

— Весь этот сыр-бор только для того, чтобы затащить вас в джаз-клуб, где она поет «Прощай, черный дрозд»?

— Ты бы понял, если бы не был таким безобразно святым. У нее первый раз в жизни появилась возможность подняться выше других, она верховодит миром. Она — императрица, люди спешат выполнить любую ее прихоть. Ей доставило огромное удовольствие видеть, как я прискакал по ее команде.

Викорн подался вперед и повернул револьвер так, что рукоятка смотрела в мою сторону, а ствол — в его.

— Убей меня, если хватит духу. У тебя есть право — моя вина в том, что погиб твой напарник.

Я обернулся на мягкие шаги. У этой молодой женщины черные волосы были коротко острижены, почти под мальчика, в каждом ухе по три серьги. Она носила джинсы и черный топик на завязках, который не скрывал изящной татуировки — цветка хризантемы над правой грудью. Сначала я решил, что это одна из его дочерей, но потом вспомнил слух, что такая татуировка есть у Да — четвертой mia noi, младшей жены полковника. Она скользнула взглядом по гигантскому револьверу, поклонилась мне и, отметив степень опьянения мужа, презрительно фыркнула и довольно резко спросила, что нам подать — чай или спиртное. А если ничего не надо, она бы хотела, чтобы шофер Викорна отвез ее в город, где у нее назначена встреча с подружкой. Полковник раздраженно разрешил ей воспользоваться машиной и водителем, и мы проводили ее взглядом, пока она шлепала босыми ногами к двери. Полковник сделал неопределенный жест рукой.

— Ошибка. Я динозавр, Сончай. Проглядел, как изменилась наша страна. В прежние времена, когда брали в дом mia noi, все, что требовалось, — кормить ее и ее семью и подарить ей одного-двух детей. А теперь, — он покачал головой, — ей требуется самосовершенствование: я плачу за уроки у парикмахера, стилиста, за бесконечные занятия аэробикой и новейшие интернет-программы. Заявляет, что дома сходит с ума от скуки и намерена завести свое интернет-кафе. Такое впечатление, что ей вовсе не хочется иметь детей. Говорит, что мы заключили с ней сделку, своего рода договор: она отдает мне свое тело всякий раз, когда у меня хватает на это сил, она остается мне верной, а я взамен финансирую ее. Эта женщина — живое слияние Востока и Запада.

— Сделка не из худших.

— Понимаю. Но куда подевалась романтика? Она меня даже не боится. Видел, как она посмотрела на револьвер? Словно хотела сказать: «Старикан опять играет в свои игрушки». А вчера заявила: «Будешь вечером заниматься со мной сексом, или мне можно посмотреть футбол?» С каких это пор наши женщины помешались на футболе?

— Уже давно. Могу засвидетельствовать, что многие из них предпочитают футбол сексу.

— Она самая честолюбивая и наименее довольная из всех моих жен. Неужели эмансипация — это когда женщина испытывает постоянное чувство неудовлетворенности? Что это за мир? Мне что-то не хочется больше в нем маяться. Так ты отправишь меня в следующую инкарнацию или нет?

Когда я потянулся за револьвером, Викорн напрягся, но не двинулся с места. Я проверил барабан — патроны были на месте. Выходит, он не шутил, всерьез хотел, чтобы я его убил.

— Решил, что я валяю дурака?

— Нет. — Я защелкнул ствол и положил револьвер на место. — Но есть по крайней мере один человек, который усомнится, что оружие было заряжено, когда я стану рассказывать эту историю.

— А откуда тебе знать, что патроны не холостые? Ты, дружок, слишком много времени провел с агентом ФБР и сам стал мыслить по-американски. Честь есть честь.

Он зажал револьвер в трясущихся руках и нажал на спуск. Пуля проделала в окне дыру, на грохот со всех четырех сторон сбежались телохранители. Не выпуская оружия из рук, полковник мотнул головой, отсылая их обратно. И с громким стуком положил револьвер на стол. У меня в ушах все еще отдавалось эхо выстрела, на пробитой панели окна появилась трещина в виде молнии, на пол со звяканьем сыпались осколки. Не могу сказать почему, но этот случай только укрепил мою любовь к боссу.

— Не понимаю, с какой стати я построил дом в стиле белых. В юности я увлекался Западом. Зато теперь понимаю, как сильно мы обманулись. Взгляни на это идиотское окно! Какому придурку пришло в голову соорудить в тропиках стеклянную стену? Куда лучше маленькие окна со ставнями, высокие потолки, тиковые стены и минимум света — возникает ощущение пространства, где можно жить и дышать.

Викорн отвернулся и, разглядывая рыбаков, слегка наклонил голову. Я отчетливо слышал его мысли: он разговаривал с братом и признавался, что куда лучше вести образ жизни простого рыболова. А брат советовал ему не путать сентиментальность с нирваной. Викорн снова обратил на меня внимание и беспомощно скривил лицо.

— Слышал? Он совершенно безжалостен. Не дает ни на чем успокоиться.

Полковник тяжело поднялся из кресла и поманил меня за собой. Мы оказались в маленьком домашнем кинотеатре, где перед гигантским телевизионным экраном стояли штук двадцать кресел. Он велел мне сесть, ушел минут на пять и вернулся с видеокассетой.

— Я, естественно, сделал копию.

Полковник наклонился с таким усилием, словно был старше лет на десять, вставил кассету в проигрыватель, и в ту же секунду на экране появилось черно-белое зернистое изображение — белая блондинка славянской наружности. На ней были джинсы и облегающая майка. Женщина оживленно улыбалась, явно стараясь привлечь внимание кого-то, кто оставался вне поля зрения объектива. Она кивнула в ответ на какую-то фразу и принялась раздеваться. Первой исчезла майка, открыв черный бюстгальтер и золотой стерженек, наискось пронзающий пупок. Женщина коснулась его пальцами и, сложив губы буквой «о», облизнула их кончиком языка. Нагнулась вперед и расстегнула бюстгальтер. Поводила торсом так, что затряслись груди. Но затем нахмурилась и снова послушно кивнула — стало ясно, что зрители остались недовольны. Джинсы она расстегнула с более серьезным выражением лица. Теперь на ней остались только стринги. Однако и это показалось зрителям недостаточно эротичным. Немного растерявшись, она сняла и их и, голая, не спуская ладоней с бедер, ждала дальнейших приказаний. Удивленно подняла над головой руки и на несколько секунд застыла в такой позе. Явно демонстрируя пупок.

Викорн остановил пленку и насмешливо посмотрел на меня. Если не считать цвета кожи, женщина фигурой удивительно напоминала Фатиму. Полковник снова нажал на кнопку воспроизведения. Повинуясь приказу, блондинка опустила одну руку и стала соблазнительно поглаживать золотой стерженек: то вдоль, то вокруг, изображая своеобразную комбинацию мужской и женской мастурбации.

Потом легла на стоявшую позади нее кровать, вытянулась во весь рост, и вновь доминирующей деталью на экране стал золотой стерженек. Язык жестов ясно свидетельствовал, что как только она прекращала его ласкать, сразу же получала от клиентов замечание. Но вот она перевернулась на живот, и в ту же секунду две гигантские черные руки схватили ее запястье и прикрутили лентой к металлическим прутьям в голове кровати. Другим запястьем занялись белые руки с филигранным браслетом, привязав его с противоположной стороны. Женщина полузакрыла глаза, убедительно изображая страсть. Теперь камера снимала только ее лицо и верхнюю часть тела. И о том, что с ней совершали половой акт, можно было судить только по ее мимике. Вдруг выражение лица изменилось. Я понял, что она испытала сильное физическое потрясение, и после первого удара кнутом на щеку брызнули капельки крови. Я крикнул Викорну, чтобы он остановил магнитофон.

Телевизионный экран погас. Полковник посмотрел на меня с пьяным любопытством:

— Брат много рассказывал мне о вас с Пичаем. Говорил, что вы во многих отношениях одаренные люди. Твоя проблема в том, что ты лишен индивидуальности. Способен быть кем угодно, но только в течение короткого периода времени. Кто ты сейчас? Жертва?

— Фатима, которая в первый раз смотрит эту пленку, — ответил я, устыдясь своей слабости.

К моему удивлению, полковник обнял меня за плечи.

— Все в порядке?

Я помолчал и сказал:

— Я должен вынести ей приговор?

Вопрос еще сильнее состарил полковника. Шея под волевым подбородком сделалась дряблой. Теперь я видел в нем хитрую доисторическую рептилию. Вот оно — истинное наказание. Не возрождаться в облике животного, а вечно изворачиваться, потакая собственной алчности.

— Полагаю, что так, — устало ответил он.

— Не хотите помочь?

— Каким образом?

— Китайцы.

Он кивнул и схватил меня за руку.

— Все зависит от них. Если они решат защитить своего человека, нам конец. Фатима вывесит запись в Интернете и вовсе сорвется с катушек. Ее лишили всего человеческого, ей нечего терять. Кхмеры вступятся за нее, им тоже нечего терять. И учинят кровавую баню.

Стоявший у двери Викорн напоминал сморщенную жабу. Беспомощный жест — затем он снова схватил меня за руку, и его глаза блеснули новым светом.

— Ювелир — больной человек, но в то же время он гений. Надо было видеть его в период расцвета. Чиу-чоу его обожают. А у меня откуда все взялось? Из Китайского квартала, если ты не знал. Мы, тайцы, годимся лишь на то, чтобы трахаться, драться, пить и умирать. Так учили меня Уоррен и его китайские друзья. — Полковник надолго замолчал. — Отличные были деньки. Горы Лаоса — истинное обиталище Будды. Зеленые, плотно окутанные туманом. Мы взмывали вот так, — взмах рукой, — пока не поднимались на шесть, восемь, десять тысяч футов. Воздух делался разряженным и ледяным. Пат запускал чертову пленку с «Полетом валькирий». Тогда я впервые понял, что фаранг способен любить тайца. Мы дважды падали, весь самолет был в дырках от пуль. Я обмочил штаны. Но американский летчик оказался настоящим суперменом. Мы умудрились вернуться в Лонгтьен. Гмонги тоже были что надо. Разве кто-нибудь способен понять невинность торговли опиумом? Уоррен был добр к гмонгам — убедил своих друзей чиу-чоу платить им хорошие деньги. Что ты на это скажешь? Даже он в те времена обладал честью.

Полковник сгорбился и вернулся домой.

«Проблема не в том, кто это сделал, так? Проблема в том, как она поступит дальше».

Пока агент ФБР была со мной, этот вопрос не давал покоя нам обоим, словно мы рассчитывали на ясный финал, который так обожают на Западе. Чтобы все точки были расставлены над i. Но по крайней мере этот бой Уоррен выиграл, и вчера вечером мне пришлось ехать в аэропорт провожать Кимберли. Мы чувствовали одновременно и нежность, и грусть. Расставаясь, она говорила:

— Я буду по тебе скучать, Сончай.

— Я тоже, — ответил я, сделав такие же умоляющие глаза, но втайне жалея, что ее продвижение по Восьмеричному пути оказалось не таким успешным, как я рассчитывал.

Джонс, разумеется, вернется. А пока «как-Фатима-поступит-дальше» превратился в один из открытых тайских вопросов, на которые ответ получают не обязательно в этой жизни. Если бы не мое американское нетерпение, не знаю, как бы я поступил, — наверное, вообще бы опустил руки. Вынести ей приговор? Полковник этого не хотел, да и меня мысль, что подлое убийство останется неотмщенным, не приводила в бешенство. Разумеется, я не мог забыть Пичая. Но убила ли она его в привычном смысле слова? Мы все понимали, чьих это рук дело. Так как же следовало поступить с реальным убийцей, этим архетипом западного мужчины? И еще были мои ночные общения с духовным братом, о которых я пока не рассказывал. Его нисколько не интересовало, какие причины послужили уничтожению его химического тела, и по зрелом размышлении он был только рад от него избавиться. Существует множество способов связаться с человеком по ту сторону мира, и Пичай разговаривал со мной, когда я оказывался в сумеречном состоянии между явью и сном.

Был момент, когда я решил, что выбор за меня совершат Соединенные Штаты Америки. Пока я хандрил, меня пригласили — точнее сказать, вызвали в американское посольство на Уайрлесс-роуд. Проходя мимо своего дружка, охранника у ворот, я не мог не заметить, что ко мне относятся уважительнее, чем в прошлый раз, и с примесью явного интереса. Моя старинная знакомая Кэтрин Уайт объявила, что я иду не к официальному представителю ФБР, а — тут она окинула взглядом мое лицо, стараясь понять, насколько я проникся оказанной мне высокой честью, — в кабинет самого посла. Мы быстро миновали ту часть здания, где принимают королей и принцев.

Посол и ее помощница оказались женщинами и, если не считать этнического происхождения, принадлежали к одному и тому же типу: обеим около пятидесяти лет, длинные руки, порывистые движения и предполагавший повиновение голос. Посол была белой, ее помощница черной. Я пришел сразу после напоминавшего побоище разноса и почти воочию увидел валявшиеся на ковре погубленные карьеры агентов. Нейп стойко продержался до конца собрания, осознавая скудость выбора, а Розен выглядел подавленным. Все стояли вокруг стола, который был больше двуспальной кровати. Сидела одна госпожа посол. За ее спиной у окна на наклонном стержне висел американский флаг, а за стеклом раскинулся напомаженный сад. Сбоку стояла помощник.

При моем приближении посол изящно поднялась, пожала мне руку, и Розен нас представил. Я подумал, что ее вежливость — форма упрека остальным.

— Полагаю, вы в курсе главной повестки дня, детектив?

— Видимо, речь идет о том, что исчез мистер Сильвестр Уоррен?

— Именно. Я уже получила факсы, телефонные звонки и электронные письма от двух сенаторов, звонили из Белого дома, поступил срочный факс от его адвоката и еще что-то от его сотрудников. — Взгляд на часы, затем на помощницу. — В полдень я принимаю королеву, затем лечу в Токио. Поэтому оставляю все на вас. Продолжайте здесь, нет смысла переходить в другую комнату. Извините, что вынуждена вас покинуть именно тогда, когда вы пришли, детектив. Смею надеяться, что вы нам поможете. Сегодня утром в разговоре по телефону ваш начальник полковник Викорн очень хорошо о вас отзывался. Уверил меня, что вы найдете пропавшего. — Посол скользнула взглядом по моему лицу. — Это первоочередная задача. — Последний кивок помощнице, и посол вышла из кабинета через дверь рядом со своим столом.

— Что ж, — начала помощник посла, — полагаю, мы можем сесть.

Мы отошли в сторону и устроились на стульях и диванах вокруг кофейного столика.

— Позвольте для нашего гостя повторить основное из того, что сказала посол. — Она пристально посмотрела на меня и подняла два пальца. — Существует две вероятности, детектив: или это терроризм, или нет. В нашем распоряжении всего несколько часов, чтобы решить этот вопрос. С одной стороны, Сильвестр Уоррен, ежемесячно бывающий в этой стране, — уважаемый человек. Он водит дружбу с президентами и влиятельными людьми государства, и не исключено, что известен в Юго-Восточной Азии не меньше, чем в самих Соединенных Штатах. А может, и больше. В этой стране достаточно большой процент мусульманского населения. К югу находятся Малайзия и Индонезия, где самое сильное в мире влияние мусульманства и достаточно большое количество экстремистских группировок. Границы прозрачные, проникнуть может любой — хоть сушей, хоть морем. Не мне вам говорить, что происходит, когда люди начинают налаживать связи. Вы улавливаете суть дела, детектив? Тут область как дипломатии, так и судебного следствия. Вот почему у нас есть юрисконсульты в обеих отраслях, которые иногда пересекаются, и мы хотим, чтобы нас предупреждали, если случаются подобные вещи. — Она поджала губы и обвела взглядом присутствующих.

Это была суровая американская несгибаемость, в которой я совершенно ничего не смыслил. Подразумевалось, чем сильнее ожесточение, тем больше вероятность, что проблема будет решена. Но какая проблема? Потребовалось немного времени, чтобы распознать, что мы разыгрываем все тот же хорошо известный мне фарс. Похоже, законы бюрократии ничем не отличаются от физических: и те и другие одинаково действуют в любом уголке Земли. Я все понял: меня позвали в посольство ради проформы. Последует детальный отчет, как вслед за тревожным исчезновением Сильвестра Уоррена сама посол и ее помощник встречались с детективом Джитпличипом. И поскольку, ко всеобщему удовлетворению, было установлено, что факт терроризма не подтвердился, посол предоставил местным властям вести расследование в сотрудничестве с официальными представителями ФБР. А тем, в свою очередь, было твердо указано на недопустимую халатность, выразившуюся в том, что агенты не смогли уберечь важную персону — гражданина США. Наряду с официальным отчетом подготовят секретный меморандум, где будет отмечено, что Уоррен является преступником и скорее всего погиб в Юго-Восточной Азии и больше не служит угрозой для американской державы и граждан США.

— Мы относимся к этому делу очень серьезно, — медленно произнес я на случай, если кто-то захотел бы меня процитировать.

Помощник посла была сообразительной женщиной и на удивление мило мне улыбнулась.

— Мы рады это слышать, — также медленно проговорила она.

— Мы удовлетворены, что в этом исчезновении не просматривается террористический след.

Розен едва заметно усмехнулся, а Нейп до глубины души удивился, что иностранец понимает правила игры.

— Могу вас в этом заверить, — подтвердил он, искренно посмотрев помощнику посла в глаза.

В принципе на этом можно было бы все закончить, но совещание длилось слишком недолго и требовало некоторого продолжения. И тут на меня накатило настроение повыпендриваться. Оно быстро прошло, но разум успел поддаться соблазну.

— Таиланд — буддистское общество, оно готово отстаивать интересы граждан и их права. Но богатые страны должны сознавать, что у нас не всегда достаточно средств, чтобы отвечать высоким стандартам в деле охраны закона, которые, если говорить откровенно, являются роскошью тех, кто первым подошел к индустриализации.

Помощник посла моргнула, но в следующую секунду все поняла.

— Могу я процитировать ваши слова?

— Разумеется.

Она кивнула Розену, а тот Нейпу. Джек достал шариковую ручку.

Теперь совещание было окончено. Все пришли в восторг от того, что местный коп так виртуозно владеет благородным искусством защиты собственной задницы. Нейп настоял на том, чтобы проводить меня до самых ворот.

— С ним разобралась та красотка, не так ли? Интересно, что от него осталось после того, как она сделала свое дело. Большой палец руки и пара коленных чашечек?

Я пристально посмотрел на него и подозвал мототакси. Дома скатал косячок и закурил. На мобильном телефоне высветилось время — было 12.56.

Ожидание дается тяжело только тем, кто подвержен обману времени. Травка в этом смысле, конечно, помогает. Шли недели. Джонс трижды звонила из Штатов, и каждый раз по воскресеньям. Одиночество для белых — иссушающий недуг. Рано или поздно агент ФБР поймет, что единственное лекарство от него — Таиланд. Ощущение, что я каким-то образом следую по стопам матери, тревожило, но я не поддавался. Предстояло еще многое сделать. Бар Нонг уже открылся, правда неофициально, но взял очень хороший старт. Надо было проверять счета, ходить на совещания и заказывать продукты. А потом мне позвонили.

Голос доктора Суричая звучал по телефону официально и строго — никаких врачебных ужимок и модного разнузданного тона. Так он, наверное, докладывал у директора госпиталя, когда обсуждался финансовый баланс. Он сказал очень немного, у меня сложилось впечатление, что, будь его воля, он вообще бы не стал звонить. По просьбе своего пациента он приглашал меня к себе домой: строение номер тридцать по улице Сукумвит, что совсем недалеко от торговых рядов «Эмпориум».

Это было скорее имение, а не дом, с автоматическими воротами и собственной охраной. В дополнение к охранникам дом окружало с полудюжины хорошо одетых китайцев, мрачных и настороженных. Когда я приблизился, один из них что-то гаркнул остальным. Как я решил, приказал на диалекте чиу-чоу не хвататься за топорщившееся под пиджаками оружие. Горничная провела меня внутрь и открыла дверь в большой салон, где я устроился на диване и стал ждать. Вошел Суричай в канареечно-желтом кардигане без рукавов и в свободных брюках. В руках он держал лист бумаги с тайским текстом и с изящной подписью на европейском языке. Я внимательно его прочитал и, не слишком удивившись, вернул, кивнув. Сложилось впечатление, что соперничающие стороны достигли чисто восточного соглашения, которое было бы невозможно на бедном на выбор Западе.

— Меня попросили, чтобы я позаботился о нем как о пациенте у себя на дому. Он явно не хотел оставаться на людях. Пришлось привезти из госпиталя множество всякого оборудования. А теперь по какой-то причине он пожелал встретиться с вами. Такого рода вещи способны вызвать кардинальные изменения личности. Он решил, что вы единственный в мире человек, способный его понять. Он что, ваш близкий друг?

Резкость Суричая раздражала меня, и я не потрудился ответить на его вопрос.

— Он заключил сделку с Фатимой?

— Заключили его приятели. Эти чиу-чоу, которые наводнили мой дом. Вы представить себе не можете, насколько средневековым может показаться образ мыслей китайцев. Совсем отсталые люди. И настолько же несовременно они решают сексуальные проблемы своего друга Уоррена — просто, но при этом очень радикально, я бы сказал, в духе Запретного города. Фатима поставила их в затруднительное положение. По их мнению, позволить ей убить своего человека — дурно, это означает, что у них не хватило власти его уберечь. Но если они попытаются его спасти, Фатима покажет фильм по Интернету и все равно расправится с ним. А еще, не исключено, развяжет руки своим кхмерам. Судя по подписи, это был компромисс, на который согласился даже Уоррен. В противном случае ему пришлось бы умереть. Фатима сдалась, после того как он перевел на ее имя больше половины своего состояния. Теперь она, должно быть, самая богатая женщина в Таиланде. И самый богатый транссексуал в мире. Придется пережить и это. Я прооперировал его только вчера, и он еще очень слаб, но, как я заметил, главное — это изменение личности. Он совершенно нестабилен психически. Впрочем, увидите сами. — Доктор Суричай помолчал. — Сразу после операции он испытал сильный шок, и мне пришлось накачать его транквилизаторами, иначе он бы скончался. Но даже после этого у него пару минут отсутствовали жизненные функции. — Врач внимательно посмотрел на меня, стараясь понять, насколько я сознаю, о чем он говорит. Но я понятия не имел, на что он намекает.

На стенах необычно широкого для частного дома коридора я с удивлением увидел подлинные картины маслом, изображающие Крунгтеп XIX века. Мы повернули налево и вошли в позднюю пристройку — солярий из стали и стекла. Но виду на сад мешали длинные, до пола, шторы. Лицо на подушке было едва узнаваемым — не потому, что сильно изменились черты. Тот, кто теперь обитал в этом теле, почти ничем не напоминал прежнего владельца. Я, как познающий Восьмеричный путь, с интересом наблюдал трансформацию. Новая личность унаследовала старое тело и груду совершенно незнакомых ей воспоминаний, в которых еще предстояло разобраться. Более слабый духом не перенес бы нервного срыва, но этот человек казался только до крайности растерянным. Он слабым кивком пригласил меня сесть рядом.

— Добро пожаловать, дружок. — Это было сказано по-тайски. Я остолбенел: это был голос Пичая. Человек улыбнулся и продолжил по-английски: — Все в порядке. Просто я все еще в сумеречной зоне. Твой товарищ тебя приветствует. Он очень талантливый. Здорово, правда? — Внезапно у него из глаз хлынули слезы. — Здесь лежит самонадеянный глупец, попытавшийся трахнуть Восток. Детектив, ты знаешь, кто это сказал?

— Нет.

— Киплинг, поэт другой англосаксонской империи. Господи, избавь нас от слепоты, — продолжал он, плача. — Помилуй нас. — Он взял меня за руку. — Взгляни на мою жизнь. — Резкий взмах ладони.

Я только сейчас обратил внимание на расставленные в комнате сокровища. Здесь были всадник на коне на гипсовом цоколе и другие бесценные предметы из коллекции Уоррена, включая вывезенные из Запретного города нефритовые украшения. Я лишний раз убедился, что нефрит, куда бы его ни поместили, лучится как никакой другой камень. Уоррен — если его можно по-прежнему так называть — надавил правой рукой на выключатель, загудел электрический мотор. Шторы с торжественной медлительностью раздвинулись и открыли потрясающий вид на сад, где пышно цвели гибискусы, бугенвиллеи, рододендроны и раскинули воздушные корни удивительные деревья бодхи, где возле чаши для цветов стояла деревянная скамья, а клумбы так и взрывались яркими красками.

— Видишь?

Я подпрыгнул, потому что, воспользовавшись телом Уоррена, снова заговорил Пичай.

— Вот его душа: там, по другую сторону стекла. Внутри только камень. Таков твой фаранг.

— Он отсек мой член. Поэтому я совершила с ним то же самое, — теперь сквозь зубы шипела Фатима.

Кровь похолодела у меня в жилах, по спине прошел озноб, но человек на кровати не находил ничего странного в присутствии других гостей.

— Знаешь, что в самую последнюю очередь узнает вознамерившийся обмануть Восток фаранг? — спросил он голосом Уоррена. — Что сам с первой минуты обманулся. С самого начала. Вся штука в том, чтобы объявить об этом, когда уже слишком поздно. — Он схватил меня за руку. — У вас больше терпения, больше истории, больше хитрости, больше магии. Солнце восходит за двенадцать часов до того, как появится у нас. Как мы могли рассчитывать взять над вами верх?

— Он хотел обрабатывать людей, как драгоценные камни, — бросила Фатима. — Посмотрим, кто теперь купит его самого.

— Имей сострадание, — призвал ее Пичай.

— К черту! — обозлилась Фатима.

— Стоит слишком погрузиться в Запад — и можно превратиться в камень, — объяснил Уоррен. — Все очень просто. Рано или поздно начинаешь тем или иным способом торговать людьми. А если продаешь людей, почему бы их не изменять? Ах, эта демоническая красота человеческого тела! Кто устоит перед соблазном шлифовать ее, подобно нефриту, если обладаешь для этого властью? Переступишь черту, даже не заметив. Америка — континент смерти. Это было известно на протяжении тысяч лет. Я был всем в великой космической лотерее: женщиной, мужчиной, вором, принцем и рабом и слишком долго оставался на земле. Тело — всего лишь материя, но она разлагает дух. Думаешь, я один такой? Нет, детектив, дьявола нелегко побороть. Соблазн невероятно велик. Я хотел создать совершенную форму и раствориться в ней, но формы успевали растворяться намного раньше. Такова правда, принимай или нет. — Он быстро покосился на меня, но чьи это были глаза в этот раз? — Воплощать дизайнерскую идею в бросовом людском материале. Ты считаешь, Америка способна устоять перед этим, когда расстанется с периодом детства и достигнет отрочества?

Когда открылась дверь и в комнату вошел Суричай, я бросил на него беспомощный взгляд. Он понимающе кивнул:

— Говорит голосом Фатимы? Безумие? Вероятно. Не берусь объяснить это явление — во всяком случае, понятиями западной науки. Но уверен, что у медитирующего человека на этот счет имеются собственные суждения. Он говорит еще одним голосом, на народном тайском — причем лучше, чем знал язык сам. Кто это?

— Мой покойный брат, — прошептал я.

Врач пожал плечами:

— Фаранги бы не поняли, но для нас в этом нет ничего невероятного. А теперь оставьте его. Я вам уже сказал, что он очень слаб. Если хотите, приходите завтра.

Когда мы покидали комнату, у Уоррена из глаз катились слезы. В коридоре я задержался.

— Следующий шаг будет, или вы оставите его в таком виде?

— Вы подразумеваете восстановление? Все зависит от Фатимы. — В ответ на мой удивленный взгляд Суричай продолжал: — Таковы условия сделки. М-м-м… Отсеченные части хранятся в ее пентхаусе в надлежащих условиях. — Врач посмотрел на часы. — У нее осталось примерно шесть часов, чтобы принять решение. До сего времени она была категорически против. А без материала я ничего не смогу поделать. Полагаю, вы лучше знакомы с Фатимой, чем я. Может быть, ее посетит буддистское сострадание. У вас есть на нее влияние?

И вот я жду самолет в Международном аэропорту Бангкока в своей лучшей цвета хаки рубашке без рукавов, черных брюках и отвратительных черных ботинках со шнурками.

Рейс «Тайских авиалиний» из Сан-Франциско через Токио и Гонконг задерживался на час. Но теперь, судя по информации на мониторах, самолет приземлился. Через двадцать минут я вижу Кимберли в зоне прибытия. На ней бежевый деловой брючный костюм, светлые волосы коротко подстрижены, хотя и не под ежик. В левом ухе три серьги, а в другом — только одна. Розовая помада. Здороваясь, она прижимается щекой к моей щеке, и я вдыхаю знакомый запах. Все равно что прочитал слово «мама».

— «Ван Клиф и Арпель», — улыбаюсь я.

— Угадал.

Не знаю, как поступить: помочь ли ей толкать нагруженную красными самсонитовыми^[43] чемоданами тележку? Тайка до смерти бы обиделась, если бы мужчина не пришел к ней на помощь. А как поведет себя американка? Может быть, наоборот, рассердится, если я помогу. В итоге я предоставил ей самой катить тележку до стоянки такси. На заднем сиденье машины Кимберли спросила:

— Удивлен?

— Что купила акции компании матери? Поначалу да. Но когда узнал, что ты переписываешься с ней по электронной почте, все встало на свои места. Ты в отпуске?

— Неоплачиваемом. — Быстрый взгляд в мою сторону, и она отвернулась. — Этот город притягивает не только белых мужчин. Видимо, это не зависит от пола.

— А от чего, как считаешь? — спрашиваю я.

— Не знаю. В итоге, видимо, от того, что он действительно населен людьми. — Пауза. — Ничего нового о Фатиме?

Прежде чем ответить, я на секунду закрыл лицо руками.

— Ничего. Канула сразу после… после того, как приняла решение. — Слегка преувеличенно печальным тоном, чтобы не испортить вечерний сюрприз, я дал ей понять, что исчезновение бесповоротное.

— Как ты считаешь, был смысл в том, что она тебе сказала в тот раз? Что она твоя тень, твоя темная сторона? И что в каком-то отношении тебе нужна?

Мне захотелось поменять тему разговора, и я дал Джонс первую страницу «Бангкок пост» с фотографией моей матери в полный рост в черном с белым деловом костюме от «Шанель». Кстати, не поддельном. Мать отвечала на вопросы корреспондента по поводу открытия сегодняшним вечером «Клуба пожилых мужчин».

Кимберли усмехнулась и вернула мне вырезку.

— Талантливая дама. Что она читает? Я вижу, что ее английский за последние месяцы заметно улучшился.

— Постоянно занимается на интернетовских бизнес-курсах. Ее идея в том, что раз секс-индустрия самая процветающая в Таиланде, мы должны использовать современные методы работы: заключать с девушками достойные контракты, обеспечивать их работой после ухода в отставку в возрасте двадцати восьми лет и давать возможность участвовать в деле. Она выучила все специальные термины: центры получения прибыли, добавленная стоимость, индустрия услуг, человеческие ресурсы. Заявляет, что индустрия все еще находится в каменном веке и правительство, вместо того чтобы мешать, должно оказывать содействие.

По скоростной магистрали мы доехали до отеля «Шератон» на Сукумвит меньше чем за тридцать минут. На мгновение испытав чувство обоюдной неловкости, попрощались:

— До вечера.

— Да, до вечера. Знаешь, я ни разу не была в публичном доме, хотя владею акциями одного из них.

Я ободряюще улыбнулся и, воодушевленный, ушел. Пару дней назад мы впервые распределяли доходы среди держателей акций, и я удивился, как много мы заработали за несколько месяцев до официального открытия.

По сой Ковбой полиция перекрыла все движение. По улице под самыми немыслимыми углами стояли фургоны с логотипами известнейших мировых информационных компаний. Мы ехали на заднем сиденье «бентли», машину вел постоянный шофер полковника. Когда приблизились к месту, засверкали вспышки. Я, как и все, разумеется, слышал о «бентли», но ехал на нем сегодня впервые. Викорн подарил себе машину на шестидесятилетие — «континентал» Т-класса со всеми мыслимыми прибамбасами. Из мощных динамиков стереосистемы неслись звуки «Полета валькирий».

Полковник, Джонс и я растворились в толпе, а мать шагнула в свет галогеновых прожекторов. На Викорне — двубортный полотняный костюм от Редаэлли, яркий шелковый галстук и рубашка из крепа — и то и другое от Армани, ботинки от Ральфа Лорена и, несмотря на сумерки, солнцезащитные очки. Он выглядел бы смешным, если бы не был гангстером. Но все равно был просто потрясающим. Однако, в виде исключения, я совершенно не ревновал.

Мы наблюдали за происходящим с боковой дорожки, и я понял, что прошлое проститутки придавало матери авторитет, с которым считалась даже Би-би-си (на ней был черный шелковый брючный костюм от Карла Лагерфельда, черные с красными шелковыми бантами туфли от Ив Сен-Лорана, бежевая хлопчатобумажная блузка «Дольче энд Габбана» с таким же, как на туфлях, красным бантом). Она производила впечатление человека двадцать первого века, вполне подчинившего себе и инь, и янь. Компания Си-эн-эн уже сменила тон: от полного неприятия до снисходительности. Би-би-си последовала ее примеру. Французы и итальянцы никогда особенно не возмущались моральными проблемами, связанными с сексом, и в основном юморили. Даже мусульманские журналисты из Малайзии и Индонезии отказались от категорических суждений, японцы откровенно одобряли, а китайцы казались заинтригованными.

— Обществу необходимо расти, — вещала мать. Она стала говорить по-английски намного лучше, почти без ошибок, с очаровательным, напоминающим детский, выговором, который смягчал ее агрессивную напористость. — Глобализация привела к невиданному в истории росту проституции во всем мире. Эту тему игнорируют средства массовой информации, поскольку она считается неполиткорректной. Множество женщин становятся проститутками не потому, что их вынуждает жизнь, а потому, что таков их выбор. Студентки университетов продают себя, чтобы заработать карманные деньги. Китаянки из Сингапура с той же целью летят в Гонконг на рождественские каникулы. Шанхай наводнен ищущими легкого заработка девушками. Латиноамериканки торгуют собой по всему миру, но особенно в Азии и на Западе. В Бангкоке можно встретить предлагающих себя американок, канадок, скандинавок и англичанок. Почему средства массовой информации не замечают, что даже обеспеченные женщины из многих стран не гнушаются продавать свои тела?

Корреспондентка Би-би-си глубокомысленно кивнула.

— Хорошо держится, — шепотом похвалил полковник. — Даже лучше тебя.

Корреспондентка Си-эн-эн поднесла к губам Нонг большой микрофон. Мать, обращаясь к различным средствам массовой информации, говорила без запинки:

— В своих странах вы говорите молодым женщинам, что у них есть право хорошо одеваться, выглядеть сексуальными, иметь мобильный телефон, купить машину, проводить отпуск где-нибудь в экзотических местах, однако в девяти случаях из десяти существует всего одна профессия, которая им все это позволяет. Так кто из нас сутенер: я или Запад? Я хочу попытаться исправить положение, принимая ситуацию такой, какова она есть, и даю возможность девушкам лучше заработать. Вы спросите меня: не предпочту ли я возвращение к буддистской морали? Предпочла бы, но теперь слишком поздно — ситуация зашла невероятно далеко. Приходится считаться с реальностью. Даже Будда так думал.

Корреспондентка Си-эн-эн отошла от Нонг, чтобы взять интервью у пожилого мужчины в майке клуба и желтых полосатых шортах. Ему было слегка за семьдесят, немного сутулившийся, с мускулистыми руками и серым лицом, он выглядел как карикатура, которая была у него на груди.

— Извините, сэр, вы посещали «Клуб пожилых мужчин» во время своего пребывания в Бангкоке?

— Разумеется. Как только увидел их страницу в Интернете, сразу же взял билет в Бангкок в один конец. Если мне суждено здесь умереть, я не против. Сам я из Канзаса, три раза был женат. И должен вам сказать: только теперь понял, что мне недодали те женщины, которые пятьдесят лет тянули из меня соки.

— Вам чего-то не хватало?

— Именно. Наверное, если бы у меня было время, я бы испытывал горечь. Но теперь я постоянно занят…

— Спасибо, сэр. А вы, сэр, специально прилетели в Бангкок, чтобы стать членом «Клуба пожилых мужчин»?

— Точно. Я слишком стар, и мне плевать, что вы и ваши зрители обо мне подумаете. Мне восемьдесят один год, и я всю жизнь играл по определенным правилам. Вырастил троих неблагодарных сыновей, которые не приезжают меня навещать, потерял умершую от рака жену — царствие ей небесное. Затем женился на откровенной стерве — чтоб ей гореть в аду. Но если даже мне осталось жить минут десять, я все эти минуты хочу провести в «Клубе пожилых мужчин». Это, может быть, не любовь, но самое близкое к любви, что мне доступно сейчас. И уж точно лучше, чем бридж. Вы не представляете, каким скучным может показаться это занятие, если узнаешь, что на другом конце света есть нечто намного более впечатляющее.

— Вас не тревожит, что сограждане сочтут ваше поведение неполиткорректным и даже аморальным?

— А что, политкорректность дает гарантию от Альцгеймера? В старости понимаешь хорошо, что можно не обращать внимания на суету вокруг.

Корреспондентка Си-эн-эн поворачивается к двум молодым женщинам, которые стоят рядом и ждут, чтобы у них взяли интервью. Это Нит-Нит и Ной, которых Нонг по моей рекомендации переманила из «Нефритового дворца».

— Клиенты, разумеется, в восторге. — Это журналистка говорит в камеру. — А что скажут работницы клуба? Вот две очаровательные девушки, которые могли бы стать моделями или кинозвездами. Однако вынуждены обслуживать по ночам клиентов. Послушаем их.

Корреспондентка дает знак оператору, и тот переводит объектив на нее.

— Что ж, Уолт Дисней в «Даме и бродяге» сказал: «Мы, если вам угодно, сиамцы. Но если не угодно, мы тоже сиамцы». Теперь клуб мадам Нонг Джитпличип не критикуют, а хвалят. Только время рассудит, что это — старая как мир вариация на тему эксплуатации человека человеком или шаг на пути к эмансипации. А пока продолжается вечеринка длиною в тридцать лет — Бангкок ведет ночную жизнь, как бы об этом ни судил мир. Специально для Си-эн-эн. Силия Эмерсон. Бангкок.

Прожектора один за другим гаснут, потные от ночной духоты мужчины сворачивают кабели. Нонг выглядит немного грустной. Наступает время войти в клуб. Полковник и Нонг первыми переступают порог, за ними следует Кимберли, которая считает, что я иду за ней. Однако я задерживаюсь и смотрю на черный автомобиль, который останавливается за одним из фургонов прессы.

На мне двубортный блейзер от Зеньи, льняная рубашка с открытым воротом от Живанши, свободные фланелевые брюки и лучшие кожаные мокасины от «Бейкер-Бенджиса». Приятный одеколон от Рассела Симмонса. Думаю, моя тайная гостья одобрила бы мой выбор. Она с некоторым трудом выходит из машины, ее сопровождают два дюжих охранника. Идет, опираясь на палочку. Черты лица так навсегда и останутся мужскими. Платье, по-моему, сидит нескладно, хотя это лучшее, что можно купить у Армани. Зато эстрадиол сделал чудо с ее волосами, и они тяжелыми прядями ниспадают на воротник. Охранники позволяют ей приблизиться ко мне.

— Приличное тряпье, — слышу я голос Пичая из тела Уоррена и смотрю в серые глаза.

Из клуба доносится: «Прощай, прощай, черный дрозд».

Посвящается Софии

Иудеи, христиане и мусульмане исповедуют бессмертие, но то, как они почитают свое первое, земное существование, доказывает, что верят они только в него, а все остальные, бесчисленные, предназначены лишь для того, чтобы награждать или наказывать за то, первое. Куда более разумным представляется мне круговорот, исповедуемый некоторыми религиями Индостана; круговорот, в котором нет начала и нет конца, где каждая жизнь является следствием предыдущей и несет в себе зародыш следующей, и ни одна из них не определяет целого.

Хорхе Луис Борхес «Бессмертный» ^[1]

А что, если назло всем «современным идеям» и предрассудкам демократического вкуса победа оптимизма, выступившее вперед господство разумности, практический и теоретический утилитаризм, да и сама демократия, современная ему, — представляют, пожалуй, только симптом никнущей силы, приближающейся старости, физиологического утомления?.. Что означает рассмотренная в оптике жизни мораль?.. Движутся все вещи, пробегая двойной круговой путь, все, что мы зовем теперь культурой, образованием, цивилизацией, должно будет в свое время предстать перед безошибочным судьей — Дионисом.

Фридрих Ницше «Рождение трагедии» ^[2]

— Убивать клиентов непозволительно для дела. — В голосе моей матери Нонг чувствовалась растерянность, которую испытали и все мы, когда наша лучшая работница повела себя не так, как от нее требовалось. Неужели ничего нельзя поделать? Неужели придется расстаться с милейшей Чаньей? Этот вопрос мог решить лишь полковник полиции Викорн, который владел большей долей акций «Клуба пожилых мужчин» и теперь спешил к нам в своем «бентли».

— Еще бы, — согласился я. Вслед за матерью я обводил глазами пустой бар, пока не остановил взгляд на стуле, где висело насквозь мокрое от крови серебристое платье Чаньи — тонкого шелка было довольно лишь на то, чтобы прикрыть ее соски и попку. Капли падали все реже, и вскоре этот процесс должен был и вовсе прекратиться. Пятно на полу, высыхая, чернело. Но должен признаться, что за десять лет службы в Тайской королевской полиции мне никогда не приходилось видеть одежды, настолько пропитанной кровью. На середине лестницы валялся так же сильно измазанный в крови бюстгальтер. А на полу перед дверью в верхнюю комнату — последняя часть наряда Чаньи — трусики. Сама Чанья скрылась в комнате с набитой опиумом трубкой, что было невероятно даже для тайской шлюхи. — Она так ничего и не сказала? Ну хотя бы почему?

— Я же тебе объяснила, что нет. Влетела с трубкой в руках как ошпаренная, сверкнула глазами, крикнула: «Я его укокошила!» — сорвала с себя одежду и скрылась наверху. К счастью, в баре в это время находились всего два фаранга, ^[3]и наши девочки повели себя отменно — просто сказали: «О, с Чаньей такое время от времени случается», — и тихонько выпроводили клиентов за дверь. Мне, разумеется, пришлось вмешаться, так что когда я добралась до ее комнаты, она была уже под кайфом.

— И ничего не объяснила?

— Забалдела от опиума так, что ничего не соображала. А уж как принялась разговаривать с Буддой, я пошла звонить тебе и полковнику. К этому времени стало совершенно непонятно: то ли она его действительно укокошила, то ли ей это привиделось от яа-баа ^[4]или чего-нибудь другого.

Но оказалось, что девчонка его точно прикончила. Я отправился в гостиницу, где остановился фаранг; она располагалась совсем неподалеку, в паре перекрестков от сой ^[5]Ковбой. Показал полицейское удостоверение и получил ключи от комнаты. Там я его и обнаружил — крупного, мускулистого американца лет тридцати — все в комплекте, за исключением пениса и вылившейся крови. Ножевая рана начиналась в самом низу живота и заканчивалась почти у грудной клетки. Чанья, по природе благопристойная и аккуратная тайка, положила его член на прикроватный столик. На другом конце стола стоял пластмассовый бокал с водой и единственной розой. Мне ничего не оставалось, как сохранить в комнате все, как было, для проведения судебной экспертизы и дать немалые чаевые сидевшему за конторкой гостиничному служащему. После этого малый посчитал себя в какой-то мере обязанным говорить то, что велю ему я (обычный порядок действий всех, кто работает под началом полковника Викорна в Восьмом районе). После этого осталось ждать дальнейших распоряжений. Полковник, как обычно, кутил в одном из клубов в окружении голых девиц, которые его обожали или умели сделать вид, будто души в нем не чают, и совсем не желал, чтобы его срывали на место преступления. Я едва достучался до его пьяных мозгов и объяснил, что данное дело — не обычное расследование per se, ^[6]речь идет о гораздо более сложной полицейской задаче — так сказать, «создании легенды». Но и тогда он не пожелал тронуться с места, пока до него не дошло, что в деле замешана Чанья — не в качестве жертвы, а в качестве преступницы.

— Где, черт побери, она достала опиум? — заинтересовалась мать. — В Крунгтепе со времен моей юности опиума днем с огнем не найти.

По глазам я понял — мать предалась теплым воспоминаниям о вьетнамской войне. В то время она была проституткой в Бангкоке, и военнослужащие привозили из зоны боевых действий маленькие катышки опиума. Один из таких военнослужащих стал моим почти анонимным отцом, но об этом речь пойдет позднее. Одурманенный опиумом мужчина становится практически импотентом, отчего на его обслуживание требуется гораздо меньше профессиональных усилий, и споров по поводу гонорара, как правило, не бывает. Мать и ее коллеги проявляли особый интерес к солдатам, шептавшим на ухо, будто у них в гостинице хранится немного опиума. Сами правоверные буддистки, девушки никогда не употребляли наркотик, но всячески поощряли на то клиента, дабы тот окончательно отключился, и тогда извлекали из его бумажника оговоренную сумму, плюс щедрые чаевые за риск общения с потенциально буйным наркоманом. После чего возвращались на рабочее место. Целостность и чистота — эти слова мать всегда считала ключевыми. Поэтому так и расстроилась по поводу Чаньи.

Гремящий из окон лимузина любимый мотив полковника Викорна из «Полета валькирий» дал знать о его приближении. Я вышел на улицу и наблюдал, как водитель, открыв заднюю дверцу, только что не вытягивал его из машины. На Викорне был красивый спортивный пиджак от Зеньи, желтовато-коричневые, в рубчик брюки от Эдди Монетти и его обычные панорамные солнечные очки «Уэйфарэр», как водится — все оригинальное.

Водитель закинул руку полковника себе на шею и, сделав ко мне шаг, процедил:

— Будь он неладен, этот субботний вечер, — и при этом сверкнул глазами так, словно во всем виноват был я. (В Восьмом районе по субботам стараются не приступать к расследованиям даже серьезных преступлений.) Буддийская стезя сходна с христианской в том, что временами невесть откуда на наши плечи валится чужая карма.

— Ясное дело. — Я посторонился. Полковник на модный манер, хотя и кривовато, поднял очки на лоб и туманным взглядом покосился на меня.

По периметру дальней стены клуба были устроены отдельные кабинеты с мягкими скамьями. Водитель сгрузил полковника на одну из них, я принес из холодильника бутылку минеральной воды, и Викорн выпил ее в несколько глотков. Я с облегчением заметил, как его честные немигающие глаза засветились хитростью грызуна, и пересказал все сначала, а мать при этом вставляла меркантильные замечания («За месяц Чанья принесла нам больше, чем все остальные девушки, вместе взятые» и т. п.). Судя по всему, в голове полковника уже сложился план, как максимально расширить пространство для маневра, чтобы вернее выйти сухим из воды.

Через десять минут полковник, почти полностью протрезвев, приказал шоферу исчезнуть вместе с лимузином (ему вовсе не хотелось, чтобы стало известно, где он находится) и посмотрел на меня;

— Пошли наверх снимать с нее показания. Захвати штемпельную подушку и бумагу.

Я взял штемпельную подушку, которую мы использовали, если требовалось поставить нашу печать («Клуб пожилых мужчин. Несгибаемые члены»), и вынул из факса несколько листов бумаги. Факс Нонг установила ради тех немногочисленных зарубежных клиентов, которые еще не успели обзавестись электронной почтой. Мы хотели выбрать в качестве доменного имени ^[7]с расширением «org» или «com», ^[8]что-нибудь вроде «сутенер», «старик» или «шлюха», но оказалось, что их разобрали на самой заре обустройства киберпространства. Заметив на стуле одежду Чаньи, он вопросительно поднял на меня глаза.

— Версаче.

— Настоящий или подделка?

Я осторожно взял пропитанное кровью платье и прикинул на вес.

— Трудно сказать.

Викорн усмехнулся в духе Мегрэ, словно давал понять, будто обнаружил недоступную моему пониманию зацепку, и мы продолжили восхождение по лестнице. Бюстгальтер миновали молча. Перед дверью в комнату я подобрал с пола трусики; почти невесомые, без следов крови и настолько миниатюрные, что никак не тянули на название нижнего белья — спереди лишь прикрывали интимное место, а сзади казались не шире шнурка от ботинок. Я повесил их до времени на электрический провод. Чанья поднялась наверх уже явно не в себе, дверь не заперла, и когда мы вошли, одарила нас радостной улыбкой, прежде чем вернуться на небеса к Будде.

Лежала на кровати совершенно голая, прижав ладони к бокам, полные груди смотрели в потолок, у левого соска голубело крохотное изображение выпрыгивающего из воды дельфина. Черные длинные блестящие волосы казались мазком кисти на белой подушке. Девушка выбрила лобок, оставив лишь тончайшую канву у клитора, видимо, для того, чтобы помочь не совсем трезвому, неуклюжему фарангу не сбиться с пути. Рядом валялась классическая бамбуковая опиумная трубка — примерно трех футов длиной с чашкой на расстоянии фута от нижнего конца. Полковник потянул носом и улыбнулся: как и в случае с моей матерью, аромат сгоревшего наркотика навеял ему приятные воспоминания, хотя и совершенно иного свойства. В золотые годы полетов бомбардировщиков Б-52 он перепродавал это зелье в Лаос.

Комната была настолько крохотной, что, когда я принес стулья и поставил по сторонам кровати, едва вместила нас троих. Распростертая на простынях богиня любви начала похрапывать, а Викорн принялся диктовать показания, якобы данные девушкой;

— «Фаранг начал пить еще до того, как заявился в наш клуб. Пригласил меня за столик и предложил угоститься спиртным. Я согласилась на кока-колу, а он тем временем прикончил — постойте, сколько же именно? — ну да, почти целую бутылку виски „Меконг“. Похоже, парень оказался восприимчив к алкоголю — ничего не понимал и плохо воспринимал окружающее. Заплатив за то, что я составила ему компанию в баре, то есть пеню, клиент позвал меня в гостиницу. Любитель виски оказался слишком пьян, однако папасан Сончай Джитпличип попросил об одолжении: он хотел, чтобы я пошла с фарангом, поскольку тот был слишком крупным и мускулистым и в случае моего отказа мог наделать неприятностей».

— Премного благодарен, — вставил я.

— «Я решила, что этот человек с заскоками. Меня поразило, как оскорбительно он отзывался о женщинах, особенно об американках, — называл не иначе, как стервами. Думаю, у него когда-то не сложились отношения с одной из них, и он ожесточился против всех женщин вообще. Хотя сказал, что азиатки ему нравятся больше — они мягче и добрее белых и более женственны. Уже в гостинице я поняла, что он слишком пьян для секса, и попросила разрешения вернуться в клуб. Даже хотела отдать обратно плату за бар, но фаранг рассердился, заявил, будто способен трахаться всю ночь, и втолкнул меня в номер. Затем приказал раздеться, и я не стала спорить, потому что испугалась — заметила у него оружие, большой нож». Мы нашли оружие преступления?

— Именно такое — большой нож наподобие армейского, твердая сталь, лезвие примерно двенадцать дюймов длиной — осталось в его гостиничном номере.

— «На прикроватном столике лежал огромный нож, вроде тех, какие носят военные. Фаранг объяснил мне, что сотворит с моим телом, если не подчинюсь его желаниям. Разделся, швырнул меня на кровать, но никак не мог вызвать эрекцию. Начал мастурбировать, а мне велел перевернуться на живот. Тогда я поняла, что он собирается заняться со мной содомией. Стала умолять его не делать этого, поскольку никогда до этого не занималась подобными вещами, а его член стал просто огромным, и я не сомневалась, что повредит мне ткани. Но громила настоял на своем и при этом не воспользовался ни презервативом, ни смазкой. Боль оказалась настолько сильной, что я закричала. Фаранг разозлился, схватил подушку и попытался заглушить мои крики. А я решила, что он задумал меня убить, и совершенно потеряла рассудок. К счастью, сумела дотянуться до ножа и махнула им за собой, пока мучитель еще находился во мне. По случайности вышло так, что полоснула его по пенису. Сначала фаранг был в шоке — поднялся, но никак не мог поверить в произошедшее. Все смотрел свой член, который валялся рядом с кроватью. Он, должно быть, оторвался, когда пьяный клиент отпрянул от меня и вскочил на ноги. Затем раненый издал звериный вопль и бросился на меня. Я быстро перевернулась на спину, но, на беду, направленный острием вверх нож все еще был в моих руках, фаранг наткнулся на него низом живота и дернулся. От этого рана стала только больше. Я сделала все от меня зависящее, чтобы спасти его жизнь, однако мне не сразу удалось столкнуть его с себя — настолько он был тяжел. Из-за потрясения не сразу догадалась вызвать полицию, а когда немного овладела собой, было уже слишком поздно. Мне оставалось только подобрать член с пола и положить на прикроватный столик. Мои платье и бюстгальтер лежали на кровати и пропитались кровью. Прежде чем выйти из комнаты, мне пришлось их надеть. Оказавшись в баре, я немедленно сорвала с себя одежду и скрылась в комнате отдыха, где приняла сильное успокаивающее и потеряла сознание.

Настоящее показание снято полковником полиции Викорном и следователем Королевской тайской полиции Восьмого района Джитпличипом. При этом я находилась в здравом уме и твердой памяти и изложила по совести все, что мне известно, в подтверждение чего оставляю отпечаток большого пальца правой руки».

Я открыл штемпельную подушечку, смазал краской большой палец Чаньи и прижал в нижней части страницы. Викорн был настоящим профессионалом — рассчитал показания девушки таким образом, что не пришлось тратить второго листа бумаги.

— Ничего не упустил?

— Нет, — восхищенно ответил я. Показание представляло собой мозаику из обычных историй проституток, искусно изложенную лаконичным языком. Но примечательнее другое: коп, особенно не отягощавший себя образованием, заложил превосходную базу для неоспоримой зашиты против обвинений в убийстве и даже в непредумышленном убийстве. Своими действиями Чанья не превысила степени допустимой самообороны, необходимой для спасения жизни; не нанесла смертельного удара; осознав, насколько серьезно ранен клиент, попыталась, хотя и безуспешно, его спасти; даже выразила сочувствие и уважение к погибшему, подобрав с пола отсеченный орган и положив в достойное место. Проистекающая из личного горького опыта общения со своими соотечественницами типичная ненависть белого фаранга к представительницам противоположного пола определяет мотив преступления и объясняет его сексуальные предпочтения. — Полагаю, вы упомянули все, что требовалось.

— Прекрасно. Когда она проснется, дай копию и заставь выучить наизусть. А если ей придет в голову что-нибудь изменить, скажи, чтобы не смела.

— Не хотите посетить место преступления?

— Нет необходимости. И учти: никакого преступления не было. Поэтому не следует наводить правосудие на ненужные мысли, называя этот инцидент убийством. Самооборона не выходит за рамки закона, особенно если речь идет о женщине, которой приходится защищать свою жизнь субботним вечером в Крунгтепе.

— Все-таки правильнее там появиться, — не согласился я. Викорн что-то недовольно проворчал, но тем не менее встал и повел подбородком в сторону улицы.

Благодаря полученным час назад пяти тысячам бат регистратор за конторкой светился подобострастием, а увидев полковника, начал заикаться — Викорн для здешних улиц был чем-то вроде императора. Тот включил свое обаяние мощностью пять тысяч киловатт и намекнул на денежное вознаграждение, ожидающее тех, кто в подобных обстоятельствах умеет держать рот на замке. (По частоте заикания стало понятно, что регистратор с ним полностью согласен.) Я снова взял ключ, и мы поднялись наверх.

С момента первого посещения запах, неизменно сопутствующий радикальной резекции, стал заметно ощутимее. Я включил кондиционер, но он лишь охладил воздух, а вонь от этого слабее не стала. Чувствовалось — полковник злится на меня за то, что его сюда вытащили.

— Взгляните, — предложил я и достал из выдвижного ящика паспорт мертвого фаранга. Обнаружил его, когда осматривал номер час назад. Не могу сказать, что являюсь знатоком наших иммиграционных правил, но в данном случае мою тревогу вызвала виза. Паспорт принадлежал некоему Митчу Тернеру.

Полковник тоже встревожился, побледнел, сверкнул на меня глазами и спросил:

— Почему ты не упомянул об этом раньше?

— Потому что не знал, насколько это важно. Не понимал, что все это значит. И до сих пор не понимаю.

— Все дело в визе.

— Это я уразумел.

— Действительна в течение двух лет с правом многократных въездов и выездов.

— И что из того?

— Визы на два года никогда не выдают. Ни при каких обстоятельствах. Тем более с правом многократных въездов и выездов. За исключением особых случаев.

— Я тоже так подумал.

Виза фаранга усугубила ощущение необратимости трагедии. Лишили жизни относительно молодого человека, да к тому же далеко от дома.

— ЦРУ или ФБР?

— ЦРУ. После одиннадцатого сентября мы впустили к себе около двух сотен агентов. Американцы решили, будто им необходимо присматривать за мусульманами на южной границе с Малайзией. Жуткий геморрой — тайского не знают, и к ним приходится приставлять переводчиков. — Викорн покосился на труп. — Только вообрази: накачанный белый верзила шести футов ростом в сопровождении переводчика пытается сохранить инкогнито в пятницу вечером в Хатъяай ^[9]среди наших смуглых коротышек. Черт побери! А может, это дело рук «Аль-Каиды»?

— Но у нас уже имеются показания того, кто это совершил.

— Ничего не стоит убедить ее забрать показания обратно. Слушай, ты не заметил сегодняшним вечером людей с длинными черными бородами?

Неужели он серьезно? Подчас мудреные рассуждения полковника оставались за гранью моего понимания.

— Поверьте, я не могу взять в толк, чем это может нам помочь.

— Вот как? Тогда слушай. Сюда нагрянут цэрэушники, будут смотреть на нас свысока, истопчут мне башмаками всю спину, я уже не говорю о твоей. Приведут своих врачей, чтобы те осмотрели Чанью, и поскольку на ней нет следов насилия, мы окажемся в заднице. Не исключено, что придется расстаться с нашей самой ценной девушкой или даже на время закрыть клуб.

— И все же, чем нам выгодно, если бы в деле была замешана «Аль-Каида»?

— Прежде всего тем, что американцы хотят в это верить и валят на «Аль-Каиду» все, вплоть до плохой погоды. Стоит им сказать «Аль-Каида», и они проглотят все, что мы им предложим.

Мы переглянулись. Нет, это безнадежно. С какой стати террористу производить кастрацию? И как быть с Чаньей? Я не досматривал ее половые органы, но возникает законное сомнение, что найдется мужчина, который сумел бы ее изнасиловать. Если говорить не для протокола, эта девушка пружиниста, словно росомаха, и если загнать ее в угол, будет так же яростно отбиваться. Судя по всему, Викорн разделял мои сомнения. Что бы ни произошло этим вечером в гостиничном номере, события отнюдь не совпадали на все сто с «показаниями» Чаньи, которые она еще не успела прочитать. Мы с Викорном стали изучать лицо американца.

— Не находишь, что он страшен даже для фаранга?

Я подумал то же самое, но не решился высказаться так же прямо, как босс: ненормально короткая шея шириной почти с голову, полное отсутствие подбородка, неприятный маленький рот. Может быть, Чанья зарезала его из эстетических соображений? Глаза Викорна на мгновение задержались на розе в пластмассовой чашке. Я понял, что он подумал.

— Не слишком в духе ее показаний?

Полковник склонил голову набок:

— Согласен, однако оставь все как есть. Секрет постановки «дымовой завесы» не в учете всех улик, а в умении заставить работать версию. Все дело в интерпретации. — Он вздохнул.

— Процесс разложения в тропиках идет очень быстро, — напомнил я.

— Останки необходимо сжечь как можно быстрее — в целях обеспечения гигиены.

— У нас имеются показания злоумышленницы, и таким образом преступление раскрыто, хотя личность потерпевшего установить не удалось — паспорт преспокойно потеряем.

— Хорошо, — согласился Викорн. — Оставляю это на твое усмотрение.

Мы в последний раз оказали должное покойному, скользнув взглядом по его телу.

— Взгляните; телефонный кабель растянут, а сам телефон стоит на углу кровати. Как это понять? Кто-то пытался в последнюю минуту позвать на помощь?

— Проверь в коммутаторе отеля.

— А с этим как быть? — Я кивнул в сторону ножа.

Практики с богатым опытом, мы не морочили себе голову поиском орудия убийства; нож лежал на середине кровати — именно там, где ему и следовало находиться, если бы Чанья зарезала американца так, как описал Викорн. Я увидел в этом добрый знак и свидетельство того, что Будда благосклонно взирает на наши действия, однако полковник почесал затылок.

— Забери. Раз это сделала она, повсюду на ноже должны быть отпечатки ее пальцев. Надо сделать так, чтобы американцы ничего на нем не обнаружили, кроме его крови и отпечатков девушки. Будет лишнее подтверждение истинности ее показаний. Передадим в качестве дополнительной улики. — Снова вздох. — Чанье придется на некоторое время скрыться. Раз это всего лишь самооборона, мы не имеем права бедняжку задерживать. Скажи, чтобы изменила прическу.

— А форму носа?

— Нет необходимости слишком усердствовать — мы все для них на одно лицо. — Викорн помолчал. — А теперь вернемся в клуб. Ты должен рассказать, что на самом деле произошло в этом номере, дабы я мог принять меры предосторожности.

Те, кто читал мои предыдущие заметки (о тайце-транссексуале, изменении пола, убийстве черного американского морского пехотинца с помощью одурманенных наркотиком кобр и прочих событиях в Восьмом районе), вероятно, помнят, как деловой талант моей матери помог ей создать концепцию «Клуба пожилых мужчин» и тем самым воспользоваться скрытыми коммерческими возможностями «виагры». Ее идея, до сих пор вызывающая во мне сыновнее восхищение, заключалась в рекламной интервенции на белых, кому за пятьдесят, кто еще не успел одряхлеть (и в идеале разочаровался в посулах постиндустриальной утопии). Им рассылались электронные приглашения, в которых предлагалось вволю натрахаться и, самое главное, — в обстановке, специально созданной, чтобы отвечать вкусам их поколения. Стены нашего заведения украшали фотографии Элвиса, Синатры, Манро, «Мамас и папас», «Грейтфул дед», даже «Битлз», «Роллинг Стоунз» и «Крим», а мелодии лились из музыкального автомата. Хотя на самом деле звуки извлекались из самой совершенной аудиосистемы с жестким диском фирмы «Сони», какую только можно купить за деньги, спрятанной внутри отделанного хромом синего ящика со множеством сверкающих звездочек.

Мать догадалась, что «виагра» способна разрешить управленческую проблему, которая испокон веков тормозила развитие ее ремесла: каким образом точно предугадать момент наступления у мужчины эрекции. Согласно ее бизнес-плану, клиент разглядывал девушек, выбирал ту, что понравилась больше всего, и заказывал из гостиницы в тот момент, когда принимал «виагру». Средство начинало действовать в полную силу только через час, и таким образом решались естественные вопросы, изначально поставленные самой природой. При помощи простейшей компьютерной программы стало возможным рассчитать поминутную занятость каждой работницы. В порыве организационного энтузиазма мы обсуждали такую программу, но в итоге так и не установили. Можете догадаться почему? Все было задумано отлично, за исключением одной небольшой детали, которую никто не мог предугадать, даже Нонг.

Мы упустили из виду, что нашими клиентами — шестидесятилетними, семидесятилетними, восьмидесятилетними и даже тем, кому под сто, стали люди отнюдь не робкие, не спокойные и уж точно не немощные, к каким мы привыкли в нынешнем развивающемся мире. Отнюдь! В прошлом это были рокеры и роллеры, раскрепощенные прожигатели жизни, хиппари и наркоманы, ветераны Фрик-стрит в Катманду и Сан-Франциско (когда там еще можно было встретить красивых людей), Марракеша, Гоа (пока в это место не хлынули толпы народа) и Пхукета, где единственным местом для ночлега служили островерхие хижины. Они явились из мира, который был молод, в нем на деревьях произрастал ЛСД, а у корней — галлюциногенные грибы и тысячи разновидностей марихуаны. Поджарые современники Берроуза, Керуака, Гинсберга, ^[10]Кизи ^[11]и Джаггера (не говоря уже о Ките Ричардсе), эти ребята, как бы ни сотрясались от старости их тела, некогда дали пламенную клятву никогда не экономить на дозе. Чтобы обеспечить участие в шоу, им требовалось принять всего полтаблетки «виагры». Но разве они послушаются? Не тут-то было! Парни глотали по три и по четыре. Из всех лишь у полдюжины случился инфаркт, и только трое испустили дух. Это было несчастное время, когда «бентли» Викорна пришлось реквизировать в качестве кареты «скорой помощи», несмотря на яростные возражения невоздержанного на язык шофера, который откровенно сомневался, что спасение жизни престарелого фаранга зачтется буддисту заслугой. Остальные белые дружно заявили, будто чувствовали себя так, словно вознеслись на небо, хотя для этого им не пришлось пройти через смерть.

Так где же случилась ошибка в расчетах? Я объясню. Джентльмены принимают целую таблетку «виагры» (или даже больше) и самое малое часов на восемь прощаются с возрастной немощью. В этот день, хочешь не хочешь, о малой нужде забываешь. И возникает законный вопрос: как управляться с обыденными делами, когда между ног торчит ручка от метлы? Многие заявляли, что у них возникало чувство ностальгии по былому «спокойствию» после очередной эякуляции. Вот уж поистине: к чему стремились, того и добились, им оставалось одно — без устали трахаться.

Клиенты немилосердно выматывали девушек, и те уходили одна за другой. Мать обещала членам клуба полное удовлетворение, и мысль, что она может не сдержать слово, казалась ей ненавистной. Выход был один — прибегнуть к посменной организации труда. И тратить на одного раззадоренного «виагрой» старикашку драгоценное время пяти-шести молодых работниц. Лишь когда действие химии прекращалось, клиента доставляли в гостиницу в состоянии, которое можно описать как восторженную кататонию ^[12]или радостное rigor mortis. ^[13]Величина прибыли сократилась до толщины бумажного листа.

Следовало что-то срочно предпринимать. На чрезвычайном собрании совета директоров решили изъять из рекламы слова «удовлетворение гарантируется» и вместе с тем попытаться завоевать большой сектор рынка. Мы обратили внимание на молодых людей, страдающих от вызванной стрессом импотенции. И хотя все еще оставались излюбленным местом западных рейверов на пенсии, стали привлекать более традиционный контингент (таких же рейверов, только еще не достигших пенсионного возраста). Но в то же время потеряли свою уникальную нишу. Теперь мы ненамного отличались от остальных баров и страдали от сезонных колебаний спроса и общего спада активности на Западе. К тому же некстати прогорели на пивном рынке. Больше всех от этого страдала Нонг. Клуб — ее гордость, радость, любимое детище и средство доказать миру, что она не только шлюха, которой сильно повезло, но полноценная деловая женщина двадцать первого века международного уровня. Мать сделалась необыкновенно набожной, ежедневно молилась в ближайшем храме Ват-По и обещала Будде две сотни вареных яиц и свиную голову, если он сохранит ее бизнес. Даже Викорн, хотя и не так часто, как мать, курил фимиам, а я заходил в своих медитациях дальше обычного. При таких объединенных мистических усилиях чудо не могло не свершиться.

Ее звали Чанья, и я отлично помню день, когда она вошла в бар и попросилась на работу. Девушка свободно говорила по-английски с легким техасским акцентом (но в то же время сохранила тайский колорит, чтобы очаровывать необычностью). Два года провела в Соединенных Штатах, пока события одиннадцатого сентября не вынудили возвратиться на родину. После падения башен-близнецов разъезжать по Америке с фальшивым паспортом стало совершенно невозможно. Надо с детства заниматься нашим ремеслом, чтобы моментально распознать настоящий талант. Мы с матерью не ошиблись. Викорну потребовалось немного больше времени, чтобы сообразить, что к чему. Через неделю мы в поте лица варили яйца, а затем вместе со свиной головой понесли в храм По, где монахи подношение съели или раздали бедным. Сейчас расскажу все подробнее.

Дорогой мой фаранг, отбрось детские заблуждения о том, что работающие на нас девушки являются сексуальными рабынями и жертвами шовинистической мужской цивилизации. Поверь, ваши средства массовой информации не остановятся ни перед чем, чтобы помочь тебе справиться с постиндустриальным упадком духа и убедить в превосходстве вашей культуры над нашей. (Я знаю, о чем говорю, — бывал субботними вечерами в городе Слау в Англии и видел, какие дерганые там психи.) Здешние деревенские девчонки крепкие, как буйволицы, и дикие, словно лебедки. Им в голову не приходит, сколько они могут зарабатывать, оказывая вежливым, доброжелательным, набитым деньгами, предохраняющимся фарангам те же услуги, что без всякого вознаграждения оказывают пьяному, шатающемуся по проституткам мужу, который никогда не пользуется презервативом. Разве плохой обмен? И не смотри на меня так, фаранг. В душе ты, без сомнения, сознаешь, что капитализм всех нас превратил в шлюх. Большинство девушек из баров — единственные добытчицы в семье и посему в условиях установившегося матриархата руководят при помощи мобильника (в основном из туалетов клубов, пока переодеваются в рабочую форму) всем спектром семейных дел: от заботы о больном родственнике до заключения соглашений об аренде, от наказания за неправедные дела до определения поголовья стада буйволов в нынешнем сезоне. Они указывают, кому устраивать свадьбу, а кому делать аборт, в каких религиозных обрядах участвовать, и принимают ответственное решение, за кого голосовать на местных и общенациональных выборах.

Закваска личного обаяния для коммерческого секса необходима так же, как для более утонченных сфер, — это именно тот критерий, который позволяет отличить суперзвезду от группы поддержки. Секрет в том, что суперзвезда сама генерирует сферический магнетизм. Она — тантрический ^[14]гений в трусиках «танга», чародейка без лифчика, танцующий дервиш с шаловливыми ужимками. Умеет превращаться в зеркало и отражать многообразнейшие фантазии мужчин, которых соблазняет. Можете себе представить, сколько человек приходили ко мне и по секрету признавались, что наконец нашли женщину своей мечты, ту самую, которую искали полжизни, и готовы хоть завтра жениться на ней, если она согласится? На ней, божественной Чанье. Примерно половина ее клиентов. Нам даже пришлось нанять вышибалу по прозвищу Монитор (днем он, как и я, служил полицейским), чтобы оградить нашу звезду от тех, кому она разбила сердце. Короче, именно Чанья спасла наше предприятие, и мы не собирались бросить ее в трудный момент. Всякий гений имеет обратную темную сторону. В нашем доатомном обществе личная преданность до сих пор в цене, поэтому даже коварный полковник Викорн прервал субботний вечер в Бангкоке (который, как поется в песне, гордого превращает в смиренного, а со временем — в мертвого) и примчался, едва только понял, что наша суперзвезда в беде. Вот так обстояли дела.

Я заметил его, как только он переступил порог. Это был именно тот период, когда мы лишились одной мамасан, а другую еще не назначили, — досадная, но обыденная ситуация в нашем клубе. И в силу обстоятельств я как младший держатель акций должен был исполнять роль папасан, пока моя не в меру требовательная мать наконец не примет решение (а она, как все бывшие проститутки, терпеть не могла мамасан и ни в одной не видела идеала). Подозреваю, даже специально тянула, чтобы задержать меня на этом месте.

Уже приходилось описывать лицо погибшего, которое при жизни мало чем отличалось от посмертной маски. Топорная работа природы сочеталась с надменностью железного шпика. Девушки сразу его оценили и сторонились, оставив одного за столиком в углу. А он от этого только сильнее бесился, наблюдая, как они отдают предпочтение более пожилым и не таким накачанным мужчинам. Пил он умеренно — пиво «Будвайзер», а не виски «Меконг», но не стоит портить блестящий текст Викорна мелкими уточнениями. Мне категорически не хотелось растрачивать блестящие таланты Чаньи на этот глиняный горшок, и я желал лишь одного: чтобы она воспользовалась своим обаянием и убедила громилу податься в какой-нибудь другой бар. Мы с Чаньей испытывали взаимную симпатию и понимали друг друга без слов. Стоило мне повести глазами, и она догадывалась, чего я хотел. По крайней мере (это место повествования требует особой верности изложения) именно мой знак глазами, по-моему, и заставил ее подойти к столику нового клиента. Не прошло и минуты, как его тонкие, некрасивые губы растянулись в подобии улыбки. Ладонь Чаньи легла на необъятное бедро здоровяка, и, когда девушка потянулась к стакану с «дамским напитком» (коктейль «Маргарита» с увеличенной дозой текилы), он жадно уставился на ее грудь. Ну вот, очередной гордец укрощен.

Качок принадлежал к тому типу мужчин, чье либидо, прежде чем взыграть в полную силу, требует ненавязчивого поощрения. Чанья немедленно подстроилась, и они, почти касаясь головами, заговорщически и бурно что-то обсуждали. В этот момент, форсируя развитие событий, из ложного музыкального автомата полилась мелодия Эрика Клэптона «Ты так красива сегодня вечером». И эта романтическая песня послужила последней соломинкой. Рука железного шпика потянулась к бедру Чаньи. Я сверился с часами на музыкальном автомате: не прошло и пяти минут, как несгибаемый мужчина был покорен, — рекорд даже для Чаньи. Я решил ей помочь и повторил песню Эрика Клэптона еще раз. Или мне просто стало интересно, какой эффект возымеет исполнение мелодии «на бис»? В уголках его неестественно голубых глаз появились крохотные слезинки. Даже на расстоянии тридцати футов я угадал, что прошептали губы здоровяка: «Я так одинок». И затем — уж совершенно невпопад: «Ты тоже очень красива сегодня вечером».

— Спасибо, — проговорила Чанья и скромно потупила глаза.

В этот момент в дверь вошел продавец роз. Остается лишь восхищаться этим человеком и его коллегами — продавцами орешков и зажигалок. Любой бар терпит их присутствие при условии, что они не мозолят глаза и быстро уходят. Но каким надо обладать оптимизмом, чтобы всю жизнь пытаться продать розы клиентам проституток! При мне бедняга не продал ни одного цветка. Это был худой, как жердь, мужчина среднего возраста с обезображенной опухолью скулой — у него не хватало денег на операцию, чтобы избавиться от уродливой шишки. Железный шпик, таясь, поманил его к себе, купил за непомерную цену розу и протянул Чанье:

— Полагаю, мне надо заплатить за тебя в баре?

Она приняла цветок и изобразила удивление и благодарность (восточные женщины, если требуется, умеют казаться смиренными):

— На твое усмотрение.

Семь минут, если верить часам на музыкальном автомате, и счет пошел в ее пользу. Вместо ответа железный шпик вынул из бумажника банкноту в пятьсот бат. Чанья изящно сложила ладони, поклонилась, поднялась и понесла заработок мне, чтобы я учел, как припоминаю, ее второй за вечер гонорар. Все-таки это был субботний вечер, а Чанья не кто-нибудь — суперзвезда. Ее первым клиентом стал молодой человек, но явно не слишком выносливый, поскольку не прошло и сорока минут, как девушка вернулась из гостиницы.

Единственной странностью было то, что, передавая деньги, она не смотрела мне в глаза. Обычно в девяти из десяти случаев, стоя спиной к клиенту, чаровница мне подмигивала или улыбалась. Прошла еще минута, и они покинули бар. Мне в голову не пришло тревожиться за безопасность Чаньи. Она уже достаточно укротила клиента и сама была девушкой не промах.

— Вот как все происходило, и больше мне нечего добавить, — сказал я матери и полковнику Викорну, когда мы вернулись в клуб. Часы факсимильного аппарата показывали тринадцать минут четвертого утра, но ни один из нас не был расположен ко сну.

— Значит, она не посмотрела в глаза, когда отдавала деньги? Странно, — объявила мать. — Я заметила, что ты ей нравишься, и Чанья всегда глядит тебе в глаза и подмигивает. Мне кажется, она к тебе неравнодушна. — Нонг была по-женски наблюдательна и ухватилась за детали. Зато Викорн снова почувствовал себя в роли Мегрэ и взмыл на высоты недоступной нашему пониманию стратегии. Мы ждали, когда он изречет свои мысли. Полковник почесал подбородок.

— Сегодня больше ничего не можем предпринять. Завтра пошлем бригаду судмедэкспертов сделать фотографии — но не более того. Сончай организует транспортировку тела и получит разрешение на немедленное сожжение от… я выясню от кого. Этот человек потерял паспорт. Фаранг скорее всего сбежал в самоволку из какой-нибудь дыры на юге, где ему надлежало охотиться за людьми с черными бородами в майках с портретами Бен Ладена, поэтому существует вероятность, что никто не знает, где он находится. При нем обнаружены опиум и трубка, значит, не исключено, что американец побывал в Камбодже. Похоже, он не такой уж придурок-качок, каким кажется на первый взгляд. По крайней мере хватило воображения попробовать маковой дури. Потребуется несколько недель, чтобы проследить его путь к нам, но я считаю, что сюда все-таки явятся. Однако не вижу в этом большой опасности при условии, что будем сидеть тихо. Чанья на месяц исчезнет и изменит прическу. Совершенно не нужно, чтобы ее допрашивали. Кто знает, что есть на нее в Америке. — Полковник посмотрел на Нонг: — Поговори-ка ты с ней как женщина с женщиной, попробуй выяснить, что с ней творится. — Он повернулся ко мне: — Или, может быть, это лучше сделать тебе, раз вы хорошо ладите. Только убедись в ее добром расположении духа. Не хватало нам еще одного кастрата.

Мать вежливо рассмеялась безвкусной шутке — полковник как-никак являлся владельцем самого крупного пакета акций клуба. Я вышел на улицу поймать для него такси — Викорн не хотел, чтобы его лимузин заметили ночью на сой Ковбой. Бары закрылись, но улица была забита прилавками с готовящейся едой. Они неизменно возникали здесь после двухчасового ночного «сигнала для гашения огней» и наполняли воздух восхитительным ароматом. На блюда тайской кухни набрасывалась целая орава проституток, наперебой рассказывающих друг другу о своих успехах за прошедший вечер. Я с детства любил эту мирную картину, хотя мое религиозное чувство сильно страдало из-за того, что приходилось заниматься теперешним ремеслом и зарабатывать деньги на женщинах, а это Будда категорически запрещал. Но иногда наши грехи не что иное, как проклятие кармы. Будда до тех пор мучает нас осознанием греховности, пока боль не становится настолько сильной, что мы скорее умрем, чем повторим ошибки. Но если это так, почему мне настолько хорошо? И почему улица пронизана духом праздника? Неужели правила изменились? И моногамия — всего лишь эксперимент, который, как и коммунизм, оказался несостоятельным?

Верьте или нет, но я не потратил ничего из своей доли дохода. Бухгалтер Викорна раз в квартал переводил на мой счет в Тайском фермерском банке скромные десять процентов, но я не трогал накопления, предпочитая жить на зарплату полицейского, и, когда не ночевал в клубе, возвращался в свою халупу у реки. Если честно, я пообещал Будде, когда представится случай, употребить деньги на что-нибудь полезное. Ты надо мной смеешься, фаранг? Я сам над собой смеюсь, но ничего не могу с этим поделать. Однажды даже попытался снять со счета небольшую сумму, чтобы купить на распродаже в торговом центре ботинки от «Бейкер-Бенджиса», всего за 500 долларов, но был остановлен некоей мистической силой.

Оказав помощь полковнику с поимкой такси, пошел по улице, в этот час совершенно свободной от фарангов. Некоторые прилавки могли похвастаться электрическим освещением: хозяева незаконно подключились к незаконным же проводам, которые, словно черный плюш, оплели стены домов. Но большинство пользовались газовыми светильниками, которые шипели и ярко раскаляли фонарные сетки. Я заметил много знакомых лиц — они то возникали на свету, то пропадали в тени. Девушки изголодались после ночных трудов. Между прилавками с едой приютились предсказатели судьбы с нехитрым реквизитом: стол с двумя стульями у тех, кто побогаче, платок на земле — у остальных.

Каждый переворот карт таро заставлял женское сердце либо радостно замирать, либо сжиматься. Что ее ждет: замужество, здоровье, деньги, заморское путешествие с щедрым на обещания фарангом? Ничто не изменилось со времен моего детства. Праздничности улице добавлял слепой певец с микрофоном. Он распевал унылые тайские мотивы, опираясь на плечо товарища, который нес на ремне громкоговоритель. Они вдвоем величаво шествовали вдоль улицы. Я бросил в их коробку стобатовую купюру, затем вспомнил о Чанье и о том, что нам очень бы пригодилась удача, и добавил еще тысячу.

Все меня здесь знали и со всех сторон окликали:

— Как дела, Сончай?

— Привет, Сончай!

И с оттенком игривой издевки:

— Папа Сончай, мой любимый папасан!

— Когда снова станцуешь для нас, детектив?

Я очень радовался тому факту, что Викорн спас Чанью от жестокого и безликого правосудия в Америке, которое, если бы Чанью туда экстрадировали, не сделало бы скидки ни на ее юность, ни на красоту, ни на стресс, присущий ее профессии, ни на безобразие жертвы. И индульгенцию ей там приобрести бы не удалось, как в нашей, более гибкой системе. В то же время, в допущении о возможном криминальном прошлом Чаньи в США, проявился более высокий уровень мышления Викорна и одновременно стала очевидной его паранойя, неизменный спутник гангстера его масштаба. Взять, к примеру, меня: ни минуты не думал, что она занималась там чем-то недозволенным. Разве, как все, не работала в массажном салоне?

Внезапно стройный ход моих мыслей нарушился, и я почувствовал, как после длительного напряжения из меня уходит энергия. Повернулся не спеша, направился к бару, поднялся на второй этаж и лег в одной из комнат. Было восемь минут шестого утра, и ночь огласилась звуками близкого рассвета: с ближайшего минарета раздался голос муэдзина, послышалось пение ранней птицы, застрекотала страдающая цикада — и на востоке наконец посветлело.

У нас, тайцев, есть свое излюбленное лекарство от эмоционального истощения. Ни таблетки, ни спиртное, ни наркотики, ни врач — мы просто-напросто заваливаемся спать. Кажется, слишком просто, но эта методика действует. Опрос за опросом подтверждает, что сон — наше любимое хобби. Нам известно, что по другую сторону реальности существует нечто лучшее, чем здесь.

Случай с Митчем Тернером, видимо, затронул во мне нечто глубинное — во сне ко мне пришел или, точнее сказать, меня посетил покойный напарник и духовный брат Пичай. Он сидел в кругу медитирующих монахов, источающих медового цвета свечение, и сначала не хотел, чтобы его отвлекали. Но я не отступал, и он постепенно вышел из божественного транса. «Хочешь мне помочь?» — спросил я. «Ищи дона Бури», — ответил он и вернулся к остальным.

Я проснулся глубоко озадаченный. Бури — по-тайски «сигарета». Дон, как известно, по-испански «господин». Видимо, Пичай изъясняется в своей, в высшей степени афористической, манере. Придется полагаться на более традиционные источники. Но сон тем не менее продолжал жить в мозгу в виде вопроса: «Кто же это такой — дон Бури?»

Когда я наконец поднялся, был ранний вечер, и меня взяли в оборот угрызения совести из-за того, что бросил Лека.

Лек — это курсант, которого недавно прикрепил ко мне лично Викорн. Парнишка стажировался при мне больше месяца, и я старался серьезно относиться к заданию. Зато Нонг видела в нем нечто вроде домашнего раба и настаивала на посвящении его в тонкости работы прислуги. Я, сколько мог, держался, но, поддаваясь ее напору (существовали особые причины, почему Леку следовало ладить с Нонг), пошел на компромисс и теперь позвонил ему на сотовый и попросил забрать меня из клуба.

Без двадцати пяти семь движение в городе все еще стояло после часа пик. Мы с Леком расположились на заднем сиденье такси, а водитель настроил приемник на радио FM97 — станцию, которую бангкокцы называют «дорожно-пробочным» радио. Заключенные в машинах без права условно-досрочного освобождения граждане включают свои мобильники, чтобы принять участие в интерактивной радиопрограмме Пайсита. В тот вечер обсуждалась такая тема: трое молодых полицейских оказались вовлеченными в скандал, потому что представили неопровержимые доказательства причастности трех молодых женщин к занятию проституцией, поскольку те отдались им за деньги. «Когда у нас такие копы, что спрашивать с преступников? А теперь давайте звоните, не стесняйтесь!» Посыпались звонки, в основном разнузданно-веселые. Однако восемнадцатилетний Лек, всего три месяца назад окончивший академию, наморщил нос.

— Вы уже поговорили со своей матерью? — Он умудрился опустить голову так, чтобы смотреть на меня снизу вверх — его изящное лицо открылось мне наподобие цветка, а карие глаза источали неподдельное обаяние. В феодальном обществе все является феодальным, то есть кому-то лично принадлежит. Я был не только его наставником, но также хозяином и господином, и судьба стажера находилась в моих руках. Лек хотел мне понравиться.

— Подожди, дай время. Когда имеешь дело с женщинами, особенно важно настроение. А Нонг это касается больше других.

— Вы собираетесь говорить с полковником Викорном?

— Не знаю. Это еще предстоит решить. — Я попросил остановить такси на пересечении Четвертой сой и Сукумвит.

Смысл нашей миссии заключался в следующем. Некогда в прошлом — говорю о времени не более пяти — десяти лет назад — каждая отходящая от Сукумвит боковая улочка могла похвастаться по крайней мере одним прилавком, где продавались жареные кузнечики. Однако по мере того, как твоя, фаранг, культура безжалостно подминала под себя нашу и мы начинали сознавать ее старомодную слабость, традиционная кухня в Крунгтепе уходила в подполье. Но в то же время любой продвинутый фаранг с нескрываемым энтузиазмом клюет на такую кулинарную экзотику, и поэтому единственным местом, где можно отведать жареных кузнечиков, стала облюбованная белыми Нана-плаза.

Мы прибыли на Нана-плаза в тот момент, когда многочисленные охотничьи домики, известные здесь под названием «гоу-гоу» ^[15]баров, уже зажигали на полную катушку.

— Эй, красавчик! — крикнула мне девушка в черной майке на бретельках, глядя поверх окружавших пивной бар перил. — Я не прочь с тобой прогуляться!

Но звезда Лека горела гораздо ярче моей. Ни девушки, ни транссексуалы не сводили с него глаз, пока мы проталкивались сквозь толпу белых тел в пропотевших майках и шортах. Все казались полупьяными, но больше от широких сексуальных возможностей, чем от спиртного, хотя каждый посасывал ледяное пиво из горлышка бутылки. Все телевизоры — а их светилось тут не меньше пяти сотен — передавали репортаж с Открытого чемпионата Франции по теннису, где наш всеми обожаемый Парадорн бился с противником, имя которого никого не интересовало. Комментария, впрочем, никто не слышал, поскольку десять тысяч аудиосистем забивали все обычной смесью тайской поп-музыки и Робби Уильямса.

Наконец мы добрались до противоположного края площади, где бал правили транссексуалы, при виде Лека немедленно пустившие слюнки. Здешний хозяин прилавка позволил себе явное нарушение исторической подлинности и написал на товарных ярлыках английские названия; водяной клоп, шелкопряд, медведка, ассорти из муравьев, сушеная лягушатина, бамбуковая гусеница, скорпион, кузнечик. Я заказал себе кузнечиков, а матери — водяных клопов, шелкопрядов, муравьев и сушеную лягушатину. И пока продавец наполнял муравьями бумажный пакетик, мы с Леком улучили момент, чтобы понаблюдать ритуал, гораздо более древний, чем сам буддизм. Девушки в юбках с оборками — это был бар, где, хоть не впрямую, хоть и ненавязчиво, но пробуждали фантазии о школьницах, — стояли, раздвинув ноги, в шеренгу одна подле другой. А их подруга с помощью деревянного фаллоса рисовала перед ними на земле замысловатые фигуры. Призвав таким образом богов удачи, она пустила фаллос девушкам между ног, а потом громко стукнула в дверь клуба. Затем с удовлетворенным видом распрямилась: работа выполнена — если уж и теперь клиенты не наводнят их заведение, тогда никто не поможет. И после этого увела подруг в бар и в двадцать первый век.

Возвратившись в клуб, я присмотрел, чтобы Лек в целости и сохранности передал все кулечки с насекомыми матери. Нонг еще не занялась делами — хотела прежде поужинать. Мы уселись в баре и принялись за то, что я скорее назвал бы не ужином, а завтраком. И в течение двадцати минут царила тишина — слышалось только постукивание ногами о пол и переливчатое урчание в кишках. Покончив с едой, я оставил с матерью Лека, а сам поднялся по лестнице с последним пакетиком с кузнечиками.

Чанья проснулась, великолепно отдохнувшая после затянувшегося пребывания в объятиях Морфея. На ней была только не по размеру большая майка. Девушка сидела в позе полулотоса, прижавшись спиной к стене. Я протянул ей открытый пакетик, она изящно взяла упитанную тушку и отправила в рот. Но прежде, чем начать жевать, одарила меня дружеской улыбкой, которой не мешало ровным счетом ничего, кроме покрытой волосиками лапки в уголке губ. Недавние волнения, судя по всему, нисколько не повредили красотке — разве что пугливо блеснули глаза, когда я отдавал ей лист с показаниями. В этом заключается отличие культуры стыда от культуры вины — мы не станем изводить себя, пока не грянет гром.

Чанья внимательно прочитала текст и подняла на меня глаза:

— Ты написал? Это ведь твой почерк.

— Диктовал полковник. Я только фиксировал.

— Полковник Викорн? Настоящий гений! Все именно так и случилось.

— В самом деле?

— До мельчайших деталей. За исключением одного: он пил «Будвайзер», а не виски «Меконг».

— Несущественная деталь. Нет смысла что-либо менять. Если потребуется, подтвержу, что он пил «Меконг». В конце концов, ведь это я стоял за стойкой бара.

Обезоруживающая улыбка.

— Тогда все в порядке.

Я кашлянул, стараясь без сожаления смотреть на ее длинные черные волосы.

— Вот еще что: тебе придется укоротить волосы и на некоторое время исчезнуть. Займись чем-нибудь еще, преобразись на пару месяцев, пока мы не выясним, что к чему.

Чанья пожала плечами и снова улыбнулась:

— Хорошо, сделаю все необходимое.

— Вернем тебя на работу, как только сможем. Нам надо понять, что собираются предпринять американцы, когда узнают о гибели этого, как его там? Насколько они его ценят. Согласна?

— Конечно. Наверное, побреюсь наголо. Давно собиралась заняться медитацией в монастыре. Вот и пройду курс где-нибудь в провинции.

— Отлично. — Я чуть не расплакался, представив себе лысую Чанью. И после неловкого молчания продолжал: — Слушай, если не хочешь, не рассказывай. Но если в Штатах ты занималась чем-то таким, о чем, как считаешь, мы должны узнать…

Она выдержала мой взгляд и не отвела невинных глаз.

— Я там работала. Платили фантастические деньги, особенно в Лас-Вегасе. Потрясающая страна, но какая-то слишком мягкотелая. Пожила немного, и стало надоедать. Планировала там жить до тех пор, пока не наберу бабок построить дом в Сурине, и чтобы еще хватило уйти на покой, но одиннадцатое сентября спутало все мои карты. Вернулась домой быстрее, чем рассчитывала, а семейные обстоятельства потребовали денег больше, чем думала. Я остаюсь здесь, потому что ты хороший папасан, а твоя мать — замечательная хозяйка. Здесь забавно. Мне нравится ваш клуб.

Так и подмывало спросить, что же на самом деле случилось вчера вечером, но профессиональная дисциплина, привитая полковником Викорном, не позволила этого сделать. Однако далось это вовсе не просто. Даже для тайки ее спокойствие удивляло, если не сказать пугало. И должно быть, моя улыбка вышла немного отчужденной, когда я уходил, оставляя ее наедине с пакетиком насекомых. Даже не спросил ее об опиуме, поскольку официально его не существовало. Но успел заметить, что Чанья избавилась от трубки.

В баре мать заставила Лека перемывать стаканы. Я сверился с часами и включил аудиосистему, настроившись на «дорожно-пробочное» радио. Все копы Восьмого района прильнули к приемникам вместе со мной, поскольку Пайсит заранее сообщил, будто он что-то накопал по поводу печально известной битвы между нашим обожаемым полковником Викорном и мерзавцем генералом Зинной, который удачно вывернулся из-под трибунала, где ему пришлось объясняться по поводу своего явного участия в крупномасштабном трафике героина и морфия. Суд молча проглотил его утверждение, будто он был подставлен полицией, в частности полковником Викорном.

В начале передачи Пайсит напомнил о давнишнем соперничестве между армией и полицией в наркобизнесе. Каждый таец об этом слышал, а некоторые помнят великое противостояние в Чиангмае в пятидесятых годах, когда чуть не разразилась гражданская война. Спор зашел по поводу того, какой из двух служб принадлежала пришедшая по железной дороге в Таиланд огромная партия опиума, которую (с попустительства ЦРУ) отправила из Китая Гоминьдан. ^[16]Противостояние длилось три дня, пока не был достигнут компромисс: всю партию наркотика утопили в море. Согласно легенде, акцию по захоронению в воде нескольких тонн опиума организовал директор полиции, снарядивший для этого специальное судно. Теперь не утихающие отголоски прежней борьбы легли на плечи Викорна и Зинны. О чем забыл сообщить нам заранее Пайсит — что его гостем сегодня был не кто иной, как сам генерал.

Пайсит : Генерал Зинна, для меня большая честь пригласить вас в свою передачу. После того, что пришлось пережить, вы, должно быть, устали, но чувствуете облегчение.

Зинна : Пережить что?

Пайсит : Я имею в виду трибунал, который восстановил ваше доброе имя.

Зинна : Меня оговорил некий полковник полиции, о чем всем хорошо известно.

Пайсит : Если так, генерал, эта новость — настоящий фурор. С какой стати полковнику полиции, чье имя мы не станем называть, или вообще любому полицейскому желать вашей гибели?

Зинна : Все очень просто: они боятся разоблачений. В настоящее время Таиландом управляет полиция. Что нам сообщают в ежедневных новостях? Нам сообщают о неприкрытой, разнузданной коррупции полиции на всех уровнях власти по всей стране. Но в связи с этим ничего не делается. Почему? Потому что правительство само боится полиции, которая превратилась в единственную организованную силу в нашей стране. И это называют демократией? В частности, тот полицейский полковник, о котором сегодня упоминали, постоянно распространяется о демократии. Но это, разумеется, не более чем силовые игры. У нас вечная проблема с Западом, хотя и до невозможности глупая: стоит создать систему по их образцу и подобию, и, независимо от того, насколько она ущербна и коррумпирована, вам будут хлопать в ладоши. Но стоит замахнуться на нечто иное, и вас начнут травить. Копы умело создали полицейское государство, внешне напоминающее демократическое. Неудивительно, что фаранги нас любят. Это в точности их система.

Пайсит : Полиция опасается армии, потому что она единственная жизнеспособная альтернатива?

Зинна : Именно так. К тому же достаточно сильная, чтобы разоблачить полицию и при том не погибнуть.

Пайсит : Речь идет не о соперничестве по поводу источников доходов?

Зинна : Что вы имеете в виду?

Пайсит : Генерал, вы только что сослались на сообщения о коррупции в полиции. Рискну предположить, что пятьдесят процентов жалоб связано с наркотиками.

Зинна : Разумеется. У копов должна быть мотивация, чтобы взять в свои руки управление страной. Конечно, под маской демократии.

Пайсит : А если бы управление страной вновь перешло в руки армии?

Зинна : Это в высшей мере провокационно-гипотетическое предположение.

Пайсит : Как бы вы хотели поступить с тем полицейским полковником, о котором мы сегодня говорили?

Зинна : Это наше личное дело.

Лек слушал урывками, пытался что-то понять, но не владел информацией, без которой невозможно уловить подтекст, составляющий смысл интервью.

— О чем это все? — поинтересовался он.

Мы с матерью обменялись взглядами.

— С тех пор как умер его сын Рави, полковник совершенно изменился, — сказала Нонг, но это ничего не пояснило молодому полицейскому.

— Военные застрелили Рави во время беспорядков в мае девяносто второго года, — добавил я.

Зазвонил проводной телефон. Переполох устроила бригада судмедэкспертов. Они хотели, чтобы я срочно приехал в гостиницу, где расстался с жизнью Митчел Тернер. Было подумал захватить с собой Лека, но он исполнял свой служебный долг, как сам его понимал, — подлизывался к моей матери (они обсуждали тонкости нанесения туши на веки). Поэтому я поехал один.

Оказавшись на месте, я понял, из-за чего возникло волнение. В своем рвении эксперты перевернули труп и оставили в таком положении. И теперь переводили взгляды с тела на меня и снова на тело. Я колебался, как поступить: то ли избавиться от содержимого желудка, то ли просто почесать затылок. Но даже для этого был слишком потрясен. Вспомнил Чанью — какой она показалась мне сегодняшним утром: невозмутимой, оживленной, радостной, точно жаворонок. Покачав головой, взял трубку внутреннего телефона и попросил оператора гостиничного коммутатора соединить с полковником Викорном в полицейском управлении. Мне повезло — босс оказался в своем кабинете.

— Эксперты его перевернули.

— И что из того?

— Он освежеван. Кожа содрана от плеч до поясницы. На ее месте сплошное кровавое месиво.

Возникла долгая пауза. Я решил, что даже полковник Викорн пришел в замешательство. Но босс быстро взял себя в руки.

— Скажи экспертам, пусть перевернут его обратно и оставят, как лежал раньше. Они сделали снимки его спины?

— Вероятно, да.

— Пусть уничтожат. — Раздался щелчок, Викорн разъединился.

Я наблюдал, как эксперты переворачивали тело в первоначальное положение, и размышлял. Вспоминал Францию, Германию, Англию, Японию, Соединенные Штаты, «большую восьмерку». Думал о декадансе. В один миг дело оказалось вне рамок тайской психологии, и мне следовало воспользоваться приобретенной за границей способностью проникать в суть других культур. Бедняки убивают в порыве страсти, ради земли, денег или из предрассудков, поэтому подобное жестокое расчленение и кастрация на первый взгляд могли показаться обычным выражением ярости, страха или алчности, присущих исконным традициям обществ третьего мира. (Если честно, отсеченный пенис навеял ассоциацию с тайским супом том ям.) Однако содранная кожа — весточка общества с большим, богатым, скучающим средним классом. На всем этом стояла печать апатии. Что же такое произошло с Чаньей в Америке?

На следующий день мы с Леком занимались утомительными делами, решая вопросы, связанные с кремацией тела. Хотя Викорн подмазал служащих морга и обеспечил молниеносное, лишь для проформы, вскрытие (в отчете глубокомысленно утверждалось, будто жертва погибла от обильного кровотечения, вызванного проникающей ножевой раной в живот и желудок, а также отсечением члена; но вот что удивительно: ни слова о коже со спины, исчезнувшей как по злому волшебству), нам тем не менее пришлось заполнить огромное количество формуляров, умаслить кучу страждущих, выдержать подозрительные взгляды сотрудников морга и схлестнуться с ребятами из крематория. Они откуда-то прослышали, что сожжение не вполне законно, и потребовали дополнительную мзду. У меня не было прав гарантировать им оплату, и пришлось звонить полковнику Викорну по мобильному телефону. Получил немалое удовольствие, наблюдая, как изменились их лица, когда он закончил с ними говорить, но день выдался утомительным, и я встретился с Чаньей только под вечер, когда готовился открыть бар. В первый момент подумал, что ее настоящее призвание — актерское мастерство, поскольку едва узнал. И не только потому, что волосы стали короче, превратились в розовато-лиловые и колючками торчали во все стороны, и даже не оттого, что изменился стиль ее макияжа. Она умудрилась измениться сама. Надела длинную черную юбку, белую блузку с кружевами примерно середины двадцатого века и туфли без каблуков. И сразу приобрела внешность скромной городской, не обремененной средствами тайской учительницы. Огромное внимание уделялось деталям. Когда она достала совсем немодные очки из тех, что раздают бесплатно, я в восхищении покачал головой. Чанья пришла попрощаться. Мы несколько мгновений держались за руки и смотрели друг другу в глаза. Меня нисколько не удивила способность девушки читать мои мысли.

— Все не так, как ты думаешь, Сончай. Я хочу, чтобы ты это знал.

— Хорошо.

Мы помолчали.

— В Штатах я постоянно вела дневник. Может быть, когда-нибудь тебе его покажу. — Она чмокнула меня в щеку, в последний раз подмигнула и ушла, пообещав время от времени звонить, узнавать, не исчезли ли препятствия для ее возвращения.

Мать присоединилась ко мне в баре через несколько минут после ухода Чаньи. Взяла с полки холодильника банку пива, мы сели за столик, она закурила «Мальборо-лайт», и я стал рассказывать о том, как продвигается расследование. А когда закончил, заключил:

— Мама, ты лучше всех понимаешь, от чего такая девушка, как Чанья, способна свихнуться.

Нонг задумчиво покосилась на меня, пожала плечами и вздохнула:

— Существует множество причин. Девушка проходит несколько стадий. Начинает с того, что верит словам клиентов и принимается мнить о себе нечто несусветное. Но внезапно до нее доходит — не она пользуется мужчинами, а они ею. Как в любой индустрии обслуживания, в нашем деле трудно судить, кто кого надувает в игре. Когда завершается эта стадия, девушка начинает испытывать профессиональную гордость от того, что ей удается. Она хочет стать звездой, поскольку больше стремиться не к чему. — Мать затянулась и не спеша выдохнула дым. — Затем приходит осознание бренности всего земного, и теперь внимание привлекают те, кто моложе, а в баре появляется другая звезда, ярче, чем она. Еще один обряд изменения статуса — данный период сопровождается депрессией, пока девушка не начинает привыкать к новому состоянию.

Я взъерошил волосы.

— Но похоже, это не про Чанью.

— Знаю. Она уже прошла эти стадии. Никогда до сих пор не сталкивалась с таким профессионализмом. Должно быть, все перегорело. Со мною однажды случилось нечто подобное. Человек становится жертвой собственного успеха. Забывается одна маленькая деталь: все, что ты делаешь, — только ради денег. Вся жизнь вертится вокруг мужского члена, и ты постепенно начинаешь думать только о нем. Но в душе растет сопротивление. В этот момент некоторые женщины способны по-настоящему свихнуться. Мне самой пришлось на целый год отойти от дел. Может быть, помнишь, когда тебе было десять лет, мы жили в деревне у бабушки? Потом деньги кончились, и я вернулась на работу, но так и не стала прежней. Я наблюдала за Чаньей в последнее время: она все ближе и ближе подходила к этой стене.

Почему мне так не понравилась ее рассудительность? Я оказался заперт в ловушке совести, и стало трудно дышать. Что же произошло с Чаньей?

— Так ты считаешь, она просто взбрыкнула?

— Мне так кажется. Возможно, убитый был абсолютно несносен, но не в этом суть дела — она знала, как с этим справиться. А дело в том, что девушкам надоедает пользоваться профессиональными хитростями. Иногда им хочется кровавого побоища. Думаю, что нож принадлежал не Чанье, и это ее извиняет. Просто заметила его в комнате, и в нее вселился некий демон. Вот как, по-моему, все произошло.

— Если нож принадлежал фарангу и принимая во внимание его телосложение и мускулатуру, даже без давления полковника Викорна никто не усомнится, что речь шла о самообороне.

— Вот именно. Поэтому я до сих пор на нее злюсь. Она, должно быть, все продумала и рассчитала. Могла бы сдержаться, поступить, как я, — переждать какое-то время, остыть. Она богата, детей, о которых надо заботиться, нет. В конце концов, могла себе позволить вовсе бросить работу. Но она пристрастилась к игре. Так случается в любой профессии: если человек обнаруживает у себя исключительный талант, он не в состоянии остановиться. Ему требуется набирать все больше очков. И теперь его привлекает охота, а не деньги.

— Но как это ей удалось? Убитый был нехилым мужчиной.

Мать улыбнулась:

— Чанья худенькая, но очень проворная и намного быстрее его. Он был накачан, мог похвастаться сильными мускулами, зато на ее стороне оказался элемент неожиданности. — Быстрый взгляд в мою сторону. — Я думаю, она отрезала орган после того, как убила. Что-то вроде трофея.

— А что скажешь насчет свежевания?

Не сводя с меня взгляда, мать жестом показала, что здесь она сама теряется в догадках. В это время в баре появился Лек, выполнявший поручение во дворе, где расставлял пустые ящики из-под пива. Стажер выжидающе посмотрел на меня.

Совершенно обессиленный, я пошел с ним в ближайший от полицейского участка храм. Стоит поместить любого тайца под микроскоп, и в каждой его клеточке обнаружится целая энциклопедия предрассудков. Но Лек в этом отношении далеко обогнал остальных и теперь сгорал от нетерпения после целого дня, проведенного рядом со смертью, — слишком много часов он провел там, где над его счастьем и духовным здоровьем нависла угроза. Мы торопливо приблизились к храму и купили у уличного торговца почки лотоса, фрукты и свечи. Лек прошел обряд с утонченным изяществом, затем опустился на корточки, сложил ладони в глубоком поклоне и, как я понял, скорее молился, чем медитировал.

Это заняло много времени. Я оставил его в храме и вернулся в полицейский участок, где мне сообщили, что меня желает видеть Викорн. Был уверен, что он хочет обсудить дело Митча Тернера, но, как выяснилось, разговор пошел о Леке. Босс сидел в кабинете под портретом короля и плакатом управления по надзору за преступлениями, который наглядно демонстрировал сто один изобретенный полицией способ увеличения собственного дохода.

— Он что, педик? — с ходу спросил меня полковник.

— Нет.

— Тогда почему такой женоподобный? На него поступают жалобы от мужчин. Если педик, я вышибу его вон! Только не лги в его защиту. Сейчас не время для слюнтяйства.

— Он не педик и вообще не интересуется сексом. — Викорн откинулся на спинку стула и взглядом дал мне понять, кто из нас подчиненный, а кто господин. Я понимал, что время рассказывать историю Лека совсем не подходящее, но выбора не оставалось. — Он из Исаана, деревня Напо, провинция Бурирам, что неподалеку от места, где выросли вы сами. — Полковник кивнул. — Когда ему исполнилось пять лет, произошел несчастный случай: он прыгнул сзади на круп буйвола, чтобы перебраться животному на спину. Так принято у вас в деревнях. Но буйвол взбрыкнул, и мальчик взлетел на воздух. Ему посчастливилось не угодить на рога и избежать неминуемой смерти, но, ударившись о землю, бедняга раскроил голову о камень. Врачей там не было — медицинская помощь отсутствовала. Все решили, что мальчик погибнет. Он уже стал похож на мертвеца. Почему-то у меня такое чувство, что вам известно, что произошло дальше.

Выражение лица Викорна разительно изменилось. Глаза заблестели, когда он поднялся и принялся прохаживаться по кабинету. Босс говорил, смакуя слова:

— Вызвали шамана, который развел неподалеку от головы ребенка костер из углей. Дунули дымом в лицо. Сбегали за родителями, и шаман сказал им, что они могут считать сына покойником. Оставалась одна-единственная надежда: предложить мальчика духу, чтобы тот вошел в его тело и вернул к жизни, однако после этого ребенок будет принадлежать духу, а не родителям. — Полковник повел бровями.

— Все так и было, но в данном случае кое-что не сработало, — кивнул я.

Викорн поднял палец:

— Дух оказался женским.

Я свел ладони и поднял на уровень глаз, дабы показать, как восхищаюсь его прозорливостью. Викорн вернулся на место.

— Вы ему поможете?

Он развел руками:

— Педики завезены с Запада. Транссексуалы — такое же тайское явление, как лимонное сорго. Буду его оберегать, сколько смогу, но мы должны предложить парню более приемлемое занятие.

— Он собирается начать принимать эстроген. Это может быть не просто.

— Мужчина-полицейский с титьками? — усмехнулся полковник. — А он не собирается сделать операцию?

— Не знаю. Во всяком случае, сейчас у него нет на это денег.

— Так на кой черт Лек записался в копы?

— По той же причине, что и я. Не хочет быть ни шлюхой, ни гангстером.

— Ясно, — кивнул Викорн. — Он уже нашел старшую сестру?

— Пока нет. Просил меня поговорить об этом с матерью.

Полковник задумчиво помолчал.

— Я не хочу, чтобы он работал в баре. Как насчет танца?

— Именно этим и собирается заняться. Ищет спонсора и постоянно репетирует. Очень любит классическую тайскую музыку, группу «Рамакиен».

Викорн склонил голову набок.

— У меня был кузен, тоже транссексуал. Умер от СПИДа. Был не таким уж неразборчивым в связях, но это случилось в начале восьмидесятых, когда никто не знал об этой болезни. Просто не повезло. Посоветуй-ка юному Леку вот что: если не собирается делать операцию, то пусть не пользуется липкой лентой. Она слишком жесткая, и от нее со временем появляются болячки. Матерчатый медицинский пластырь гораздо лучше. Ну ладно, ты свободен, иди. — Я уже поднялся, но босс добавил мне вслед: — Существует ли такая область, в которой ты бы не был авторитетом? — и широко улыбнулся.

Возвратившись в бар, я обнаружил, что мать куда-то подевалась, оставив музыкальную систему на попечение одной из девушек.

Я ущипнул тебя за задницу,

Я ущипнул тебя за задницу.

Ты ущипнула меня за задницу.

Ты ущипнула меня за задницу.

Время завтрака: улица наполнилась ранними торговцами едой. Я здорово проголодался и поэтому выбрал квай йап — насыщенный бульон с китайскими грибами и ломтиками свинины, источающий сытный пар, когда разносчик погружал в чан, а затем поднимал половник квайтъяв фат кхи мао — буквально «жареной лапши пьяницы». Зажаренную в раскаленном масле рисовую лапшу приправляют базиликом, курятиной и горкой свежего, нарезанного ломтиками красного перца чили. К этому взял жареную форель под наам плаа — исключительно острым соусом из квашеных анчоусов (к нему необходимо привыкнуть), стакан обыкновенной холодной воды без газа из знаменитых кранов Крунгтепа, «Севен-ап» — вот и весь мой рацион. За все доллар пятьдесят, вода и лед бесплатно.

Вернувшись в бар, я заглянул в компьютер: согласно расписанию, к нам собиралась группа туристов. Так по крайней мере условились их называть. Мы больше не принимали клиентов толпами, но оставалось около сотни человек, которых знали со времен нашей первой рекламной кампании. Стареющие панки наезжали к нам примерно раз в три месяца группами. Этих людей я включил в сектор рынка пожилых категории DDD. ^[18]

Раздался звонок из иммиграционной службы международного аэропорта Бангкока. Служащий хотел подтверждения резерва номеров в гостинице для двадцати стариков, которые последние пятнадцать часов не давали покоя стюардессам рейса «Эр-Тай». Все они были в стельку пьяны.

— Зарезервировали, — подтвердил я.

— Полагаете, вам удастся контролировать их поведение или нам лучше отказать им во въезде?

— Справимся.

Чиновник что-то недоверчиво проворчал, но впустил стариков в страну. Спустя пару часов в бар ворвался лысый сутулый гигант лет шестидесяти с лишком в ковбойской шляпе с серебряными заклепками, в плотно облегающей синей варенке и несомненно подлинных сыромятных ковбойских сапогах. За ним следовали такие же изгои современной, политкорректной белой цивилизации.

Громкое улюлюканье.

— Сончай, приятель! Мистер Виагра собственной персоной! Ребята, валите сюда! Дай-ка мне, дружок, самое холодное пиво, какое у тебя найдется. — Гигант наклонился и настойчиво зашептал: — Припас дурь, как я просил тебя в письме? — И уголком губ прошептал стоящим рядом товарищам: — Как считаете, парни, может, сначала пропустим по несколько баночек пива, чтобы дойти до кондиции? А уж потом скрутим по мастырке. Только Сончай не позволит нам дымить в здании. Придется либо возвращаться в гостиницу, либо подкупить его, чтобы он позволил нам курнуть наверху.

— А он берет на лапу? Прямо как копы на Фрик-стрит в былые времена.

— Я не беру на лапу, — ответил я.

— Это точно. А вы, парни, заткнитесь и ведите себя прилично. Здесь цивилизованная страна, а наш Сончай — йог, он каждый день медитирует. Так как, Сончай, у тебя есть то, что нам надо?

Я потянулся под стойку и достал завернутый в коричневую бумагу пакетик размером примерно три на два дюйма. Мы с матерью решили, что наш бар ни при каких обстоятельствах не станет торговать наркотиками, даже ганжой. ^[19]Но когда полковник Викорн впервые увидел эту команду, он справедливо посчитал, что любой транквилизатор лучше старых поддатых придурков, готовых разнести на куски заведение. В ладони гигант держал две тысячи бат (Нонг включила в цену стопроцентную торговую надбавку). Он схватил пакетик и скрылся в мужском туалете с несколькими посвященными. Я вспомнил, что любимцем этой компании был Лу Рид, и как можно громче включил его «Трансформер». Не прошло и десяти минут, как гиганте приятелями вернулись. В это время в бар уже пришла Лалита. Она не забыла компанию с прошлого раза, но не могла вспомнить ни одного по имени. Только коротко махнула рукой:

— Привет, парни. Сабай дее май!

— Привет, Лалита! Как здорово, что мы снова здесь! Черт побери, как тебе удается быть такой красивой? — Гигант посмотрел на нее умоляющим взглядом. — Ла, я там просто задыхался. Как и все мы. Плохо быть старым и больным. Но предположим, ты не болен. Предположим, все твои детали работают как надо, но рожа у тебя, словно сморчок, хуже некуда, и все на тебя смотрят как на «форд» модели Т. ^[20]

В баре появились Ом и Нат, одна в джинсах, другая в черном платье с ажурным вырезом на спине, таким глубоким, что никто не сомневался: на ней нет нижнего белья.

Глядя на одеяние Нат, «туристы» немедленно перенеслись в страну сказок.

— Эй, ребята, не пора ли приниматься за «виагру»?

Подтянулись остальные девушки.

Первое, что они делали, переступая порог, — кланялись статуе Будды в углу над кассовым аппаратом. Изваяние было невысоким — в соответствии с пониманием моей матерью доктрины буддизма — не больше двух футов, но зато с аппетитом на бархотки и благовония, как у Гаргантюа. ^[21]Стоит оставить его голодным, и он в один момент лишит вас удачи.

Девушкам уже случалось работать с этой компанией, и теперь, пробираясь в раздевалку, они умело уворачивались от волосатых рук. Работницы прекрасно поняли мой сигнал: вечер не должен начинаться слишком рано. После событий с Чаньей полицейских на улице оказалось больше, чем обычно. Ими всеми, разумеется, распоряжался Викорн, но в такие моменты очень важно сохранять лицо.

— Сончай, что у нас с голубыми таблетками? — окликнул меня лысый гигант. — Они, как обычно, за счет заведения?

— Нет, не за счет заведения. Вы можете приобрести их в аптеке. В любой аптеке.

— О’кей. Слушайте, ребята, политика меняется. Нам придется идти покупать собственную «виагру». А что, если нам встряхнуться, прогуляться по мини-барам, курнуть марихуаны, а затем вернуться готовыми сбацать рок-н-ролл?

Эта магическая фраза вызвала восторженные вопли. И только когда они вывалились из бара, я заметил незнакомца, который, видимо, просочился внутрь, когда я стоял спиной к двери. Слегка за двадцать, крупный, широкоплечий, черные брюки, начищенные черные ботинки и накрахмаленная белая рубашка. А смотрел так пристально, что можно было подумать, будто он постоянно хмурится. Нетипичный клиент, особенно если принять во внимание черные волосы, усы ниточкой и смуглую кожу.

Компания туристов покинула клуб, девочки разошлись по своим раздевалкам, и в баре остались мы вдвоем. Я снова включил Шопена.

Незнакомец как будто не почувствовал всю гениальность музыки, льющейся из динамиков, — то бесконечно переливающихся, то взлетающих ввысь рояльных аккордов. Он заказал банку колы и сел на табурет у стойки. Взглянул на меня, как таец на тайца.

— Ты сутенер? — Голос этого человека звучат слишком удивленно и невинно, чтобы обижаться на него. Я не стал объяснять разницу между сутенером и тем, чем приходилось заниматься мне.

Он хоть и хмурился, но казался симпатичным малым. Пожалуй, плотнее, чем типичный таец. И не скрывал презрения к престарелым панкам. Или ко мне. Незнакомец обвел глазами фотографии Элвиса, Синатры и прочих и ухмыльнулся. Мне показалось трудным выдержать его чистый взгляд.

— Америка, — проговорил он, не сомневаясь, что пойму.

Я улыбнулся и воздел руки: что, мол, остается делать?

Посетитель заметил в углу над кассовым аппаратом статую Будды и несколько раз перевел взгляд с него на меня.

— Говорили, что ты буддист. Настоящий, а не суеверный крестьянин.

— Вот как?

Незнакомец хотел сказать что-то еще, но осуждающе промолчал. Как и многие люди его типа, он выглядел, пожалуй, моложе своего возраста. Сказать по правде, усатый меня озадачил. Такую религиозную истовость можно встретить лишь в монастыре, но он не был буддийским монахом. Я постарался взглянуть на наш почти пустой бар его глазами. Картина отнюдь не вдохновляющая — наоборот, для чистой души слишком приземленная. («Хотя давайте-ка вспомним, что так называемые чистые души сотворили с землей», — проворчал я про себя.) И отклонил не высказанный вслух призыв к покаянию. Решил, что это противостояние ему не выиграть: здесь мой бар, моя улица, моя страна, моя религия — здесь я принадлежу к большинству. Тогда он достал из кармана брюк сложенный вчетверо лист формата А4. Развернул на стойке и стал внимательно следить за выражением моего лица. На листе была напечатана цифровая фотография убитого Чаньей фаранга. Мое лицо невольно отразило вспышку паранойи. Мусульманин заметил и понял мою растерянность, но времени что-то объяснить или спорить с ним не осталось — в бар одна за другой приходили остальные девушки.

Гомер в своей истории о Троянской войне перечислил все до одного участвовавшие в походе корабли. Не стоит ли и мне воздать должное нашим спасательным судам в темном море рыночных сил?

Нат. Большинство девушек держат одежду в шкафчиках в задней части бара, но Нат предпочитает переодеваться до того, как является в клуб. Объясняет это тем, что ей необходимо время, чтобы войти в роль. Однако Чанья как-то заметила, что таким образом она пытается заарканить клиентов в надземке по дороге на работу. Что верно, то верно: плутовка чаше других звонила и сказывалась больной в то время, как должна была находиться в вагоне по дороге в бар, впрочем, у каждой девушки есть какая-нибудь особенность характера, из-за которой она не подошла бы работодателям в большинстве профессий. Взять хотя бы Чанью. Кто бы стал ее терпеть при подобных обстоятельствах?

Марли. В свои двадцать семь Марли — одна из наших самых опытных работниц. Как большинство профессионалок, она видит в заказах по совместительству способ сгладить крутую синусоиду успехов ремесла и поэтому обращает взоры на клиентов среднего возраста и старше. У них нет очарования молодых, зато это компенсируется мягкостью, щедростью, отцовской добротой, обеспеченностью и склонностью рано отходить ко сну, что дает возможность Марли поработать еще, если ей требуются деньги.

Лалита — молодая хитрюга в черном; у нее крутая попка и глубокая ложбинка, подчеркивающая увеличенную хирургом грудь, — все в меру, ничего лишнего. Она очень одаренная и уже построила двухэтажный дом с навесом для автомобиля на участке земли в родной деревне. Только на прошлой неделе заработок позволил ей приобрести для родителей двух водяных буйволов для сдачи в аренду соседям.

Ван и Пат — близкие подруги. Они одеваются одинаково: в короткие, плотно облегающие бедра шорты и чересчур тесные майки, подчеркивающие груди, обе ходят на высоких каблуках. Они не из Исаана, что на северо-востоке, а из провинции Чиангмай на северо-западе, где климат холоднее, а опиум свежее. Девушки родом из горной деревни, где живет племя гмонгов. Там они научились выращивать опиум. Но когда на смену естественному продукту пришли другие наркотики и руки подруг стали лишними, они покорно поменяли один порок на другой и таким образом восполнили потери семейного бюджета. Планируют открыть салон красоты в Чиангмай, как только накопят достаточно денег.

Ом от природы обладает мальчишеской фигурой. Обрезала джинсы под самую промежность и, куда ни сядет, везде оставляет хлопчатобумажные нитки. Она из Пхукета, где все обеспечены благодаря туризму. Выросла, не зная нужды, но ей опротивел родительский мини-маркет, и в поисках приключений юница явилась в Крунгтеп. Для нее проституция главным образом спорт, дающий возможность охотнице воспользоваться природными обаянием, вероломством и притягательностью. Цель — заставить клиента переложить деньги из своего кошелька в ее, но так, чтобы он не понял, насколько глуп.

Ай ходит в бикини, на высоких каблуках, демонстрируя в пупке посреди плоского, смуглого живота серебряное колечко и прыгающую меч-рыбу на нем, чей меч указывает на границу трусиков. Она истинное дитя Исаана, где выросла неграмотной. Как часто случается с необразованными, эта девушка обладает фотографической памятью и никогда не путает имена клиентов, даже если не видела их целый год. Полезное качество в ремесле.

А вот и Бон. Она обладает более широким кругозором, чем другие девушки. Бон пользуется нами как базой, но предпочитает более прибыльные точки: Токио, Сингапур, Гонконг. Большая специалистка по получению виз и раздает бесплатные советы девчонкам, желающим выехать за рубеж. Ее английский вполне на уровне и, как мне говорили, японский тоже неплох. Она открыла сайт в Интернете, что тоже дает ей работу и помогает поддерживать связи с зарубежными клиентами. Бон готова к любой неожиданности — даже организовала небольшое дело в своей деревне, которым руководит ее мать.

Ах — одна из моих любимиц. Родилась в беднейшей части Исаана на границе с Камбоджей. Истинно деревенская девчонка, она не собирается портить свою личность не присущими ей умениями, не учится читать и писать и английский знает лишь в пределах, которые требует ремесло. Немного страдает плоскостопием от того, что все детство провела на рисовом поле, и любит закатывать штанины на икрах, будто и сейчас бродит по воде. Ах обладает естественной религиозностью: никогда не забывает поклониться Будде и снять обувь перед входом в бар, отчего остальные девушки не перестают над ней подтрунивать. Она говорит по-тайски как крестьянка, пересыпая речь грубоватыми выражениями. Однако может похвастаться превосходной фигурой и ослепительной улыбкой и поэтому никогда не голодала.

Лу. Вроде и посмотреть-то не на что, но и я, и мать восхищаемся ее чисто тайской леностью. В качестве эксперимента я как-то натравил на нее миссионера. (К нам время от времени такие заглядывают: белая рубашка, завязанный на маленький узел черный галстук, грустная обходительность профессионального борца с грехом, Библия в легко расстегиваемой наплечной сумке. Боюсь, мне все они кажутся на одно лицо — и мужчины и женщины.)

Миссионер : Сколько бы ты ни зарабатывала, я буду платить тебе столько же за утреннюю уборку в моем жилищном товариществе.

Лу (испуганная, расстроенная, сбитая с толку): А разве нельзя просто трахаться?

Фаранг, скажи своим проповедникам, что нельзя путать спасение души с этикой воспитательного труда. В тропиках это не проходит. Даже мусульмане и католики научились соображать, что к чему. А мы, буддисты, захватили девяносто процентов рынка благодаря тому, что два с половиной тысячелетия выставляем на продажу исключительно бездеятельность.

Соня. Ее больше нет с нами, но когда-то она считалась самой красивой на улице девушкой. Даже шрам палевой щеке в виде звездочки был ей к лицу. (Мотоцикл. Большинство шрамов на коже тайцев возникают от того, что пьяные водители пытаются слишком быстро преодолеть повороты.) Ее жизнь изменилась после того, как она посмотрела второсортный фильм с Рональдом Рейганом в главной роли. В этом фильме героиня, тоже девушка со шрамом, произнесла бессмертную фразу, которая немедленно врезалась Соне в память: «Я так жестоко искалечена. Как ты можешь меня любить?» Этот прикол понравился Соне, и она испытала его на своих клиентах: англичанине, американце и китайце. Вот что они ответили.

Англичанин : Ну что ты, дорогая. От этого я люблю тебя только сильнее.

Американец : Приезжай в Штаты. У меня есть человек, который все исправит.

Китаец : Требую десятипроцентную скидку.

Достойная ученица моей матери, Соня выбрала того, кто вернее всего устроит ее будущее, и с тех пор счастливо живет с китайцем в Шанхае. Кстати, все в соответствии с твоей системой, фаранг.

И так далее. Замечу, что любая из этих девушек, сочетающих в себе расчет и наивность, может легко одержать победу над крутейшим из крутейших, если только на стороне крутейшего не будет сам Бог.

При виде девушек смуглый незнакомец поежился и презрительно усмехнулся. Но ситуацию, спасибо Будде, спас австралиец, который в этот момент с обычной бранью появился на пороге.

Жилистый, худощавый, лет тридцати шести, он, разумеется, носил имя Грег и в последние два месяца регулярно заглядывал к нам. Он подсел к Ай, которая немедленно и со знанием дела подвинулась на стуле таким образом, чтобы закинуть ногу ему на шорты. Грег словно и не заметил.

— Подай-ка мне порцию «Фостерса», Сончай. — Кивок в сторону двери. — От такой погоды замучила жажда.

— Заплати и за мою выпивку, — проворковала Ай.

— Я тебя знаю?

— Да. Я Ай.

— Тогда поставь и ей, Сончай.

Молодой мусульманин наблюдал за нами.

Ай выпила текилу одним глотком и пососала лайм с просоленной корочкой. Никто теперь не вспомнит, какой смуглолицый герой в сомбреро впервые познакомил наших девочек со вкусом текилы (согласен, возможно, это был не всадник в сомбреро, а китайский предприниматель). Но история доказала, что это был гениальный торговый ход.

— Ты заплатишь за бар? — Ай поглаживала заметно увеличивающийся под шортами член австралийца. Незнакомец, испытывая внутреннее отвращение, отвернулся и стал смотреть в стену.

— Поехали ко мне в отель — там хоть есть где покувыркаться. — Грег достал из бумажника купюру в пятьсот бат и потряс в воздухе. — Или пропустим еще по одной?

Ай с неожиданным проворством вырвала у него деньги и подала мне. Я повернулся к австралийцу и вопросительно изогнул брови.

— Наверное, малышка права, — проговорил тот. — А то нажрусь до поросячьего визга и ничего не смогу. — Он покосился на свою ширинку. — Слышь, Ай, мы с Сончаем ведем интеллектуальную беседу, а ты что делаешь?

При его худобе эрекция оказалась особенно заметна, и девочки заинтересованно уставились на его шорты, оценивая габариты мужской гордости.

— Ничего себе банан, — хмыкнула Лалита среди общих охов и ахов. — Будь с ней поласковее.

Мусульманин заскрежетал зубами.

— А со мной не надо поласковее? — притворно огрызнулся Грег. — Я бедный, одинокий австралийский фаранг в вашем большом, жестоком городе.

— Большой не город, большой — это у тебя. Погляди, как оттопырился.

Грег расхохотался:

— Вам меня не переговорить. — Быстрый взгляд в сторону мусульманина. Грег тут же отпел глаза и посмотрел на меня. Я покачал головой.

— Пойду переоденусь.

Все посмотрели вслед Ай — на попку под бикини. Кроме мусульманина. Атмосфера начала сгущаться.

К счастью, «переодевание» Ай заключалось только в том, чтобы надеть юбку и майку. Когда она вернулась, Грег успел расплатиться за спиртное и внес за нее пеню.

— Увидимся, — бросил австралиец.

Мусульманин с откровенным отвращением посмотрел, как парочка выхолит из бара.

Стоило им исчезнуть, как в клуб ворвался гигант со своей компанией, сразу заполнившей все помещение. С точки зрения Аллаха, не лучшая замена, подумал я.

— Слышь, Сончай, что ты такое крутишь? Это не музыка, настоящий отстой, тысячелетнее барахло.

Надеюсь, «Ночь в белом атласе» группы «Муди блюз» подойдет.

— Вот это лучше, целиком и полностью занялся бандой ковбоев. Пока они были относительно управляемы, но старики их племени требуют постоянного неусыпного внимания. Мне повезло: вскоре подошли еще девочки — Марли, Кат, Пинун и другие — и на каждого старика стало по одной. Польщенные гости распетушились и принялись благодарно кудахтать и сюсюкать. Девушки смеялись и едва успевали переодеваться. А когда возвращались из раздевалки, их уже ждали напитки. Мне пришлось позвонить и заказать еще текилы.

Спиртное текло рекой — все пили залпом, кроме меня и мусульманина. Он снова свернул фотографию убитого, а я недоумевал, зачем усатый торчит в баре, если его настолько раздражают старики. Я забеспокоился, поскольку меня посетило одно из моих озарений.

Здесь должен объясниться. Мы были еще подростками, когда мой лучший друг и духовный брат Пичай убил наркодилера, который обеспечивал нас яа-баа. Наши матери устроили так, чтобы мы провели год в северном монастыре под надзором высокочтимого настоятеля, который в то же время был старшим братом Викорна. Кстати, Пичай погиб в прошлом году, при расследовании дела с кобрами (я об этом писал).

Двенадцать месяцев интенсивной медитации в лесном монастыре изменили нас настолько, что тот, кто не медитирует, понять сути перемен не способен. С тех пор у меня случаются озарения, и я могу проникнуть внутренним взором в прошлые жизни других. Иногда информация очевидна и легко поддается расшифровке, но чаще представляет собой неясные фантасмагорические проблески чужих сущностей. С мусульманином дело обстояло иначе, таких людей не часто встретишь в Бангкоке. Я был потрясен и почти не сомневался, что лет семьсот назад мы с ним встречались в Наланде ^[22]— великом буддийском монастыре в Индии. Должен признать — он сохранил ту же ауру.

Краем глаза я заметил, как он положил деньги в пустую банку из-под колы и исчез за порогом.

В мозгах гиганта что-то забрезжило, и он вспомнил, что Лалита умеет танцевать под современную музыку.

— Давай «Тюремный рок»! — завопил он.

Девушки вспомнили прошлый визит стариков и поддержали их вожака.

— Да, да, Сончай, включи ему Элвиса!

Мы начали с «Синих замшевых туфель», перешли к «Тюремному року», «Собаке», но на этом не остановились и прослушали еще много песен. Некоторые из стариков подхватывали партнерш и пускались в пляс. Мы хлопали им в ладоши и поддерживали, гикая и улюлюкая. Затем лысый верзила объявил, что все пожилые джентльмены полчаса назад приняли по паре таблеток «виагры». Девушки оживленно зашумели — им нравилось обсуждать загадочное и неуклонное увеличение членов с подружками и их обладателями. Старики оказались в атмосфере полного понимания, и на их морщинистых лицах засветились неподдельно живые улыбки.

Когда я вернулся к тому месту, где сидел мусульманин, то обнаружил, что он оставил ровно столько, сколько стоила банка кока-колы, и вдобавок визитную карточку с телефоном и адресом и аккуратно сложенную фотографию жертвы Чаньи.

— Яй дум, — прокомментировала Марли и, проходя мимо пустого стула, поморщилась. «Черное сердце».

Между тем музыкальный список продолжили медленные произведения. Элвис запел «Люби меня нежно», и бывшие хиппи так крепко прижали к себе партнерш, что это были уже не объятия.

— Старики, — прошептала мне на тайском Марли. — Скоро они все умрут.

В начале нынешнего кэлпа ^[23]трое мужчин — христианин, мусульманин и буддист — пустились в путешествие. Они были добрыми друзьями и, обсуждая духовные предметы, как будто соглашались по всем вопросам. Но однажды, обратив взор на внешний мир, обнаружили, что воспринимают его по-разному. Путники как раз преодолевали горный хребет, намереваясь спуститься в плодородную долину у подножия.

— Как странно, — заметил христианин. — В одной деревне под нами жители крепко спят. А в другой предаются отвратительной греховной оргии.

— Ты абсолютно не прав, — возразил ему мусульманин. — В первой деревне все в состоянии бесконечного экстаза, а во второй — уснули.

— Идиоты, — рассмеялся буддист. — Здесь только одна деревня и лишь одна группа жителей. В своих грезах они то покидают бытие, то возвращаются в мир.

В адресе на визитной карточке мусульманина значилось здание всего в нескольких минутах ходьбы от бара, но я не располагал собой, пока пожилые джентльмены, уповая на медицинскую науку, ждали чуда. Этот период девушки считали удобным моментом, чтобы уговорить все более пылких клиентов снова заказать им дамский напиток (бар и девушки делили выручку за спиртное пополам, и некоторые наши работницы предпочитали делать деньги именно таким способом). Один за другим старикашки уводили своих избранниц в комнаты наверху (наша такса — пятьсот бат за два часа) или увозили в гостиницу.

Мои мысли были слишком заняты визитной карточкой незнакомца и фотографией Митчела Тернера, чтобы думать о чем-нибудь другом. Часы факсимильного аппарата показывали десять минут до полуночи, но я все же решил набрать указанный на карточке номер. Трубку подняли после первого же звонка. Со мной поздоровались тихо, почти шепотом, с сильным южным выговором. Голос немолодого незнакомца — в интонациях угадывались сила, возраст и привычка властвовать.

— Говорит…

Собеседник перешел на нормальный тайский.

— Мы знаем, кто говорит, и надеялись, что вы окажете нам честь и придете к нам.

Пауза.

— Я боюсь.

— Понимаю. — Старик каким-то образом умудрился передать по телефонному проводу сочувствие. — Какие вы хотите гарантии? — Хотя собеседник по голосу выходил значительно старше меня, он употреблял вежливые обороты, принятые в обращении младших к старшим. Другими словами, он знал, что я служил в полиции. Интересный и в создавшихся обстоятельствах пугающе тонкий момент. Почему у меня возникло ощущение, что он сообразительнее меня? — Если пожелаете, приходите с коллегой. И разумеется, можете позвонить полковнику Викорну и сообщить, куда направляетесь. Мы не возражаем, хотя предпочли бы, чтобы вы этого не делали.

Я почувствовал себя, как человек, которому завязали глаза: чем грозит следующий шаг — сорвусь ли в пропасть или передо мной окажется ровное пространство? Я долго не отвечал.

— Хорошо, приду. Адрес тот, что указан на карточке?

— Да, если вас это устраивает. И еще раз спасибо.

Я позвонил матери и попросил прийти присмотреть за баром. Она увлеченно смотрела мыльную оперу. Сюжет был такой: семья волшебников живет в таинственном пространстве над миром и время от времени вмешивается в земные дела, особенно если речь идет о любовных отношениях образцовых пар, которых постоянно травит крадущийся скелет. Если речь идет о развлечениях, мы предпочитаем реализм. Мать не хотела отрываться от телевизора, но я говорил убедительно, и через пятнадцать минут она появилась в баре в деловом костюме от Шанель, в блеске золотых украшений и благоухая неброским ароматом духов «Ван Клиф и Арпель». Некоторые девочки уже возвращались после романтических свиданий и, удивленные тем, что за стойкой стояла сама хозяйка, низко, почтительно кланялись.

Квартира располагалась неподалеку от сой Ковбой, и мне потребовалось всего десять минут, чтобы туда добраться. Она находилась на Двадцать третьей сой — улице, знаменитой своими ресторанами, способными угодить любому вкусу — вычурному французскому, причудливому китайскому, вьетнамскому, британскому, немецкому, американскому, японскому. Мы называем ее улицей «голодных клиентов». Следуя по ней, мне то и дело приходилось покидать тротуар, чтобы не столкнуться с любовными парочками, которые, как правило, составляли белые мужчины среднего возраста и тайки лет двадцати с небольшим. Культуроведческое наблюдение: присмотрись, фаранг, девушки избегают на улице объятий, несмотря на то, что собираются сделать или только что сделали наедине с кавалерами. Так они сохраняют лицо.

Скромное здание охраняли несколько ребят в форме службы безопасности с наручниками и дубинками на поясе. Двое из них сидели за самодельным столом и играли в тайские шашки бутылочными пробками. Я сунул им под нос удостоверение и поднялся наверх.

Дверь как дверь, ничем не отличалась от других, но за ней открылось нечто совершено необычное. Я насчитал восемь молитвенных ковриков, ярко расцвеченных зелеными и золотыми красками; все исключительно с геометрическими рисунками и все лежали под одним и тем же странным углом. Приходивший в бар молодой человек впустил меня внутрь. Все в его манерах напоминало древнюю арабскую традицию гостеприимства. Он оставил свои категорические суждения и превратился в любезного хозяина. Умудрился поприветствовать меня тайским поклоном, и я ответил тем же. Но тут мое внимание привлек другой человек — мужчина лет за шестьдесят, в халате и маленькой шапочке. Он поднялся со стула, и с ним мы также обменялись тайскими приветствиями. Тайский поклон, или вай, — это не просто жест: сложить ладони и поднести к лицу. Это своеобразный социальный семафор, обладающий собственным толковником. Позвольте откровенность: ступившие на тропу духовного поиска нашли способы отличать друг друга по рангу. Этот имам сразу же произвел на меня сильное впечатление. Худощавый и прямой, в его угольно-черных глазах угадывались глубина и огонь. Я поднял сложенные руки на уровень лба и задержал на мгновение, и это проявление почитания обрадовало и поразило молодого человека. (Согласно правилам буддийский коп не обязан проявлять уважение к южным мусульманам, даже если они старше его.)

— Привет тебе, незнакомец. Наш дом — твой дом. — Старик произнес традиционную формулу приглашения тем самым шепотом, каким говорил со мной по телефону. Затем кивнул молодому человеку.

— Меня зовут Мустафа Джаэма, — проговорил тот. — А это мой отец, служитель Аллаха Нузее Джаэма.

Я не сумел скрыть удивления. Хотя его фотографии публиковались очень редко, имя Нузее Джаэмы в последние дни часто мелькало в новостях. О нем говорили как об умеренном голосе на юге, и его уважали последователи буддизма и ислама. Были такие, кто считал, будто он один сдерживает угрозу мятежа. Я знал, что он живет на крайнем юге в городе Сон-гай-Колок.

— Я детектив Сончай Джитпличип. Но вам это и так известно.

— Давайте присядем, — предложил имам и изящно опустился на молитвенный коврик. Мустафа и я последовали его примеру.

— Пожалуйста, не бойтесь, — сказал Мустафа.

Имам поднял руку:

— Простите моего сына. Он думает об американце, этом мистере Митче Тернере. — И повернулся к Мустафе: — Достопочтенный детектив нисколько не боится. Он для этого обладает слишком хорошей интуицией. И, в конце концов, в этой комнате только мы трое. — Джаэма-старший снова обратился ко мне: — Остальных мы попросили оставить нас с миром. В наши дни, если буддист видит в одном месте много мусульман, у него по спине бегут мурашки. Разве не так, детектив? — Я пожал плечами. Имам несколько мгновений внимательно смотрел на меня. — Я возблагодарил Аллаха за то, что Он послал вас к нам. — Взгляд в сторону сына. — Что ж, как говорят американцы, перейдем к сути. Почему мы здесь? Почему пригласили вас? Мустафа, расскажи детективу.

В присутствии отца молодой мусульманин смущался и стал неправильно произносить слова.

— Как вам известно, город Сонгай-Колок расположен на границе с Малайзией, где производят половину всех компьютерных комплектующих в мире. Мы подслушивали разговоры американца. Приехали за ним сюда.

Старик вздохнул:

— В характере молодых начинать с конца и пятиться к началу. Мустафа, будь любезен, начни с чего следует.

Я заметил, что молодой Джаэма успокоился.

— Мы знали Митча Тернера. В Сонгай-Колоке он был известен всем. Это создавало трудности и ему, и нам тоже.

Я почти не сомневался, что на этом месте имам снова прервет сына. Но оба вопросительно посмотрели на меня. Начинает ли до меня что-то доходить? Насколько я сообразителен? Достаточно ли умен, чтобы мне доверять?

Старик кашлянул.

— Полагаю, мне нет необходимости утомлять человека с вашей проницательностью несущественными деталями. Достаточно ли будет сказать, что мои люди обратили на него внимание, как только он появился в городе?

— Отец организовал разведывательную сеть, — с гордостью объяснил Мустафа. — Это было совершенно необходимо.

— Вы распознали профессию американца, — вставил я. — Видимо, не все горожане радушно отнеслись к белому шпиону.

— Вот именно, — с облегчением проговорил имам. — Он стал источником большого беспокойства для меня и для тех, кто меня поддерживает. Можете домыслить остальное?

— Слух распространился сначала в городе. Затем проник в Малайзию. Не исключено, что докатился до самой Индонезии.

Старик подчеркнуто низко наклонил голову.

— Я не в силах контролировать всех молодых людей в Юго-Восточной Азии. К нам обращались с просьбами — то с вежливыми, то с неприкрытой угрозой…

— Хотели, чтобы вы помогли его убить?

— Да. В обстановке, когда насилие в нашей части страны постоянно нарастает, и притом, как неловко справляется с этой ситуацией правительство, нам стало трудно защищать Тернера.

— Вы его защищали?

Мрачно:

— Кто же еще? Его соплеменники оказались неспособны спасти от гибели даже свои небоскребы.

Меня удивила злая ирония имама. Я внимательно посмотрел на старика:

— Вы опасались негативной реакции со стороны правительства в случае его смерти?

— Будем говорить откровенно: этот человек служил в ЦРУ и полностью соответствовал представлениям любого молодого фанатика, как должен выглядеть заносчивый американский хищник. Если бы его убили на юге, Вашингтон, без сомнения, усилил бы нажим на Таиланд. Мы боялись, что нам отрубят Интернет. Чем ощутимее нажим, тем сильнее реакция правительства. Одно цеплялось бы за другое, и в итоге нас бы собрали и засадили в лагеря. Вот чего я опасался. И когда вчера узнал, что Митча Тернера убили — не вы один, детектив, в состоянии подкупить гостиничного служащего, — понял, что мне необходимо ехать в Крунгтеп и оценить ситуацию.

Я покосился на Мустафу. Серьезный, упорный молодой человек, чей взгляд на жизнь не предполагал никаких полутонов. Он разительно отличался от утонченного отца. Имам легко прочитал мои мысли.

— О да, мой сын тоже подвергается искушению черно-белого мира. Разумеется, каждый, кто попадает в этот тоннель, считает, будто он на белой стороне. Это так, Мустафа?

— Я всегда повиновался вам, отец.

— Повиновался без понимания. Ты будешь вспоминать мою мудрость, когда меня не станет?

Мустафа отвернулся, затем снова вернул взгляд. Обожание отца было, вероятно, самой человечной чертой в этом безжалостном юноше.

— Вы представить себе не можете, насколько мусульманское большинство против того, чтобы США окончательно облажались и тем самым дали повод радикалам действовать. Положение отца невероятно трудное.

— Что вы хотите от меня? — спросил я. — По правилам вас необходимо вызвать на допрос. Судя по всему, вы много знаете о жертве.

Мустафа напрягся, но имама мои слова нисколько не смутили. В глазах старика мелькнули искорки.

— Это бы разрушило легенду полковника Викорна. Мы так понимаем, что ответственность за смерть американца несет одна из ваших… м-м-м… работниц.

Я кивнул.

— Вы желаете убедиться, что никто не обвинит мусульман?

— А разве такое решение не справедливо и не соответствует правде?

Уже было собрался сыграть в излюбленную игру любого копа и попросить не увиливать, а отвечать на вопрос прямо, но понял, что речь идет о чем-то большем. Принял вызов старика и посмотрел ему в глаза.

— Да.

— И еще: человек такой прямоты, как вы, будет стремиться к тому, чтобы свершилось правосудие.

Я протестующе вскинул руки:

— Вы отлично понимаете, что это зависит не от меня.

Мустафа поерзал на коврике.

— Ваш полковник хорошо известен по всей стране. Викорн — чрезвычайно коварный человек. Если его планы рухнут, он тут же свалит все на нас. У него совершенно нет совести.

— В случае такого развития событий что я смогу поделать?

— Предупредить нас, чтобы мы подготовились.

Наступила долгая пауза. Имам сосредоточенно смотрел на меня.

— Мы хотим, чтобы вы навестили нас на юге. — Он сделал странный жест правой рукой, словно ласкал какое-то невидимое существо. — Мы знали мистера Тернера достаточно хорошо. Его прислали, разумеется, для того, чтобы он шпионил за мусульманами. Но теперь он мертв, его убили. Этого одного достаточно, чтобы американцы почувствовали себя вправе угнать в неизвестном направлении кое-кого из моих людей. Допрашивать, не исключено, что пытать, тратить попусту годы жизни ни в чем не повинных мужчин — отцов и мужей, от которых зависит благополучие их семей. Я не могу бездействовать и сидеть, сложа руки. — Джаэма прищурил глаза.

— Понимаю. И поэтому вы приехали? Считаете, что достаточно объявиться в Крунгтепе, пригласить меня в гости и перетянуть на свою сторону во имя Бога, в которого я не верю?

Старик поморщился:

— Только не во имя Аллаха. Какая разница, как Его называть? Мне известно, что, согласно вашему пророку Будде, человек, то есть вы, — пробуждающееся существо и не может стать источником скверны, стоящей жизни многим людям. Для вас это невозможно. Как в рамках системы вашего вероучения представить себе бесконечную череду жизней, в течение которых придется терпеть страдания? Мы хотим, чтобы вы приехали в Сонгай-Колок. Не сомневаюсь, что ваш полковник отнесется к этому благосклонно. Вам же не помешает узнать больше и подготовиться, прежде чем к вам явятся цэрэушники.

— А какая вам от этого польза?

— Польза в вашей прямоте и честности. Мы не надеемся убедить американцев, что не убивали, а, наоборот, охраняли мистера Тернера и пытались спасти ему жизнь. Другое дело, если сведения поступят от буддийского полицейского, проведшего расследование и написавшего письменный отчет…

— Который попадет в средства массовой информации и к судье?

Имам удивил меня широкой улыбкой.

— А разве не таким способом выигрываются современные войны? И еще подумайте, сколько приобретете добродетелей.

— Похоже, вы имеете хорошее представление о буддизме.

— Я таец. Моя мать была буддисткой, пока отец не настоял на том, чтобы она изменила вероисповедание. Фанатизм — крайность. Образованные духовные лица знают, что ислам появился не на пустом месте. В нем много влияний, в том числе буддизма и индуизма. Это младшая ветвь великих религий, поэтому мы рассматриваем его как совершенствование духовного пути, древнего, как сам человек.

Кто бы остался равнодушным? Передо мной сидел худой, словно жердь, старик, который должен был ненавидеть Бангкок и все, что он собой представлял, и тем не менее пустился с сыном и учениками в этот город в паломничество ради того, чтобы сохранить мир. Проницательный, он немедленно понял, какие политические последствия сулит смерть Митча Тернера. И в то же время наивный: сделал ставку на сиюминутную оценку моей натуры. Но было во всем этом и нечто большее.

— Насколько хорошо вы знали Митча Тернера?

Мустафа повернулся к отцу. Они ждали этого вопроса.

— Был случай, мы попросили его уехать, — вздохнул старик. — К сожалению, наш визит в его квартиру возымел обратное действие. Западный разум дик и непредсказуем. В нем нет стержня. Потом он несколько раз приходил ко мне и получал утешение, какое только я мог предложить неверному. У вас, буддистов, есть нирвана, у нас — Аллах, даже правоверные христиане, и те идут своим путем, хотя и приукрашивают его всяческими ребяческими чудесами. А что представляет собой продукт капитализма, к которому принадлежал мистер Тернер? Человеческие души, навсегда отделенные от Бога. Крики их агонии слышны даже тогда, когда они сбрасывают бомбы. Юноши, не знающие правды о себе. Считают, что убивают других. Но они убивают себя. Я предупреждал его, чтобы он избавился от желания смерти, но большая часть личности Митча уже подверглась отторжению. Остался всего лишь набор легенд.

Мы надолго замолчали.

— Теперь мне все становится понятнее, — нарушил я тишину. — Любое расследование, кто бы его ни проводил, выявит, что вы знали Тернера, он приходил к вам и у вас имелась возможность его прослушивать. Вы правы, картина складывается неприглядная.

— Я вас прошу, — начал Мустафа с таким натиском, что мне на мгновение показалось, будто он собирается выпроводить меня за дверь. — Приезжайте в Сонгай-Колок. Мы наводили о вас справки. Вы человек сложный, но правдивый. Серьезно принимаете буддизм. Если сразу же напишете отчет и восстановите нашу репутацию, будет трудно что-либо возразить.

— Но каким образом я оправдаю свой отчет, если дело закрыто?

— Вашему полковнику не одурачить ЦРУ, — нетерпеливо прервал меня молодой мусульманин. — Нам неизвестно, как в точности выглядит ваша легенда, но не сомневаемся, что она представляет собой набор лжи. Американцы вскоре пришлют своих агентов, и никто не сомневается, насколько они непорядочны. Как считаете, способны перед чем-нибудь остановиться люди, вторгающиеся под лживыми предлогами в суверенные страны? На Западе очень многие выигрывают от того, что воюют с исламом.

Я качал головой и переводил взгляд с одного на другого.

— И поэтому вы переложили проблему на меня?

Возможно, я ошибся, но мне показалось, будто губы старика сложились в едва заметную улыбку.

Я надел наушники, слушал «дорожно-пробочное» FM и одновременно размышлял, как обойтись с благородным имамом и его сыном. При этом склонялся к тому, чтобы позвонить Викорну, который укатил на Чиангмай. Предлог — побыть со своей четвертой миа ной, или младшей женой, энергичной молодой женщиной, не собиравшейся терпеть глупости гангстера и заводить от него детей. С такой поистине революционной формой бунта Викорну еще не приходилось сталкиваться. Мои мысли обратились к Пайситу, вещающему в ухо о том, насколько тайцы до сих пор страдают предрассудками. Пайсит оттягивался на моорду — профессиональном предсказателе и астрологе, которого откровенно смешивал с грязью.

Пайсит : Взять хотя бы нынешнюю моду покупать предсказания лотереи.

Астролог : И что из того?

Пайсит : Я хочу сказать, насколько это достойно сожаления — тайцы тратят на маленькие, продающиеся в каждом газетном киоске брошюры больше, чем на порнографию.

Астролог : Ваша точка зрения заключается в том, что порнография — более высокий предрассудок?

Пайсит : С моей точки зрения, порнография — вовсе не предрассудок. В других странах газетные киоски зарабатывают деньги на откровенном вожделении, а не на средневековых фетишах. Вы тоже вносите вклад в такие предсказания?

Астролог : Нет, я этому не обучен.

Пайсит : Значит, в рамках вашей профессии существует особое направление предсказывать выигрышные номера лотереи на следующей неделе?

Астролог : Можно сказать, что так.

Пайсит : И какова доля попаданий?

Астролог : Зависит от человека. У некоторых очень большая степень точности. Есть предсказатели, способные увеличить вероятность успеха на пятьдесят процентов.

Пайсит : Вроде таких, как вы, разглядывающих будущее в стеклянном шаре?

Астролог : Не совсем. Есть люди, подкупающие ведущего лотереи. Они зарабатывают деньги тем, что продают информацию издателям брошюрок. Но приходится разбавлять долю точных предсказаний и представлять все в виде, как вы выразились, средневековых фетишей, иначе можно легко вызвать подозрение. Это менее рискованно, чем подмазать лотерейщика и сразу выиграть, — очень легко попасться.

Наконец я собрался с духом и позвонил Викорну, который терпеть не мог заниматься делами на отдыхе в Чиангмай. Тем не менее он меня выслушал, и я даже услышал в его голосе заинтересованность.

— Так Нузее Джаэма в этом участвует? Ты уверен?

— Да. Вы его знаете?

— Конечно. Он единственный, кто в тех краях способен по-настоящему влиять. Организовал сеть, которой руководит его сын. Ходит по лезвию ножа. Стоит ему пойти на сотрудничество с нами, и его люди могут расценить это как предательство. Стоит отказаться — может быть воспринято как враждебная позиция.

— Что за сеть?

— Информационная. Тебе стоит съездить туда, может быть, удастся что-нибудь выяснить.

Мне ничего не оставалось, как собираться в путешествие на невежественный юг. Но когда на следующее утро я вернулся в бар, меня в который раз поставило в тупик пришедшее по электронной почте сообщение:

Майкл Джеймс Смит, родился в Куинсе, г. Нью-Йорк. Номер карточки социального страхования — 873 97 4506. Профессия — адвокат. Семейное положение — разведен (в пятый раз), имеет троих детей. Финансовое положение — обеспечен. Уголовное прошлое — отсутствует; несколько раз нанимал опытного адвоката и уходил от ответственности за злоупотребление алкоголем и наркотиками. Военная служба — призывался на войну в Индокитае; в 1969–1970 гг. служил в чине майора; был награжден медалями «Бронзовая звезда» ^[24]и «Пурпурное сердце». ^[25]Считается, что в марте — апреле 1988 г. проходил курс лечения от наркомании. Активный член организации «Ветераны против войны».

Электронное письмо пришло от Кимберли Джонс, специального агента ФБР, которая расследовала со мной дело кобр. Я продолжал радоваться кармической награде, которую получил зато, что, несмотря на ее угрозы, попытку подкупа, упрашивания и приступы гнева, отказался с ней спать. Эта женщина стала моим другом на всю жизнь. Кармическая награда заключается в том, что Джонс и продолжает им оставаться — пришедшее послание совершенно лишено сексуальной подоплеки. В нем нет ни упоминания о страсти, ни ярости женщины, которой пренебрегли. Теперь я перед ней в неоплатном долгу: Кимберли приняла тайский образ мыслей настолько, что сочла личные отношения главнее абстрактного долга и незаконно воспользовалась базой данных ФБР, чтобы разузнать детали жизни Майкла Джеймса Смита, адвоката, ветерана вьетнамской войны, клиента тайских проституток (по крайней мере одной) и отца не троих, а не менее четверых детей. Я все еще смотрел на экран, когда зазвонил телефон.

— Получил?

— Да.

— И как раз сейчас читаешь?

— Да. Как ты узнала?

— Любовная интуиция. Как себя ощущаешь?

— В ужасе.

— Собираешься с ним связаться?

— Не знаю.

— Скажешь матери?

— Не знаю.

— Значит, я претерпела массу трудностей и рисковала карьерой лишь ради того, чтобы ты по-вашему, по-тайски, в течение следующих трех жизней сидел и просто об этом размышлял?

— Хочу тебя поблагодарить. Ты сделала нечто такое, чего никто другой бы не сделал.

— Отблагодаришь своим телом, когда меня занесет в ваши края.

— Хорошо.

Кимберли помолчала.

— «Хорошо» — это надо понимать как «да»?

— Да. Разве я могу отказать?

— Но без желания?

— Не будь настолько белой. Я тебе обязан и расплачусь. Ты получишь удовольствие.

Шепотом:

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Не представляешь, как я возбудилась. Пожалуй, не сумею снова заснуть.

— Спасибо.

— Ну все, Сончай, разъединяюсь. А то от нашего разговора у меня что-то творится с головой. В толк не возьму что.

— Сказала бы лучше — с сердцем.

— Ты прав. Так и говорю — с сердцем. Пока.

Она повесила трубку, и я остался один на один с Майклом Джеймсом Смитом — суперменом, который однажды вечером пришел с войны и нашел свою судьбу в баре в Пат-Понге. Давным-давно я создал об этом мужчине миф, а теперь узнал его имя. Имя сукина сына, чьим незаконнорожденным сыном был сам.

Потрясло то, что его на самом деле звали Майк Смит. Вытянул это имя у матери после трех десятилетий мольбы и упрашивания, но не сомневался, что она солгала. Кимберли располагала очень немногими данными: человек воевал во Вьетнаме, примерно такого-то возраста, вероятно, стал юристом и родился в Куинсе. Я никогда не просил об этой услуге Джонс. Она, должно быть, боролась с собой несколько месяцев и все-таки сделала выбор. Несомненный подвиг в стране фарангов. Пока я размышлял над сложнейшим вопросом: как поступить дальше, — снова пришло электронное сообщение. И опять от Кимберли.

Тогда ты меня вроде как прогнал. Я не задумывалась, чего тебе это стоило, — гнула и гнула свое. Но раз мы с тобой станем любовниками, поделюсь еще информацией. Только будь осторожен, не наведи на след: mikesmith@GravelSpearsandBailey.com.

Вот она — скорость современной переписки. Мне кажется, я бы предпочел, чтобы письма, как в прошлом, плыли от континента до континента века, и тот, кому они адресованы, за это время мог свободно умереть от холеры или сердечного приступа и не узнать, какое место занимает в сердце корреспондента на другом конце света. Но наступил двадцать первый век. И раз уж оказался в Вавилоне, изволь вести себя как все вавилоняне. Пара ударов по клавишам — и на экране появилась обычная реклама «Клуба пожилых мужчин». Я добавил к стандартному тексту еще одну строку: «Привет от Нонг Джитпличип и твоего любящего сына Сончая» — и отправил супермену, другими словами, моему биологическому отцу. Вполне резонно предположил, что не найдется другого мужчины среднего возраста со скелетами в шкафу, который пожелал бы получить спозаранку подобное послание. Поэтому не рассчитывал на ответ.

Позвонил матери и рассказал об электронном письме Кимберли Джонс, но до поры до времени утаил новости о послании, только что отосланном Майку Смиту.

Долгая пауза. Затем шепот:

— Она в самом деле добыла эти сведения в ФБР?

— Да.

— С тех пор прошло тридцать три года, Сончай. Не знаю, сумею ли я с этим справиться. — Приглушенный звук, который мог оказаться чем угодно, — неужели непроизвольные рыдания? Но она тут же повесила трубку, что было совершенно на нее не похоже.

Я снова остался с ним наедине — героем и человеком, больным наркоманией, преуспевающим адвокатом, мужем-неудачником и сбежавшим (по крайней мере в моем случае) от детей отцом.

Мобильник снова зазвонил.

— Будь любезен, сообщи, что ты намерен предпринять?

Признался, что послал Смиту киберверсию ее традиционного «Привет, морячок!» и назвал нашу фамилию. Мать вздохнула:

— Ты что, потерял свою магическую черепаху? Мог бы посоветоваться со мной. Неужели, Сончай, у тебя вовсе не осталось ко мне уважения?

— Он мой отец.

Нонг опять бросила трубку. Я пожал плечами и набрал номер авиакомпании «Бангкок эрлайнз». Мне ответили, что в Хатъяй летают ежедневно девять рейсов, а в Сонгай-Колок — всего два раза в неделю. Я заказал билет на ближайший рейс в Хатъяй.

К вашему сведению: приблизительный перевод названия нашей столицы звучит так: «Великий город ангелов, хранилище божественных камней, огромная земля, которую нельзя завоевать, величественный и выдающийся мир, полная достоинства, богатая девятью драгоценностями восхитительная столица, королевская обитель и монарший дворец, прибежище богов и место обитания претерпевщих реинкарнацию духов».

Фонетически это можно представить таким образом: «Крунгтеп маханакон бовон раттанакосин махинтара айютайа махадилок попноппарат ратчатани буриром-удомрат-чанивет махасатан-амонпиман-аватансатисаккататиявинукампрасит».

Никакого Бангкока в этом названии нет.

Во время полета на юг я сидел рядом с двумя секс-туристами, которые до упаду хохотали над старой, как мир, историей.

— Так вот, заплатил я за нее пеню в баре и привел к себе в номер на всю ночь. Наутро просыпаюсь, иду в ванную, а там она — сидит орлом на толчке и по всей крышке следы ступней.

Этот рассказ всегда меня раздражал. По-моему, он прекрасно иллюстрирует, какая между нами культурная пропасть. Но не в том, что девушки привыкли сидеть в туалете на корточках, а в том, что человек с Запада придает этому такое большое значение и считает шокирующим. Мне кажется, туалет находится в самом центре мыслей европейца, там, где у нас Будда. Я не удержался и вмешался в разговор.

— Последние исследования доказали, что те, кто сидит на корточках, редко страдают раком толстой кишки, — сказал я парню в соседнем кресле (платок на голове, в носу пуссета, шорты длиною три четверти и майка).

Он недоуменно на меня покосился:

— В самом деле?

— Да. Скоро вы все будете восседать на корточках. Потребуется некоторое время, чтобы научиться. Будет организовано корточное страхование, людям придется посещать классы и покупать бестселлеры с картинками приемов и поз, в зарубежные страны отправится армия миссионеров.

— М-м-м…

Всемирное обучение — разве не замечательная идея? Я отвернулся к окну и стал смотреть на белые невесомые хлопья облаков. Но продолжал злиться, пока не вспомнил мсье Трюфо, несколько месяцев содержавшего в Париже мою мать, когда я был маленьким. Даже в его фешенебельной квартире в Пятом районе был педальный туалет. Мать его уважала и в силу этого — всех остальных французов. И я, и Нонг всю жизнь предпочитали позу на корточках и, если хочешь знать, фаранг, никогда не мучились кишечными расстройствами.

В Хатъяй я взял такси и поехал на вокзал.

Поезд. Должно быть, мы приобрели наш железнодорожный парк у британцев в рассвет империи. Какой-то англичанин из центральных графств в эпоху короля Эдуарда решил, что если оставить скамейки необитыми, то на каждое сиденье можно впихнуть на одного аборигена больше. Через полчаса езды рейки впечатались в мою задницу, и она один к одному стала напоминать калитку.

Пейзаж. Черные маленькие птички, напоминающие очертаниями скрипку, пели на телефонных проводах, по полю бродили серебристо-серые буйволы, голые ребятишки играли в ручье, трава казалась зеленой, будто сукно на карточном столе, на заливных полях пробивались нежные ростки второго в этом году урожая риса. Все неимоверно страдало от жары. От Хатъяй к югу пейзаж разительно менялся, но не по географическим причинам. Работающие на полях женщины как по волшебству все оказались в мусульманских платках и длинных юбках. Многие в черном с головы до пят. Не в привычках наших женщин закрывать лицо и сильно скромничать. Вывод однозначен — здесь другая страна. Мужчины тоже носили мусульманские головные уборы: либо тюбетейки, очень напоминающие еврейские кипы, либо шапочки в виде плотно сидящего на голове цветочного горшка, нечто вроде фесок. Начинался вечер, солнце спускалось к горизонту, и с невидимых из окна вагона сельских мечетей в сгущающихся сумерках разносился голос невидимых муэдзинов. За долгий путь у меня в душе появился страх. В этой части страны могло произойти что угодно.

Когда поезд прибыл в Сонгай-Колок, было уже темно. Инстинкт подсказал мне, что сначала надо обследовать город и только потом связаться с Мустафой.

На главной улице каждый второй дом выглядел так, словно в нем располагался платный приют. Меня посетила мысль: не остановиться ли мне в память прошлых лет в самом убогом? Я мог бы составить энциклопедию притонов, в которых жили мы с матерью, пока она перебивалась между клиентами. Но передумал: все равно расплачиваться придется какому-нибудь мусульманскому боссу. И выбрал самый большой и лучший на вид. Он назывался по-тайски, малайзийски и английски «Добрый дворец» и представлялся одновременно большим, дорогим, залитым светом, выцветшим и неряшливым. В холле меня снабдили полотенцами, мылом и тремя презервативами. Ничего не скажешь, в этом месте серьезно подходили к борьбе с вирусом иммунодефицита.

Через полчаса я принял душ и переоделся (как обычно, в черные брюки, черные нефирменные ботинки и белую рубашку). И вот я иду по улице и начинаю изучать здешние реалии. Что мне понравилось больше всего — так это полицейский участок. Огромное, величественное здание по всему периметру окружала стена, к которой притулилось не менее трех сотен маленьких бамбуковых хижин, и в каждой — одна, а то и две девушки. Хижины, разумеется, не были борделями — не вышли для этого размером. Девушки делали вид, будто продают еду и напитки. Кое-где я даже заметил холодильники с пивом. Но никто не сомневался, чем они торговали на самом деле.

Девушки в большинстве своем были не из местных мусульманок — эти буддистки приехали из разных районов страны, в основном с беднейшего севера, решив занять здешнюю нишу рынка. Их услуги оплачивались не так щедро, как тех, кто работал в Бангкоке с фарангами, но зато местный рынок считался надежнее. По выходным и в большинство будней сюда из Малайзии рвались многочисленные орды правоверных молодых мусульман, оставляющих благочестие по другую сторону границы. Они приезжали на дорогих внедорожниках, на дешевых мотоциклах «хонда», на рейсовых автобусах и микроавтобусах. Некоторые даже крутили педали велосипедов или шли пешком. Вот и теперь город наводнили охочие до развлечений южные соседи. Все девушки выучили малайзийский язык и принимали в качестве оплаты ринггиты. В каждой хижине стояли или сидели юноши и ворковали, обольщая хозяек. В каком-то отношении они были более цивилизованы, чем фаранги. Приезжали не только для того, чтобы перепихнуться, — наоборот, хотели оттянуться по полной программе; со спиртным и многолюдными дискотеками с караоке. А секс оставляли на последний момент, пока еще вовсе не нализались.

Мой профессиональный взгляд остановился на одной красотке — таких изящных девушек редко встретишь за пределами Крунгтепа. Она оценивающе покосилась на меня — непосвященный вообще бы не заметил, — и, увидев, что я одет на тайский манер, сбросила со счетов. То, что такая женщина работает в этом месте, говорило о многом. Но еще больше могло рассказать расположение у полицейского участка. Каждый, кто знаком с Азией, ни на мгновение не усомнился бы, что копы взимают с девушек дань за соседство хижин со стеной правоохранительного участка.

Я шел и получал об окружающем все более точное представление. Повсюду торговали плотью — этот бизнес составлял основу экономики города, а другого здесь не было. Я подумал о Мустафе — какое для него оскорбление, какое мучение для его чистой души изо дня в день ходить по городу. В вестибюлях гостиниц, в каждом ресторане и кафе, на каждом углу я заметил кучки женщин от двадцати до тридцати лет. Они специализировались на малайзийцах и, как правило, скользили взглядами мимо меня, но большинство готовы были пойти навстречу, если бы я дрогнул. Не назвал бы этот город рассадником исламского фанатизма. Окажись тут проповедник от «Аль-Каиды», его бы обсмеяли и выгнали вон. Сам пророк Магомет не подвиг бы здешних ребят на джихад — они и без того жили, как на исламском небе.

Вспомнил убитого фаранга Митча Тернера — он месяцами болтался в Сонгай-Колоке. Но по крайней мере разок удрал на сой Ковбой. Я понимал почему. Даже если позабыть о проституции, этот маленький городок вызывает в человеке клаустрофобию.

Краем глаза я заметил, как молодой мусульманин достал мобильный телефон и стал разговаривать. Показалось или он на самом деле непроизвольно дернул подбородком в мою сторону? Пока парень говорил, я вытащил мобильник и набрал номер Мустафы — занято. По-настоящему обученный полицейский решил бы, что это ничего не доказывает, но полагающемуся на интуицию копу из третьего мира факт показался достаточно убедительным.

Как только юноша разъединился, я снова позвонил Мустафе. На этот раз последовали гудки вызова.

— Сончай, вы где?

— Вы знаете, где я.

Пауза.

— Иду.

Он пришел пешком через десять минут. Теперь я наблюдал молодого Джаэму в определенной обстановке — его обстановке. Мне хотелось понять, как этот серьезный поборник ислама реагирует на проституток, определяющих экономику города. Его города, его экономику. Но он как будто едва их замечал. Все воображение захватила некая предстоящая миссия. Усатый мрачно смотрел перед собой и шел, такой же высокий и прямой, как отец. Никто бы не взялся отрицать благообразие преданности Аллаху — и уж, во всяком случае, не тот, кто занимается серьезной медитацией. Но Будда предлагает нам срединный путь. В Мустафе же я не чувствовал золотой середины. Не будь сдерживающего влияния отца, он опустошил бы город бомбой и даже не заметил. Мы не стати друг другу кланяться. В отсутствие старика поздоровались сдержанно, как противники, на некоторое время объединенные общей целью, но готовые возобновить старинную вражду.

— У меня есть ключ. — Не глядя на меня, он принялся рыться в карманах.

— Не здесь, Мустафа. — Я завел его в кафе, заказал «Севен-ап», а он выпил воды. Парень чувствовал себя неуютно, хотя в кафе не подавали спиртных напитков. Думаю, он чувствовал бы себя точно так же в любом окружении, которое задумано, чтобы стимулировать духовную близость присутствующих. Я видел это в мучительно расплывчатых и ускользающих мысленных образах из давних столетий: даже в те времена он был наделен такой же целеустремленностью, которая является формой ограниченности мышления. Для него и тогда, и теперь буддизм оказался непомерно утонченной религией. Божественная мудрость Сиддхаратхи Гаутамы Будды подразумевает, что любое желание — это греховное извращение, даже желание приблизиться к Богу. Мустафа же — одна из тех страстных натур, созданных для ислама — религии воителей.

— Расслабьтесь, — предложил я ему. — Раскройте свой мозг. Мне необходима информация.

— Какая информация? — испугался и насторожился он. Для Мустафы наша встреча была ограничена понятиями начала, середины и конца. Он представить себе не мог, насколько это по-западному таким странным образом суживать реальность.

— Как насчет адреса?

Он моргнул.

— Я собирался его показать, но вы привели меня сюда.

— Хорошо. Через минуту покажете, где жил мистер Митч Тернер, — это будущее. Но давайте задержимся в настоящем. Вам разве здесь не нравится?

Мустафа огляделся и пожал плечами:

— Кафе как кафе.

Мне никак не удавалось пробиться внутрь его железного черепа. Но когда-то я был его учителем, и он любил меня с той же свирепостью и слепотой.

— Мустафа, — начал я, — позвольте кое-что сказать: вы великолепно делаете свое дело. Даже в таком маленьком городе, как этот, не так легко следить за человеком и поминутно знать, где он находится. Ваши люди сели мне на хвост с того самого момента, как я прилетел в аэропорт. Но заметил это лишь недавно, когда один из них стал говорить по мобильному телефону. Догадка, оказавшаяся верной.

— И что из того? Моему отцу необходимо знать, что происходит в каждый момент времени. Я упомянул об этом еще в Крунгтепе. Это его сеть, а не моя. Отец учит… — Он умолк, испугавшись, что сказал слишком много.

— Так чему вас учит отец?

— Говорит, что в современном мире никто так не подвержен опасностям, как умеренный мусульманин. Фанатики нас ненавидят, считая еретиками и трусами. На Запале не любят — из-за нашей приверженности морали, там давным-давно утерянной. Многие фаранги, особенно в Америке, обращаются в нашу веру. Мне необходимо защищать отца.

— И вы руководите сетью, которую создал он?

— Да.

— Следовательно, должны знать о Митче Тернере больше всех остальных на земле. По крайней мере о том Митче Тернере, который в течение скольких-то месяцев жил в Сонгай-Колоке.

— Больше восьми месяцев. — Мустафа посмотрел мне в глаза и позволил себе некое подобие ухмылки. — Восемь месяцев и две недели.

— И все это время ваши люди ходили за ним, куда бы он ни направился?

— Мой отец объяснил вам, что мы старались сохранить ему жизнь. Это можно было сделать единственным способом — не сводить с него глаз.

— Он догадывался, что за ним следят?

Мустафа мотнул головой:

— Нет. Тернер был очень глуп. — Мусульманин взглянул на меня в упор и поправился: — Я употребил неверное слово: он был типичным фарангом — заблудшим, сбитым с толку, мечущимся в тысячу сторон, словно его обуревает демоны. Блуждал в собственном сознании и почти не замечал происходящего вокруг. Я мог бы послать за ним десяток людей, построив в шеренгу, — он бы все равно ничего не заподозрил. Фаранг до мозга костей, этот человек считал, будто шпионит он один. Американец деградировал в течение месяца. Время от времени к нему из Бангкока наезжала шлюха. Он употреблял наркотики. Шел по дурной дорожке, а решил, что находится на пути к Богу. В этот период Тернер как-то пришел повидаться с моим отцом. Это был всего лишь психоз. Почему белые вообразили, что Богу угодны ненормальные? Аллах любит железных мужчин.

— Шлюха? Вы знаете, кто она такая?

— Нет. Она ни разу не задерживалась настолько, чтобы нам удалось выяснить.

— Вы ее сфотографировали?

— Нет.

— Почему?

— Не было необходимости. Тернер хранил в своей квартире ее снимок. Если бы вы не настояли завернуть в кафе, теперь смотрели бы на ее лицо.

«О, Мустафа! — захотелось воскликнуть мне. — Как это знакомо!»

— Вы регулярно обыскивали его жилище?

— Не то чтобы регулярно… — Мой вопрос его немного смутил.

— Мустафа, — начал я. Он посмотрел мне в глаза. — Если вы хотите, чтобы я провел полноценное расследование и подготовил убедительный отчет, вы должны рассказать все.

Он ответил неохотно:

— Один из наших консультантов по электронике с той стороны границы снабдил нас специальным устройством, которое считывало и записывало удары по клавиатуре его компьютера. Разумеется, нам пришлось проникнуть в его квартиру, чтобы его установить, а затем еще раз — чтобы забрать.

Едва сдержал улыбку и немного расслабился, когда заметил след усмешки на лице Мустафы. Но он тут же взял себя в руки. Я состроил восхищенную мину:

— Устройство начинало регистрировать самые первые удары по клавишам, когда Тернер входил в Интернет. Другими словами, его пароль доступа. Вот почему вы не могли оставить устройство в квартире. Удалось проникнуть в базу данных ЦРУ?

— Не на все уровни. Код доступа только первый этап. Потом предусмотрено еще много проверок. Нам так и не удалось подняться выше сплетен. — В ответ на мой вопросительный взгляд он добавил: — Мы это так называли, потому что в основе своей это сплошная муть — белиберда, о которой там так любят поговорить.

Сначала я хотел дождаться утра и только тогда навестить квартиру Тернера. Но в этом городе, кроме того, что перепихнуться, заняться оказалось решительно нечем. Ситуация начинала меня интриговать, и я решил держаться Мустафы. Митч Тернер проживал буквально за углом того места, где мы сидели, в пятиэтажном многоквартирном здании неподалеку от полицейского участка. Когда мы вошли, консьерж, проживающий и работающий в комнате с односпальной кроватью, телевизором и видом на вход, отвернулся от Мустафы с каменным лицом.

— Буддист. Один из ваших, — объяснил мой провожатый.

— Вы его запугали, чтобы взять ключ?

— Ничего подобного. — И после паузы: — Не потребовалось.

Пока мы добрались до верхнего этажа, я задохнулся и вспотел от вечернего зноя. А на Мустафу подъем как будто никак не повлиял. Переступив порог квартиры, я был поражен тем, что увидел из окна: полицейский участок окружала плотная толпа юношей и девушек, и из сотен дешевых магнитофонов ревела смесь тайской и малайзийской поп-музыки.

Обменялся взглядом с Мустафой, и тот кивнул в сторону хозяйской спальни. Первое, что бросилось в глаза, — небольшая стопка книг; затем — на почетном месте рядом с односпальной кроватью фотография Чаньи в серебряной рамке.

Судя по всему, ее сняли в Штатах, потому что на ней была длинная куртка с капюшоном на подкладке, а сама девушка совершенно окоченела — так могут замерзнуть только наши соплеменники в северных краях. Но выглядела счастливой, и на лице сияла знакомая удивительная улыбка. Хотя под теплой паркой фигуры не было видно, смотревший на фотографию сразу понимал: перед объективом позировала на редкость привлекательная женщина. В фотографии угадывалось нечто особенное. Я решил, что камеру держал влюбленный в Чанью мужчина.

Какое жуткое упражнение на проницательность восприятия — словно со страниц учебника по буддизму. Прокрутил в мозгу тот момент в баре, когда Чанья соблазняла тупого, угрюмого культуриста-развратника, и поставил на его место в высшей степени здравого, образованного, нежного мужчину, давно ее знающего и, без сомнения, боготворившего. «Я так чертовски одинок», — сказал он ей. Почему красотка его убила? Почему надругалась над телом? Я заглянул в глаза Мустафе, но в них было пусто. Ни малейшего любопытства по поводу личной жизни фаранга. Меня заинтересовало, как обходится этот человек со своими мозгами, когда ему тошно — ведь даже у фанатиков случаются такие моменты. Наверное, они считают их просто отсрочкой положенного им рая.

— Вы знаете, кто она такая?

Мустафа пожал плечами. Какая разница? Приехавшая издалека шлюха, — для него она значила не больше пустого места. Ведь эта женщина не участвовала ни в одной из интересовавших его войн. Я позволил себе задержать взгляд на ее лице — вот она, знакомая улыбка. Мустафа никогда бы не догадался, как екнуло мое сердце. Я вынул фотографию из рамки и положил в карман. И, чувствуя, что неспособен больше размышлять о загадке снимка, стал разглядывать стопку книг. «Приключения Гекльберри Финна», Библия в черном переплете, биография шпиона ФБР Роберта Ханссена, написанная Норманом Мейлером и Лоуренсом Шиллером, перевод «Ада» Данте, Коран на английском языке и «Энциклопедия паукообразных: в помощь опытному энтомологу. Проблемы определения и классификации азиатских пауков». Пролистав яркие цветные таблицы — скорпионы красочно вспыхнули под ультрафиолетовым освещением, — я поднял глаза на Мустафу.

— Забыл вам сказать — он их собирал. Мы решили, что Тернер ненормальный, когда увидели его ползающим по темным улицам с маленьким сачком и склянкой.

Остальные книги были на японском, так что ни один из нас не мог понять, о чем идет речь. Хотя в одной из них имелись картинки — литографии, изображающие дуэли самураев на их знаменитых кривых мечах. Я решил, что это своего рода учебник. Фотографии самурайских мечей сопровождались иллюстрациями, которые рассказывали, как изготовлялось оружие.

— Он свободно владел японским, — объяснил Мустафа. — Мы предположили, что японистика — его специальность, благодаря которой он попал в ЦРУ. У него были друзья-японцы.

В конце концов Мустафа все-таки поддался чувству отвращения, которое испытывал с того момента, как попал в квартиру американца.

— Не понимаю я этой детской мечты командовать миром. Взгляните на эти книги, на его жизнь. Тридцатилетний подросток, ребенок-потребитель, он хватает культуру с полок супермаркета: самурайская ерунда, шлюха из Бангкока, немного христианства здесь, немного ислама там — и все только в свободное время, когда не ловит пауков и не курит опиум. — Губы Мустафы сложились так, будто он хотел сплюнуть.

— Курит опиум?

Мусульманин что-то проворчал, не желая продолжать.

Я шел за ним по квартире и замечал, как он бросает презрительные взгляды в каждый укромный уголок. На полке в глубине свободной спальни мы обнаружили аквариум. Мустафа всмотрелся внутрь и покачал головой:

— Их никто не кормил.

Там, за стеклом, валялись высохшие трупики покрытых волосками тарантулов, погибшая самка-скорпион с детенышами на спине, мертвые пауки висели в своей паутине — картина, словно после всемирного катаклизма.

В шкафу Мустафа нашел дешевый телескоп, вроде тех, что можно приобрести в обычном универсальном магазине. Наш обмен взглядами был классическим примером телепатии. Если Митчу Тернеру требовался телескоп, почему он не убедил ЦРУ снабдить его хорошей, современной моделью? И с какой целью использовал вот этот?

— Наблюдал жизнь вокруг полицейского участка, — хмыкнул мой провожатый.

Больше мы ничего существенного не обнаружили, во всяком случае, такого, что могло бы объяснить насильственную смерть Митча Тернера. Я не заметил в квартире портативного компьютера, но Мустафа объяснил, что каждый раз, когда американец покидал надолго жилище, он брал его с собой. Видимо, следовал обычным инструкциям и прятал в банковском хранилище — сейфе или ячейке для ценностей.

Больше мы в этот Вечер не могли ничего предпринять и ушли из квартиры. Мустафа запер дверь на ключ.

Ночь бурлила незатихающей жизнью. Город оглушал мелодиями диско, повсюду вспыхивали неоновые вывески дешевых гостиниц. Мимо прошел высокий, коренастый малайзиец с тремя девушками. Зачем ему целых три? Я покосился на Мустафу. Но мусульманин, судя по всему, ушел в некое пространство, где спасался от действительности. Сомнительно, что он вообще их заметил — трех радующихся жизни девчушек. Видимо, в системе его предрассудков женщины представляли собой зло в чистом виде и являлись посланцами сатаны. Похоже, малайзиец и девушки собирались как следует встряхнуться, а затем уснуть сном праведников. Я не стал объяснять Мустафе, что в таких ситуациях женщины нередко радуются, когда подворачивается коллективная работа. Они считают это удачной сделкой: можно запросить больше, а трудиться меньше. К тому же, обслуживая клиента, приятно иметь рядом подружку или коллегу, с которой можно поболтать на родном языке. Для деревенских девушек это не в новинку — они привыкли вместе горбатиться на полях и, коротая время, смеяться, кокетничать, шутить, при этом едва замечая, чем заняты руки. Наверное, и этого крупного малайзийца воспринимали рисовой плантацией и, вызывая у него эрекцию, обсуждали курс обмена долларов на баты. Мне было жаль Мустафу — уж слишком решительно парень отрицал этот естественный танец жизни, ее забавную сторону. Удивительно другое — запутавшийся в себе американец принимал жизнь такой, какая она есть.

Ни в одном из кафе не оказалось свободных столиков, во всяком случае, таких, чтобы не мозолить другим глаза. Поэтому пришлось устроиться в вестибюле моего отеля, превращенного в подобие зала борделя. На всех диванах расположились девушки, и вскоре мы заметили темнокожего молодого мужчину с усами ниточкой, который время от времени подходил то к одной, то к другой. Фарангам непривычно, что все устраивается настолько быстро — как правило, минут за пять. Никаких романтических прелюдий — азиатский тип сделки. Женщин это устраивает — они могут успеть обслужить еще одного клиента. Некоторые пары прямиком направлялись к лифтам, но большинство шли на улицу — в дискотеки, где юные кавалеры демонстрировали свое умение подпевать караоке, а их дамы восхищенно хлопали в ладоши.

Мустафа не хотел ничего этого видеть, поэтому мы выбрали свободный столик в самом углу. Ему еще предстояло кое-что объяснить. Я молчал и ждал.

— Вы недоумеваете, почему мы проявили столь пристальный интерес к этому конкретному человеку, хотя таких, как он, в Таиланде очень много?

— Да.

— Чтобы получить исчерпывающее объяснение, спросите моего отца. По его словам, Митч Тернер — совершенный продукт Запада. Подобно тому как разведывательные службы разбирают на части бомбы террористов, чтобы понять, как они устроены, мы тоже должны заглянуть в душу чудака, человека-бомбы, и исследовать его нутро. Ведь, в конце концов, он не сам себя придумал, он — творение своей культуры.

— Его наивность, смятение, отсутствие стержня?

— Все вместе взятое. Но больше всего отца интересовали его религиозные метания. Вы должны понять: хотя мой отец прекрасно образован, он почти не знаком с фарангами, тем более с американскими шпионами. Отец — великий имам, знаток человеческих душ. Митч Тернер его сильно заинтересовал. Пока мы с ним не познакомились, отец, мне кажется, вообще сомневался, что у фарангов есть душа. Но, встретив Тернера и увидев, как тот запутался, как у него все мучительно ноет внутри, решил, будто понял, почему Запад таков, какой он есть. — На лице Мустафы появилось подобие улыбки. — Он словно вскрыл шифр и теперь мог свободно проникать в западное сознание. — Мусульманин посмотрел мне в глаза. — Отец признался, что никогда бы не поверил в самую возможность человека испытывать подобные муки и в то же время продолжать деятельную жизнь. — Впервые Мустафа разволновался, и это чувство нас сблизило. — И еще добавил, будто без войн Америка окончательно запутается и ей, чтобы выжить, придется превратиться в полицейское государство, поскольку у людей больше не осталось внутренней опоры. Американцев не победить в войне, но они не способны вынести мир.

— Ваш отец сделал эти заключения на основе исследования одного-единственного подопытного экземпляра?

— А почему бы и нет? Истинные знания исходят от Аллаха. Чтобы ими овладеть, не требуется никаких специальных методов — только маленький ключик, намек, который дал бы простор для работы духа.

Пока Мустафа говорил, я заметил, как он обводит взглядом окружающее, но при этом ничего не понимает, словно смотрит спектакль на незнакомом языке. Я же не мог не почувствовать профессионального интереса к происходящему в вестибюле. В мужчинах было всего понемногу: застенчивости, наглости, высокомерия, нетерпения; женщины, торгуясь, пытались угадать, какой им достанется любовник; и обе стороны испытывали близкое к оргазму облегчение, когда сделка бывала заключена. Сразу менялся язык их тел, и они, обнявшись, направлялись к лифтам или исчезали в ночи. Вероятнее всего, Мустафа если и видит в их поведении нечто достойное внимания, то один лишь грех, и, несомненно, рано или поздно порочные связи будут искоренены Аллахом, наряду с другими видами деятельности, в моем представлении — сугубо человеческими.

Когда я сообщил о намерении пойти спать, Мустафа поднялся с видом человека, выполнившего грязную работу.

Вернувшись в номер, я совершил ошибку, выпив пару бутылок пива «Сингха» из комнатного мини-бара. Они вырубили меня на несколько часов, а по пробуждении властно заявили о себе жажда и легкая головная боль. Мой тебе совет, фаранг, пей на отдыхе «Клостер» или «Хайнекен». Этот продукт гораздо чище. Но хуже было другое: сон улетучился, и когда я включил при помощи пульта дистанционного управления телевизор, на информационной строке высветилось время — утро, четыре часа тринадцать минут. Лежал в постели и вспоминал недавний сон — в грезах ко мне явилась Чанья. «Постановка» света, выражение ее лица и вся атмосфера сказали мне, что это было своего рода послание, хотя я и не сумел расшифровать его значения. Мы с Чаньей как-то обсуждали буддизм. Она тоже отличалась проницательностью в медитации. Наши истоки были очень сходными, и обоим часто приходило на ум, что мы уже встречались в прошлых жизнях, и скорее всего не в одной. Говорить об этом стеснялись, но казалось, будто мы из тех родственных душ, которые пересекаются в каждой последующей жизни. Но для того чтобы они вступили в полнокровные отношения, карма должна очень сильно благоприятствовать, и это будет сродни просветлению. Гораздо чаще мы взираем друг на друга с расстояния, словно ангелы-хранители. Я считал, что в данный момент я ее ангел-хранитель, однако во сне получалось наоборот. Не в силах оставаться на месте, спустился в вестибюль.

Все девушки исчезли, кроме пяти, расположившихся на паре диванов. Из подслушанных обрывков разговоров стало ясно, что лишь у двух этим вечером были клиенты — остальным трем не повезло, и они жаловались на переизбыток женщин в городе. На всех не хватает мужчин. Портье спал за конторкой, уронив голову на сложенные на столе руки. Когда я попытался его разбудить, он вздрогнул, а в ответ на просьбу пустить меня в бизнес-центр, где есть доступ в Интернет, угрюмо мотнул головой. Я предложил деньги, но он отказался. Бизнес-центр открывался не раньше девяти утра. Но и я был в настроении поупрямиться — хотел было пригрозить, что устрою на заведение полицейский налет, но решил все же границы не переходить — стал уговаривать, рассмешил, опять предложил наличные. На этот раз он согласился и позволил воспользоваться имеющимся за конторкой гостиничным доступом в Сеть.

Мне безумно хотелось проверить свою электронную почту — не пришел ли ответ от супермена. Ознакомившись со списком входящей корреспонденции, я почувствовал, как тускло и тяжело стало на душе — ничего похожего на письмо от Майка Смита не обнаружил. Что ж, удивляться не приходилось, даже если учесть одиннадцатичасовую разницу во времени с США. Пару минут просматривал обычную деловую муть (еще одна шайка неуправляемых стариков, отлично вздрогнувших в нашем баре шесть месяцев назад, выражала желание приехать на Рождество). И только тогда заметил свежее послание от: chanya@yahoo.com.

Сообщение было очень кратким: «Сончай, вот дневник, о котором я говорила».

Зато приложение оказалось «тяжелым» — объемом пятьсот килобайт, почти как роман, и, разумеется, на тайском языке. Начал читать и был поражен ясностью и простотой изложения. Только благородная душа может писать таким стилем. Я целиком погрузился в текст. Портье начал проявлять нетерпение — пришлось снова его подмазать, чтобы он разрешил распечатать дневник. Забрал бумаги наверх и до конца ночи, не отрываясь, изучал. Поэтому утром вышел в вестибюль к Мустафе с синяками под глазами.

Когда мы направлялись по улице к жилищу Тернера, у моего провожатого зазвонил мобильный телефон. На самом деле аппарат не произвел никаких звуков, только стал вибрировать в кармане, откуда Джаэма его немедленно извлек.

— Они уже там.

— Кто?

— А как вы думаете?

Мы завернули за угол, и Мустафа кивнул на дом Митча. Два фаранга в кремовых тропических деловых костюмах, белых рубашках и галстуках готовились войти в подъезд.

— Теперь понимаете? Они не столько глупы, сколько считают дураками всех окружающих. Не хватало только написать на костюмах «ЦРУ», но им кажется, что мы недостаточно умны, чтобы сообразить, чем они тут занимаются.

Может, в его словах и был смысл, но я понимал, что теперь нам придется прекратить изучение квартиры Тернера. Не вполне уверенные, что делать дальше, мы нашли кафе с видом на улицу. Я заказал «Севен-ап», Мустафа — снова воду. Нас обоих интересовало, как эти два фаранга в деловых костюмах найдут общий язык с консьержем и пройдут наверх.

Дело, видимо, оказалось не из легких, поскольку через несколько минут они вышли из дома с хмурыми лицами. И, как мне показалось, встревоженные. Мустафа посмотрел на меня с оттенком презрения: «Ну, коп, как ты теперь намерен поступить?»

— Смотри. — Я подошел к двери и окликнул американцев: — Могу вам чем-нибудь помочь? — Они остановились, немного удивленные, но довольные, что обнаружили в этой дыре человека, свободно говорящего по-английски. — Похоже, вы, ребята, потерялись, — продолжал я, улыбаясь соответственно словам. При этом не мог решить, какой выбрать акцент — хотя способен изобразить и английский, и американский. Обычно, общаясь с американцами, пользуешься английским, и наоборот — смысл в том, что одна культура действует на другую пугающе. Но теперь, повинуясь инстинкту, заговорил с американским акцентом, но расцветил его иммигрантским восторгом, и оба в тот же миг решили, будто у меня на лбу напечатана «зеленая карта», следовательно, лучше ничего и не придумать.

Мы стали разыгрывать сценку «Симпатичный американец за рубежом» — особый жанр пантомимы, призванный показать превосходство культуры фарангов и тупость местного населения, низкие стандарты здешнего здравоохранения и отвратительное состояние канализации — и все это на подсознательном уровне, так что с губ не слетает ни единого неполиткорректного слова. С помощью ключевых реплик я воссоздал образ субъекта из этих краев — буддиста, не мусульманина, — который только что вернулся в отпуск из Соединенных Штатов и с презрением взирает на родной город. Мустафа скрылся в психологическую тень и оттуда время от времени бросал на меня злобные взгляды.

Пока мы говорили о пустяках, я изучал американцев. Старшему было лет пятьдесят пять — высокий, жилистый, с военной выправкой и короткой стрижкой ежиком; его тонкие губы выдавали жестокий ум. И нечто еще, что никак не получалось. Не очень американское, не очень человеческое. Тебя удивит, фаранг, если я скажу, что добрых десять процентов существ, которые проходят мимо нас в людском обличье, вовсе не люди? Это продолжается уже несколько столетий — они пришельцы с дальних рубежей Вселенной и вынашивают тайные планы. Назовем их «силами специального назначения с другой стороны». Решающей схватки ждать уже не долго.

Второй оказался молод, хотя, наверное, не настолько, как выглядел. Для человека из тропиков, вроде меня, светлые волосы и простецкое нордическое лицо — скулы, как в комиксах, — тянут лет на семнадцать, однако не исключено, что ему было от двадцати пяти до тридцати.

Внезапно я стал ключом в их поисках счастья. Американцы расплылись в улыбках и, представляясь и пожимая руки, разыграли неуклюжую пародию на восточное смирение и почтение. Хорошо хоть догадались вести себя вежливо.

— Так вот, — приклеенная улыбка так и осталась у меня на лице, — я приехал сюда в поисках семейных корней. Родился в этих краях, но когда был еще ребенком, родители, слава Богу, подались в Штаты.

Не в силах сопротивляться патриотическому чувству, тот, что моложе, весь просветлел, а его старший коллега просто кивнул.

Они вошли в кафе и заказали колу. Судя по языку мимики и невольных жестов, им не терпелось избавиться от Мустафы. Мусульманин молчал, словно спрятавшись под невидимой паранджой, и от этого американцы начинали нервничать. А я продолжал гнуть свое;

— Захотелось прокатиться еще дальше на юг. Вот и решил воспользоваться поездом джунглей, о котором пишут в книгах. Это должно быть что-то.

— Вот как? — вежливо переспросили американцы, но при этом обменялись взглядами.

— А вы сами туда или оттуда?

Новый обмен взглядами.

— Мы здесь по делам.

— В этакой-то дыре? Не собираюсь выспрашивать, хотя не могу себе представить, какие у американцев могут быть здесь дела. Кругом одни мусульмане, а по ночам сплошные секс-гулянки.

Соответствующие гримасы.

— Мы прибыли только вчера вечером. Прилетели самолетом из Бангкока в Хатъяй, затем четыре часа на такси. Не представляли, чего здесь ждать. Ни один из нас раньше здесь не был. Сказать по правде, мы ищем коллегу.

— Американца?

— Именно. Не могли бы мы… э-э-э… — Мустафе последовал явственный намек убраться, но тот и не подумал. Американцы опять переглянулись и обменялись кивками. — Видите ли, откровенно говоря, мы беспокоимся за нашего друга. От него целую неделю не поступало сведений. У этого человека типично американская внешность, а здесь типично исламский город.

— Плохо. — Я встревоженно потряс головой. — Просто ужасно.

— Ужасно или нет, мы не знаем. Но хотелось бы выяснить… э-э-э… — Казалось, что в присутствии Мустафы им трудно выговорить, что именно хочется выяснить.

— Я правильно подумал, что ваш коллега живет в квартире в здании напротив? Я видел, как вы из него выходили.

— Точно. А выяснить мы хотели вот что: существует ли неофициальный способ туда пройти — взглянуть на его квартиру, но не вовлекать в это дело полицию? Просто убедиться, что с ним ничего не случилось.

— Неофициальный? — Я нахмурился и склонил голову набок.

Покашливание.

— Понимаете, мы не так хорошо знакомы с вашей страной и меньше всего хотели бы нанести кому-нибудь обиду, но если существует возможность, чтобы авторитетный человек поговорил с консьержем… Вы сами отсюда, знаете язык. Может быть, у него есть ключ? Мы только хотим удостовериться, что с нашим другом все в порядке.

Я продолжат непонимающе хмуриться, но добавил к этой мине намек на особую «алчность третьего мира».

— Готовы заплатить за потраченное вами время.

— Более чем готовы. Для нас взглянуть на его квартиру дорогого стоит. — И в ответ на мои удивленно изогнутые брови старший американец добавил: — Вас тоже не обидим.

— Оставьте себе ваши деньги, — отрезал я. — Пойдемте, поинтересуемся, что можно устроить. — И, сосредоточенно нахмурившись, спросил: — Но на случай, если вмешаются власти, мне необходимо точно знать, кто вы такие. У вас есть паспорта?

— Паспорта? Конечно.

Появились синие паспорта с орлами на обложке. Я убедился, что у обоих деловые визы, и вернул паспорта. Фамилия старшего — Хадсон, молодого блондина — Брайт.

— Что у вас за бизнес? Вы работаете в Таиланде?

Оба без запинки владели совместной легендой. Они представлялись ответственными работниками телекоммуникационной компании — больше по части инфраструктуры, а не рынка. А Митча Тернера направили сюда будто бы для того, чтобы он выяснил ситуацию на границе. Никто не станет вкладывать деньги в серьезное производство, если существует угроза, что напряжение в обществе или терроризм похоронят проект.

— Значит, он нечто вроде промышленного шпиона? — поинтересовался я.

Слово нисколько не сбило их с толку.

— Нет-нет, шпион — это перебор. Скажем, авангард оценщиков жизнеспособности потенциальных проектов.

— Понятно, — кивнул я. — И вы считаете, что он мог не понравиться здешним мусульманам?

Оба насупились. Я, кажется, задел их за живое.

— Это в самом худшем случае. Но не исключено все, что угодно. Может, он лежит в постели с каким-нибудь приступом. Или его сбил грузовик. Пока не попадем в квартиру, очень трудно строить предположения.

Мы вчетвером перешли на другую сторону улицы. Мустафа нашел способ сопровождать меня в комнату консьержа, а затем назад, когда я торжествующе держал в руке ключ от квартиры Митча Тернера.

— Деньги здесь говорят сами за себя.

Пришлось преодолеть три пролета лестниц — все сразу же вспотели на тропической жаре. И вот мы уже в квартире Тернера. Американцы быстро огляделись, им сразу стало ясно, что их коллеги здесь нет. Судя по всему, они искали нечто конкретное — я решил, что портативный компьютер. А все остальное их нисколько не интересовало. Мы с Мустафой наблюдали, как оба рылись в шкафу. Удивленно покосились на пустую серебряную рамку, но только пожали плечами. Наконец старший, тот, чья фамилия была Хадсон, сдержанно улыбнулся:

— Его здесь нет. И мы не нашли никаких признаков того, что наш друг покинул квартиру в спешке.

Мустафа тем временем расположился в дверях, загораживая своими широкими плечами выход из квартиры, и недобро поглядывал на американцев.

— Они что-то прикарманили, — бросил Джаэма по-тайски. — То, что нашли в шкафу в спальне.

Я изобразил на лице разочарование и сосредоточенность, занял место рядом с Мустафой и посмотрел Хадсону в глаза:

— Слушайте, ребята, мы заметили, как вы присвоили чужое.

Американцы переглянулись.

— Мне кажется, мы имеем на это право, — заявил Брайт, тот, что моложе. На лице выражение скрытого торжества: из глубины его существа рвался наружу не кто иной, как Кларк Кент. ^[26]Старший, похоже, сомневался. Смотрел сквозь меня, и трудно было делать какие-либо предположения о его намерениях.

— Вас привели сюда с добрыми намерениями, — сказал я. — И мы не можем позволить воровать.

— Видите ли, — начал Брайт, но, повинуясь жесту Хадсона, замолчал.

— Мы здесь по государственным делам, — весомо заявил старший. — По делам правительства США.

Брайт покосился на меня: неужели и этого недостаточно?

— Откуда мне знать?

— Ниоткуда. Придется поверить на слово.

— Неужели? У Тайской королевской полиции может быть иное мнение. — Я достал удостоверение. Брайт смутился на манер всех белых: покраснел, странно скривил губы и то и дело бросал взгляды на изучающего мой документ Хадсона. — Из этой комнаты ничего нельзя выносить.

Американцы повели глазами, давая понять, что я не представляю, с кем имею дело (такие важные, бла-бла-бла), поэтому пришлось разыграть злого тайца. Внезапно появившееся на моем лице циничное выражение ясно говорило: «месть третьего мира начинается именно здесь — вы, конечно, можете совершать беззакония, но что последует дальше? Смоляное чучелко ^[27]становится все более липким — вам, разумеется, не хочется провести неделю в тайской тюрьме, а то и целый год». Угроза «топким болотом» подействовала: Хадсон толкнул локтем Брайта. Тот понял сигнал, извлек из кармана предмет и протянул с видом, ясно говорившим: «Компетентные люди прищемят тебе хвост, и мы все получим обратно». Я так и не смог понять, что это была за штуковина — плоский овальный предмет из гладкой серой пластмассы примерно два с половиной дюйма в длину, три четверти дюйма в ширину и полдюйма в толщину со словами «Микронакопитель „Сони“».

Атмосфера стала напряженной. Я вывел цэрэушников из квартиры и позволил им наблюдать, как Мустафа, этот темнокожий мусульманин, запирает дверь, а затем с хозяйским видом кладет ключ себе в карман. Мне пришло в голову, что его отец не одобрил бы наших действий. Но, обвинив американцев в преступлении, мы сбили с толку шпионов. На улице, где царила неистовая жара и мелькали мусульманские одежды, они смутились еще сильнее и удалились не попрощавшись.

Наступило время ленча, но у нас с Мустафой оказались разные вкусы. Он покинул меня ради мусульманского ресторана, а я обнаружил тайскую закусочную, знаменитую пикантным шоу из морской жизни. Мог бы поесть с Мустафой барашка, но хотел побыть один. И пока ждал начала представления, достал из кармана фотографию Чаньи. Теперь я, пожалуй, предпочел бы иное развитие событий — как это представлялось с самого начала: беспричинный всплеск насилия со стороны проститутки, доведенной до нервного срыва. Но все безгранично и до бесконечности усложнилось. Понятия не имел, что происходит и куда все это приведет.

Я все еще оставался в мрачном расположении духа, когда к ресторану на пикапе-внедорожнике марки «тойота» подъехал Мустафа и с ним трое молодых ребят. По тому, как оттопыривалась их одежда, я догадался, что они — охранники. Мы с Мустафой сели в кабину к водителю, а телохранители, повязав от пыли головы и лица платками, тряслись на скамейке в открытом кузове.

Дорога из города вела на северо-восток, но вскоре твердое покрытие кончилось, и мы продолжали путь по накатанной колесами колее. В машине не было кондиционера, и пришлось открыть окна. Температура здесь всегда на несколько градусов выше, чем в Бангкоке. Вроде не такие большие цифры, но когда они подходят к пределу, который способен выдержать человеческий организм, сразу начинаешь думать по-другому. На разбитой дороге «тойота» снизила скорость, и у меня возникло ощущение, что я перемешаюсь в движущейся духовке. Здесь выпадало много дождей, и растительность, даже для Таиланда, казалась необыкновенно пышной. Когда водитель наконец остановил пикап, всех оглушила пронзительная тишина. Нас больше получаса швыряло и кидало в гремящей машине, а здесь безмолвие нарушали только цикады.

Мустафа поманил меня за собой, и я последовал за ним в спокойную долину, где единственными строениями оказались большой деревянный дом на сваях и крохотная мечеть, из досок, выгнутых таким образом, чтобы образовать купол. Мустафа попросил подождать с охраной, пока он зайдет к отцу. Но вскоре появился с радостным выражением лица и дал знак подниматься по лестнице. Внутри мечети меня с обычным радушием приветствовал старик с пылающим в темных глазах огнем. Мы сели на коврики и выпили мятного чая. Мой отчет, хоть и краткий, выслушали с интересом. Учитывая тот факт, что в спальне Митча Тернера в Сонгай-Колоке была обнаружена фотография Чаньи, любой соображающий полицейский сделал бы вывод — убийство по каким-то причинам совершила именно она. Оба знали друг друга; Чанья явилась к Тернеру в гостиницу, когда тот приехал в Бангког. Чтобы ни произошло в номере, оттуда живой вышла только девушка.

Пока я говорил, имам изучал мое лицо.

— Однако ваш полковник до странности упорно защищает эту проститутку. Почему?

— Она — работница высшей квалификации. Такое время от времени случается. Защищает, и все.

— Вы оформите свой отчет в письменном виде?

— Не могу без соответствующего разрешения.

Последовала долгая пауза. Мустафа сердито покосился на меня.

— Но предупредите нас, если под давлением американцев полковник Викорн изменит решение? — спросил старик.

— Хорошо. — Мне в голову пришла рискованная мысль, захотелось задать вопрос, но я стеснялся, поскольку в нем содержалась мистическая подоплека. Но потом решился — что терять? — Вам что-нибудь говорит имя дон Бури?

Отец и сын недоумевающе посмотрели на меня.

Встреча подошла к концу. Я вернулся в город в пикапе, причем Мустафа, обуреваемый некоей кармической неотвязной мыслью, всю дорогу молчал. Даже едва попрощался.

Возвратившись в гостиницу, я, мучаясь недобрыми предчувствиями, позвонил полковнику Викорну.

— Только что здесь все закончил. — И рассказал о Хадсоне, Брайте и фотографии Чаньи.

— Дальше!

— Уверен — убила она.

С нетерпением:

— Что еще нового?

— Следовательно, мусульмане здесь ни при чем.

Пауза.

— Надеюсь, ты не собираешься воскресить свою склонность к излишнему сочувствию другим?

— Дело не в излишнем сочувствии, а в практической политике. Если мы попытаемся все свалить на «Аль-Каиду», здесь это вызовет ответную реакцию.

Еще более нетерпеливо:

— Никто не собирается обвинять «Аль-Каиду». Ты сам записал показания Чаньи, будь они неладны. Девчонка действовала в целях самообороны.

— Чанья знала Тернера еще по Штатам. Он хранил в квартире ее фотографию. Кроме того, наша красотка послала мне копию дневника, который вела в Америке. Они давно стали любовниками.

Долгая пауза.

— Тебе лучше вернуться.

— Я считал, что должен подготовить письменный отчет.

— Нет.

— Если ЦРУ обнаружит, что убийца и жертва были знакомы, легенда провалится и вы обвините мусульман. Ведь таков план Б?

— Возвращайся.

— А если американцы надавят и наше правительство напортачит, на юге разразится война.

— Есть война или нет войны, люди все равно умирают. На юге всегда было неспокойно. Разве ты не хочешь спасти Чанью?

— Я не хочу стать причиной мятежа.

— Скажешь Будде, что во всем виноват я. Повиновение — неотъемлемая часть Восьмеричного пути, ^[28]ты это время от времени забываешь. Слушайся меня — никакого письменного отчета!

Вот что такое реинкарнация, фаранг (если это, конечно, тебя интересует): ты отдыхаешь на прекрасном балконе под звездным небом, божественная музыка звучит с таким утонченным совершенством, которое едва можно вынести. И вдруг происходит нечто ужасное: магические звуки распадаются и превращаются в непристойную какофонию. Что случилось? Ты умираешь? Можно сказать и так. Этот отвратительный шум — первый крик ребенка, то есть твой. Ты рождаешься в человеческом теле, накрепко привязанный ко всем ранее совершенным провинностям. И следующие семьдесят лет будешь изо всех сил стремиться к той самой музыке, которую только что слышал. Неудивительно, что ты плачешь.

Фаранг, прими мои нижайшие извинения. По возвращении в Крунгтеп я собирался перечитать дневник Чаньи и поделиться с тобой его содержимым (не обманываю), но долг и честолюбие принудили меня отложить это занятие. Около шести утра (рейс с юга задержался, и пассажиры поднялись на борт самолета только после полуночи) я в своей хибаре у реки занялся распаковкой чемоданов, и тут раздался звонок мобильника. Оказалось, что меня разыскивает грозная помощница Викорна — лейтенант полиции Манхатсирикит, которую не так уж небезосновательно прозвали Мани. ^[29]

— Полковника в пределах досягаемости нет, и с ним невозможно связаться, так что ситуацию придется разруливать тебе. В гостинице «Шератон» на Сукумвит случай «транс восемьсот восемь». Главный менеджер наложил в штаны, боится огласки. Срочно дуй туда. Только прихвати с собой кого-нибудь.

— Почему я?

— Кому же, как не тебе — речь идет о «секретной папке».

— Зинна?

— Разве можно о таком по телефону.

Набрал номер Лека, долго-долго звонил и наконец вырвал его из объятий Морфея. Но когда сознание стажера прояснилось и он сделался, как обычно, почтителен, я велел ему выйти из дома и ждать меня в такси.

В «Шератоне» нас встретил главный менеджер — элегантный, но не на шутку перепуганный австриец (из тех европейцев, которые проводят добрую часть жизни, пытаясь спрятать лысину под тремя волосинками. В прошлой жизни он был воплощен в женщину — заносчивую, высокомерную и притом француженку. Проблемы начались, как обычно, при перемене пола. Прежде он, то есть она, до самой гробовой доски не знал горя с шевелюрой).

Менеджер проводил к лифтам, и мы поднялись почти на самый верх, где располагались многокомнатные номера. Перед дверью с цифрой 2506 управляющий достал ключ и повернулся к нам:

— Горничные из обслуживания номеров обнаружили его сегодня рано утром. Они хотели забрать тележку с посудой, оставшейся со вчерашнего вечера, и постучали в дверь. А когда никто не ответил, решили, что постояльца в номере нет. С тех пор туда никто не заходил.

Мы переступили порог. Лек взглянул на труп и немедленно упал на колени, вознося молитвы Будде, чтобы нас не коснулась печать смерти и миновали несчастья. Менеджер изумленно уставился на моего напарника, и мне пришлось попросить австрийца подождать в коридоре.

На диване лежал на боку японец в элегантном домашнем костюме. Характерная дырка во лбу красноречиво свидетельствовала о профессиональном умении стрелка. Я заметил трупное окоченение, но не мог вспомнить, как соотнести степень одеревенения тела с моментом наступления смерти. Не помог и Лек, хотя он недавно окончил академию. Я расстегнул на трупе рубашку, желая убедиться в отсутствии других ран, хотя не сомневался, что ничего не найду.

— Ни царапины, — сказал больше себе самому. Мне было уже ясно, что в номере следов не найти. Так зачем тратить время на их поиски? Я пригласил менеджера.

— Профессионально сработано. Единственное отверстие от мелкокалиберной пули между глаз. Он давно у вас проживал?

— Вообще не проживал. Должно быть, его пригласил наш постоялец, который, разумеется, испарился. Господи, зачем им понадобилось устраивать разборки именно в нашей гостинице?

Зазвонил мой сотовый. Вызывал полковник Викорн.

— Чем занимаешься?

— Я в «Шератоне»…

— Мне известно, где ты. Срочно дуй оттуда.

— Но Мани сказала, что это дело касается «секретной папки» Зинны.

— Именно поэтому немедленно линяй. Западня, чистой воды провокация. Но я не попадусь на приманку. Пусть расследованием занимается чертова армия. И учти: не должно быть никаких свидетельств там твоего присутствия. Будем действовать ему на нервы молчанием. — Викорн, хоть и выбрал стратегию умеренности, сам кипел от гнева.

Я помрачнел и посмотрел на труп:

— Получается, что это — визитная карточка генерала?

— Он дает нам понять, что снова обрел форму после трибунала.

Боковым зрением я видел, что Лек принимает позы классического тайского танца перед длинным зеркалом напротив дивана. Он мог стоять на одной ноге и с невероятным изяществом натягивать тетиву воображаемого лука. Я пожалел, что позвал обратно менеджера.

— И кто в таком случае жмурик?

— Обосновавшийся в Бангкоке скандальный журналист, которого наняла какая-то японская группа защитников окружающей среды, чтобы он высказался по поводу того, как японцы губят в Азии леса, — проворчал Викорн. Сам полковник тоже вкладывал деньги в тайско-японскую корпорацию, угрозами сгоняющую крестьян с их земель в Исаане и засаживающую эти территории эвкалиптами. Эвкалипты высасывают все грунтовые воды, поэтому с ними не могут ужиться никакие другие виды флоры. Земля становится бесплодной, но сами деревья быстро растут и обеспечивают япошек одноразовыми палочками для еды. Какого черта они не хотят пользоваться пластмассовыми? Не могу взять в толк. Если бы китайцы выбрасывали палочки после каждой трапезы, на планете не осталось бы ни одного дерева.

— Чем же он помешал Зинне?

— Наш дражайший генерал владеет тридцатью пятью процентами тайско-японской корпорации по лесовосстановлению и благоустройству территорий.

— Раньше он не перебегал вам дорожку.

— А вот теперь решил повыпендриваться — мол, мне нипочем законы. Вывернулся из-под трибунала и думает, что может утереть мне нос. — Полковник от возмущения едва мог говорить.

— И вы позволите, чтобы это сошло ему с рук?

— Я не собираюсь сталкиваться с Зинной лбами из-за такой мелочи. Это именно то, на что он рассчитывает. — Викорн некоторое время молчал, и тишину нарушало лишь его тяжелое, словно из пасти дракона, сопение. — Всегда найдется не один способ, как снять со змеи кожу.

— Что мне сказать главному менеджеру?

— Не будет никакой огласки. Так и скажи.

Я закрыл телефон и посмотрел гостиничному администратору прямо во взволнованные глаза:

— Все под контролем.

Он с тревогой вглядывался в мое лицо, стараясь понять, имею ли я в виду то, что хотелось ему, или нечто иное.

— А как быть с трупом?

— Его сегодня уберут армейские специалисты.

— Армейские специалисты? С какой стати им с этим связываться?

— С такой, что мы связываться не будем. Не могут же они навсегда оставить здесь тело. Их кто-нибудь вызовет. Не тревожьтесь — это всего лишь наши хитроумные тайские игры.

— Сколько я вам должен?

— Не говорите о деньгах. Приберегите для военных.

— Взгляните, — задержал меня Лек, когда мы уже собирались уходить. Я оставил рубашку на трупе незастегнутой, и он распахнул полы. — Вы когда-нибудь видели такую красивую бабочку? Она просто прекрасна!

Я постоял, изучая татуировку, на которую до этого второпях не обратил внимания. Лек оказался прав; работа отличалась большим мастерством — цвета одновременно нежные и яркие. Настоящий маленький шедевр.

— Ничего подобного раньше не видел, — проговорил мой напарник.

По дороге в полицейский участок между Петбурри-роуд и Тридцать девятой сой мы попали в плотную пробку — за окном такси стоял сплошной угарный газ с небольшой примесью воздуха.

— Вы знаете, что в соответствии с учением буддизма мир начался с трех человеческих существ? — спросил Лек.

— Да.

— Мужчины, женщины и трансвестита.

— Именно так.

— И мы, перевоплощаясь в течение десятков тысяч лет, перебывали всеми тремя.

— Ты прав.

— Но трансвестит всегда остается в одиночестве.

— Потому что это самая трудная часть цикла, — сказал я как можно мягче.

— Что такое «транс восемьсот восемь»?

— Убийство, ненаглядный мой. От стандартного обозначения в полицейских документах тяжких преступлений. Викорн окрестил их «трансами». Так и прижилось.

В участке нас встретила Мани (пяти футов ростом, такая смуглая, что казалась почти черной, и напористая, словно скорпион) и тут же направила к Викорну.

— Этого с собой не бери, — добавила она, не поднимаясь из-за стола, и кивнула в сторону Лека. — Старик рассматривает фотографии Рави.

Я побледнел, но ничего не ответил.

Наверху остановился в полном одиночестве на некрашеном полу перед дверью кабинета начальника.

— Кого несет? — откликнулся он на мой стук.

— Это я.

— Заваливайся.

Я вошел очень осторожно на случай, если Викорн, как обычно, пребывая во гневе, размахивал своим револьвером. Полковник и на этот раз извлек из ящика оружие, и оно лежало перед ним на столе. Но я заметил признаки похуже: на мгновение, встретившись с ним взглядом, понял, что шеф прокручивает в голове старые воспоминания, смакуя жуткое прошлое. Рядом с револьвером стояла почти пустая бутылка рисового виски «Меконг» и коллекция фотографий в виде пластмассового куба. На снимках был запечатлен сын Викорна Рави в ключевые моменты своей короткой жизни, а на центральном из всей серии красовалось его бездыханное тело.

В Восьмом районе эта история была для каждого из нас основой мифотворчества. Никто при этих событиях не присутствовал, но сделался известен каждый момент того, что произошло. Опишу несколько фотографий из кубической подборки, и этого, фаранг, будет вполне довольно для твоего прозорливого ума.

Снимок 1. Рави в нулевом возрасте. Викорн, муж четырех жен и отец восьми девочек, держит младенца так, словно у него в руках смысл всей жизни.

Снимок 2. Рави в возрасте пяти лет играет в детский гольф на пышном газоне с любящим отцом.

Снимок 3. Шестнадцатилетний Рави с признаками сильно избалованного отпрыска (ухмылка, золотой «Ролекс», мощный мотоцикл «Ямаха V-MAX», красивая девушка, которую парень уже почти развратил кокаином, алкоголем и сексом). Третьим в кадре — неприлично скалящийся папаша.

Снимок 4. Рави двадцати с небольшим лет в простеньком костюме от Гуччи стоит в имении отца в Чиангмай рядом со своим красным «феррари».

Снимок 5. Мертвый Рави. Струя крови из пробитого легкого окрасила алым его рубашку.

Мятеж мая 1992 года застал нас врасплох. Все решили, что это очередной военный переворот (с момента принятия в 1932 году нашей первой Конституции мы пережили тринадцать таких переворотов, причем девять из них увенчались успехом). Но на этот раз что-то изменилось в сознании простого народа. Генерал Сучинда, который в тот период являлся нашим премьер-министром, не ожидал ничего подобного и растерялся — угнетаемые вышли на защиту демократии. Несколько пуль должны были исправить положение. Приказ пришел непосредственно сверху. Зинна, в то время в чине полковника, был из тех офицеров, кто верил в силу личного примера (или сомневался, что его подчиненные станут стрелять в свой народ). Он достал оружие, огромный пистолет, и первым выпалил в толпу. Пятьдесят человек погибли в устроенной буддистам кровавой бане. За этим немедленно последовали всплески ярости и разгул демократии (или это следует назвать гражданской войной?). Судя по всему, у Рави не было намерений присоединяться к демонстрантам. Он случайно попал на своем «феррари» в гущу перегородившей улицу разгневанной толпы. Вскрытие показало, что его носовые ходы забил белый порошок, а умер парнишка, держа в руке полупустую бутылку виски «Джонни Уокер» с черной этикеткой, и процент алкоголя в его крови был довольно высок.

В итоговом отчете комиссии, расследовавшей восстание, ни словом не упоминаюсь о Рави, но каждый таец понимал, что происходило в голове Зинны, когда он брал на мушку уникальную цель. Надо сказать, Рави даже с большого расстояния выглядел как отпрыск богача. Зинна мог не знать, кто этот плейбой, но скорее всего немедленно сообразил, какого он роду-племени, и по всем законам феодального общества не должен был нажимать на курок. Но Зинна, в высшей степени активный гангстер от армии, несмотря на скромное происхождение, отличался исключительной задиристостью. Он не видел повода для особого отношения к молодому человеку и нарочно прицелился в продукт системы, которой служил, — высокомерного, испорченного, насквозь пропитого, пристрастившегося к наркотикам недоросля. Или все-таки узнал сына своего главного соперника? Викорн в этом не сомневался, поскольку Зинна приобрел звание полковника благодаря плодам своего отнюдь не малого оборота наркотиков. Только Зинна знал, что творилось у него в голове, когда нажимал на курок, но одним роковым выстрелом гангстер в армейских погонах развязал кровную вражду, которая кончается только вместе с жизнью. Неожиданным следствием его деяния стало превращение Викорна в пылкого демократа. Наш полковник понял, что только народ — единственная, крепкая палка, которой можно выпороть армию.

В этой войне случилось множество стычек, поскольку Зинна был отнюдь не слабым противником. Тогда Викорн, как все великие сказители, решил, что правду лучше всего облечь в форму художественного вымысла, и в прошлом году разгрузил машину морфия в брикетах в укромном убежище Зинны в Чиангмай. И сам же слил информацию тамошнему начальнику полиции. Разразился скандал, который чуть не утопил генерала, но Зинна защищался с присущей ему изворотливостью и продемонстрировал трибуналу снятые камерой видеонаблюдения кадры: грузовик подъезжает по полю, два молодых человека в черных ботинках со шнуровкой откидывают задний борт и начинают вываливать на землю содержимое кузова — брикеты серого вещества размером с кирпич. Крупный план подтверждает: ботинки не армейского, а полицейского образца.

Как только Викорн понял, что генерал избежал наказания трибунала, применил новую тактику. Вместо того чтобы самому устраивать недругу ловушки, обещал продвижение по службе и вознаграждение сто тысяч долларов любому копу Восьмого района, если тот сумеет каким-нибудь образом прищучить Зинну. И вдобавок поручил доверенному подчиненному заниматься только этим делом (если можно назвать это делом, поскольку в папке не появилось ни единой строки), наказав ни на что другое, если не возникнет особой срочности, не тратить времени. Выбор подчиненного оказался пророческим — не могу взять в толк, каким образом полковник сумел догадаться, что среди прочих грехов я горел желанием продвинуться по службе.

— Решил пометить мою территорию, — сверкнул глазами Викорн.

— Не слишком дружественная акция.

— Нечего парить мне мозги наглыми ответами белых.

— Прошу прошения.

— Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Скорее всего упускаю какие-то нюансы.

— Упускаешь самое главное. Никому не позволительно вваливаться ко мне в дом и оставлять слоновье дерьмо на персидском ковре!

— На чем?

— Я говорю о степени оскорбления. Ничего похожего раньше не случалось. Никто — я подчеркиваю, никто, — даже армейские дебилы не позволяли себе подобного. Это был непреложный закон. Без него мы получим… получим…

— Анархию?

Он смотрел на меня и не видел. В данном случае выражение «слепая ярость» оказалось не просто метафорой. Внезапно Викорн остановился, вернулся к столу, взял револьвер и стал внимательно рассматривать, словно высчитывая, на какие преступления способно оружие, затем очень осторожно положил обратно рядом с фотографиями. Я вздохнул с облегчением, потому что видел все это раньше: раскаленная добела слепая злоба очень медленно, но неуклонно сменялась твердой решимостью воспользоваться своим недюжинным интеллектом ради осуществления мести. Взгляд оставался еще остекленевшим, но уже разумным.

— Да, анархию. Неужели фаранги предполагают, будто наше общество способно хоть минуту прожить без правил? Если мы не следуем правилам, написанным на бумаге, это еще не значит, что мы какие-то третьесортные недоумки. Ни один яо пор не смеет метить территорию другого яо пор. Иначе мы снова окажемся в каменном веке.

— Я понимаю.

— Прекрасно, что понимаешь. Ну и что из того? Можно подумать, будто во всей нашей долбаной Вселенной сияние звезд и ход планет зависят от того, понимает что-то Сончай Джитпличип или нет.

— Я не очень…

— Ах не очень! Тебе была поручена секретная папка, и ты должен был оградить меня от неприятностей.

— Вы ни разу не упомянули, что в мои обязанности входило ограждать вас от провокаций Зинны. Вы приказали мне искать возможность…

— Тебе не приходит в голову, что теперь мне придется ответить? — разразился криком Викорн. — И ответ должен быть гораздо весомее того, что он сделал со мной!

Я воздержался от замечания, что это не очень по-буддийски.

Полковник все еще тяжело дышал, но самообладание к нему возвращалось.

— Отчитайся, сколько арестов мы произвели по делам о наркотиках с тех пор, как Зинна отвертелся от трибунала.

— Всего два. Оба раза при попытке вывезти наркотики в Европу.

— И?..

— Первый — мелкая сошка, контрабандистка. Признала свою вину. Никакой явной связи с Зинной. У нее нашли героин, а не морфий.

— А другой? — Викорн взглянул так, что у меня затряслись поджилки.

— Простите, не успел закончить дело.

— Как это понимать?

— Отвлекся. Его взяли несколько дней назад, похоже, крупная птица. Но мы сосредоточили все внимание на фаранге, которого завалила Чанья. А потом я уехал на юг.

Полковник сверкнул глазами:

— Этот тип все еще у нас?

— С ним занимаются эксперты.

— Что у него было: морфий или героин?

— Скорее всего морфий.

Викорн снова повысил голос:

— Делай, что тебе положено. Я хочу знать, откуда взялся этот морфий. Не сомневаюсь, что это дурь из той моей партии — Зинна забрал наркотик у военных, когда отвертелся от трибунала.

— Слушаюсь, сэр. — Я почтительно поклонился и закрыл за собой дверь.

А оказавшись в коридоре, поспешил сделать все возможное, чтобы восстановить психику после натиска Викорна. Взгляните на дело вот с какой стороны: полковнику, чтобы предугадать следующий шаг своего соперника, всего-то и надо обратиться к собственному опыту. Предположим, не он, а Зинна оставляет на территории Викорна сотню килограммов морфия, как бы поступила жертва инсценировки? Ваша версия — продала бы наркотик. Так? Генерал находит способ увернуться от подставы (и притом далеко не все всплывает наружу), так неужели он не воспользуется возможностью срубить двадцать миллионов долларов за товар, так великодушно и безвозмездно предоставленный его соперником? Разве раненый бык не бодает красные тряпки?

Вернувшись в кабинет, я первым делом позвонил сержанту Руамсантии.

— Фаранг, которого мы на прошлой неделе задержали с морфием, как его фамилия?

— Бакл, Чарлз. Но он зовет себя Чез.

— Полковник живо заинтересовался этим делом.

— С чего бы?

— Потому что это морфий. Сколько раз мы в последнее время сталкивались с морфием?

— Вообще не сталкивались. Его перерабатывают в героин до того, как он успевает покинуть золотой треугольник. ^[30]

— Вот именно.

Сержант немного помолчал, затем до него дошло.

— Вау! Викорн — вот уж поистине старый хитроумный лис. Сообразил, что Зинна мог навести справки и убедить своих армейских дружков продать ему обратно конфискованную дурь, чтобы вывезти из страны. Следовательно, генералу нужно срочно избавиться от сотни килограммов опиума, пока кто-нибудь на него не настучал. Лаборатории по производству героина расположены очень неудобно — на севере, значит, времени на переработку нет. — Я не ответил. — В таком случае, если кто-то в это время попадется с опиумом, более чем вероятно, что он — курьер Зинны.

— Совершенно верно.

— Удивительно, как я сам до этого не додумался. — Сержант помолчал. — Вот уж поистине верно: если речь идет о полковнике, ищи запасной план.

— Ты все правильно понял.

Теперь он заговорил с энтузиазмом, даже с некоторой горячностью.

— Сам займусь этим Баклом — он внизу, в камере. Перезвоню в пять.

— Замечательно!

В ожидании ответа исполнительного сержанта позволь, фаранг, поделиться тем, как мы задержали Бакла. Это случилось примерно за день до того, как Чанья убила Митча Тернера.

Вот вам «перемотка назад»: у меня выдалось спокойное утро, и я торчал в «Клубе пожилых мужчин», но тут зазвонил телефон. Меня вызывала лейтенант Манхатсирикит и без всяких церемоний приказала:

— Давай сюда! Быстро!

Я поспешно принял душ, схватил такси, но, явившись в участок, перестрелки поблизости не обнаружил, также на нашу голову не упали следователи из отдела собственной безопасности (нашего антикоррупционного агентства — это был бы самый худший вариант сценария). Меня всего-навсего ждала работа переводчика. В районе нет второго копа с более или менее сносными знаниями английского, поэтому всегда, когда требуется запугать фаранга, призывают меня. Трудно довести до ума подозреваемого тонкие нюансы угрозы, если он не понимает ни единого слова. Однако этот парень отличался от остальных: бритый череп напоминал красный кокосовый орех, одутловатое округлое лицо исказила доисторическая злоба; маленькие глазки словно щелки; в истыканных, как подушки для булавок, ушах железная фурнитура, руки и ноги короткие, но удивительно мускулистые; мрачная ухмылка, характерная для лишенных интеллекта людей, татуировки на обоих предплечьях с изъявлением несказанной любви — на левом к матери, на правом (синей краской до самого запястья) к Денизе, следы иглы от шприца на всех основных венах. Все происходило в абсолютно пустой комнате для допросов. На столе стояли открытые чемоданы, в них — завернутые в пластик серые брикеты размером примерно шесть на четыре дюйма. Руамсантия подал мне британский паспорт: Чарлз Валентайн Бакл. Сержант объяснил, что «клиент» попался в гостинице с поличным во время облавы, которую, получив конфиденциальную информацию, совместно устроили полиция и таможня.

— Ну-ка выясни, точно ли он кретин, каким представляется, — приказал мне Руамсантия.

— А если да?

— В таком случае нам следует искать Денизу.

Интуитивный подход сержанта к методике сыска хорошо известен в нашем участке. Но я бы предпочел более детальное расследование с четко определенными стадиями. Коллега же моментально пришел к выводу, что оказавшийся в наших руках куль с тестостероном:

1) слишком глуп, чтобы самостоятельно организовать продажу, транспортировку и вывоз за границу морфия на сумму 500 тысяч долларов;

2) следовательно, им руководит другое лицо более высокого интеллекта, которое, учитывая характер татуировок британца и замашки доминировать, скорее всего является женщиной;

3) которую, с высокой степенью вероятности, зовут Дениза.

Значит, не ошибемся, если станем искать ее. Я с радостью отметил, что татуировка с именем Дениза темнее и свежее другой, и это явно подтверждает теорию Руамсантии. В самом деле, чем больше я смотрел на арестованного, тем сильнее, как и сержант, укреплялся во мнении, что без Денизы нам дальше ни шагу.

— Его мобильник?

Руамсантия достал из стола старомодный «Сименс» и протянул мне. Я не без гордости за свою сообразительность обнаружил на сим-карте две книги: телефонную и адресную, затем открыл список последних входящих и исходящих вызовов. С нашими шлюхами, фаранг, трудно договориться, если не научишься иметь дело с сотовыми телефонами. Один из номеров — по всей видимости, тоже мобильный — высвечивался в списке чаше остальных. Я сверился с адресной книгой и обнаружил, что этот номер принадлежит лицу, обозначенному одной-единственной буквой — «Д». Красный Кокос следил за моими действиями с возрастающей злобой, которая выразилась в приступе потливости. Его лицо и бритый череп при этом покрылись капельками, словно он только что вошел с улицы, где бушевал тропический ураган. Периодически меня обдавало дурным запахом, характерным для тех, кто употребляет молочные продукты, — от лимонного сорго ничего похожего не происходит.

— Буква «Д» означает Денизу? — неожиданно спросил я.

И хоть сам невысоко оценил свои сыскные способности, на Чарлза Бакла они явно произвели впечатление.

— Да, — ответил задержанный и странным образом поджал губы, видимо, испугавшись, что сказал слишком много.

— Давайте-ка проверим, проснулась она или нет.

Я воспользовался быстрым дозвоном. Раздалось двенадцать гудков, прежде чем ответили. Говорившую с британским произношением женщину явно вырвали из глубокого сна.

— Чез, ты что, с ума сошел? Что тебе нужно в такую рань?

— Доброе утро, — поздоровался я. — С вами говорят из службы Тайской королевской полиции. А Чез до конца жизни отправится в тюрьму, и это при условии, что ему удастся избежать смертного приговора. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов относительно…

Ни я, ни сержант не были к такому готовы. В Таиланде исторически сложилось так, что арестованные ведут себя смирно, иначе полицейский их просто пристрелит. Секундой позже Чез, не обращая внимания на разделяющий нас стол, кинулся на меня. Руамсантия вскочил на ноги и потянулся к служебному револьверу, который до этого передвинул по ремню на самую поясницу. Но Чез совсем слетел с катушек и в отчаянном порыве спасти предмет обожания, изображенный на предплечье, от обвинений в международной наркоторговле сиганул через стол. Однако стол не оправдал его ожиданий и вместо того, чтобы твердо стоять на месте, поехал вперед. Я грохнулся на пол вместе со стулом и из этой позиции злополучный стол показался мне плотом о четырех ногах, на котором одинокий мореплаватель совершал круиз по комнате для допросов. Сержант между тем готовился произвести выстрел, и я убрался с линии огня, но при этом выронил «Сименс», и телефон разлетелся на мелкие кусочки. Чемоданы последовали за мной, упаковка нескольких брикетов разорвалась, и я, вывалявшись в порошке, увеличил стоимость своей рубашки цвета хаки с открытым воротом и черных брюк тысяч на пятьдесят долларов. Руамсантия не устоял бы перед соблазном закрыть дело, продырявив пулей череп Красного Кокоса, если бы тот не врезался в противоположную стену и не взвыл бы на полу среди обломков стола. Непрочный образец мебели третьего мира, в отличие от головы, прибывшей из развитой страны, в столкновении со стеной рассыпался на части. Череп же только еще сильнее покраснел. Сержант тем временем пытался решить дилемму любого копа: то ли пристрелить проходимца, то ли выбить из него дух.

В конце концов, видимо, вспомнив, какую гору бумаг придется написать, если в участке погибнет фаранг, неохотно отворил дверь в коридор и вызвал подкрепление. Вскоре комната наполнилась решительными, полными энергии молодыми людьми в черных ботинках на шнуровке, которые быстро сообразил и, как избавиться от скуки. Красный Кокос завопил, а я не стал медлить и выскочил за порог с остатками мобильного телефона, некогда принадлежавшего наркоторговцу международного класса.

Чтобы избавиться от следов порошка на брюках и рубашке, пришлось отправиться в уборную. И там я не упустил случая поразмышлять о хрупкости человеческих ценностей: эта серая субстанция, ради которой люди рисковали жизнью и свободой, стала никому не нужной грязью на полу обшарпанного полицейского нужника. Нет в жизни ничего постоянного — все изменчиво. А еще пытался представить, что произойдет, если я столкнусь с одной из натасканных на наркотики ищеек до того, как попаду домой и приму душ. Для такой собаки героин остается самым ценным во Вселенной продуктом, поскольку без него она так бы и жила безработной шавкой и только бы и думала, как раздобыть еду.

Эксперты с головой ушли в свой проект МР-3 (как мне объяснили, преобразовать звуковой оцифрованный сигнал в МР-3 не проблема, а вот наоборот — действительно достойная задача) и не могли сразу приступить к проверке сим-карты. А меня успокоили, заявив, что, судя по воплям из камеры, за признанием дело не станет. Поэтому спешки с сим-картой нет. И в свое время со мной свяжутся.

Я заказал в соседней закусочной завтрак с большим количеством перца и водой «Севен-ап», а когда возвратился в участок, вопли из комнаты для допросов стихли.

Ко мне явился один из молодых копов в тяжелых черных ботинках на шнуровке и доложил, что Красный Кокос желает сделать признание. Они решили, будто именно этого я и хотел. В комнате для допросов я с удовлетворением отметил отсутствие у арестованного синяков и выбитых зубов. Как бы там ни было, с ним поработали аккуратно, но очень эффективно. От первобытной злобы на одутловатом лице не осталось и следа — теперь оно дышало усталостью и покорностью и на нем отпечатались все смятения души пятилетнего ребенка, зовущего мать. Арестованный распростерся на полу, но кто-то заботливо подсунул под его упертую в стену голову подушку. Большинство пуговиц на рубашке отскочили, и я увидел, каким подарком в течение многих лет оставался Чез для целой вереницы мастеров «нательного искусства» — один талантливее другого, и все приверженцы цвета индиго.

Когда я спросил, не хочет ли он сделать признание, арестованный облизал губы и кивнул. Мы подняли Красного Кокоса на ноги и отволокли на стул, под которым на полу обнаружилась телефонная книга. В наших краях телефонная книга — лучший друг следователя, ведущего допрос. Ее помещают между ботинком и подозреваемым, тем самым исключая появление свидетельств избиения, а книга при этом нисколько делу не мешает.

Руамсантия восхищенно покачал головой:

— Крепкий парень, не могу не признать. Ребята трудились над ним все время, пока ты завтракал, и только-только раскололи. Не встречал ничего подобного — удивительно низкий болевой порог. Этот сукин сын, должно быть, сделан из бетона.

Я обратил внимание, что все ребята вспотели, некоторые еще не успели отдышаться.

Кто-то принес диктофон, поэтому признания Чеза и мой синхронный перевод с английского на тайский были записаны на пленку. Чез оказался похвально краток.

Он : Я это сделал.

Я : Что именно?

Он : Наркотики.

Сержанту Раумсантии пришлось попросить через меня привести более убедительные детали, иначе последует вторая серия, но на этот раз без телефонной книги. Чез вроде бы и хотел подчиниться, но его удерживала некая странная сила, оказавшаяся превыше страха.

Раумсатия спросил, как обстоит дело с мобильником этого придурка.

Я объяснил, что нашим головастым экспертам потребуется некоторое время, чтобы извлечь из сим-карты телефон Денизы.

— Сам добуду, — бросил сержант, направляясь к двери. Теперь уже с дюжину молодых ребят облизывались, поглядывая на Бакла. Я не представлял, сколько времени сумею их удерживать и надо ли это делать. Возможно, если они устроят Чезу взбучку сейчас, пока он не оправился после прошлых побоев, он поймет, что к чему, и смягчит себе приговор, рассказав о преступной шайке Денизы. А вот если я воспользуюсь властью и спасу его от избиения, британца наверняка приговорят к смертной казни. Человек, чье единственное преступление заключалось в обладании коэффициентом умственного развития не выше цифры комнатной температуры, будет гнить в камере смертников, а вдохновитель правонарушений — разгуливать на свободе. Постичь карму труднее, чем предсказать погоду, но, к счастью, мне не пришлось вмешиваться в судьбу арестованного, поскольку внезапно вернулся Раумсатия и торжествующе объявил, что взял назад сотовый телефон, сложил части и он как будто работает. В самом деле, в ту же минуту поступило текстовое сообщение: «Чез, где, черт возьми Р У и? происходит?????»

Я подтвердил, что сообщение пришло с мобильника Денизы. Глаза сержанта перебегали с арестованного на телефон. Раумсатия кивнул, и я нажал кнопку быстрого дозвона. На этот раз пришлось подождать всего пару гудков, и настороженный голос ответил:

— Да?

— Это снова я. Чез в полицейском участке Бангкока, избитый после того, как его застукали с двумя чемоданами девяностодевятипроцентного морфия, который, как он признался, намеревался вывезти за границу. Вы названы в качестве сообщницы…

Чез взревел, как раненый бык, и снова попытался на меня напасть, но на этот раз все были начеку. Двое полицейских сели на него верхом, остальные схватили за руки.

Тон Денизы сделался задумчивым.

— Брось, малыш. Мой Чез ни за какие коврижки не станет на меня клепать. Молод ты еще со мной тягаться. — Она разъединилась, оставив меня в растерянности. Когда я снова попытался набрать ее номер, наткнулся на короткие гудки — занято.

Я внимательно посмотрел на Чеза. Все мои сомнения по поводу весьма поспешного заключения сержанта, что за всем этим делом стоит Дениза, теперь рассеялись. Но наши улики против нее, хоть и убедительные на интуитивном уровне, мог разбить любой высокооплачиваемый адвокат. Да и дешевый тоже высмеял бы их на суде, поскольку все доказательства состояли из татуировки на плече подозреваемого. Даже тайский суд мог поколебаться вынести ей смертный приговор без более веских аргументов.

Мы с сержантом пожали плечами. Я заметил, что Руамсантия испытывает жалость к этому красному переростку, которого в итоге скорее всего не казнят (король помилует его, потому что он красный, а не коричневый, и через несколько десятков лет, проведенных в камере смертников, Чез выйдет на свободу). Но наша тюремная система будет гнуть его до тех пор, пока, вынося камерную парашу, он не превратится в беззубую тень. Однако пока мы больше ничего не могли поделать.

— Полагаю, стоит проверить, что в этих чемоданах — морфий или нет, — сказал я сержанту. Руамсантия непонимающе моргнул. А что там может еще быть?

На этом все кончилось, потому что на следующий день, прежде чем мне пришло в голову связать морфий с генералом Зинной, возникли проблемы с Митчем Тернером. А затем я уехал на юг.

Конец ретроспективного эпизода.

Руамсантия, все еще под впечатлением от прозорливости Викорна, позвонил и заговорил немного запыхавшись:

— Я только что от него из камеры.

— Ну и как дела?

— Неважно. По-настоящему плохо. Надзирателю пришлось применить фиксаторы.

— Отходняк?

— Ломка после прекращения употребления наркотиков. Здоровенный бычина — бьется головой о решетку.

— Он хоть в форме для допроса?

— Приведем. Но тебе придется присутствовать — эта скотина почти ни слова не говорит по-тайски.

— Спущусь. Кстати, ты запросил Скотленд-Ярд? Прежде чем задавать вопросы, мне понадобится их информация.

— Факс пришел, но он по-английски, и я не могу прочитать. Сейчас пришлю.

Сержант отправил молодого констебля, и тот вскоре появился в моем кабинете с британским досье на Бакла. Чез получил образование в исправительной колонии для малолетних правонарушителей, после чего пять лет довольно успешно бомбил квартиры. Затем сел. В тюрьме пристрастился к героину и начал путь наркоторговца — сначала мелкого, но после первого ареста занялся совершенствованием своего modus operandi ^[31]и теперь подозревается в крупномасштабной доставке наркотиков из Юго-Восточной Азии в Соединенное Королевство через Амстердам, являясь членом хорошо организованной преступной группировки. Считается, что категорически не желает снова садиться за решетку и поэтому ведет дела с большой осмотрительностью. Несмотря на то что прошел несколько курсов лечения от наркомании, так и не сумел отказаться от героина.

Я встретился с Руамсантией на лестнице, ведущей в тюремный блок, и мы вместе с надзирателем направились в камеру номер четыре. В одном надзиратель проявил сострадание — воспользовался фиксаторами больничного типа с мягкой подкладкой, а не простыми цепями. Мы посмотрели на заключенного сквозь решетку. Чез находился в жалком состоянии — трясся, стонал, на лбу отвратительные синяки и порезы.

— Нанес себе сам, — защищаясь, доложил надзиратель.

— На чем он сейчас?

— Только на транквилизаторах.

Надзиратель бесконечно долго выбирал ключ из связки висящей на хромированной цепи, затем открыл замок. Мы вошли в камеру, насквозь пропитанную человеческим отчаянием.

— Чез, — на лице арестанта лишь на мгновение мелькнуло выражение, по которому я догадался, что он меня узнал, и тело вновь задергалось в конвульсиях, — может быть, мы сумеем тебе помочь.

Опять секундное просветление, но это был совсем не тот человек, которого я допрашивал на прошлой неделе. Нереализованная тяга к наркотикам выявляет самые темные стороны натуры, глубоко спрятанные страхи и малодушие.

— Дениза не вытащит тебя отсюда, как обещала. Еще сомневаешься? — Я подпустил в голос отеческую заботу, очень много сахара и лишь каплю угрозы. Чез посмотрел на меня, затем уронил голову, вздрогнул и поежился. — Ты был не простым курьером, верно? Я видел твое досье. Ты не обычный контрабандист, которые толпами околачиваются у Косамуй и Патайи в надежде, что их кто-нибудь наймет, а настоящий профи. Ты вовсе не похож на покрытых татуировками придурков, которые готовы на все, чтобы ширнуться. Правая рука босса, ее любовник, так? И не беспокоился о такой мелочи, как арест, поскольку она настолько богата и с такими связями, что в состоянии в любой момент вытащить тебя из какой угодно передряги. Поэтому решился наброситься на меня. Помнишь? Мол, здесь Таиланд, стоит ей подкупить судейских, как говорится, кинуть на лапу, и ты снова на свободе и наслаждаешься всем, что можно купить на деньги. Таков был план, вы обсуждали его много раз. Дениза говорила, как тебя ценит и каким влиянием обладает. Но почему ты, такой опытный, должен был поверить ей на слово? Нет, здесь нечто большее. Она продемонстрировала тебе свое влияние и связи. Ты часто бывал на Востоке и усвоил, что здесь значат связи. Судя по паспорту, за последние двадцать пять лет ты приезжал сюда двадцать пять раз. Связи — это богатство, власть, счастье, связи — это все. Даже Дениза без связей — всего лишь заблудшая белая. Скажи нам, кто ее самый главный знакомый.

На этот раз Чез даже не удосужился поднять глаза. Я кивнул сержанту, и тот достал из кармана маленький пакетик из пергамента с белым веществом.

— Чез. — Он быстро покосился на левую ладонь Руамсантии и снова опустил глаза на свой пупок. — Я могу облегчить твои страдания, Чез. — Мне наконец удалось привлечь его внимание. Внезапно во взгляде Красного Кокоса появилась мольба. — Можешь мне верить, я коп. Нет, серьезно, даю тебе слово. Будем выводить тебя постепенно, каждый день снижать дозу, пока не придешь в норму. Даже раздобудем немного метадона. Вполне гуманный способ, скажи.

Чез сделал глотательное движение, открыл рот, взглянул на пакетик, закрыл рот и тихо прошептал:

— Мне не вынести ломки, это меня убьет. — Наши глаза встретились; исповедь наркомана шла из самой души. Ему действительно было очень плохо. Невыносимо. И очень хотелось играть свободного от слабостей мачо-страдальца, но наркотический дракон оказался сильнее.

— Разумеется, ты должен нам помочь арестовать ту сучонку и ее поставщика.

Быстрый взгляд, кивок, и Чез расплакался.

— Дай мне героин, и я скажу, что тебе надо, — проговорил он сквозь рыдания.

Мы с сержантом обменялись взглядами.

— Лучше дать, — сказал я. — Только проследи, чтобы все было стерильным.

Пока он ходил за шприцем, масляной лампой и другими приспособлениями, я заговорил с арестованным убеждающим тоном:

— Ты мелкая сошка, Чез, курьер, пешка. Она тебя использовала, а затем бросила на произвол судьбы. Но и Дениза не такая важная птица. В теперешней своей жизни — сумасбродная белая баба средних лет, только и всего. Скажи, разве я не прав? Не заказывает музыку, не тянет на себя скатерть. Ждет у стола, чтобы подобрать крошки. Согласен, ее крошки крупнее твоих, но в итоге это все равно лишь крохи. Потому что торговлей заправляют местные, так? Среди фарангов нет ни одного яо пор, все большие боссы — тайцы. Ты это знаешь не хуже меня. А теперь скажи, кого тебе назвала Дениза, чтобы убедить в полной подстраховке? Ведь только благодаря этому ты решил вступить в игру. Благоразумный парень вроде тебя никогда бы не пошел на риск, даже если ты ее трахаешь. Ей пришлось заручиться твоим доверием.

Вернулся Руамсантия с пластмассовым шприцем в стерильной упаковке, маленькой масляной лампой, куском алюминиевой фольги и положил все это на грубый деревянный стол в глубине камеры. Чез не сводил с него глаз. Сержант добавил пакетик с героином, и мы оба посмотрели на арестованного.

— Тайский армейский генерал, — сказал он срывающимся голосом.

— Фамилия?

— Зинна.

— Расскажи мне еще о генерале Зинне. Сколько раз вы с ним встречались?

— Всего однажды.

— Она показала его тебе, чтобы ты убедился, будто у нее все чисто?

Кивок.

— На тебя, должно быть, произвело впечатление?

— Зинна явился в форме в сопровождении солдат.

— Где проходила встреча?

— Откуда я знаю? Меня куда-то привезли, я не обратил внимания.

— Опиши это место.

— Большой дом, три этажа, полно земли, собаки, обезьяны.

Когда я перевел, Руамсантия уставился на меня:

— Он толкует о Хун Му.

— Да, да. — Чез узнал имя. — Му, так ее называли.

Хорошо.

— Слушай, Чез, справишься сам или прислать кого-нибудь на помощь?

— Справлюсь.

Я наблюдал, как сержант подтащил стол к тому месту, где арестованный был прикручен к решетке за лодыжки и запястья, и освободил ему руки. Чез немедленно сгорбился над столом, оторвал полоску фольги, насыпал на нее героин и, не обращая внимания на реакцию окружающих, принялся за свое постыдное дело. Я оставил его наедине с Руамсантей.

В заторе на пересечении Асок и Сукумвит, в этой черной дыре, где исчезает время, я попросил водителя выключить компакт-диск с тайской поп-музыкой, чтобы мы с Леком могли послушать «дорожно-пробочное» FM. В этот день Пайсит пригласил на передачу не кого-нибудь, а мою мать, намереваясь представить слушателям самую знаменитую и горластую из бывших проституток.

Видишь ли, фаранг, для фривольных развлечений настали тяжелые времена. Наше правительство вступило в очередную пуританскую фазу и решило подкорректировать ранее установленное время отбоя. Начиная со следующего месяца все бары должны закрываться в полночь. Естественно, индустрия торговли телом пришла в неистовство, и сой Ковбой должным образом мобилизовалась — не пропускали ни одного фаранга, не заставив его подписать петицию. Первым гостем Пайсита стал работающий в барах трансвестит. Лек слушал, не отрываясь.

Трансвестит низким голосом объяснил, что намерен возбудить против правительства иск за нанесение убытков и действия, ставшие причиной его жизненного краха. Он вырос мальчиком в Исикьерте, беднейшем районе беднейшего региона северо-востока страны. У него пять сестер и брат. Мать ослепла от катаракты, отец потерял здоровье, работая на жаре по двенадцать часов в сутки на рисовых полях. Сестры родили от тайцев-пьяниц, которые не поддерживают детей деньгами, а сами женщины, имея непривлекательную внешность, по эстетическим причинам вряд ли преуспели бы на бангкокской ярмарке плоти. Единственный брат страдает синдромом Дауна и нуждается в постоянном надзоре. Как самого привлекательного среди родни, его единогласно направили в большой город решать проблемы семьи. Взяв, сколько смогли, в долг и собрав все, что было в семье, родственники наскребли на операцию, которая превратила его в одну из самых сексуальных в индустрии шлюх. Это было единовременное капиталовложение категории высокого риска, и оно, после болезненного начального периода, стало давать дивиденды. Но именно в этот момент правительство своими глупостями с ранним закрытием баров подкосило только что оперившийся бизнес. Ни для кого не секрет, что основная часть работы в отрасли падает на период между полуночью и двумя часами ночи. В это время спиртное и вид обнаженных женщин (или трансвеститов) окончательно ломают сопротивление клиентов. У какого маньяка в правительстве возникла эта светлая идея? Никакой заботы о бедных слоях населения! Если у него не будет денег посылать семье, станет ли министр внутренних дел заботиться о его родственниках?

Пайсит обратился к моей матери, которая отнюдь не нуждалась в поощрении.

Нонг : Правительство не только режет курицу, несущую золотые яйца, оно к тому же гробит единственную в нашем феодальном обществе систему перераспределения средств. У этого правительства начисто отсутствует здравый смысл. Неужели оно полагает, будто мы разбогатеем, если станем такими же бесплодными, как Запад? Я была в Париже, во Флориде, в Мюнхене, в Лондоне, все эти места — не что иное, как населенные призраками музеи. Главное, что в течение трех десятилетий население Исаана жило благодаря тем малым суммам, которые дочери присылали из Бангкока. Города, дороги, магазины, фермы, буйволы — целые отрасли обязаны своим существованием нашим трудолюбивым работницам. Эти отважные девушки — выражение женского духа, поддерживающего, вскармливающего и наполняющего существование истинной жизнью. В них есть все, что присуще тайской душе с ее беззаветной преданностью и самоотверженностью. Они не требуют ни помощи, ни благодарности, не ждут восхищения, десятки лет назад перестали надеяться на уважение, но они — сердце нашей страны.

Пайсит : Ваше мнение, как на позицию нашего правительства повлияло то, что пишут в средствах массовой информации Запада?

Нонг : Должна сказать, что вообще не понимаю, на что бы нацеливали объективы операторы западного телевидения, если бы в Юго-Восточной Азии не существовало публичных домов. Разумеется, это повлияло на наше правительство. Однако надо сознавать, что таким образом западные каналы всего лишь стараются поднять свои рейтинги. Они даже не пытаются нас понять. Ничего не поделаешь — таков эрзац западной морали.

Пайсит : Может ли силовое воздействие правительства повлечь за собой конец секс-индустрии в Таиланде?

Нонг : Не думаю. В конце концов, она сто лет существовала нелегально, и посмотрите, чего мы достигли. Кроме того, Запад начал вкладывать в нее деньги, поскольку потенциальная отдача от инвестиций в разумно управляемый стрип-бар, на мой взгляд, гораздо выше, чем, скажем, в «Дженерал моторс». Наши девушки берут за час меньше, чем в большинстве стран, а между тем они — самые востребованные женщины на земле. Расценки не выросли с тех пор, как я отошла от дел.

Мое сердце наполнилось гордостью: мать овладела речью так, как присуще только правящим классам. Но в этот момент таксист повернул к нам голову:

— Твоя мамаша? Вот уж, видать, давала в свое время жару.

Я сказал, что он может включить свой диск с тайской поп-музыкой.

Когда пробка наконец начала рассасываться. Лек спросил:

— Видели новые тряпки от Ива Сен-Лорана? Продаются в торговом центре — есть отличные вещи.

— Я не слежу в этом сезоне за модой.

— Лучшие цвета по-прежнему от Армани и Версаче.

— У итальянцев самый тонкий вкус на цвет.

— Но я все же предпочитаю японских дизайнеров. В этом сезоне вещи Джуньи Ватанабе — просто потряс. Пепельно-серый атлас и бархат. Сначала испытываешь шок, а затем понимаешь — это само совершенство. Так вы поговорили с матерью?

Я поперхнулся и бросил взгляд на его иссиня-черные волосы, юношеский оттенок лица, румянец на щеках, заметил спокойную безмятежность в глазах. Последние дни меня не покидала мысль: неужели мать с годами лишилась присущей ей мудрости? Знакомить этого ангелочка с Фатимой казалось преступлением против природы. Затем до меня дошло: «инициация» — вот самое точное слово. Фатима ему определенно подойдет, она — именно то, что требуется, чтобы парень выжил и приобрел опыт. Фатима необыкновенно богата, и если примет Лека, он будет устроен в жизни.

— Она предложила мою приятельницу, о которой я не подумал в связи с тобой. Не видел ее больше года, но найти не составит труда. Посмотрю, что сумею сделать.

Лек расплылся от счастья, глаза засветились радостным экстазом.

— Пожалуйста, напомните мне, куда мы все-таки едем?

— Едем навестить Хун Му.

Возьмите любую тайскую девушку из беднейшей деревни третьего мира, осыпьте деньгами и попытайтесь догадаться, что она пожелает на «третье» после многоэтажного особняка наподобие свадебного торта и пылающего краской «мерседеса». Мебель, как правило, в акриловых тонах. Хотя даже бежевый цвет кажется слишком броским при здешнем уровне отражения света, а зеленый ковер напоминает поле, на котором можно сразиться в теннис. Но дом Хун Му соответствовал стандарту здешнего декора.

Несколько слов о самой Му. До того как Викорн застрелил ее мужа, «Детка» Савиан Сонкан любил хвастаться, будто потратил на переделку тела жены больше денег, чем на дом и гараж на пять машин. Но Му начала лепить свою фигуру еще до того, как познакомилась с ним. О ней говорили как о ребенке с замедленным развитием. Большинство ее подружек в восемнадцать лет уже работали в городе и, приезжая на праздники, хвастались деньгами, которые им платили тупые фаранги, нанимая на ночь за абсурдно высокую цену. На то, что белые за вечер просаживали в баре, можно было приобрести взрослого буйвола. Несколько лет эти рассказы как будто не производили впечатления на Хун, и однажды она стянула из-под матраса родителей семейные сбережения, потратила все на силиконовую грудь и новый гардероб и умчалась в Крунгтеп зарабатывать состояние. Ей улыбнулась удача — Му нашла судьбу не с западными мужчинами (на европейцев не произвели особого впечатления ее совсем не упругий, гудящий от прикосновения бюст и ярко-красное трико, несмотря на советы «доброжелательниц»), а с доморощенным воротилой — молодым наркобароном, оценившим женщину в соответствии со своим чудовищным вкусом.

Детка не только торговая наркотиками, он с ними жил. После того как мой полковник его завалил, мы обнаружили шкафы, набитые яа-баа, героин в матрасах супружеского ложа и залежи марихуаны в гараже. Викорн давным-давно перерос отчаянные методы сорвиголов и вовсе не хотел его убивать. Предпочел бы договориться и согласился бы на скромную долю (скажем, процентов семьдесят от валового дохода Детки). Но у того, кроме наркотиков и совершенствования тела супруги, нашлась еще одна страсть — фильмы с погонями, и чем круче, тем лучше. Он хотел умереть, как Аль Пачино в «Лице со шрамом», и после нескольких лет провокаций Викорн удовлетворил его желание.

Мой покойный напарник Пичай присутствовал при этом. Как и я, как все копы Восьмого района, не говоря уж о телерепортерах. Невооруженный Детка вышел на балкон спальни и принялся поносить Викорна, всячески умаляя его мужское достоинство. А затем вызвал на дуэль. Сам Викорн в это время прятался за полицейским фургоном, и у него в руках был охотничий карабин с инфракрасным прицелом. Полковник произвел выстрел прежде, чем Детка успел огласить условия поединка. Тот скорее всего предвидел вероломный шаг, потому что встал на самом краю балкона, чтобы получилось телегеничное падение с кувырком назад до удара о землю. Минутой позже на балконе появилась Хун — махала отделанным кружевами белым платком и улыбалась в объективы. У нее нет ни на кого обиды, объяснила женщина. Дом теперь принадлежит ей, машины и мебель тоже. Через пару часов в участке мы с удивлением обнаружили, что тупая напарница гангстера, едва умеющая читать и писать, обладает недюжинной памятью. Она бесстрашно назвала триста двадцать одного соучастника мужа (список явно выборочный, поскольку среди имен не оказалось ни одного полицейского) и при этом заискивающе улыбалась и поводила в нашу сторону пирамидами грудей. Му не пришлось долго уговаривать (если быть точным, она получила гарантию, что ей не будет предъявлено обвинение). Женщина дала показание, что вопреки первому впечатлению Детка был тайно (и незаметно для глаз) вооружен, и таким образом полковник Викорн не отошел от истины, когда утверждал, что стрелял в целях самообороны. Это заткнуло рот расшумевшимся критикам из средств массовой информации. Способность Му вести переговоры также оказалась выше, чем у ее покойного супруга. До того как покинуть участок, она поплакалась Викорну, дескать, жизнь ее теперь не стоит и бата. Назвать соучастников мужа — равносильно самоубийству, и теперь она нуждается в защите до конца своих дней.

— Тебе требуются деньги, — бросил Викорн.

— Именно.

— О’кей, — ответил полковник.

Му приняла это единственное иностранное слово как разрешение продолжать торговать с армией. Полковник оставил ей десять процентов всех обнаруженных в доме наркотиков. Остального оказалось более чем достаточно для ритуального фотоснимка: Викорн при полном параде рядом со столом, заваленным героином, морфием, метамфетамином и марихуаной. Розничная цена товара была такова, что на эти деньги можно было купить флот авиалайнеров.

Все это случилось несколько лет назад. Но мы до сих пор время от времени давали советы Му. Полковник, разумеется, в этих встречах никогда не участвовал. Часть договоренности заключалась в том, что Му останется нашим информатором, в частности против Зинны, который являлся главным поставщиком наркотиков ее мужа. Чтобы не подвергать жизнь бедной вдовы опасности, мы приезжали инкогнито и не чаще, чем раз в год.

Время и деньги показали, что Му не шлюха и не мошенница, а оригинальная по натуре особа. Даже в целях безопасности она отказалась покинуть дом и все поместье превратила в приют для бродячих собак и обезьян, которых три раза в день собственноручно кормила. Му выходила к ним в ослепительно красном халате, а исключение делала только на годовщину смерти мужа, когда надевала розовато-лиловое платье — любимый цвет Детки. Один из «роллс-ройсов» был точно такого оттенка. Вооруженные охранники в форме (тоже розовато-лиловой) находились повсюду и патрулировали границы территории. Обустроили даже контрольно-пропускной пункт, где мне пришлось показать удостоверение, а Му при помощи цифровой видеокамеры имела возможность изучить наши с Леком лица.

И вот мы стоим на теннисно-зеленом ковре в главной гостиной, а хозяйка сидит на сияющем бежевом диване на пять персон и гладит молодую и очень сонную собаку — далматинца. Викорн продолжал за ней слежку, и мне стало известно, что у Му нет постоянного любовника — разве что кто-то из охранников, но очень маловероятно. Она смахивала на монахиню-миллионершу со слабостью к зверушкам. От долгой жизни в уединении вдова разучилась себя контролировать, и на ее лице постоянно, как у ребенка, отражалась смена настроений — от радостного до грустного.

Пораженный вульгарностью декора. Лек застыл как вкопанный.

— Я вас помню, — заговорила Му. — Вы полукровка и присутствовали при нападении полиции на наш дом. Это вы убили моего мужа?

— Вы прекрасно знаете, что его убил полковник Викорн.

— Ах да, так он по крайней мере заявил журналистам. Но может быть, курок нажали вы или кто-нибудь из ваших, коллег? — Я не ответил. — Хотите на него посмотреть? — Я кашлянул. — Пойдемте, он был бы рад. — Она положила собачку в шезлонг и покосилась на Лека; — Этот симпатичный юноша с нами?

Забальзамированный a l'americaine ^[32]Детка сидел в соседней с гостиной комнате. Ему придали характерную позу из жизни; за директорским столом, с мобильным телефоном у самого уха, в другой руке сигара; рубашка от Гуччи с открытым воротом и пиджак, модные брюки от Ива Сен-Лорана и цветные ботинки. Радужно-акриловая улыбка вполне подходила стилю дома. Бесцеремонно смешав культуры, Му окружила мужа золотыми изваяниями Будды в различных позах и электронным суррогатом мерцающих церковных свечей. Отделка дома соответствовала стандарту, а какой преобладал цвет, догадайтесь сами. Прежде чем переступить порог импровизированного святилища, хозяйка переоделась в розовато-лиловый халат. У меня возникло тревожное ощущение, что под ним не было ничего, кроме усовершенствованного тела.

Рука с изящным маникюром метнулась к губам.

— Каждый раз, когда вспоминаю тот день, прихожу в ужас.

— Мы этого не хотели, — буркнул я. — Викорн заключил бы сделку, если бы Детка сам не пожелал умереть.

— Знаю. Но потом. В участке. Вы решили, что я такая глупая, такая наивная — типичная деревенская девушка, попавшая в город из глубинки.

— Вовсе нет. Наоборот, вы произвели на нас глубокое впечатление.

— Вот как? — Пренебрежительный смешок. — Не льстите мне, детектив. Вы все смеялись за моей спиной.

— С какой стати нам было смеяться?

— Разумеется, из-за силикона. Детка был слишком занят, зарабатывая деньги, он так и не удосужился узнать, какие существуют правильные способы увеличить грудь. Вот, взгляните.

Му распахнула халат, и под ним на обозрение предстали они. Лек в первый раз проявил интерес к расследованию. Думаю, у вдовушки гора бы с плеч свалилась, если бы я приблизился и стал рассматривать предмет ее гордости. Стал понятен секрет: никакого твердого силикона в ее бюсте больше не было — его заменили либо солевыми мешочками, либо коллагеном. И то и другое, могу вас заверить, намного приятнее на ощупь, красиво трясется, подпрыгивает и кажется почти натуральным. Хотя борцы за чистоту нравов могут возразить: мол, груди такого вида должны принадлежать женщине лет на десять моложе.

— Можно мне? — попросил Лек. Му улыбнулась и кивнула.

Напарник с особой почтительностью взялся за груди обеими руками, словно изучал предмет, которым вскоре будет владеть сам.

— Потрясающе!

— Да, — согласился я. — Превосходно. Вы, должно быть, очень гордитесь?

— Да. — Хозяйка метнула взгляд на Детку и запахнула халат. — А теперь что вы хотели узнать? Примерно раз в год Викорн кого-нибудь посылает ко мне, но большую часть времени у меня нет с ним связи.

— Будем разговаривать в его присутствии? — Я кивнул в сторону мумии.

— Конечно, нет. Давайте поднимемся наверх — мне нравится наблюдать за животными.

Спальня оказалась настолько громадной, что больше напоминала секцию кроватей большого универмага. Все — отменное барахло. Мои измученные глаза с надеждой остановились на скромном стеллаже для книг. Поначалу произвела впечатление подборка буддийской литературы на полках, но сердце тут же упало — это была одна и та же книга.

Мы скромно расположились в эркере, и я догадался, что это самое любимое место Му во всем доме. Отсюда открывался вид на двор, где обезьяна, словно заправский жокей, скакала на огромной собаке и даже подгоняла ее длинной рукой. Все шло как будто хорошо, даже псу, похоже, нравилось перемешать с места на место существо более высокого порядка. Но тут появилась другая обезьяна — мне показалось, что шимпанзе. Она была старше и хитрее первой и тоже захотела прокатиться.

— Это Викорн, — объяснила Му.

Викорн ухватил пса за хвост, и тот замер. Шимпанзе получил возможность забраться на собачью спину и присоединился к подружке. Остальные обезьяны встали вокруг. Му тихо перечисляла их имена. Похоже, здесь собрался весь полицейский штат Восьмого района.

Потом стала рассказывать, как зовут собак. Просто и со вкусом — по именам самых известных наркодельцов.

— Вот так я вспоминаю людей; представляю, какую из моих собак они больше всего напоминают. Если только это не копы. Когда надо вспомнить копа, я смотрю на обезьян. Обезьяны хитрее, но не такие везучие. У них всегда какие-то проблемы. А вот собаки всем довольны до тех пор, пока обезьяны не дадут им по мозгам.

— У вас есть собака по имени Дениза?

— Дениза? — Му покосилась на меня и показала на самку бульдога: — Вот Дениза. Вы о ней хотели спросить?

— Если не возражаете.

Она колебалась.

— У вас есть полномочия? Викорн обязался беречь мою жизнь.

— Мы приняли меры предосторожности, приехали на такси. Я уверен, что за нами никто не следил.

Му возбужденно поднялась, взяла большое ручное зеркало в серебряной раме, сумочку от Шанель и вернулась. Действуя автоматически, вынула из сумочки серебряную коробочку, которая скорее всего предназначалась для нюхательного табака, натрясла на зеркало полоску белого порошка, собрала при помощи лезвия бритвы в кучку, наклонилась, зажала указательным пальцем левой руки одну ноздрю и втянула воздух правой. Затем поменяла ноздри и встала на ноги поставить сумочку и зеркало на ближайший стол — все одним плавным, без пауз движением.

— От нервов. — Она посмотрела на Лека, перевела взгляд на меня, вздохнула и продолжила: — Сейчас в этом бизнесе белых женщин больше, чем раньше. Дениза уже давненько крутится в нем. Поначалу была мелкой сошкой и совершенно чокнутой. Британская внешняя разведка МИ-6 следила за ней в Косамуи и Пхукете. Она никогда не перевозила наркотики сама — использовала мужчин в качестве курьеров. Придумала собственную вариацию на тему обычного метода. Всегда привлекала потрепанных белых мужиков, как правило, британцев или австралийцев. Абсолютно без мозгов, постоянно ошивающихся на пляже, с привычками, требующими денег. Половину из них поймали, так что ее репутация пострадала, и те, кто разбирался в бизнесе, стали опасаться на нее работать. Но она каким-то образом сумела установить контакт с армией и снова расцвела. Однако ей приходилось убеждать курьеров, что у нее в Таиланде надежные связи. Один из людей Зинны познакомил ее со мной.

— Вы организовывали ей сессии установления доверия?

Му улыбнулась:

— Можно выразиться и так. Дениза стала намного осторожнее насчет мужчин, которых привлекала для дела. Они оставались такими же тупыми, но с опытом. Необычные ханыги, а люди, участвовавшие в распространении наркотиков в своих странах. Как правило, успевшие отсидеть, зато знающие, как перевозить наркоту. Последний из них, Чез Бакл, много знал и о Таиланде, и о том, как функционирует система. Он понимал, что лучший способ выбраться из страны с набитым дурью чемоданом — заручиться поддержкой влиятельных лиц: из копов или военных.

— Он был ее любовником?

— Да. Все обычно были ее любовниками. Дениза пользовалась сексом для дела и одновременно ловила кайф.

— У Чеза на руке татуировка — ее имя.

Му пожала плечами:

— Какое это имеет значение? Татуировка все равно что майка с рисунком. Хотя не исключено, что у них начались настоящие отношения. Не зря же Дениза познакомила его с самим Зинной.

— Почему Зинна на это согласился?

Му встретилась со мной взглядом.

— Потому что неожиданно оказался обладателем сотни килограммов морфия, который ему надо было срочно вывезти за границу. Полагаю, вам известно, откуда взялся порошок? Тот самый морфий, который Викорн использовал, чтобы подвести Зинну под трибунал. Генерал хотел как можно быстрее от него избавиться, потому что не сомневался: Викорн станет за ним охотиться. Ему требовались курьеры, способные взять двадцать — тридцать килограммов за один раз, — любители на такое не способны, здесь необходимы люди, которые понимают толк в деле. Но профи работают лишь в том случае, если получают гарантии безопасности. В Таиланде такой мерой является знакомство с влиятельным лицом, которое может обеспечить беспрепятственный выезд из страны. Сейчас додумались до такой подставы: мелкими курьерами жертвуют в качестве подсадных уток, в то время как крупные перевозчики бесконтрольно пересекают границу.

— Встреча проходила здесь?

— Да, я считаюсь нейтральной территорией.

— Зинна приезжал со своими людьми?

— Разумеется. Генерал устроил представление. Белый курьер был глубоко потрясен. — Му бросила взгляд в окно, затем снова посмотрела на меня.

— Спасибо. Именно это я и хотел узнать.

Она вежливо улыбнулась и проводила нас вниз по лестнице — на больший риск вдова определенно пойти не могла. Деловой разговор подошел к концу. На великолепных ступенях с колоннами Му окинула взглядом Лека и повернулась ко мне:

— Сумеете о нем позаботиться? Он слишком красив и невинен. — Протянула руку и, словно собаку, погладила моего напарника по голове. — Бедный малыш еще не испытывал боль от ран. Надеюсь, он выживет.

В машине Лек сдерживался, сколько мог. Затем его прорвало:

— Так когда же я познакомлюсь с Фатимой?

— Мне необходимо ее подготовить. Не исключено, что она не пожелает взять на себя такую ответственность. Дай мне примерно неделю. — Чтобы смягчить свои слова, я улыбнулся. — Ты же видишь, как я занят.

Я в отличном настроении, фаранг. Если хочешь знать, сам чувствую себя фарангом. Сказать по правде, мне трудно припомнить, чтобы когда-нибудь так тщательно расследовал дело — прошел все стадии сыска и получил стопроцентные результаты. Но не хотел бы заниматься этим часто — отнимает чертовски много времени. Сейчас поясню: в девяти случаях из десяти заранее известно, кто преступник, и улики подбираются соответствующим образом. Это одна из эффективных азиатских технологий, которую вам полезно перенимать по мере того, как нарастает мировое соперничество. Не можете же вы допустить, чтобы ваши правоохранительные органы сажали меньше преступников, чем у нас, на душу полицейского населения — особенно теперь, когда сами плюете на правовые нормы всякий раз, когда они вам неудобны. Но в данном случае Викорн потребовал, чтобы мы все сделали по правилам. А затем устроили утечку информации в прессу и в Интернет. В таком случае судьи окажутся перед необходимостью вынести Зинне приговор, или их самих ждет отставка. Никаких шуток на этот раз. И вот я сидел и составлял бумагу; такие документы копы вроде меня писать не привыкли.

Улики.

1. Наркотик. Вещество, которое пытался провезти Бакл, несомненно, является морфием. Ребята из криминальной лаборатории провели все необходимые тесты. Сегодня утром Руамсантия справился у них по телефону. «Морфий. Это так же верно, как то, что далай-лама ^[33]— буддист». Теперь криминалисты занимаются отпечатками пальцев. Вечером доложат.

2. Чез Бакл при условии умеренной химической подпитки готов подписаться под своими все более детальными откровениями о деятельности Денизы и ее связях с Зинной.

3. Хун Му, получив от Викорна гарантии безопасности и некоторую сумму денег, которую он не станет называть (но достаточную, чтобы купить ей новую личность и новую жизнь с комфортом не ниже прежнего; могу предположить, что из рук в руки перейдет намного больше миллиона долларов), будет свидетельствовать под присягой, что встреча Зинны, Денизы и Чеза происходила на ее территории.

Теперь остается отыскать Денизу и с недельку лупить, пока она не дойдет до нужного состояния и не будет готова выложить все, что знает о Зинне, в обмен на существенное смягчение приговора суда, который в противном случае окажется однозначным — смертная казнь. Что может быть яснее и приносить такое удовлетворение, как подобное расследование? Не могу не признать, что и в твоей системе, фаранг, есть определенные плюсы. (Повышение в звании — тебе меня не обойти!)

Но почему звонит мобильник и почему у меня нехорошее предчувствие? На экране телефона я увидел номер Руамсантии.

Тон подавленный.

— Придется выпускать этого Чеза Бакла.

— Что ты сказал?

— Наши эксперты в итоге решили, что порошок, который он вез, просто-напросто сахарная пудра. Утверждают, будто во время тестов пользовались грязными инструментами, что и повлияло на результат.

— Продались Зинне?

— Без вариантов. Генерал прислал к нам влиятельного адвоката, который объяснил, как мы не правы, держа под стражей Бакла. Затем Викорну позвонил директор полиции и приказал его отпустить.

— Как полковник это принял?

— Сидит в кабинете и размахивает револьвером.

Я попрощался с сержантом, но прежде чем позвонить боссу, сделал глубокий вдох.

— Уже слышал, Сончай?

— Да, придется отпускать.

— Представляешь, что будет с моим лицом?

— Представляю.

— Я стану для всех посмешищем.

— Не обязательно. Можем отправить порошок на повторную экспертизу. Например, за рубеж, в лабораторию фарангов.

— И получим два противоречащих друг другу вывода. Этого ему будет довольно, чтобы вывернуться.

— Но вы же не можете так все оставить?

— Тайцы смеются над неудачниками. А я в этом деле выгляжу типичным неудачником. Подставил его — он ушел. Схватил его курьера — он отмазал.

Что можно ответить? Все так и было.

— Будь начеку, — предупредил уныло полковник. — Он на этом не остановится, — и разъединился.

Я снова в баре. Вечер выдался настолько тихим, что я уже подумывал пораньше закрыться, как вдруг зазвонил мой сотовый. Говорил полковник полиции района Клонгтауй. Коренастого, мускулистого, невероятно уродливого и всего в татуировках фаранга обнаружили утонувшим в реке. Кто-то ему сообщил, будто я могу располагать сведениями об этом человеке. Делать нечего, набрал номер Лека, попросил его взять такси и заехать за мной в бар.

На перекрестке улиц Ратчадафисек и Рамы IV Лек не выдержал:

— Никогда не был в Клонгтауе. Там так ужасно, как говорят?

— Вроде того.

— Вы не опасаетесь ехать туда ночью вдвоем?

— Мы полицейские, Лек.

— Знаю. Я боюсь не за себя. С вами чувствую себя в безопасности и ничего не боюсь. Вы для меня словно Будда.

— Перестань говорить такие вещи.

— Потому что вы не крутой коп? Но я люблю вас за то, что вы для меня сделали, и не могу не прислушиваться к своему сердцу. — Я вздохнул. — Можно узнать, когда мы поедем знакомиться с моей старшей сестрой?

— Когда оба будем готовы — я и ты.

Правда заключалась в том, что я никак не мог набраться смелости представить Лека Фатиме. Стоило потянуться к телефонной трубке, как в мозгу возникала одна и та же картина: она заживо пожирает малыша.

— Слушай, Лек, — продолжал я, — помнишь, ты как-то сказал, что путь транссексуала — из наиболее тернистых и это самая одинокая дорога для тех, кто ее выбирает.

— Я не выбирал. Выбрал дух, спасший мою жизнь.

— Все так. Возможно, и Фатима — избранница того же духа. Но я должен в этом убедиться. У меня такое ощущение, словно твоя жизнь в моих руках.

Лек положил ладонь мне на колено и на мгновение задержал.

— Будда просветит ваш ум. Вы настолько ушли вперед, что почти уже с Ним.

— Я вовсе этого не чувствую. А чувствую совершенно иное — будто развращаю юнца.

Лек улыбнулся:

— Это лишний раз подтверждает вашу святость. Но я должен идти своим путем. То, о чем мы рассуждаем, — моя судьба. Моя карма.

— Справедливо.

— Вы дадите мне взаймы на коллагеновый имплантат для вживления в бедра и грудь?

— Не откажу, — буркнул я.

Клонгтауй — овеществленное тяжкое преступление в форме живописного народотворчества. Талат (рынок) — психологический центр, квадратный акр зеленых зонтов и брезентовых навесов, под которыми на платках бедных женщин разложен злой высушенный перец, вперемешку навалены живые и зарезанные куры, в деревянных клетках ропщут на судьбу утки, в пластмассовых сосудах можно проследить все стадии предсмертной агонии любых разновидностей крабов, задыхающихся на жаре в свежей и подсоленной воде. Прямо на улице мясники разделывают тушу буйвола. Повсюду фрукты: ананасы, апельсины, джекфруты, плоды дуриана, грейпфруты, связки дешевого хлопка и всевозможные инструменты (обычно из такого низкопробного металла, что ломаются при первой попытке что-либо ими сделать). Я объявил личную вендетту нашим отверткам, которые гнутся, точно оловянные. Они скорее вывернут наружу все жилы из того, кто ими работает, чем завернут хотя бы единственный шуруп. И прочее в том же духе.

Неподалеку выросли лачуги из гофрированного железа — шедевр местной воровской архитектуры. Помещения тайно соединены подозрительными переходами, где так и хочется разыграть сцену погони. Но большинство окружающих площадь зданий — трехэтажные магазины в китайском стиле. Переулки дают хорошее представление, чем торгуют здешние лавки: перед одними сочатся черным маслом автомобильные двигатели в сборе, перед другими гордо выставлены кондиционеры всевозможных размеров. На прилавках навалены контрафактные компакт-диски, у магазина электроники тротуар перегораживают новейшие стереосистемы. В этом месте не встретишь фарангов — о нем не знают, а если слышали, предпочитают держаться подальше. Медленно текущие толпы людей — такой же местный продукт, как салат сомтам, — не экзотичнее риса.

На заметку: на территории района Клонгтауй находится главный порт на реке Чао-Прая, где испокон веку разгружались суда. Имеются даже старые фотографии в тонах сепии: наши предки в традиционных черных штанах в три четверти, с голым торсом, с длинными черными волосами, заплетенными со лба назад в красивые хвостики, разгружают товар вручную на ужасной жаре. И многие от твоего опиума, фаранг, уже пришли в крайнее изнеможение.

В двух улицах отсюда — прекрасный таможенный ангар и комплекс зданий таможенного управления Таиланда. Сама река — можно переплюнуть, и многие коренные жители этого суматошного местечка построили себе хибары по другую сторону русла. Паромщики, совсем как в средневековье, поднимая высокую волну, за двадцать бат перевозят бедняков с одного берега на другой в самодельных каноэ с подвесными моторами «Ямаха». Одним словом, всем известно, что основная отрасль здесь — фармацевтическая, поскольку в Таиланде нет другого места, где на одной квадратной миле делового пространства на речном берегу так дружно уживаются наркоторговцы, наркоманы, важные люди, полицейские и таможенники. Поэтому неизбежно сюда переместили свои штаб-квартиры все, кто связан с этим бизнесом: наемные убийцы, гангстеры-ростовщики, вымогатели. Я немного удивился, что полковник Бумгард лично заинтересовался каким-то рядовым «трансом-808», и сначала опасался, что примет нас враждебно, поскольку считался врагом Викорна. Но он оказался воплощением самой любезности и поздоровался из своей машины со мной и Леком.

Тело Чеза Бакла накрыли одеялом на пирсе; неподалеку, между двух гигантских контейнеровозов был пришвартован полицейский катер. Панораму, куда взгляд ни брось, ограничивали корпуса судов: то высокий нос, то ржавая корма, то металлический трап. И от этих морских призраков на слабо освещенный причал ложились непроницаемые тени. Бумгард кивнул мне, и я приподнял одеяло. Одна-единственная пуля, пущенная в затылок, имела выходное отверстие на лице и вышибла левый глаз. Труп выловили из реки, он напитался водой, но распухнуть не успел, поскольку убийство произошло недавно. И даже если бы я не узнал развороченное лицо, татуировок было бы вполне достаточно для опознания.

— Мы не проверяли его карманов, — сказал Бумгард. — Решили оставить это вам.

Я склонился над телом, но тут же отпрянул; изо рта трупа выскользнул маленький слепой угорь. В карманах что-то ворочалось. Лек присмотрелся и зажал ладонью рот. Я расстегнул рубашку и заметил, что живот Чеза ходит ходуном. Раздался негромкий хлопок — из его пупка показалась слепая голова с крошечными зубками. Я обернулся — это что, шутка? — но Бумгард и его люди исчезли, растворились в темноте причала. Едва удерживаясь от крика, Лек отступ ил в сторону. Угри тем временем отчаянно стараясь найти дорогу к воде, выбирались из тела. Я тоже сделал десять шагов назад.

Крик проститутки с носа контейнеровоза (матросы — особая ниша рынка, куда моя мать никогда не пыталась внедриться) — снова тишина, только цоканье подкованных каблуков. Из темноты появился плотный приземистый человек в форме, прямой как жердь, грудь колесом. Он направился к нам и остановился в круге света от корабельного фонаря. Я сложил ладони и поднес руки к губам.

— Добрый вечер, генерал Зинна. — Мое приветствие выражало глубокое почтение.

Он не ответил, сделал шаг ко мне и опустил глаза на труп.

— К нему проявили сострадание. — Это было произнесено тихим баритоном. — Сначала убили и только после этого запустили в задний проход угрей. Он не почувствовал, как твари пожирают его внутренности. Не уверен, что сумею проявить такое же милосердие к тому, кто серьезно меня разозлит. Понял, что я сказал? — Генерал поднял руку и щелкнул пальцами. В ту же секунду послышался топот сапог, из темноты резво выбежало больше дюжины молодцов в черных майках с армейской стрижкой, и военным строем парни встали за спиной Зинны. Генерал кивнул двоим из них, и они посветили на Чеза. Живот несчастного фаранга был целиком выеден клубком белых извивающихся червеобразных тварей. Зинна подошел, достал из разверстых внутренностей Чеза угря и умело убил, размозжив голову о лебедку. Затем повернулся ко мне и, засовывая мертвую рыбу мне в карман, процедил: — Передай полковнику, что он зашел слишком далеко. Викорн устроил подставу, я выкрутился. Теперь наркотик мой. Ему не удастся пойти по второму кругу — найду способ добраться до его кишок. — Он оценивающе посмотрел на Лека. — И до твоего педика тоже.

Зинна повернулся и вместе со своими людьми исчез, а мы остались одни в прибрежной тьме рядом с трупом, полным голодных угрей. Словно почувствовав, что помех больше нет, на носу судна вскрикнула девушка — опытная шлюха давала почувствовать матросу, какой он сильный, неотразимый, хищный, симпатичный и сексуальный. Похоже, тайная вечеринка была в самом разгаре: послышались возгласы других девушек, грубые шутки на тайском. Матросы отвечали по-китайски. Над бортом показалось три женских лица, и проститутки тут же исчезли.

Наступила такая тишина, что можно было услышать, как крадется крупная крыса. В стороне люди переправлялись через реку в длинном челне. Я решил избавить человека, которого недавно допрашивал, от прочих судебно-медицинских непристойностей. Но это оказалось не просто: он был тяжел и по-мертвому неподатлив. Схватил его за запястья и, кивком попросив Лека помочь, поволок к краю пирса. Перевернул и попытался столкнуть в воду. Лек изящно согнулся в пояснице, но у него никак не получалось взяться за ноги трупа. А я покрылся потом от ночной духоты и испытывал абсурдное нежелание прикасаться к все еще пирующим угрям. Лишь забросив ногу Чеза себе на плечо, прямо к шее, мне удалось придать трупу необходимое ускорение. Он раскинул руки, и последнее, что соскользнуло в реку и с тихим всплеском ушло под воду, были татуировки «мама» и «Дениза».

Я полез в карман и отправил вслед за Чезом мертвого угря Зинны. Но где же Лек? На мгновение я обезумел от страха — вообразил похищение и позор юноши в лапах генерала. Но тут же заметил его немного дальше на причале в пятне света.

Он исполнял самый классический танец среди прочих, почерпнутых из древнеиндийской «Рамаяны»: ^[34]бог Вишну, воплотившись в образ Рамы, вступает в борьбу со злом за жизнь своей невесты Ситы. Лек танцевал партию Ситы, которая на коленях умоляла своего господина и повелителя поверить в ее вечную верность.

Я обнял его и увлек прочь.

— Он назвал меня педиком.

— Не обращай внимания.

— Я не педик, я танцор.

— Знаю.

Лек посмотрел на меня карими глазами, безжалостными в своей доверчивости, любви и ожидании.

Когда мы проходили по пирсу, слышали яростное бурление воды: рыбы и угри кормились нашим «Т-808». Я видел, как жизнь Чеза распадается на множество компонентов, расплывающихся друг от друга в ночи. На наших глазах перестало существовать единство, некогда носившее имя Чарлз Бакл.

Но на этом дело не кончилось. В ту недобрую ночь другие единства также разделились на прах и дух. Не успел я высадить Лека у его дома, как по мобильному позвонила лейтенант Манхатсирикит:

— Полковник в имении Хун Му. И тебе не мешает туда отправиться.

Мне немногое остается добавить, о чем ты, фаранг, еще не успел догадаться. Все обезьяны и собаки были перебиты (им выпустили кишки), охранников казнили по большей части выстрелами в голову. Саму Хун Му усадили голую в непристойной позе на мумию мужа, предварительно перерезав бедняжке горло. Кроме нее в доме оказалась мертвая толстая белая женщина лет сорока пяти. Ей вспороли живот до самой груди и уложили в спальне на большую кровать в одних широченных шортах.

— Дениза? — спросил я Викорна.

— Да, — кивнул тот. — Она жила в Пхукете в доме за миллион долларов с видом на Андаманское море. ^[35]Зинна выкрал ее и привез сюда, чтобы стало ясно, на что он способен. — Викорн покачал головой. — Чтобы мы не питали никаких иллюзий. — Он посмотрел на меня. — Все наши свидетели мертвы. — Полковник подошел к стоящему у окна дивану и грузно опустился на подушку. Мне ни разу не приходилось видеть его таким подавленным. — Мы решили сразиться с ним на равных, вот в чем дело. Но силой его не победить — за ним, прости меня, Будда, армия. — Быстрый взгляд в мою сторону. — Извини, Сончай, я забираю у тебя секретную папку.

— У вас есть кто-то получше?

— Тут требуется проницательность, женский подход.

— Мани? Кто-кто, а она совершенно не отличается проницательностью.

Полковник пожал плечами: без комментариев. Сидел, сгорбившись, на диване, стал будто меньше, словно съежился, — олицетворение поражения. Даже на глазах показались слезы. На меня нахлынула волна жалости. Хотя постойте! Уж слишком нарочита эта демонстрация разочарования, отчаяния, горя и почти старческой немощи.

— Кто-то принимается за реализацию плана Б?

Он посмотрел на меня невидящим взглядом, словно не понял, о чем идет речь.

На следующий день в участке сказали, что Викорн провел утро перед телевизором и смотрел международные новости, которые чаще всего ограничивались информацией о ставках на тайских тотализаторах (сам полковник заправлял крупнейшим игорным синдикатом). Когда я вошел, он даже не оторвался от экрана. Передавали сообщение о взрыве бомбы в удаленной деревне на индонезийском острове Ява; погибли пять местных индуистов, больше двадцати госпитализированы. Никто не сомневался, что это дело рук радикальной группировки мусульман, тем более что один из террористов сам погиб во время взрыва. Удалось обнаружить фрагменты характерного головного убора, бороды, несколько пальцев, ногу и другие части тела. Комментаторы высказывали надежду, что личность преступника удастся установить, равно как и название группировки, к которой он принадлежал. По обыкновению, западные разведывательные службы проявили к теракту интерес, но только две предлагали реальную помощь.

Я недоумевал, почему Викорн, которого никто не назвал бы адептом глобализации, слушает сообщение с таким вниманием. Сомневаюсь, что он сумел бы показать на карте Францию. Но когда я кашлянул, намекая, что в комнате он не один, полковник предостерегающе поднял руку. После того как кончился прямой репортаж, он ошарашил меня еще сильнее — снял телефонную трубку и приказал лейтенанту Манхатсирикит заказать ему билет до Джакарты. А пока он будет ехать в аэропорт, ей надлежало договориться о встрече с каким-нибудь большим чином из индонезийской полиции, с которым полковник мог бы обсудить «взаимовыгодный обмен информацией». Я стоял с отвалившейся челюстью и наблюдал, как Викорн торопливо перекладывает в кабинете вещи, отбирая нужное в дорогу. За весь срок моей службы в Восьмом районе босс ни разу не покидал священную землю Таиланда. Появилась Мани, бросила сердитый взгляд в мою сторону и доложила, что переводчик найден — человек, свободно владеющий тем, на чем говорят в Индонезии. Полковник упорно называл этот язык индонезийским, но у нас с лейтенантом Манхатсирикит на этот счет оставались сильные сомнения. Переводчик должен был встретиться с Викорном на следующий день в аэропорту. Когда Мани удалилась, полковник посмотрел на часы. Семь вечера.

— Едем ужинать, — бросил он мне и нажал на мобильном телефоне кнопку быстрого соединения со своим водителем.

Когда мы уселись на заднее сиденье «бентли», где из динамиков стереосистемы грохотал «Полет валькирий», а водитель, по обыкновению, надел маску надменности, полковник положил мне руку на плечо:

— Ты должен забыть прошлую ночь. Ничего такого не было. Тебе необходимо сосредоточиться на деле Митча Тернера.

— По крайней мере расскажите, что собой представляет ваш план Б.

— Ты не захочешь этого знать. И в любом случае, информация секретная.

Я удивлялся широте собственной души: меня неподдельно радовало, что Викорн все еще продолжает борьбу с Зинной, пусть сам я и потерял надежду на повышение (и в качестве приложения к нему — сто тысяч долларов). Однако не хотелось просто так спускать начальнику с рук свою отставку — все-таки именно он стал причиной моего разочарования. И когда «бентли» выехал на улицу Рамы IV, отвернулся к окну и сказал:

— А мне на мгновение показалось, что вы стареете.

Он бросил презрительный взгляд:

— Ты это так понимаешь? Как примитивную вендетту между двумя стариками? — Полковник подвинулся ко мне и ткнул пальцем в живот. — Я стараюсь держать Зинну в узде не только ради Рави, но ради страны. Стоит позволить армии заниматься торговлей наркотиками, и появляются богатые генералы. У богатых генералов возникают бредовые идеи — им подавай перевороты. Вот в чем проблема опиумного бизнеса. Не успеешь оглянуться, как в стране опять установится военная диктатура. Но что тайские генералы понимают в мировой экономике, как они судят о правах человека, о главенствующей роли закона, о социальном обеспечении женщин, вообще о двадцать первом веке? Задумайся об этом, когда в следующий раз пойдешь голосовать на наших относительно честных демократических выборах. Тайская полиция не лучшая в мире, но мы обеспечиваем проведение свободных выборов. Ни один фаранг этого не поймет, но о тебе я думаю лучше. — На этом он не закончил и, толкая меня в бок, продолжал развивать свою мысль: — Как знать, не исключено, что при демократии наша страна настолько расцветет, что станет достойной такого благородного человека, как ты. Но если это и случится, то исключительно благодаря тому, что некий бесстыдник вроде меня отпихнул от кормушки военное рыло. И вовсе не оттого, что какому-нибудь неудавшемуся монаху удалось спасти несколько безропотных уличных бродяг.

Я изумленно покачал головой. У Викорна на все находился ответ. Особенно раздражало его ловкое жонглирование словом «неудавшийся». В тайском языке оно несет в себе намек на спесивые претензии, и именно его употребляю я сам, когда собираюсь позлить босса. Но кто сказал Викорну, что он может оперировать словом «неудавшийся» и это будет сходить ему с рук?

Я еще некоторое время размышлял на эту тему. Но тут водитель остановился на границе Пат-Понга — нашего самого уважаемого и самого знаменитого района красных фонарей. Вечером лимузину ни за что не пробиться сквозь запрудившую улочки толпу. Мы с Викорном вышли из машины, и шофер убрал «бентли» с дороги. Полковник был в гражданской одежде и выглядел как любой таец, по западным меркам невысокий ростом, он не отличался от других мужчин среднего возраста, работавших на этой улице, поголовно сутенеров. Босс нисколько не почувствовал себя уязвленным, когда его остановил молодой фаранг в открытой майке и шортах, с традиционной пуссетой в носу и гвоздиками в бровях и спросил, как найти шоу Пинг-Понг. Викорн встал на середине мостовой, сочувственно улыбнулся и, многозначительно подмигнув, показал на маленькую вывеску на верхней террасе: «Девушки, грязные танцы, пинг-понг, бананы…»

— Здорово, — обрадовался белый и ответил такой же улыбкой.

— Сходи, перепихнись, — ухмыльнулся Викорн.

На улице толпились не только возбужденные мужчины — в глазах белых женщин горел такой же алчный огонек: здесь на прилавках прямо посередине мостовой продавались подделки лучших дизайнерских образцов одежды.

— Джинсы Томми Багама всего за триста бат — это чуть больше трех фунтов. — Глаза лезли на лоб. — За такую цену в Сток-Ньювингтон не получишь даже джин с тоником!

— Взгляни на этот поддельный «Ролекс»! Секундная стрелка идет плавно, без рывков, как у настоящего. И всего десять фунтов!

— Давай купим несколько штук, а продавать будем по сотне — и то дешево.

— Признаемся, что они поддельные?

Подруга задумалась.

— Придется. Все знают, что мы сюда ездили.

— Зато не знают, сколько здесь стоят такие часы. Скажем, что купили за девяносто и хотим наварить только десять процентов.

Согласный кивок.

— Точно. Откуда им знать.

Клуб «Принцесса» находился на боковой улочке, плотно забитой людьми. Нам пришлось пробираться между грузных белых тел, а затем поработать локтями в баре, который тоже оказался переполнен. Мамасан немедленно узнала Викорна, и на ее лице появилось совсем иное выражение — вовсе не то упрямо-онемевшее, каким она встречала клиентов. Полковник был не только сказочно богатым человеком и владельцем клуба, но сеньором, господином, дающим ей, ее пожилой матери и подростку сыну еду, жилье и уважение. Их отношения выходили за рамки чисто денежных. Даже когда она уйдете работы, хозяин продолжит содержать ее в достатке и почете — их зависимость была обоюдной. Мамасан приветствовала Викорна традиционным поклоном и сделала реверанс; он в ответ кивнул и улыбнулся, и все это через море пьяных красных рож и устремленных на сцену глаз.

Позволяется ли девушкам в том или ином клубе танцевать без лифчиков или полностью обнаженными, зависит от прихоти контролирующего улицу полковника полиции. Эта улица не принадлежала Викорну, но в клуб «Принцесса» никто бы не сунул носа, и поэтому девушки выходили на сцену без лифчиков. Они не трудились их надевать и когда спускались к клиентам в зал, но при этом всегда владели ситуацией. Странно, что эти белые мужчины, все в татуировках, с пирсингом, подогретые спиртным так, что их можно было принять за варваров, решивших отдохнуть от разграбления Рима, не осмеливались лапать мелькавшие перед глазами юные соблазнительные груди. А если решались, то исключительно с согласия владелиц, что стоило пару порций выпивки.

Мамасан жестом пригласила нас наверх, и, с трудом протиснувшись сквозь дикие орды в глубину бара, мы поднялись на два пролета по лестнице в гостиную, где полковнику уже накрыли ужин. Оба, как нас воспитали, сели, скрестив ноги, у низкого, не выше скамейки, стола, на котором уже стояли тарелки с ям мет ма муанг химафаан (ям ^[36]с орешками), наам фрик нум (северное блюдо из перца чили с баклажановым соусом), мианг хам (имбирь, шалот, арахис, кокосовые хлопья, лайм и сушеные креветки), виски «Меконг» с чут (лед и половинки лайма, измельченные в миксере) и фат фет (жаренные в масле острые специи).

Стоило нам расположиться, как появились две танцовщицы — уже в лифчиках и майках — и спросили, что мы желаем пить, кроме виски. Викорн попросил пару пива и холодное новозеландское вино (моя заслуга — несколько лет назад я приучил его к вину, и теперь он не может обходиться без него за едой). Прожевав, я спросил его, знает ли он, какую смерть принял Митч Тернер.

Полковник посмотрел на меня как на слабоумного, которому срочно требуется помощь.

— Какая разница? Мы имеем дело с театром, а не с реальностью. Фаранги махнули рукой на реальность, когда изобрели демократию, а затем добавили к этому телевидение. Что почем, диктуем миру мы. Веди себя правильно, и будешь счастлив. А коли не хочешь… — Он развел руками, давая понять, как непредсказуемо трагически может обернуться жизнь для тех, кем руководят другие принципы.

Девушки принесли зеленый карри с перцем чили, вино в алюминиевом ведерке со льдом, жаренные в масле овощи, том ям, капустный сыр, острый салат с утиным мясом, черный перец и кай яанг — ломтики зажаренного на гриле цыпленка.

— И что же считается хорошим поведением? — спросил я, одновременно успокоившись, чувствуя раздражение и наслаждаясь хорошей пищей.

Викорн сделал жест, который можно было бы принять за непристойный, если не знать, что босс родился в деревне. На самом деле он изобразил, будто ловит рукой рыбу. В детстве это было его любимым занятием. Оно требовало невероятного терпения. Приблизиться на нужное расстояние и ухватить рыбу под брюшко — только полдела. Так поступают одни глупцы: ловят и тут же теряют добычу. Умные затягивают охоту — сначала гипнотизируют рыбу и только потом нападают. Для этого требуется такое же холодное сердце, как у рыбы.

— Что вы от меня хотите?

— Сосредоточься. Скоро явятся наши друзья из ЦРУ. Следи, куда указывают дорожные знаки, и держи рот на замке. Тебе же первому не понравится, если они увезут Чанью в Гуантанамо. ^[37]

— Не осмелятся.

— А почему бы и нет? Тернер следил за нашими мусульманами. Его убили. Это сделала она. Ее бросят за колючую проволоку, где Чанья будет гнить до конца жизни или пока не сойдет с ума.

Викорн посмотрел на меня пронзительным взглядом. Я понимал, что он играет со мной в трехмерные шахматы и, кажется, на всех уровнях успел объявить мат. Но ему что-то требовалось, иначе он не пригласил бы меня на ужин.

— Если будешь паинькой и ограничишься делом Митча Тернера, я скажу тебе, каким образом моя поездка в Индонезию оградит от неприятностей Чанью. — Его жестокость меня покоробила. Он склонился ко мне. — Думаешь, ты хитрее всех, а другие ничего не замечают? Ты влюбился в эту шлюху в тот самый день, когда она поступила к нам на работу. Я это знаю, твоя мать это знает, безусловно, знает и она, а значит — все остальные девушки.

Я предусмотрительно молчал, а когда решил, что время пришло и настал момент проявить со своей стороны коварство, спросил:

— Как поживает миа ной?

— Которая? — На лице выражение наигранного безразличия.

— Четвертая. Та, что живет в имении в Чиангмай.

— Ах она… — Викорн нахмурился. — С ней все в порядке.

На мгновение мне показалось, что я его достал. Но он недаром служил полковником полиции и не жаловался на нервы. Широко улыбнулся и, блестяще подражая своей пассии в пароксизме гнева, заговорил пронзительным голосом: «Дерьмо! Я отдала тебе лучшие годы жизни, а ты не ценишь! Держишь меня в этой глухомани, хотя я могла бы жить в Бангкоке. Зачем я тебе понадобилась? В качестве трофея? Целый месяц меня не трахал — тело только зря пропадает! Уж лучше работать проституткой, чем оставаться твоей собственностью! Думаешь, что сейчас средние века? Хоть бы дал приличных денег! Только потому, что я не хочу иметь от тебя детей, наказываешь меня — сослал сюда и оторвал от всех и всего, что мне нравится. Будто у тебя мало детей! Вот закручу любовь с одним из твоих охранников — будешь тогда знать! Я — молодая женщина, а ты ни на что не способный жалкий старый хрыч. Говори что хочешь, все равно сделаю у себя на заднице большущую татуировку и повешу серебряное кольцо на лобок! Пусть мужчины валяются у моих ног…»

Что мне оставалось? Я согнулся пополам и поперхнулся от смеха: казалось, что она сидит с нами за столом.

На обратном пути в участок Викорн необыкновенно тепло потрепал меня по плечу, достал небольшой сверток и протянул мне. Я заглянул внутрь — там оказался автоматический пистолет «хеклер-и-кох». Сердце тревожно сжалось.

— На всякий случай держи при себе. Особенно по ночам. И еще это. — На бумажке был написан номер телефона. — Занеси в список быстрого набора. Никто не ответит, но я пошлю ребят к тебе на выручку. Только будь постоянно дома или в клубе. Впрочем, до моего возвращения из Индонезии ничего не должно случиться.

— Зинна?

— Боюсь, ему может не понравиться то, что ты называешь планом Б. — Викорну пришлось сделать усилие, чтобы стереть с лица улыбку. Он поймал в зеркальце заднего вида взгляд водителя. Тот едва сдерживал хохот.

Вот что мне некогда рассказывали: верная Ананда однажды спросила величайшего из мужей: «Повелитель, отчего так происходит, что в животных представлено все, чем славятся боги? Свирепость Кали — в тигре, сила и выносливость Ганеша — в слоне, хитрость и изобретательность Ханумана — в обезьяне, но нам неизвестно создание, которое бы отражало достоинства Будды». Татхагата кивнул, обвел мир всевидящим оком и описал Ананде животное, обитающее на другом континенте. Оно размером с обезьяну, имеет на каждой ноге всего по три пальца, способно неделями висеть вниз головой на верхушках деревьев, питается только теми листьями, которые непригодны для еды другим млекопитающим, жизнь в нем настолько нетороплива, что на переваривание пищи уходит неделя, оно безропотно мирится с болью и унижением и по своей конституции неспособно на торопливость.

Ответь мне, фаранг, разве может быть более весомое доказательство просветления, чем этот пример: у ног человека лежит весь мир, а он считает образцом для подражания трехпалого ленивца? Но если другие настолько бескомпромиссно подавили свое эго, значит, получится и у меня.

Другими словами, я внезапно обнаружил, что совершенно излечился от греха тщеславия. Работал над этим все выходные, обдумывал путь к безмятежности, купался до изнеможения в океане, заплывая настолько далеко, что не видно было берега, и выкурил два косячка. Борьба оказалась нешуточной, однако я себя преодолел. Мне больше не хотелось продвижения по службе и ста тысяч долларов. Пусть их заберет она (эта сука). Если ей не страшно пачкать душу, помогая Викорну в грязной и по большей части безумной вендетте, — ее дело. Но только чтобы потом не жаловалась на карму. В следующей жизни лейтенант Манхатсирикит будет золотой рыбкой в моем аквариуме. Вы поняли: меня все еще ранит, что она ближе к полковнику и умнее меня. Что же все-таки такое этот план Б?

Вернувшись в клуб, я не нашел ничего лучше, как позвонить Фатиме.

В трубке послышался ее распевный голос:

— Дорогой, тысячу лет тебя не слышала.

— Извини.

— Я уж начала подумывать, не стесняешься ли ты меня.

— Никогда. Просто ты теперь не в моей весовой категории. Я оробел.

— Не обманывай, дорогуша. Никто не способен внушить тебе робость. Но тебе ведь что-то от меня надо? Так?

Я объяснил ситуацию с Леком и обрадовался ее минутному колебанию.

— Старшей сестрой? Меня? Я ничего подобного не делала и не имела желания. Слишком непростое занятие. — Смешок. — Но сделаю, если попросишь. Хочу посмотреть, как ты приползешь ко мне на коленях и в женском платье.

— Умолять не собираюсь. Не знаю, правильно это или нет…

— Дорогуша, только не начинай говорить как фаранг. Не может быть ни правильного, ни неправильного. Юный Лек либо искренен, либо нет. Если он искренен, а мне кажется, что так оно и есть, его не остановить и целой армии. Приведи парня ко мне. Стоит мне на него взглянуть, и я буду знать, что следует делать.

— Когда?

— Теперь.

— Но сейчас уже за полночь.

— Разве может быть лучшее время?

Я позвонил Леку, и тот охнул от благоговейного трепета, восторга и страха. Мы взяли такси и поехали на Тридцать девятую улицу, где Фатима владела трехэтажным пентхаусом в одном из самых престижных домов города. По дороге я посмотрел на Лека глазами Фатимы — уж слишком он красив, чтобы это принесло ему пользу.

Первоначально незаконнорожденный сын девушки по имени Карен из бара и черного американского солдата, которого никогда не видела, Фатима была высока и смугла. Она выглядела обворожительно в своем любимом кимоно (красном с широким белым поясом), с удлиненным лицом, полным трагизма, плоским животом, изящными длинными руками с красивым маникюром, подчеркнуто ярко подведенными глазами, которым пришлось заглянуть в самые глубины отчаяния. Фатима стояла в дверях и сжимала ладони Лека в вытянутых руках. А я оказался сторонним и совершенно ненужным наблюдателем. Как объяснить духовно слепому всю важность момента: дух-хранитель Лека узнал древнюю душу? Фатима прислонилась к дверному косяку, а за ее спиной открылась перспектива с бесценными произведениями искусства, стоящими на постаментах — в большинстве своем из агата, — и эта перспектива убегала к окну во всю стену, в котором мерцали огни города и стояла желтая луна. Я кашлянул.

— О Будда! — Фатима так и не выпустила рук юноши и, не сводя глаз с Лека, хрипло прошептала: — Теперь можешь нас оставить.

Я вернулся в свою берлогу, но заснуть не мог. Всю свою жизнь работал в гетеросексуальных сферах торговли сексом и насмотрелся всякого, что делали между собой мужчина и женщина, но по напряженности это не шло ни в какое сравнение с отношениями транссексуалов. Я больше не хотел тревожиться ни о Леке, ни о том, как поступит с ним Фатима. Отныне он будет следовать сложным правилам их нового мира. По сравнению с ним убийство Митча Тернера показалось не такой уж непроницаемой тайной, почти обыденным делом, но от этого не менее интригующим. Я взял привезенную из Сонгай-Колока пухлую стопку бумаги и принялся перечитывать дневник Чаньи.

Чанья начинала свой дневник так: существуют две Чаньи. Первая — благородна, чиста и сияет, словно золото. Чанья вторая трахается за деньги. Вот почему шлюхи такие безбашенные.

Она писала о себе в третьем лице — позволительный прием в устном и письменном тайском, особенно среди представителей низших классов. Чанья всегда хотела поехать в «Сахарат Америку».

Серьезно подумывал дословно перевести весь текст, но стиль не соответствовал бы остальному повествованию. Я не смог бы вставлять свои комментарии и, зная, как ты, фаранг, ценишь гармоничность, решил прибегнуть к приему истинных ученых — ограничиться субъективным переложением. Доволен?

Америка была той мечтой, которая еще в детстве отравила душу Чаньи через телевизионный экран. Начав с Эмпайр-Стейт-билдинг и Большого Каньона реки Колорадо, ее мозг впитал миллионы образов нации, прославившейся умением самопродвижения.

В один прекрасный день, скопив достаточно денег, чтобы родители прожили месяц, Чанья заплатила за семестр обучения сестры в колледже. Далее последовали: покупка в своей деревне неподалеку от Сурина клочка земли, на котором по возвращении она собиралась построить дом, и приобретение портативного компьютера с программой на тайском языке. После столь масштабных приготовлений Чанья связалась с компанией, у которой была репутация порядочной и надежной. Они брали немалые деньги — почти пятнадцать тысяч долларов, — зато предоставляли все услуги, включая настоящий тайский паспорт, подлинную въездную визу в США, действительный в течение года обратный авиабилет, а также комнату и работу в массажном салоне в Техасе. Плюс сопровождающего, который находился рядом до самой иммиграционной службы в Нью-Йорке, чтобы клиентка не запаниковала в критический момент и тем самым не испортила всю операцию.

Компания снизила цену на пять тысяч долларов, поставив условием работу Чаньи в течение шести месяцев в определенном массажном салоне. Такая благотворительность, разумеется, окупилась, поскольку благодаря способностям Чаньи доходы салона возросли, и эти деньги также поступили на счет компании. Себе на жизнь в этот период девушке пришлось бы зарабатывать чаевыми или проворачивать дела на стороне. Но у нее не было никаких иллюзий, и она знала, как выкрутиться: использовать время, чтобы подтянуть английский, больше узнать об американских мужчинах и решить, в каком городе ее профессия дает наибольшую отдачу.

Чанья сказала себе: если уж заниматься таким ремеслом, то лучше всего в стране, где больше платят. Через пару лет она бросит это занятие, а ей еще не исполнится тридцати. Будет жить в новом доме с навесом для автомобиля, громадным плазменным телевизором и фотографиями «я в Америке» на стенах. Вся деревня проникнется к ней уважением и станет гордиться. Она превратится в королеву и будет принимать похвалы за то, как заботливо поддерживает родных. Может быть, даже заведет ребенка. В отличие от многих подруг Чанья не забеременела от тайна в восемнадцать лет. Оставалась бездетной и склонялась к мысли родить, как требует теперешняя мода, полукровку, потому что полукровки, по нынешним причудливым понятиям, красивее чистокровных тайцев и обладают более светлой кожей. У нее не было намерений выйти замуж, хотя буддийский обряд не исключался. Чанья достаточно знала белых мужчин, чтобы не сомневаться — ей не удержать фаранга. Он исчезнет в тот самый день, когда она сообщит ему о своей беременности. Но это ее не смущало. Задача мужа — кормить семью, а если у женщины достаточно денег, то зачем ей муж? Свои сексуальные потребности она сумеет удовлетворить, хотя, после того как бросит работу, ей придется много медитировать и стать более религиозной. Не исключено, что, отойдя отдел, вообще перестанет заниматься сексом. Чанья давным-давно не получала от секса удовольствия и думала о нем только в профессиональном плане. Ей казалось, что она больше не способна на настоящее чувство. Секс наскучил, это было лишь оплаченное время, когда неровно бьется сердце.

Чанья настояла, чтобы в самолете авиакомпании «Тай эйруэйз» ей дали место у иллюминатора, и ее первое знакомство с Америкой началось с вида на побережье Новой Англии. Компания разработала маршрут с краткой остановкой в аэропорту «Хитроу» в Лондоне, и они всю дорогу летели на запад вслед за солнцем, так что за стеклом царила полная темнота. Но вот самолет догнал светило, и береговая линия Новой Англии в восьми тысячах футов под крылом показалась Чанье, как и первым переселенцам, девственно нетронутой. Девушка не могла себе представить, что Америка способна произвести такое сильное впечатление своей естественной красотой, и была удивлена, разглядывая, как аквамариновые волны неспешно накатывают на изрезанную линию скал, сияющих алмазным блеском в утренних лучах. До этого она ни разу не покидала Таиланда и не видела северных пейзажей. И он показался ей чистым и неиспорченным.

Главный момент настал, когда Чанья оказалась у конторки иммиграционной службы и высокий суровый фаранг в форме стал внимательно разглядывать ее паспорт. Сопровождающий компании стоял в параллельной очереди, готовый прийти на помощь, если у нее сдадут нервы. («Плостите, плостите, мистер, сестла очень нервная, я ее отвести посидеть».)

Но нервы ее не подвели. Чанья одолела дракона страха, оказалась смелой девочкой.

Вот награда за то, что выбираешь правильных мафиози и вообще знаешь, что делать. Многие девушки попадались уже на этом этапе — их ловили с плохо подделанными паспортами или огрехами в фальшивых визах. Но в ее случае все прошло гладко. Как ни старался иммиграционный чиновник (когда он разглядывал ее холодными голубыми глазами, Чанье казалось, что служащий прекрасно понимает, что она собой представляет, но не отвела взгляда), не нашел изъяна в ее документах и пропустил. Затем, поскольку рейс прибыл из Бангкока, таможенники решили осмотреть ее чемоданы. Тоже опасный момент. Некоторым девушкам те, кто обеспечивал их паспортами, подсовывали что-то в багаж, желая убить двух зайцев. Но ее компания такими вещами не занималась. Единственное, чем заинтересовались таможенники, был купленный с рук лэптоп, который Чанья приобрела главным образом для того, чтобы отсылать электронные письма подругам и родным — прежде всего сестре, студентке университета Чулалонгкорна. Но еще и потому, что в ее планы в Америке входило вести дневник. Таможенник махнул рукой, и вот она уже в заветной стране. В том краю язычников не было статуй Будды, которым можно поклониться, и Чанья, сложив ладони у лба, повернулась в сторону Таиланда. Дословный перевод с тайского: «Америка, скажи Чанье „Доброе утро“».

Надо было попасть на авиарейс до Эль-Пасо, и они с провожатым сели в курсирующий между аэропортами автобус. Провожатый дождался, когда девушка окажется в воздушной зоне, и исчез. Зато появился другой сопровождающий — на этот раз не таец, а техасец. Он встретил ее у трапа самолета в Эль-Пасо. Краснолицый, плешивый, с плохой кожей, от него шел неприятный запах, но по тому, как он, не обращая внимания на ее очарование, сразу перешел к делу, Чанья узнала в нем профессионала. Техасец объяснил, что у нарушения суточного ритма организма в связи с перелетом через несколько часовых поясов есть свои преимущества — она останется свежей после полуночи и поэтому сегодня же заступит в ночную смену. Еще обмолвился, что Чанья — первая азиатка, которая будет обслуживать его контингент.

Первое испанское слово, которое она узнала, было «coño», что значит «влагалище». Даже в Таиланде женщины ее профессии часто его употребляют, но у мексиканок в массажном салоне словцо просто не сходило с языка. Они вставляли его в любую фразу, отчего речь казалась особенно грязной. Многие одинаково владели английским и испанским, но предпочитали говорить по-испански. По другую сторону границы остались их родные, сами девушки знали друг друга по жизни в Сьюдад-Хуаресе, ^[38]где приятели и мужья были мелкими сошками в наркоторговле.

Чанья заранее настроилась, что будет обслуживать в Америке любых мужчин, но никак не могла предположить, что проблемы возникнут из-за женщин. Сразу поняла — все дело в разнице культур, но не знала, как с этим бороться. Ее вырастили бедные, но благочестивые буддисты, и она никогда не нарушала никаких запретов, кроме одного. Будда учит своих последователей искать себе «праведное занятие». Чанья решила отложить исполнение этого завета, поскольку проституция приносила больше денег, чем какая-либо другая работа, и давала возможность следовать остальным буддийским заповедям — особенно тем, которые требуют почитать родителей. В тайской версии это означало их содержать, если они настолько бедны, что не в состоянии содержать себя сами. Еще это означало помогать братьям и сестрам, пока те не выросли и не начали трудиться сами — событие, которое могло откладываться до бесконечности. Чанья ни разу не крала, почти не лгала, воспитывала в себе доброжелательность и приучалась к незлобивым суждениям, береглась наркотиков, не злоупотребляла в ту пору спиртным, старалась видеть в людях, в том числе в клиентах, только хорошее и, что самое главное, берегла сознание от скверны. Все это вместе плюс потрясающая внешность и фантастическая фигура вызывали в коллегах дикую злобу, особенно после того, как все больше мужчин стали требовать ее услуг.

Через неделю Чанья сделала первый важный вывод: все шлюхи в этом месте — демоны.

Другими словами, они недостойны сострадания и не могут рассчитывать на буддийское спасение. После смерти отправятся в ад, откуда явились, и там останутся на десятки тысяч лет, перед тем как снова возникнуть в человеческом обличье, и скорее всего снова все испоганят. «Неразумное сострадание» — стадия новообращенных в буддийской доктрине. Чанья давным-давно прошла эту фазу. Она отгородилась воображаемым щитом, который воспринимался как равнодушие, но все же заслужила некоторое уважение. Поначалу демоны считали ее хрупким и умилительным, лакомым кусочком, находящимся в самом конце пищевой цепочки. Однако вскоре поняли, что она совершенно от них отлична — иное млекопитающее. «Coño». Игнорирует их веру, которая для них всё, а ей кажется варварской придумкой низших сфер, где есть только мука и боль и откуда нет выхода.

Чанья вырвалась вперед и обставила демонов.

Меньше чем через месяц ей стали предлагать вступить в брак. Чанью удивило, что техасский мужчина ухаживает таким странным манером, который на Востоке сразу же бросился бы в глаза. Сообщает, сколько у него денег, везет к себе на ранчо, расфуфыривается как павлин и обращается как с принцессой в клетке. У некоторых, правда, хватает ума разыграть скромность. «Это, понимаешь, просто старое ранчо, а сам я совсем не богат. Но если найдется такая, которая выйдет за меня, — половина рано или поздно отойдет ей. Мое дело, как видишь, к старости».

Границу между замужеством и проституцией в США, как, впрочем, и в Таиланде, трудно определить. Некоторые из земельных владений здесь по техасской традиции просто огромны, но Чанья сомневалась в намерении владельцев с кем-то делиться. По мере того как ее слава росла, все больше краснолицых мужчин из джунглей (Чанья продолжала думать очень по-тайски, и для нее все, что не было городом или пригородом, казалось джунглями) ставили на парковку массажного салона свои внедорожники. Босс удвоил жалованье и сообщил, что пять тысяч долларов будут выплачены приславшей ее компании в течение трех месяцев вместо шести, после чего она вольна уйти из салона. Профессионал быстро понял: эту девушку опасно держать. Рано или поздно появятся федералы и внимательнее изучат ее паспорт. Не исключено, что запросят информацию из базы данных министерства внутренних дел Таиланда, где имеются отпечатки пальцев владельцев документов.

Теперь Чанья не исключала мысль о браке, но видела мужчин насквозь и понимала, какое убожество кроется под их внешним обаянием. Эти люди считали, что в будущем вправе как угодно ею распоряжаться только потому, что она азиатка, спокойна по характеру и всеми силами старается угодить. Со своей стороны если она и искала в мужчине что-то особенное, то исключительно тайское расположение к веселью. Деньги — очень важная вещь, но без веселья просто не стоит жить. И хотя Чанья с удовольствием смеялась и шутила с некоторыми из клиентов, трудно было веселиться рядом с мексиканками, которые испытывали к ней звериную злобу. Босс это тоже заметил и намекнул, что по истечении трех месяцев ей лучше уйти — мол, коллеги по салону связаны с темными личностями. Все может случиться в Эль-Пасо. Может быть, стоит уехать даже раньше. Он снова повысил плату за час, и через два месяца после прибытия в Америку Чанья получила право распоряжаться собой как сочтет нужным.

Лас-Вегас — вот место, куда надо стремиться женщинам вроде нее. Чанья знала это еще в Бангкоке, а когда впервые увидела город из окна автобуса компании «Грейхаунд», у нее сразу поднялось настроение. Она не сомневалась, что, имея связи с тайской мафией, легко получит работу в крупнейшем городском агентстве. Эти агентства были очень хорошо организованы — совсем в американском духе, — даже предлагали кандидатам на работу вступительный курс. Чанья оказалась в конференц-зале большого отеля, где сидела с пятьюдесятью другими молодыми женщинами, в большинстве своем белыми.

Для Чаньи не стало новостью, что о проституции отзываются как об индустрии, но ей ни разу не приходилось наблюдать, чтобы и организация труда соответствовала такому определению. К новым сотрудницам вышла платиновая блондинка — не человек, а шедевр современной хирургии: грудь увеличена, живот убран, нос исправлен, кожа на лице подтянута — все переделано. За сорок — для активной службы она не годилась — и ее, судя по всему, бросили по профилю на работу с персоналом. Но никакая хирургия не в состоянии справиться с голосом — Чанье показалось, что трут наждачной бумагой по железу.

— Слушайте и запоминайте именно в том порядке, в каком скажу. Не желаю слышать, будто вы что-то перепутали, а если отличаетесь бестолковостью или плохо знаете английский, записывайте. Карандаши и бумагу я разложила на столы.

Первое. Клиент прибывает в Вегас. Он наслышан о наших услугах и по дороге из аэропорта спрашивает таксиста, как с нами можно связаться.

Второе. У таксиста имеется одна из наших рекламных карточек, вроде этой. — Показывает карточку с изображением большегрудой знойной азиатки на одной стороне и телефоном на другой. — Обратите внимание, что на карточке есть кодовое число: на каждой персональной — свое.

Третье. Клиент звонит по указанному на карточке телефону, и оператор спрашивает кодовое число. Таким образом мы узнаем, что это не коп, и отмечаем, что таксисту положены комиссионные.

Четвертое. Клиент высказывает пожелания: раса, размер груди, рост, оральная стимуляция, стимуляция пальцами, вагинальный коитус, анальный коитус, особые услуги и все такое прочее.

Пятое. Оператор узнает, где он остановился, и перезванивает, чтобы убедиться, что клиент в номере.

Шестое. Если сведения подтверждаются, оператор сообщает цену и, как правило, добавляет, что девушка будет на месте через двадцать минут.

Седьмое. Оператор звонит девушке по сотовому телефону и указывает, куда следует прибыть. Одновременно информация поступает одному из телохранителей, который должен встретить девушку в вестибюле гостиницы клиента. Отметьте — это очень важно: нельзя входить в номер клиента и даже звонить ему до тех пор, пока телохранитель не будет на месте. Внесите телефон телохранителя в список номеров быстрого набора вашего сотового. Если у вас в какой-то момент возникнет проблема, нажмите кнопку быстрого набора, и телохранитель мигом окажется в номере.

Восьмое. Встретившись с телохранителем, звоните клиенту по телефону внутренней гостиничной связи, просите спуститься в вестибюль и проводить вас в номер. Сами в номер к нему не идете.

Девятое. Клиент сообщает, как одет. Когда он появляется, вы с телохранителем опознаете его, но он телохранителя не замечает. Подходите к клиенту, называете его дорогушей или голубчиком, других ласковых слов не употребляете.

Десятое. Клиент ведет вас в номер. Теперь он обязан заплатить основную сумму гонорара — двести долларов. Вы и пальцем не пошевельнете до тех пор, пока не получите денег.

Одиннадцатое. Затем просите клиента достать член. Это тоже очень важно: если он замаскированный коп, то не станет доставать член. В случае отказа немедленно покидаете номер. Если достает, вы некоторое время занимаетесь его членом.

Двенадцатое. Затем говорите, чтобы он лег на кровать, а сами в это время раздеваетесь. Уже голой, видя готовность клиента, объясняете, что названная агентством сумма — только за возбуждение и стриптиз. Если он хочет большего, придется платить дополнительно. У вас будут личные расценки услуг, начиная от стимуляции руками и кончая сношением в задницу. Сколько запросите на этом этапе — ваше дело. Разумеется, молодые и красивые могут потребовать больше. Мой вам совет таков: не оказывайте услуг, пока не получите бабки.

Тринадцатое. Все остальное зависит от вас и вашей изобретательности. Но в любом случае не вступайте в оральное, вагинальное и анальное сношение без презерватива.

Четырнадцатое. Время от времени мы будем устраивать вам подставы: наши мужчины проверят качество работы. Девушка, не надевшая на клиента презерватив, подвергнется немедленному увольнению.

Пятнадцатое. Изящное расставание с клиентом поощряется. Ведите себя вежливо на всех этапах, однако доброе прощание дает надежду на повторную встречу. Когда клиент постоянный, многое становится проще и вы определенно уверены, что он не коп.

Поначалу Чанья чувствовала себя не так одиноко, как в Эль-Пасо. Здесь было много азиаток: японки, кореянки, вьетнамки, китаянки, женщины из Таиланда, Филиппин, Малайзии, Индии, Пакистана — представлены почти все азиатские национальности. Пусть их ценили меньше блондинок, это не имело значения — работы хватало на всех. Мужчины — поголовно туристы, а штат Невада похож на вращающуюся дверь; каждую неделю сюда прилетают и приезжают миллионы. И кого ни возьми — с выпученными, влажными, полными ожидания глазами человека, который на неделю-другую вырвался из своей тюрьмы. Ну если не на неделю, то хоть на день, хоть на час.

Почти все остальные женщины были американскими гражданками: некоторые родились в США, другие иммигрировали, но жили достаточно долго, чтобы принести клятву на верность, ^[39]и, как правило, вели себя как обычные американки. Практически все пристрастились к наркотикам (большинство к кокаину, марихуане и метамфетамину, некоторые — к героину). И благодаря наркотикам занялись своей профессией — дорогие привычки требовали много денег. Азиатки и черные утверждали, будто сели на наркотики из-за проституции. Но все соглашались с тем, что проститутка в Америке может выжить лишь под кайфом, а чем его вызвать — личное дело каждой. Вскоре Чанья поняла, что они имели в виду. Мужчины редко снисходили до того, чтобы спросить ее имя; практически не было ни остроумных разговоров, ни веселья — еще меньше, чем в Техасе. Она не видела в этом смысла: атмосфера мрачности не могла расцветить красками ремесло. Видимо, мужчин приводила сюда пуританская монотонность рабочей недели, и они с радостью вырывались на свободу, но не как разъяренные быки, а как спешащие на дойку коровы.

Чанья превратилась в работницу на конвейере, пусть даже высокооплачиваемую. Именно этого хотели мужчины. Все поголовно страдали разочарованием в жизни. Чанья не раз слышала, как, натягивая штаны, клиенты жаловались, какие они несчастные, говорили, что скоро заживут по-новому и купят жене новое платье. Ее приятная внешность и превосходная фигура оказались небольшим преимуществом, поскольку мужчины так сильно спешили и суетились, что ничего не замечали.

Чанья начала регулярно пить — обычно пару порций текилы в конце работы, чтобы не сорваться. Она продержалась полгода, ровно столько, сколько потребовалось, чтобы скопить тридцать тысяч долларов, а затем села в автобус и поехала в Вашингтон, куда ее позвала одна из бангкокских приятельниц. Ван приехала в Америку вскоре после Чаньи и нашла работу в столичном отеле, где проституция поставлена под строгий контроль. Рядом с гостиницей находились сауна и гидромассажные ванны, где могла получить место и Чанья.

Потребовалась всего неделя, чтобы понять: Вашингтон — это рай для шлюх. Отель, где работала Ван, имел категорию пять звезд — там останавливались дипломаты, проматывающие деньги секретари, шефы служб безопасности и прочие в том же роде. Но еще до того, как Чанья приступила к работе, Ван познакомила ее с дипломатом из Таиланда по фамилии Танее. Это был светлокожий мужчина лет сорока пяти, который принадлежал к одной из двенадцати контролирующих Таиланд богатейших семей. В Бангкоке Чанья слышала эту фамилию — ее часто упоминали в новостях. Патриарх, вроде бы до сих пор не умерший, заработал большие деньги на торговле опиумом во времена, когда та была еще легальной или полулегальной. Но настоящий коммерческий гений проявил его старший сын, вложив свою долю наследных богатств сначала в электронику, а затем в телекоммуникационную сферу. Танее был вторым внуком, не проявившим интереса к бизнесу, зато обнаружившим склонность к дипломатии. Не вызывало сомнений, учитывая связи, что ему рано или поздно «грозит» теплое местечко в Вашингтоне. Он вошел в постоянно действующую лоббистскую группу, которая отстаивала интересы тайской экономики (то есть тайской знати).

Переговоры длились очень недолго — они с Чаньей заключили сделку, едва улыбнувшись друг другу. Через пять минут Ван отыскала предлог, чтобы оставить их одних. Чанья испытала огромное облегчение от возможности говорить на родном языке и быть с мужчиной, который понимал, кто она такая. До того обрадовалась, что едва не растеряла весь профессионализм.

Танее не спешил уложить ее в постель. Сначала повез в тайский ресторан неподалеку от Чайнатауна и предложил выбрать любимые блюда. Заказал бутылку белого вина к салату из сырых креветок и бутылку красного — к утке. Смешил тайскими шутками. Но с другой стороны, его изысканность внушала робость. Он не только свободно говорил по-английски, но своими манерами поражал и даже пугал официантов. Этот человек одинаково принадлежал обеим культурам, и Чанья от восхищения теряла дар речи. Самое главное — оба прекрасно понимали друг друга: в их отношениях нет места ложному чувству, и она не получит предложения руки и сердца. Все произойдет так: они вернутся в его номер неспешной тайской походкой, и их свидание начнется с того, что она сделает ему массаж с ароматным маслом. Мало-помалу интимность ласк станет нарастать, но Танее не будет торопить события — подождет, когда она даст сигнал, что готова. Чанья останется на ночь, они вместе позавтракают и, возможно, прежде чем он с ней щедро расплатится, еще раз лягут в постель.

Она позволит себе влюбиться в него, но очень рассудочно. По понятиям тайской классовой системы их разделяет пропасть, шире которой не бывает, поэтому ни одному из них нет смысла тешить себя неразумными надеждами. Но, встретившись в следующий раз, оба испытают радость и определенное облегчение. И Чанья почти наверняка станет одной из его миа мой — младших жен — в Вашингтоне.

Так все и вышло, за исключением одного — вскоре она стала любимой миа мой. Ван сказала, что он дал отставку всем остальным в ту самую неделю, когда познакомился с Чаньей.

Первая жена Танее, Хун Той, матриарх семьи, жила с двумя детьми в Таиланде и редко наезжала в Вашингтон. Она, разумеется, знала о многочисленных миа мой мужа, и рассмеялась бы в лицо тому, кто сказал бы ей, что Танее хранит верность. Она тоже получила образование на Западе и по тайским меркам считалась эмансипированной женщиной — имела в Бангкоке постоянного любовника, о котором Танее было известно. Не исключено, что во время ее следующего приезда в Америку муж решит познакомить ее с Чаньей. Каждый прекрасно знал правила: Чанья будет проявлять по отношению к Хун Той величайшую почтительность, а та в обмен на это заставит себя ее полюбить.

Так и получилось. Хун Той пробыла в Америке десять дней. Они прекрасно поладили с Чаньей, ходили вместе по магазинам, первая жена Танее купила миа мой мужа несколько красивых юбок и платьев с этикетками лучших дизайнеров, и Чанья носила пакеты в поджидавший их лимузин. Накануне отъезда Хун Той сказала мужу, как все должно быть: Чанья слишком красива и ценна, чтобы отдавать ее на поток индустрии местного секса. Он должен ежемесячно платить ей жалованье, достаточное для того, чтобы жить, хорошо одеваться и время от времени сопровождать его на такие мероприятия и в такие места, где американцы, глядя на них, не станут слишком удивленно изгибать брови. Чанью будут приглашать на вечеринки Танее «только для азиатов». О совместной жизни нет и речи, и она должна проявлять осмотрительность, входя и выходя из его пентхауса. Чтобы эти визиты как можно меньше бросались в глаза, она должна иметь свой ключ. Со своей стороны Чанья останется преданной Танее и не заведет других клиентов. Таким образом будет ликвидирована угроза инфекции, сильно волновавшая первую жену. Не то чтобы они теперь часто занимались сексом, но мало приятного в болезни и возможной смерти мужа.

— В таком случае три четверти моих денег отойдут родителям, — объяснил тот Чанье в присутствии Хун Той. Все рассмеялись. Шутка в тайском духе.

Чанья заподозрила, что Хун Той получает удовольствие, устраивая связи мужа на стороне. «Раскусила ее, когда она вечером меня обнимала. Сейчас, пока я пишу, она заставляет мужа трахнуть ее, а потом будет расспрашивать, какова в постели Чанья и чем он с ней занимается. Успокойся, дорогая, занимаемся всем, чем надо».

В первое время Танее был осмотрителен: о своих делах отделывался лишь мимолетными фразами и не позволял особенно прислушиваться к разговорам со своими тайскими друзьями. Но хотя Чанья с двенадцати лет не посещала школу и никогда не ломала голову над проблемами геополитики, быстро разобралась, что к чему, и осталась разочарована, даже пришла в смятение от открывшейся картины «Сахарат Америки», совершенно отличной от образа страны, куда так долго стремилась и с таким трудом попала.

Танее и его китайские приятели считали, что единственная мировая сверхдержава с ее мощнейшей экономикой одряхлела, зашла в тупик, обременена чрезмерным налогообложением, страдает от негибкого управления и закована в броню не хуже самого большого из тираннозавров. И в силу этого не способна на сколько-нибудь серьезную экспансию.

Китай — современная страна, ведущая новый отечет с 1949 года. Она только что вошла в период, когда правят дикие предприниматели и «бароны-разбойники», ^[40]и установила правильный баланс между коррупцией и законным порядком, который позволяет самым сильным и энергичным в бизнесе переступать через бюрократические запреты в то время, как мелюзга остается в узде. Это напоминает золотой век Рокфеллеров, Джозефа Кеннеди и Аль Капоне.

Таиланд же расположен недалеко от Китая. Когда в Лаосе будет завершен проект строительства дорог, прямые пути соединят Бангкок с Пекином и Шанхаем. Это словно воодушевляло Танее и его друзей — как тайцев, так и китайцев. Китай уже сегодня — самая сильная экономика в Юго-Восточной Азии, а через двадцать лет будет главенствовать во всем мире и превратится в самую важную страну для любого, кто живет в Таиланде. При двух миллиардах прирожденных капиталистов возможности для экспансии не ограничены.

Интуитивно впитывая информацию, Чанья поняла, что она — последняя вашингтонская роскошь своего любовника. Он прочитал ее мысли и, возможно, сознательно разрешил подслушать кое-какие разговоры — был для этого достаточно умен и изобретателен.

Вопросы его карьеры требовали постоянного внимания, что предполагало возлияния и застолья, и Танее почти каждый вечер надевал смокинг и уходил из дома. Чанью он мог позвать с собой только в редких случаях, но тем не менее купил ей три вечерних платья. В длинном наряде, с блестящими черными волосами, заплетенными в косу и заколотыми на макушке, в золотом ожерелье, сверкающем на фоне смуглой кожи (его ей тоже подарил любовник), с крупными жемчужинами в золотой оправе в ушах — она производила очень сильное впечатление. И понимала, что не один таец или китаец хотел бы унаследовать ее после отъезда Танее. Так и случилось бы, не помешай этому странный поступок Танее.

Чанье до конца жизни предстоит ломать голову, зачем он познакомил ее с фарангом. Она довольно долго будет думать об этом высоком, мускулистом и весьма непривлекательном человеке именно так — фаранг, — потому что с тех пор, как встретилась с Танее, почти не видела белых. Почему любовник пригласил ее на обед вместе с этим человеком в «7 Дак» на Массачусетс-авеню (в интерьере использовали плетеную мебель и подушки, а спагетти с морепродуктами были бы гораздо вкуснее, приправь их шеф-повар б о льшим количеством перца) именно в тот день, когда объявил, что назначен на работу в Пекин и уезжает из Вашингтона через два месяца? Иногда ей начинало казаться, что это сделано со злым умыслом — не по отношению к ней, а по отношению к белому. Что-то вроде легкой мести за то, что, несмотря на весь его лоск, обаяние, ум и свободное владение английским, американцы, думающие, будто до сих пор правят миром, не считают Танее равным. Если так, это ловкий ход злого гения; любой мог бы предугадать, что фаранг влюбится без ума.

Весь обед Митч Тернер не сводил с нее глаз, так что это стало неприличным, и Танее начал проявлять признаки раздражения, но настолько со стороны незаметные, что американец ни о чем не догадался. Чанья продолжала сидеть, опустив голову, чтобы не встретиться с белым взглядом. Иногда откровенно оскорбительно переходила на тайский, надеясь вызвать у Тернера обиду, но он все так же сверлил ее голубыми, будто прожигающими кожу глазами. И не мог отвести взгляда.

Это не казалось особенно удивительным. Чанья уже пять месяцев жила в Вашингтоне и большую часть этого времени — под опекой Танее, который не скупился для своей женщины на наряды и косметику. На ней был желтовато-коричневый деловой костюм от Шанель, а ее бархатистая, смуглая кожа стала еще восхитительнее после визитов к высококлассным косметологам, которые также сумели подчеркнуть загадочность восточных глаз. Но самое большое впечатление производила ее естественная манера держаться, благодаря которой Чанью принимали за молодого дипломата — продукт самой совершенной системы образования, где обучают только за большие деньги. И уж никак не за крестьянку — разве способна подать себя таким образом девушка, начинавшая трудовую жизнь на рисовых полях, где босоногой пасла буйволов? И разве способна бывшая крестьянка казаться такой непринужденной, внушающей чуть ли не трепет? Именно такое слово употребил впоследствии, когда они узнали друг друга ближе, Митч Тернер. Весь тот обед она его пугала!

Тогда Чанью спасло его неопуританство. Обычно Тернер отводил на обед не больше получаса, но в тот день они просидели за столом семьдесят минут. Когда наконец Митч отвел глаза, то увлекся с Танее разговором, таинственные материи которого оказались для нее полной загадкой. А потом сказал, что ему пора возвращаться на работу.

Чанья и Танее знаками показал и друг другу, что испытали от этого большое облегчение, — только тайцы могли понять их скрытый смысл. Как только Митч Тернер ушел, они заказали шампанское (американец во время обеда никогда не пил, и вообще пил очень мало) и в тысячный раз, не торопясь, соблазнили друг друга.

Оказавшись в квартире любовника, Чанья, как обычно, прошла в ванную и, готовясь начать массаж, переоделась в халат. Когда появилась в комнате, Танее тоже в халате лежал на диване. Он протянул ей отделанную красным бархатом коробочку. Внутри Чанья нашла кулон, изображающий Будду, на тяжелой золотой цепочке. Вынув украшение, девушка обнаружила, что цепь массивна и не слишком изящна, но золото тянуло на высшую пробу, она одна стоила не меньше пяти тысяч долларов. Будда был сделан из золота и нефрита и стоил в два раза дороже. Все в целом не пошло бы ей к лицу — слишком тяжеловесно и аляповато, но Чанья поняла, что Танее таким образом, на тайский манер, заботится о ее будущем. Золото — ее страховка и в США, и в другом месте, где бы она ни оказалась. Если попадет в трудное положение, всегда сумеет либо заложить, либо продать эту вещь. Другими словами, ее любовник говорит «прощай». Впервые в жизни Чанья расплакалась из-за мужчины. Но быстро взяла себя в руки — только упрямая складка у рта выдавала, как ей не просто владеть собой.

Танее утешил ее ласками и обращался в постели так, как никогда раньше. Его нежность сказала, что он тоже в нее влюблен. Сильнее, чем мог бы себе представить, но ни одному из них не пришло бы в голову вдвоем убежать куда-нибудь на необитаемый остров. Законы тайской феодальной пирамиды накрепко отпечатались в их сердцах. Танее не мог взять Чанью с собой в Пекин — огласка отношений приобрела бы такой резонанс, что это повредило бы репутации его жены, а на Востоке сохранение лица — самое главное в жизни. Это последнее свидание — все, на что они могли рассчитывать. И получили от него максимум удовольствия.

Танее запретил Чанье приезжать в аэропорт, и она поняла. Новость о его назначении в Пекин дошла до прессы, и в аэропорту будут ждать журналисты. Там не место для какой-то миа мой.

Мы, тайцы, не слишком ценим, если люди деланно выражают свои чувства, «играя лицом», как это любят на Западе. Чанья и Танее прощались на автомобильной стоянке у его дома. Потом шофер Танее, таец, отвезет ее домой. А пока они торжественно обменялись последним поцелуем и взглянули друг на друга сухими глазами. Оба понимали, что больше никогда не увидятся.

В тот самый момент, когда самолет Танее отрывался от взлетной полосы, в квартиру Чаньи позвонил Тернер; она в это время смотрела телевизор.

— Привет, — поздоровался Митч сухим и неестественно высоким голосом. — Надеюсь, вы не против моего звонка? Наверное, не ожидали меня услышать, но… м-м-м… пронесся слух, будто Танее улетел, и я подумал… м-м-м… что вам немного взгрустнулось. Может быть, вы заняты, не исключено, но если нет, я мог бы чем-нибудь угостить вас. Мне бы этого очень хотелось.

— Сгинь, — бросила Чанья и вернулась к телевизору. Она только-только начала понимать своеобразный юмор «Симпсонов».

Но фаранг оказался упорным — нет, он ее не преследовал, но очень верно выбирал моменты, чтобы возникнуть рядом. Танее сказал Чанье, что Митч Тернер — работающий под прикрытием агент ЦРУ. Он прикидывается государственным служащим, который оказывает содействие лоббистским группам, и в силу этого вхож в высокие сферы и к известным лицам. Чанья гадала, воспользовался он или нет своим служебным положением — уж как-то совершенно необъяснимо они то и дело наталкивались друг на друга. Таец, если бы его чувство воспарило настолько высоко (ее выражение, а не его; Чанья сильно сомневалась, что американец способен на такие слова), рано или поздно непременно начал бы угрожать. Тернер мог бы проверить по базе данных ЦРУ ее паспорт и визу и пригрозить депортацией, если она не согласится выполнить его каприз. Чанья отдавала ему должное, поскольку он этого не сделал. А повел себя как влюбленный джентльмен. Был ненавязчиво настойчив, неожиданно возникал из переулков, занимал столики в ее любимых кафе, звонил по телефону и говорил странные вещи:

— Все еще настаиваете, чтобы я сгинул?

— Нет, все в порядке. Извините. Вы тогда позвонили в неподходящий момент. Спасибо, что не забываете.

— Может быть, встретимся, когда вы перестанете грустить?

— Может быть.

Чанья положила трубку и слабо улыбнулась. Романтик фаранг решил, что она убивается по Танее. В каком-то отношении — конечно, однако есть разные способы тосковать. Если тайская девушка выросла на ферме, ей не до любовных страданий, тем более что Чанья предвидела подобный исход. Танее оплатил аренду квартиры за три месяца вперед и оставил, помимо золота и одежды, десять тысяч долларов. Кроме того, у нее сохранились те тридцать тысяч, накопленные в Лас-Вегасе. Но когда три месяца истекут и ее деньги подойдут к концу, она окажется на нулевой отметке в день прилета в «Сахарат Америку». Через неделю после отъезда Танее Чанья позвонила Ван и попросила узнать, нет ли свободного места в сауне при отеле, где работала ее подруга.

Ван договорилась о встрече со своим боссом, гонконгским китайцем, который сразу понял, чего стоит Чанья. Самсон Ип не поленился лишний раз напомнить, что они в США, а не в Азии и тем более не в Таиланде — здесь кишмя кишат федералы. Они особенно интересуются работающими в массажных салонах и саунах азиатками. Некоторые из приходящих на массаж мужчин — агенты ФБР, надеющиеся накрыть притоны разврата. И любой, самый малый намек на готовность оказать иные услуги, кроме оговоренных в прейскуранте, будет означать крах не только для нее, но и для самого Самсона Ипа. Упитанный, низкорослый китаец не разделял ее неприятия массивных золотых украшений и носил цепь, гораздо тяжелее той, что подарил Танее, и намного безвкуснее. Родившаяся в Таиланде Чанья понимала китайский склад ума: Ип был безжалостным и алчным, но отличался прямотой. Он не станет водить ее за нос, а она в обмен на это должна вести себя с ним честно, если хочет остаться в Америке. Все просто, не правда ли? И расклад совершенно ясен.

Более половины мужчин, приходивших на массаж или в сауну, были иностранцами. Попадались искушенные европейцы, особенно французы и итальянцы, с которыми удавалось до какой-то степени установить взаимопонимание. Было много азиатов, среди которых лучше всего в правилах игры разбирались японцы и китайцы. Самсон Ип сказал, что в таких случаях она может чувствовать себя немного свободнее, но с большой осмотрительностью. Американцы же абсолютно исключались, если только он сам не даст специального разрешения.

Прошла неделя, и китаец понял, что напрасно сотрясает воздух — Чанья оказалась слишком умна, чтобы совершить неправильный поступок. Ип наказал ей ни в коем случае не приводить клиентов в свою квартиру и обеспечивал ее номерами в гостиницах. Эти номера менялись каждый день, иногда — каждый час, чтобы не слишком бросалось в глаза. Разумеется, кое-кто из гостиничной обслуги понимал, что происходит на самом деле, болтливость персонала становилась головной болью Ипа.

Через две недели он удвоил ей плату за час. Через месяц Чанья на фоне других работниц превратилась в звезду. Дело оказалось не только в ее привлекательной наружности и физическом обаянии — три месяца с Танее лишь отшлифовали природные таланты девушки. Дипломаты особенно ценили ее утонченные манеры, их тянуло очарование беседы. Каждому нравилось, что она относится к нему как к единственному, словно он не нанимал себе шлюху, а познакомился в сауне с той, единственной, о которой мечтал.

И вот, когда в сауне появился Митч Тернер и попросил сделать ему полный массаж, Чанья не на шутку испугалась. Она была предельно осторожной и каждый раз, когда шла на работу, а потом выходила из отеля, старалась убедиться, что он за ней не следит. Девушка имела самое смутное представление, в чем заключается разница между ФБР и ЦРУ. Не видела Тернера и не разговаривала с ним больше трех недель и в конце концов заключила, что его страсть выдохлась и он переключился на другую, что вполне в духе американских мужчин. Но ошиблась — вот он, пожалуйста, лежит на массажной кушетке с белым полотенцем на бедрах и ждет, когда она подойдет.

Чанья сделала вид, будто не узнала его, обращалась как с любым другим клиентом, только вела себя еще осторожнее, чтобы исключить любое неправильное истолкование своего поведения. Ее техника массажа стала лучше, хотя, признаться откровенно, так и не поднялась на профессиональный уровень. В этот раз она тщательно избегала прикосновений к ягодицам и верхней части бедер. Чанья не могла не признать, что у американца превосходная мускулатура — явно накачанная многочасовыми упражнениями на снарядах. Они не сказали друг другу ничего личного и не показывали, что знакомы, до тех пор пока через полчаса массажа девушка не попросила американца перевернуться на спину, и они не встретились взглядами. Чанья тут же отвернулась и стала говорить в стену:

— Зачем вы здесь?

— Потому что брежу вами.

— Я не хочу, чтобы вы снова сюда приходили.

— Не могу себя удержать.

— Я перееду в другой город.

— Бесполезно.

— Вернусь в Таиланд.

— Отыщу вас и там.

— Отрежу вам член, пока вы спите.

— Ничего более тайского я от вас не слышал.

Чанья не представляла, что Митч Тернер может быть знаком с Юго-Восточной Азией.

Когда она закончила массаж и американец ушел, ее вызвал Самсон Ип к себе в кабинет и стал расспрашивать о последнем клиенте. Чанья откровенно рассказала все, что ей было известно. Китаец помрачнел, потом пришел почти в ужас.

— Он знает все! До мельчайших деталей, даже номера комнат, которыми мы пользуемся. Явно из ФБР или ЦРУ. Легко прикроет мою лавочку, если ты не выполнишь его желаний. Теперь решай: или исчезнуть, или встречаться с ним. Он утверждает, будто хочет только ближе с тобой познакомиться, никакого секса, собирается несколько раз пригласить тебя на обед, чтобы иметь шанс видеться с тобой. Странный тип — не исключено, что думает именно так, как говорит. Как ты поступишь?

— Один раз с ним пообедаю. Никакого секса. Если захочет чего-то большего, я скроюсь. Или пусть, если ему угодно, депортирует меня из страны.

Ип кивнул, его овальное лицо с несколькими подбородками застыло в сосредоточенном недоумении.

— Скажи мне вот что: похоже, он хороший, добропорядочный американец, сделал неплохую карьеру. За таких приехавшие в эту страну женщины вроде тебя стремятся выйти замуж. Почему ты постоянно его отвергаешь?

Чанья в упор посмотрела на Ипа: его лицо выражало лишь любовь к деньгам, алчность и тупость.

— Потому что я шлюха.

Китаец снова кивнул. На поверку Самсон оказался не таким уж непроходимо тупым — сам решил проверить, насколько умна его работница.

— Ты права. Такой американец ничего не забудет и никогда не простит. После того как первые месяцы страсти останутся позади, будет мучить тебя до конца жизни.

— Хуже того: будет мучить себя.

Китаец что-то пробормотал. Он всю жизнь работал с проститутками, но до сих пор его время от времени поражало, как они умеют с первого взгляда понять мужчину.

Митч Тернер повел ее в тайский ресторан в районе Адамс-Морган рядом с Коламбиа-роуд. Чанью покорил такой выбор — сообразил не тащить ее в дорогое тайское заведение, где перец чили не острый, а еда откровенно безвкусная. В этом цены оказались умеренными, и его охотно посещали выходцы из Таиланда. Блюда здесь, хотя и недотягивали до тех, что подавали в самом Бангкоке, были вполне на уровне. Одна из официанток оказалась японкой, и Чанья в течение всего вечера была убеждена, что Митч Тернер специально привел ее сюда, чтобы продемонстрировать свой ум. Потом она изменит мнение, но тогда он произвел именно это впечатление. Митч выглядел абсолютно по-американски — казалось, вот-вот начнет бахвалиться, что у него нет паспорта. Но его очевидное знакомство с японской культурой, манерами и свободное общение с официанткой заставили Чанью пересмотреть свое к нему отношение. Больше всего понравилась его почтительность к национальности молодой женщины, доходившая до того, что Тернер ей кланялся. Очень немногие фаранги способны на такую обходительность. Чанья одарила Митча одной из своих самых щедрых улыбок. Он, как школьник, пришел в восторг. Не было никакой необходимости спать с этим мужчиной, чтобы держать его в кулаке, — он сам охотно шел на поводу.

Митч почти не пил, чем немного разочаровал Чанью. Танее приучил ее наслаждаться за обедом вином, и теперь, когда за столом царило напряжение, вино совсем не помешало бы. Американец словно боялся спиртного. Ей пришлось ограничиться единственным бокалом красного, а он пил минеральную воду.

Еще одна неожиданность: Митч умел неплохо поддерживать разговор, разумеется, не как таец — ее соплеменники обладали способностью рассмешить, рассуждая даже о мыльных пузырях. Но в его словах о Вашингтоне и других вещах звучала рассудительность, но вовсе не тяжеловесное занудство, которого она боялась. В ответ Чанья с воодушевлением новообращенной призналась, как ей понравились «Симпсоны». Митч улыбнулся.

Не говорить ни слова о работе было его второй натурой. Обед почти подошел к концу, когда он заговорил о деле:

— Жаль, что пришлось наехать на Ипа. Но я был в отчаянии. Теперь вы выполнили мою просьбу — пообедали со мной. Я человек слова — кто меня знает, это подтвердит — и больше не стану вас тревожить. Если в ответ на мое следующее приглашение скажете «нет», сочту, что это конец. Об одном прошу — сделайте кое-что ради меня. Прочтите. — Он протянул ей пакет, в котором, судя по размеру, находилась книга. Чанья уже успела его заметить. — Здесь все на тайском. Если мало времени, ограничьтесь Новым Заветом, но особенное внимание обратите на четыре Евангелия.

Она в изумлении смотрела на пакет.

Митч довез ее до дома и на прощание сказал:

— Я не хочу с вами спать. До того момента, пока мы не поженимся. Мне надо с вами лишь время от времени видеться. — Вымученная улыбка. — Намереваюсь за вами ухаживать. Я очень старомоден.

Чанья целую минуту смотрела на него, держа водной руке книгу, в другой — сумочку от Шанель. Она не могла не признаться, что ее соблазняла перспектива лишенного трудностей, защищенного от всяких напастей, ничем не затуманенного, в высшей степени морального существования с этим искренне преданным человеком, который никогда ее не подведет, будет заботиться о ней и детях и обеспечит счастливую жизнь. Но в следующее мгновение поняла, что вообразила мыльную оперу, с которой действительность не имеет ничего общего. Чувство нереальности усилилось еще и оттого, что Митч сделал предложение на первом свидании. Не может быть, чтобы культурная традиция Америки требовала именно так просить руки своей избранницы.

Ей пришло в голову, что для одного из них такие отношения могут обернуться большой бедой. Помня о своем статусе нелегальной иммигрантки, Чанья могла легко представить, кто именно станет жертвой. Однако признала, что этот раунд выиграл Митч. Чанья не отказалась от нового свидания, но хотела, чтобы он понял одно:

— Я ни при каких обстоятельствах не пойду с вами на сближение без секса. Как бы ваш Бог об этом ни судил, скажите ему: без секса за тайской девушкой ухаживать не получится. А секса должно быть столько, чтобы он лез из ушей.

Чанья не обратила внимания на болезненную гримасу Тернера и повернула к лифту. Решила не оборачиваться и не махать Митчу, и он быстро скрылся за бетонной колонной. Но едва она успела войти в лифт, как тут же замерла. Ее окликнул голос Гомера Симпсона:

— Чанья, слышь, Чанья, у меня есть билеты на следующую субботу на игру «Спрингфилдских изотопов». Хочешь пойти?

Чанья разинула рот от удивления и обернулась, даже поискала Тернера глазами на автомобильной парковке. Напрасно. Он исчез… Получилось не талантливое любительское подражание, а отличная высокопрофессиональная имитация. Немного даже пугающая.

Поднимаясь в свою квартиру, Чанья разговаривала сама с собой: «Чанья, на этот раз ты подсекаешь очень странную рыбу. Двадцать минут в постели, и будет понятно все. Его лицо не настолько дурное, но он его стыдится. Хочет быть миловидным американским мальчиком. Кем-то нереальным, как в кино. В Америке все как в кино. А может, у него просто не стоит?»

Какой было бы катастрофой выйти замуж за мужчину, а затем обнаружить, что тот ни на что не годен в постели. Но с какой стати она вообще согласилась на свидание с ним? В материальном плане Чанья прекрасно зарабатывает в сауне и может подцепить на крючок сколько угодно знакомых азиатов из дипломатического корпуса, которые постоянно звонят и поймут ее намного лучше, чем фаранг. Карма то же самое, что метеорология, — с трудом поддается анализу.

Оказавшись дома, Чанья швырнула Библию на стол и забыла о ней.

Кто такой Митч Тернер? Чанья была бы удивлена, узнав, сколько еще людей задавались этим вопросом. После первого ужина она отметила, что он вообще ничего не рассказал о себе. Даже Библия в переводе на тайский язык — жест, на первый взгляд милый и глубоко личный со стороны набожного человека, на самом деле был напускным, вовсе не тем, чем казался, словно все дело ограничивалось демонстрацией благочестия.

Митч выждал целых три недели, прежде чем пригласить ее снова — на этот раз в «Железный очаг» неподалеку от Дюпон-серкл. Там не подавали перец чили, место было в высшей степени романтическим — с закованными в бумажные кандалы отбивными из барашка на расставленных вокруг пылающего очага изящно накрытых столах. Неужели он не понимал, что загоняет себя в ловушку? В таком ресторане не пить было просто неприлично. Митч со знанием дела заказал бутылку красного из долины Напа — Чанья одобрила его выбор, — но сам пригубил вино всего пару раз. В середине ужина, когда бутылка оказалась на три четверти пустой, Чанья поставила бокал на стол и многозначительно посмотрела на американца. Она выпила почти все вино и слегка захмелела. Митч, смущаясь, сделал три-четыре глотка и опустил бокал. Чанья не отводила взгляда. Тернер выпил еще, но она продолжала смотреть, пока странный ухажер не прикончил все. Явно довольная, Чанья разрешила официанту налить себе остатки из бутылки.

Сразу раскрасневшийся Митч Тернер повернулся к официанту:

— Признайтесь честно, что вам не приходилось видеть такой чертовски красивой женщины! — Чанья и официант обменялись удивленными взглядами.

Они не стали заказывать десерт, и всю дорогу домой в такси Чанье пришлось отбиваться от его приставаний. Сильные, жадные, настойчивые изголодавшиеся руки сновали повсюду. Когда она пригрозила дать оплеуху, Тернер только хихикнул и, до жути похоже подражая Гомеру, прошептал:

— Это лезет у меня из ушей, Мардж.

В квартире Чанья, как принято у женщин ее профессии, быстро взяла клиента в оборот: повела с собой в душ и старательно вымыла его половые органы холодной водой, что нисколько не сказалось на впечатляющей эрекции. Митч попытался написать свое имя мыльной пеной на ее груди. А в постели оказался неожиданно активным.

Проявил необыкновенную изобретательность — двадцати пяти минут у нее внутри ему показалось мало. Чанья продолжала извиваться и взбрыкивать под ним лишь потому, что профессиональная гордость не позволяла сдаться.

И когда Тернер, изобразив французский акцент, нежно спросил:

— Ты кончила, дорогая? — она, как истинная буддистка, не могла не признать очевидного и, едва переводя дыхание, ответила:

— Три раза.

— Я тоже, — хмыкнул Митч и продолжил свое дело.

После четвертого оргазма Чанья усомнилась в своих прежних взглядах на Библию христиан. Может быть, в ней что-то все-таки есть?

Даже после того, как, насытившись сексом, они снова сходили в душ и затем лежали бок о бок в постели, тот единственный бокал вина продолжал свое волшебное действие. Митч сделался болтлив, как мальчишка, и принялся рассказывать о своей жизни. Выложив про себя все (учился в Арканзасе в школе суровых религиозных правил, затем в Йельском университете и в Японии), он перешел к вашингтонским слухам, причем самого ядовитого свойства.

Митча Тернера воспитывали южные баптисты строгих нравов, отец его был сенатором. У Митча была сестра, близкая ему по духу, два брата настолько разбогатели, что стали почти миллионерами, занимаясь бизнесом в телекоммуникационной индустрии. Но Чанью больше всего поражал набор акцентов и голосов, которым Тернер точно подражал, и она, не отрываясь, слушала все, что он говорил. Казалось, в его теле обитало множество персонажей, и этот театр производил такое жуткое впечатление, что временами ей приходилось прикрывать себе рот, чтобы, не дай Будда, не вылетело что-то недоброе. Когда Митч ушел, ей осталось только качать головой. Ничего не скажешь — странный улов.

Чанья признавалась в дневнике, что ожесточение, которое порождало в Митче Тернере спиртное, могло производить неотразимое впечатление. Ей еще не раз придется наблюдать эту метаморфозу: тридцатидвухлетний мужчина, выпивая, сбрасывал почти половину лет. Таинственный процесс превращал его в совершенно бесполезного для любых общественных дел человека, но зато он много приобретал в личном плане — становился похож на большого шестнадцатилетнего и очень озабоченного юнца, который воплощал в себе дюжину личностей и умел развеселить. С тех пор Чанья постоянно держала дома бутылку красного вина, и ритуал никогда не давал сбоев.

Митч приходил к ней мучимый чувством вины, скованный, хмурый, неразговорчивый, глубоко загадочный и намекал, что не представляет, до каких пор способен с ней грешить. Чанья предлагала стакан вина, и через несколько минут Тернер отбрасывал взрослую оболочку и превращался в здоровенного болтливого ребенка с шаловливыми руками. После секса он принимался облегчать душу — психологически. Однако эта психологическая разгрузка включала в себя рассказы, которые раз от разу все более противоречили друг другу. В одной из версий его любимая сестра исчезла, а ее место занял не менее любимый, но капризный брат, которого Митч спас от разорения. В другой истории мать превратилась в католичку из Чикаго. Довольно часто отец выступал транжиром, бросившим семью, когда Митчу было всего четыре года. А сам Тернер достиг всего в жизни благодаря своей гениальности и государственным стипендиям. Но иногда утверждал, что отец работал дипломатом и долгое время жил в Токио — там Митч и научился свободно говорить по-японски.

Другая женщина распознала бы в этих рассказах сигналы опасности, но опытные проститутки привыкли выслушивать морочащих им головы мужчин. Чанья заключила, что у Митча есть где-то жена и семья, а ее он считает недостаточно умной, чтобы разглядеть в этих историях противоречия. Слегка удивленная тем, что из-за своих предрассудков он не способен ее оценить, ждала приходов Тернера, чтобы позабавиться его новой личностью, насладиться необыкновенным сексом, а больше всего — потешиться трепу на разные голоса, дару, который, по ее скромному мнению, превращал Митча в своего рода гения. Что ж, она знала чертовски много мужчин, но ни один не умел так рассмешить. Пусть это был смех недоуменного изумления, но разве не таким способом мужчины привлекают внимание девушек, в которых они влюблены? Чанья не веселилась так сильно с тех самых пор, как уехала из Таиланда.

Но правоверную буддийскую составляющую ее существа тревожило, что зависимость американца от нее становится пугающей. Митч уже дважды признался, что чувствует себя заново рожденным. Или точнее — истинно рожденным. Познакомившись с развлечениями в тайском духе, он понял, насколько сраным (по его собственным словам) было его детство. Или все это такая же американская муть?

Изумленная тем, насколько он ее недооценивает, Чанья решила побудить Тернера завраться еще сильнее.

— Митч, скажи мне правду. Твой отец в самом деле был сенатором?

— Отец? Конечно. Самым честным в конгрессе. Типичный американец — такому каждый доверил бы свое состояние или жену.

Чанья посмотрела, сколько он выпил. В последнее время она немного увеличила дозу и приобрела огромные винные бокалы, вмещающие сразу полбутылки. Чанья налила в бокал Митча четверть бутылки красного «Напа», и тот уже успел высосать треть.

Митч усмехнулся. Понимал, что Чанья ждет, когда вино будет допито и произойдет долгожданная метаморфоза. Уже слегка навеселе, Тернер хихикнул. Чанья улыбнулась, и он сделал глоток, явно думая о том, что им предстоит очередной любовный марафон. А она с интересом наблюдала, как меняется гость. Еще пара глотков, и перемена свершилась. Щеки вспыхнули, глаза осветились новым блеском.

— Так кем он был на самом деле?

— Полным дерьмом, козлом, каких поискать, — раздался голос Гомера Симпсона.

Сидящая на диване Чанья закатилась от хохота. Это резкое изменение сознания происходило необъяснимо и без всякого предупреждения. Для нее оно служило наглядной иллюстрацией истины буддийской доктрины, которая гласила, что не существует единой личности, но есть миллион образов мышления. Тот, кто это понимает, способен выбрать любой из них, однако достигшие просветления не выбирают вообще никакого.

— Говоришь, козлом? — Чанью душил смех, она едва выговаривала слова.

И этот смех, смех красивой женщины, чье очарование в глазах Митча выросло до сказочных размеров, был очень заразителен. Чанья это ясно видела (подделкой могло оказаться все, что угодно, только не его чувство к ней, или она вовсе потеряла способность понимать мужчин). Тернер подсел к ней, а она заливалась низким, грудным хохотом.

— Знаешь, однажды он выключил телевизор, потому что показывали, как трахались две собаки. — Это окончательно доконало Чанью, девушка покатилась на пол и зашлась на целых пять минут. Но было ли это правдой — то, над чем оба смеялись? Как следовало воспринимать его слова: как театр или реальность? Или он нарочно противоречил сам себе, желая убедиться, что она готова играть по его необычным правилам? На мгновение Чанье показалось, будто она поняла: это нечто вроде разновидности любовной игры; так забавляются мужчины, которые посещают проституток: ее задача — войти в запрещенный с незапамятных времен мир детства, единственное место, где клиент способен почувствовать себя по-настоящему живым. И в подтверждение ее догадки Митч целых пять минут блестяще и весело подражал всем телевизионным героям, которых она называла.

В разгар веселья Тернер внезапно прекратил смеяться; раньше такого не случалось, но в последующем будет повторяться все чаще и чаще: словно где-то в мозгу щелкал выключатель, и лицо тут же искажала гримаса сложного чувства — то ли вины, то ли негодования, то ли простого страха. Чанья не поняла, а Митч не объяснил. Может, и сам не ощутил перемены настроения. Она взяла с кофейного столика бокал и протянула ему. Митч жадно выпил все. Через несколько секунд веселье возобновилось. Старательно избегая опасных тем, Чанья позволила себя раздеть и зареклась спрашивать о родителях.

Что именно привлекало в нем Чанью, кроме возможности от души посмеяться и любовных марафонов? Зачем связалась с ним, хотя могла бы зарабатывать такие же деньги с сотней других клиентов? Любая шлюха ее бы поняла: этот странный мужчина поделился с ней многомерностью своей натуры. В течение почти всей десятилетней «карьеры» представления Чаньи о мужчинах сводились к упрошенной коммерческой формуле короткого общения, что как нельзя лучше подошло бы для Запада, если бы он решился изменить свои лицемерные законы. Теперь ей показалось, что Митч Тернер и есть истинный проводник в лоно «Сахарат Америки». Как знать, может, это любовь вызвала на лице Чаньи улыбку, когда он стоял перед зеркалом, любовался своей мускулатурой и жаловался, что ходит в гимнастический зал реже, чем нужно. В другом мужчине такое самолюбование вызвало бы недоумение, а в нем было одним из проявлений его обаяния. Подобно женщине, он постоянно трудился над совершенствованием своего тела. Давным-давно замыслил эпическую татуировку на спине, но не мог найти достойного художника «нательного искусства», полагая, что большинство сделанных в США татуировок слишком броски. Вот поедет в следующий раз в Японию и там обратится к лучшему из лучших. Японские татуировки — хоримоно — подлинные произведения искусства. А если наберется храбрости, останется в Японии на месяц и закажет татуировку по всему телу.

Во время второго и последнего визита в его квартиру (Митч обладал обостренным чувством осторожности) Чанья, узнавшая Тернера ближе, поняла, что жилье целиком и полностью отражает личность хозяина. На первый взгляд все казалось в полном порядке, каждая вещь на своем месте, домашнее хозяйство содержалось в полной боевой готовности. Затем она обнаружила гигантский аквариум, полный больших волосатых экзотических пауков, а на стенах спальни — фотографии обнаженных восточных женщин с искусно сделанной татуировкой. Порнография ее встревожила намного меньше, чем пауки. Неужели их можно считать обычным увлечением взрослого фаранга?

Как-то вечером, когда ее совершенно достали мужчины (что-то не заладилось в бассейне сауны, а нагоняй от Самсона Ипа получила она), Чанья решила нарушить собственный запрет и указать Тернеру на самые нелепые противоречия в его рассказах.

— Слушай, Митч, будь откровенным с Чаньей. Скажи, твой отец был сенатором, ушел от вас, когда ты был маленьким, или погиб в автомобильной аварии, когда тебе исполнилось двенадцать лет?

В быстроте его реакции сомневаться не приходилось.

— Правда и первое, и второе, и третье. Человек, которого я называл отцом, сенатор, был на самом деле моим отчимом, за которого мама вышла замуж после того, как настоящий отец нас бросил. Отец ушел, когда все мы были еще маленькими, и погиб в автомобильной аварии, едва мне исполнилось двенадцать лет. Но к тому времени никто из нас уже больше восьми лет с ним не виделся.

— А мама? Кто она: баптистка из Техаса или католичка из Чикаго?

— Мама? И то и другое. Родилась в Чикаго в католической семье, но, после того как вышла замуж за сенатора, изменила вероисповедание. Это единственное условие, которое он поставил. Имел на это право: в конце концов, отчим вытащил ее наверх, когда женился и поднял на несколько ступеней вверх по социальной лестнице.

— А твоя любимая сестра Алиса?

Тень пробежала по лицу Тернера, и он изменил тему:

— Хочешь в самом деле узнать о моем детстве? Оно было сушим адом — вот так. Планомерным, мелочным, умышленным издевательством, как в концентрационном лагере. Почему ты об этом заговорила? Знаешь ведь, что мне это неприятно.

— Ладно, ладно, а зачем изучал японский?

Митч снова нахмурился и долго не отвечал. Чанья уже решила, что он вступил в борьбу с одним из своих удивительных и очень западных демонов, и ждала последствий. Наконец Тернер произнес:

— Пожилой ветеран Второй мировой войны познакомил меня с японской порнографией. — Чанья от удивления разинула рот. Митч объяснил.

В этой сложной индустрии японцы заметно вырвались вперед, обогнав Запад, а Тернер благодаря ветерану стал истинным знатоком жанра. Они с приятелем собрали настоящую библиотеку, выписывая журналы из различных концов света. Потребовался всего месяц исследовательской работы, чтобы убедиться — японское качество порно, как и во многих других сферах, взяло верх в современном мире. Глядя на иллюстрации, казалось, будто чувствуешь кожу женщины на ощупь, слышишь ее стоны. А когда перешли на видео, разница показалась еще разительнее. Изящные татуировки, изобретательность ситуаций, намного превосходящая западные клише, например изображение женщин в школьной форме, разнообразие садомазохистских сцен — все это объясняло причины успеха этой отрасли японской экономики. От Фукуоки до Саппоро Митч не пропустил ни одной циновки, на которой лежали красивые обнаженные девушки с искусно сделанными татуировками.

— В таком случае зачем ты поступил работать… как это у вас называют? В контору.

Тернер неожиданно улыбнулся:

— В то время набирали шпионов, свободно владеющих японским языком. Считалось, будто японцы в рамках финансируемой государством программы воруют американские промышленные секреты. Экзамены я сдал «на ура», так что с зачислением никаких проблем возникнуть не могло. — Он снисходительно ухмыльнулся. — У меня фотографическая память и коэффициент умственного развития сто шестьдесят пять — это уровень гениальности.

— Следовательно, ты мог стать кем угодно? — Чанья понимала, какой провокационный вопрос задает, и нарочно, словно бросая вызов, встретилась с ним взглядом. Митч явно смутился, но затем решил изменить тему и убежденно проговорил:

— Знаешь, после того как я познакомился с тобой, думаю, что без тебя уже не смог бы существовать. Ты единственная женщина в мире, которая меня понимает.

Но спиртное выветривалось, и метаморфозы Тернера происходили в обратном порядке. Вскоре им снова овладевало чувство вины и ответственности. Сейчас Чанья решила, что настало время последнего, невинного вопроса.

— Значит, это в Японии ты вывернул себе мозги наизнанку?

Опоздала. Химическая реакция дала обратный ход и поставила все на свои места: Митча словно покрыла непробиваемая оболочка, спасая странную сердцевину.

— Нисколько не выворачивал.

— Почему?

Пожатие плечами подразумевало явное презрение, даже отвращение.

— Существуют более достойные вещи, которыми мы можем заняться во время нашего краткого пребывания на Земле. Надеюсь, Чанья, ты это когда-нибудь поймешь. Прошу тебя, прочитай Библию, которую я тебе дал. Сколько я должен за сегодняшний массаж?

— За массаж? Пятьсот долларов. — Митч расплатился хрустящими банкнотами — явно каждый раз брал в банке, прежде чем встретиться с ней. — Когда мы снова увидимся? — спросила она.

Митч мрачно покачал головой;

— Не знаю. Не уверен, что мы должны продолжать наше знакомство. То, как мы поступаем, нехорошо. Нехорошо для нас обоих. Мне следует задуматься об ответственности — как я влияю на твою душу. Видимо, некоторое время нам лучше не видеться.

Чанья кивнула, изобразив на лице грустное согласие. Знала, что он позвонит через день или два. Но случится ли это? Не потеряется ли Митч между крайностями сознания?

На этот вопрос она не получит ответа до тех пор, пока не станет слишком поздно. Так случилось, что Чанья оказалась одна в большой, дикой стране, и каким бы твердым ни был ее характер, временами в сознании приоткрывалась зияющая пустота одиночества. Однажды, не подумав, позвонила Митчу в кабинет, загоревшись рассказать об эпизоде из «Симпсонов», когда Мардж вживляет себе в грудь имплантат. Номер Чанья знала, поскольку однажды Митч под градусом вручил ей визитную карточку. («Хочу, чтобы ты звонила мне каждый час, хочу постоянно слышать твой голос и все время с тобой разговаривать». Разумеется, она не беспокоила его, когда он был трезвый и на работе.) И вот, осознав, что натворила, затаила дыхание: как Тернер отреагирует на ее звонок? Не зашла ли она слишком далеко и не порвет ли Митч с ней на этот раз на самом деле? Ей долго не удавалось произнести ни слова.

— Мардж не собиралась увеличивать грудь, ее надули в больнице.

Пауза.

— Приглашаю тебя на ужин. Куда хочешь пойти?

— Как насчет «Миски чили у Джейка»?

— Неудачная мысль — это заведение черных.

— Да, да, я не подумала.

— Вот что, надень деловой костюм. Поведу тебя в «Ястреба и голубя» на Холме. ^[41]Всем скажу, будто ты член тайской экологической, делегации. Делегация приехала на две недели и пытается предотвратить покупку американцами больших кусков национальных ресурсов страны. Соображай по ходу, если кто-то подойдет и затеет разговор.

С тех пор как уехал Танее, у Чаньи не было случая ощутить себя человеческим существом. Она и не подозревала, насколько соскучилась по роли члена восточной торговой миссии, поражающего своей необычностью, пока американец не произнес название «Ястреб и голубь». В этот ресторан ее пару раз водил Танее, и он же купил своей миа мой сшитый по здешнему фасону (брюки, а не юбка) черный деловой костюм. Теперь она надела его ради Тернера, а к пиджаку — золотого Будду на массивной цепи, которого до этого носила только в квартире. С заколотыми на макушке волосами и подкрашенными, как учат в салонах красоты, ресницами и бровями, с серьезным выражением лица (Танее научил ее, как изображать гримасу «американской непреклонности», сказав, что эта «маска» дает наибольшие шансы на успех в США), в черных туфлях на высоких каблуках и в строгом брючном костюме в сочетании с экзотическим золотым украшением она выглядела скорее не членом лоббистской группы, а представительницей тайской аристократии.

Окружение — великая сила. Чанья сидела в «Ястребе и голубе» рядом с серьезнейшим Митчем Тернером, у которого в рабочее время на лице не отражалось ничего, кроме «американской непреклонности», и обслуживающие членов конгресса чиновники не сомневались, что это очень важная и знатная иностранка. С ней обращались с глубоким почтением, а она раньше и не подозревала, что ее душа жаждет такого отношения. Чанья решила, что ей нравится «Ястреб и голубь» и она будет добиваться, чтобы Тернер в обмен на их сближение чаще приводил ее сюда. Хотя именно в эту минуту американец маялся навязчивой мыслью; что за дурацкая затея приволочь любовницу в это место? Ведь наверняка среди гостей ресторана найдутся и ее клиенты.

Чанья внимательно обвела окружающих взглядом. Нет, насколько она могла судить, никого из тех, чей член обслуживала, рядом не оказалось. Митч заказал бутылку вина, но при этом буквально посерел.

В дневнике Чанья больше ничего не пишет про тот ужин и каким образом они оказались в ее квартире, где стали следовать обычному ритуалу. Но ужин так повлиял на Тернера, как никто из них не ожидал. Лежа в постели после любви и все еще под кайфом от спиртного, Митч додумался до того, что решил представить ее родителям. Чанья не спросила, с какой парой мифических матерей и отцов он собирается ее познакомить. Очевидно, им предстояло позабавиться новым вариантом все той же игры. Митч был в приподнятом настроении, говорил беззаботно и застал врасплох.

— Не очень хорошая идея. Я же из Таиланда. Ты знаешь, какой репутацией славятся тайские женщины.

Тернер задумчиво повернулся к ней:

— Ты очень хорошо держалась во время ужина. Я могу им сказать, будто ты приехала с торговой делегацией. Все равно не разберутся. Рано или поздно тебе придется с ними познакомиться.

— Не буду.

Наблюдать, как в его сознании открывается провал, стоило изрядных усилий. Ведь только у детей случаются такие молниеносные смены настроения. Внезапно, без предупреждения, его лицо исказила ярость. Хорошо бы знать, в каком они находятся мире и о каких родителях говорят. Сенатор и сестра исчезли неделю назад, и, по последней версии, Митча растила эксцентричная тетя.

— Намекаешь, что не собираешься за меня замуж?

Изумление в голосе выдало все, что он думает: неужели найдется такая шлюха, к тому же из третьесортной страны, которая способна упустить единственный в жизни шанс?

— Не хочу об этом говорить.

— Зато я хочу. Извини, Чанья, но мне придется это сказать. Я так больше не могу. Ты не представляешь, на какой компромисс мне приходится идти. Ты не удосужилась прочитать ни строки из Библии, которую я тебе дал.

Чтобы заставить его заткнуться, она ответила:

— Ладно, прочитаю. Тогда и поговорим.

Чанья понятия не имела, почему чтение Библии является необходимым предварительным условием для обсуждения брачных дел. В конце концов, Тернер же не проявил ни малейшего интереса к буддизму. Но она любой ценой хотела исправить его ужасное настроение. И впервые призналась себе, что спиртное оказывает на этого фаранга не вполне благоприятное воздействие.

Когда Митч ушел, Чанья сделала нал собой усилие и прочитала в переводе на тайский четыре Евангелия, затем вернулась к началу томика и, прежде чем ее внимание стало совершенно рассеянным, успела одолеть Книгу Бытия. Она решила, что никогда не слышала такого наивного детского лепета. Христианство показалось религией чудес: прозревает слепой, ни с того ни с сего начинает ходить хромой, поднимается из гроба мертвый. И вершина всего — говорящий загадками таинственный человек, который восстал из могилы и продолжал разгуливать по миру с дырками на теле после распятия. А взять Бога, который, как и следовало ожидать, мужчина и который все сотворил. Что за причуда сажать в раю древа, а затем запрещать Адаму и Еве есть плоды одного из них? На взгляд Чаньи, вся книга оказалась чем-то вроде продолжения мира фантазий Митча Тернера. «Симпсоны» казались более убедительными.

В конце концов Чанье надоело проглатывать снисходительность любовника, и она, прямо, не стесняясь в выражениях, выложила свой взгляд на Библию и стала ждать реакцию. На лице Митча появилось странное выражение, лоб избороздили морщины.

— В сущности, ты, наверное, права, — наконец проговорил он. — Христианство — сплошная ерунда. Но в будущем я собираюсь податься в политику. А в этой стране без церкви на государственную службу не попадешь. Ты показала, каков мой путь. Спасибо тебе за это.

Чанья нахмурилась и задала вопрос, который никогда не пришел бы ей в голову до того, как она познакомилась с Вашингтоном:

— Ты собираешься баллотироваться в президенты?

Лицо американца посерьезнело, словно было затронуто нечто очень личное, не подлежащее обсуждению. Он терпеливо улыбнулся, но ничего не ответил.

В тот раз Чанья не удивилась. Митч представлял собой сплошную головоломку, а его молниеносно реагирующий, но лишенный ясности бесплотный ум всякий раз заводил в тупик. Возможно, и политика — лишь одна из профессий, в которых он желал отличиться.

Чанья отмечает в дневнике, что с того момента их отношения начали портиться. Заметив, что спиртное оказывает на американца плохое воздействие — Митч все чаще мерзко напивался, — она перестала давать ему вино. Он же (по крайней мере Тернер сам так утверждал) впервые в жизни начал прикладываться к бутылке дома. Уставшая от постоянных конфликтов Чанья не утруждает себя записью хронологии споров. Кроме одного случая, когда Митч встал на сторону феминизма.

— Здесь все женщины как мужчины. В вашей стране живут одни мужики, только у половины — влагалища, а у другой половины — члены, но все равно вы все до одного мужского пола. Женщины ходят, как мужчины, разговаривают, как мужчины, обзывают друг друга задницами и матерятся. Иными словами, все двести восемьдесят миллионов населения хотят трахнуть что-нибудь понежнее. — Чанья одарила собеседника своей самой обворожительной улыбкой. — Неудивительно, что я зарабатываю столько денег.

Митч поморщился, выискивая аргументы, чтобы взять верх в разговоре (Чанья начала подозревать, что он решил потренироваться на ней в роли будущего политика).

Негромко и искренне он сказал:

— Женщины завоевали свою независимость. Возможно, они немного перегнули палку, но такова их точка зрения: мужчины угнетали женщин так сильно, что сделали почти рабынями.

— А теперь они рабыни вашей системы. Система их не любит, обращается кое-как, зато использует в хвост и в гриву. Целый день им приходится горбатиться на работе — трудиться, трудиться, трудиться, чтобы сделать кого-то богатым. После работы они совершенно выжаты, но тем не менее идут искать себе мужчин. И это называется, по-твоему, улучшением их положения?

— Ты же сама проститутка. Трахаешься за деньги.

— Когда ты говоришь «деньги», то вкладываешь в это слово смысл белых. А я имею в виду тайское значение.

— И что это за значение?

— Свобода. Я кувыркаюсь в постели час, от силы два, а на выручку, если захочу, могу прожить неделю. Надо мной не господствует ни мужчина, ни система. Я свободна.

— И все же торгуешь собой. Работаешь.

— Ну вот, противоречишь сам себе. Я работаю, как все остальные женщины, — ты только что это сказал.

— Продаешь свое тело. Разве так поступают истинные буддисты?

— Ты ничего не понимаешь. Я продаю только часть тела, притом совершенно не важную, и от этого никто не страдает, разве что чуть-чуть моя карма. Но вред совсем незначительный. А ты торгуешь умом. Ум — вместилище Будды. — Чанья погрозила Митчу пальцем. — То, что ты делаешь, очень нехорошо. Нельзя использовать ум таким образом.

— Каким образом? Я пользуюсь мозгами для работы. Это не проституция.

— Танее много раз мне говорил, что профессионалы из Вашингтона не согласны с президентом, с тем, как ведутся дела. Он очень опасен и может кончить тем, что весь мир будет ненавидеть Америку. Ты сам сказал, что он делит мир на хороших и плохих, потому что умеет считать только до двух. Но ты на него работаешь, помогаешь в его махинациях, которые способны повредить всем на земле. Это и есть проституция. Очень плохо для твоей кармы. Достукаешься до того, что возродишься в следующей жизни тараканом.

Митч расхохотался. Похоже, он оценил бредовую находчивость ее аргументов.

Чанья пребывала в затруднении и не представляла, как вести себя с этим типом. Она считала, что их отношения так и будут разваливаться, как это часто случается с подобными связями, и в итоге каждый пойдет своей дорогой. Не исключено, что она уедет из Вашингтона, не исключено, что через несколько месяцев вернется в Таиланд, поскольку заработала очень хорошо и уже скопила достаточно денег, чтобы отойти от дел. Но этот разговор состоялся 10 сентября 2001 года.

По странному стечению обстоятельств именно в этот день измученная и обессиленная спором Чанья записала откровение, которое посещает каждого, кто проводит много времени в чужой стране. На углу Пенсильвания-авеню и Девятой улицы на нее накатила тоска по родине, а в душе произошел переворот.

С самого начала ее поразило в американцах (в том числе самых непритязательных) нечто особенное: то, как они ходят. Даже бродяги идут энергично, целеустремленно, вполне осознанно держась конкретного направления. Здешняя манера ходьбы разительно отличается оттого, как ходят тайцы в Бангкоке или Сурине, где приоритет цели и направления еще не проник в коллективное сознание. Теперь, когда Чанья больше узнала о стране, зародившееся в ее душе подозрение постепенно превращалось в уверенность.

«Они не знают, куда идут. Просто умеют сделать вид, будто знают. А ходят подобным образом, потому что испытывают страх. Некий демон бичует их изнутри. Я никогда не стану ходить, как они».

На мгновение ей показалось, что она поняла все о «Сахарат Америке», и открывшаяся истина определила ее решение вернуться домой — чем раньше, тем лучше. Она не желала выходить замуж за мучимого страхом человека, который в совершенстве овладел искусством идти в никуда, но при этом проявлять такую недюжинную целеустремленность и решимость. Признать, что ты заблудился, честнее и больше похоже на просветление. Больше похоже на поведение взрослого человека.

Митч Тернер позвонил ей на следующий день около трех часов, когда вся страна пришла в неописуемое волнение. Играл роль непогрешимого, дисциплинированного профессионала — образ, которым пользовался, находясь на службе.

— Тебе следует уехать. — Он наверняка знал, что Чанья находится в США нелегально, — проверил по базе данных ЦРУ, не исключено, даже связался с агентами в Таиланде. — Не знаю, к чему это приведет, но могу сказать одно: все, у кого паспорта стран восточнее Берлина, подвергнутся тщательнейшей проверке. Уже поговаривают о праве на арест без суда. Если тебя схватят, можешь поплатиться многими годами жизни.

Чанье не нужно было повторять дважды. Как только авиакомпании возобновили рейсы, она оказалась на борту самолета и двадцать второго января приехала в родную деревню неподалеку от Сурина на камбоджийской границе. Первый предмет роскоши, который приобрела Чанья, был телевизор фирмы «Сони» с плоским экраном. И какой бы канал она ни включила, там бесконечно крутили один и тот же сюжет: самолеты врезаются в башни-близнецы.

На этом дневник Чаньи кончается.

Когда я добрался до сой Ковбой, наступило раннее утро. Мне не терпелось узнать, как обстоят дела у Лека после проведенного с Фатимой вечера. Но прежде я хотел обсудить с Нонг дневник Чаньи.

Включив свет, первым делом поклонился Будде. В нашем деле самое главное, чтобы не оскудевали запасы спиртного и пива. Многие клиенты предпочитают «Клостер», «Сингху» или «Хайнекен», а девушки зарабатывают половину денег на напитках и угощении — факт, который мать никогда не упускает из вида. Она оставила мне записку с указанием, сразу же заказать у оптовиков побольше «Клостера» и текилы, как только появлюсь. С текилой проблем не было — в крайнем случае всегда есть возможность купить несколько бутылок в розницу. А вот с «Хайнекеном» дело обстояло хуже.

Бросив взгляд на статую Будды, я наконец понял, отчего испытывал беспокойство. Низенький человечек остался совершенно без бархатцев. На улице я нашел продавщицу цветов и купил столько гирлянд, сколько сумел унести. В моей стране можно повсюду встретить продавщиц цветов, и на их прилавках всегда имеются гирлянды для украшения статуй Будды — верная ставка на выигрыш в государстве, где проживает шестьдесят один миллион участников игры. Осыпав статую цветами, я воскурил благовония, которые мать держит под стойкой, три раза проникновенно поклонился Будде, воткнул палочки в специально поставленный ящик с песком и попросил вернуть удачу. Только я закончил, как появилась Нонг с охапкой бархатцев.

— Вчера была так занята, что забыла его подкормить, — объяснила она из-за кипы цветов. Я ничего не ответил и молча наблюдал, как она снимает только что повешенные мною гирлянды. — Теперь он нас простит. — Лучезарная улыбка. — Впереди полоса настоящих успехов. Как съездил в Сонгай-Колок?

Я поморщился, предложил ей сесть за столик и рассказал о дневнике, подчеркнув самое главное: Чанья познакомилась с Митчем Тернером в Америке, и у них была связь. Мать тут же ухватила суть:

— Не исключено, что найдутся факты, подтверждающие их знакомство. Если американцы возьмутся за расследование, непременно обнаружат, что он посещал в Вашингтоне девушку из Таиланда. И даже если Чанья ездила по чужому паспорту, выяснят, кто она такая.

— Именно.

Я покосился на Будду. Сколько еще потребуется бархатцев, чтобы он простил нас за нерадение? Мать проследила за моим взглядом, поднялась, зажгла еще несколько палочек благовоний и поклонилась гораздо благочестивее, чем умел я.

— Уверена, что ты кланялся не так, как надо, — проворчала она. — Вот теперь все будет хорошо.

В этот момент мой мобильный проиграл «Сатисфэкшн». ^[42]Викорн хотел знать, каковы результаты визита в Сонгай-Колок.

— Приезжай-ка лучше сюда, — сказал он и разъединился.

Толпа в приемной участка, как всегда, представляла собой пестрое собрание попрошаек, монахинь, жен, жалующихся на грубость мужей, мужей, жалующихся на вороватых жен, потерявшихся детей — одни были сбиты с толку, другие обозлились, третьим не на что было жить. Впрочем, бедными были здесь все. Зато коридор Викорна пустовал, как и его кабинет, где, кроме него, не было ни единой души. Он выслушал мой рассказ о дневнике Чаньи и цэрэушниках Хадсоне и Брайте, объявившихся в Сонгай-Колоке. Затем встал и прошелся, засунув руки в карманы.

— Взгляни на дело вот с какой стороны. Ты прекрасный ученый, по крайней мере имеешь степень доктора философии в какой-нибудь непроходимо запутанной области. Но в бытность студентом был идеалистом и, решив послужить стране, попросился в ЦРУ. Тебя с готовностью взяли. Прошло десять лет, и ты уже не тот наивный студент. Твои ровесники, работающие в колледже, получают вдвое больше тебя и с удовольствием тратят деньги. Сокурсники, которые в институте были на двадцать процентов тупее тебя, выбились в люди — они капитаны в своих областях, миллионеры технообщества. Некоторые уже несколько раз поменяли место работы. Им не нужно оглядываться на то, что они делают, и предупреждать жен, что в любой момент может поступить приказ сверху, придется собирать чемоданы и терять пять-шесть лет жизни в какой-нибудь дыре, вроде Сонгай-Колока. Не надо мучиться и каждые полгода проходить проверки на детекторе лжи, выборочные тесты на наркотики и терпеть электронное подслушивание. А ты, поступив в контору, попал в ловушку. Надежда на повышение — единственное средство выбраться из мешающей жить западни. Карьера шпиона почти то же самое, что карьера военного: для продвижения необходима большая война. После одиннадцатого сентября получить повышение в ЦРУ можно единственным способом — поймать несколько боевиков «Аль-Каиды». Скажи, какое впечатление произвели на тебя ребята, которые шныряли вокруг квартиры Митча Тернера?

Как всегда, шеф играючи продемонстрировал стратегический талант, превосходство ума и энциклопедическое понимание человеческих слабостей во всех их обличьях.

— Старший, по фамилии Хадсон, именно то, что вы описали, — признал я.

— Среднего возраста, полон разочарования, страстно желает повышения, до смерти устал от рутины мелких шпионских делишек, недоумевает, какого черта его занесло в третий мир, хотя на этом этапе карьеры он рассчитывал сидеть за большим красивым столом в Вашингтоне, и морально износился?

— Да. — В данный момент я счел неуместным упоминать о неземном происхождении Хадсона.

— А другой?

— Типичный социально незрелый фаранг мужского пола с большими замашками, но то и дело попадающий в слоновьи ямы. — Не имело смысла распинаться о предыдущих воплощениях бедолаги; трудно себе представить, насколько прозаичными могут быть наши прошлые жизни. Подобно многим из таких, как мы, особей, Брайт более тысячи лет влачил существование стадного млекопитающего и с честью погибал во всех известных в истории сражениях. Его душу не посещало сомнение вплоть до того момента, когда он, лишившись рук и ног и умирая в Дананге, ^[43]не задал себе немыслимый ранее вопрос: «А меня не обманули?»

— М-м-м… — просветлел Викорн. — Главная слабость Запада заключается в том, что ему нечем вдохновить людей верность, кроме богатства. Но что есть богатство? Еще одна стиральная машина, автомобиль больше прежнего, дом красивее того, что был раньше? Запад — не что иное, как гигантский супермаркет. Но разве найдутся люди, готовые умереть за супермаркет? — Полковник вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами. — Все дело в том, чтобы проявлять осмотрительность. — Он повторил свой непристойный жест, будто ловил рыбу, и улыбнулся.

Я справился о Леке и выяснил, что он сказался на два дня больным. Никто не знал, где парень находится. Я позвонил Фатиме, но и она понятия не имела, где может находиться наш перерожденец.

— Не пора ли нам встревожиться? — спросил я.

— Голубчик, — ответила она, — его час настал. Мне пришлось выкинуть птенца из уютного гнездышка. Полетит он или нет? Тут не существует никаких правил. Если выживет, то вернется. Теперь ему без меня не обойтись.

— Ты даже не удосужилась выяснить, куда он подевался?

— Не будь ребенком, дорогуша.

Ночью Чанья вновь явилась мне во сне. Искусственное озеро из тех, что есть только в Раджастане: ^[44]абсолютно правильный прямоугольник и в центре — плавающий на белом плоту храм. На берегу шеренга несчастных юношей. Пилигримов перевозят на остров для беседы с буддийским монахом. Когда подошла моя очередь, я обнаружил, что не могу смотреть святому в глаза. Моя рука сжала фотографию Чаньи, и я в поту проснулся.

Сон меня потряс. Я понял, что не отдавал себе отчета, как сильно ее хочу. Теперь предстоит пройти через муку, которая кажется забавной, но лишь тогда, когда касается других. Терпеть насмешки Викорна — одно дело, но совершенно иное — сознавать, что соперник тебя опередил. Но я все же потянул пару часов, прежде чем открыл мобильник и, пробежавшись по списку имен, дошел до буквы «Ч».

— Это ты, Сончай? — Чанья произнесла слова тем сладостным тоном, от которого ее хотелось убить, когда она разговаривала так с другими.

— Хотел узнать, как поживаешь.

— Неужели? Ты прочитал мой дневник?

— Да, — ответил я хриплым шепотом.

— Полагаю, ничего интересного. Просто решила, что тебе лучше узнать, что к чему, на случай если…

— Конечно. Я все понимаю. Но осталась еще пара вещей — мы могли бы встретиться?

— Пара вещей? Например?

— Не хочу говорить по телефону.

— Считаешь, нас могут подслушивать? Неужели все зашло так далеко?

— Как знать, не исключено.

— Что ты предлагаешь?

— Может, мы могли бы перекусить?

Не жди, фаранг, я не собираюсь тебе рассказывать, что произошло за ужином. Признаюсь только в одном: я вел себя как жалкий, неуклюжий, комплексующий придурок (недаром во всех основных космологиях любовь — женщина и превращает мужчин в шутов). Зато копченый окунь оказался превосходным, австралийское белое вино — выше всяких похвал, а обычный легкий поцелуй на прощание в губы — лучше того и другого. Даже если раньше Чанья и не подозревала, что я потерял рассудок, то сейчас в этом нисколько не сомневается. С твоего позволения, на этом остановлюсь. Я посчитал проявлением космической милости, что она теперь не работает. И, разумеется, ни словом не обмолвился о своем сне.

Было около десяти вечера, когда я вернулся в «Клуб пожилых мужчин», где заправляла мать. Ее самой нигде не было видно, но многие клиенты морщили от отвращения носы.

Я пошел на запах и обнаружил Нонг в закрытой части двора. Увидев меня, она быстро спрятала руки за спину, но было поздно.

— Надо же, я считал, что ты на диете.

— Так и есть. Моя диета включает фрукты.

— Но мне кажется, не всякие. Скажем, цитрусовые или нечто в этом роде. Ты только несколько дней назад ела яблоки.

— Фрукт — он и есть фрукт. Какая разница?

Решил проявить хитрость и приблизился к матери с радостной улыбкой на лице. Нонг, конечно, что-то заподозрила, но тем не менее ответила поцелуем, когда я по-сыновьи любяще чмокнул ее в щеку. И не успела перехватить мою левую руку — я вырвал у нее пахучий желтый ком.

— Вор!

Я с наслаждением жевал. Ах этот дуриан ^[45]— фаранг, тебе не понять его меланхолической гнилостности, всепроникающей чувственной тягучести, обнаженной, бесстыдной, грубой, первозданной остроты, его победоносного болезненного очарования. Нет, для этого надо прожить здесь полжизни.

— Это самый калорийный в мире фрукт. Какую бы диету тебе ни прописал твой фаранг, он и понятия не имеет, что такое дуриан.

— Пришло электронное сообщение, — с оттенком облегчения проговорила Нонг. — Он задерживается по крайней мере на неделю. Из-за судебного процесса должен оставаться в Штатах.

Да простит меня Будда! Супермен совершенно выпал из моей памяти. Я бросился к компьютеру и открыл электронную почту.

Мои дорогие Нонг и Сончай. Чрезвычайно жаль, но я вынужден задержаться. Только что мне пришло извещение из апелляционного суда — в течение следующих нескольких дней будет заслушано одно из трех моих самых важных дел. Я представляю крупнейшего клиента нашей фирмы и никак не могу отлучиться. Приеду, как только все кончится. Уверяю, это будет довольно скоро. Чемодан не распаковываю и, как только процесс завершится, прямо из конторы брошусь в аэропорт. Сгораю от нетерпения увидеть вас обоих. Господи, Нонг, Господи! Сончай, я тебя тоже люблю, хоть мы никогда не встречались.

Я еще размышлял над его письмом (почему он говорит, что любит меня, но при этом добавляет «тоже»), когда все замерли, потому что в бар вошли два незнакомца.

Хотя незнакомцы — сказано сильно. Ведь американское общество состоит из племен, согласны? Появление этих двоих возымело на наших старикашек в баре такое же действие, будто пара шайеннов вышла из чащи на прогалину и наткнулась на компанию пирующих кроу. ^[46]Хадсон и Брайт и наши клиенты одновременно насторожились. Хадсон мрачно отвернулся от морщинистых хиппи и посмотрел мне в глаза.

— Привет, детектив! Помните нас? — Он произносил слова, почти не шевеля губами, все такой же — сухопарый, суровый, начеку.

— Сонгай-Колок. В тот раз вы были бизнесменами.

— А вы — лицом, постоянно проживающим в США с «зеленой картой». Но давайте перейдем к делу. Догадываетесь, почему мы пришли?

Не говоря ни слова, я провел их в глубину бара. Хадсон при этом морщил нос, а Брайт откровенно фыркал (мол, если и существует особая вонь третьего мира, то вот она, понюхайте).

— Мама, это два агента ЦРУ, с которыми я познакомился в Сонгай-Колоке, где они притворялись бизнесменами телекоммуникационной индустрии, — объяснил я по-тайски.

Не помню, фаранг, упоминал я или нет, однако в нашем примитивном обществе все еще не забыли, как вести себя учтиво. Мое представление Нонг восприняла как сигнал, что эти два человека занимают в пирамиде место выше, чем она. Мать встала и церемонно поклонилась гостям. Хадсон, наверное, пожалел, что на нем нет шляпы — приподнять в соответствии с кодексом джентльмена. А Брайт стал лихорадочно соображать, как поклониться по-тайски, но оставил свою затею.

— Хочешь сказать, они лгали? — переспросила Нонг, по-прежнему вежливо улыбаясь.

— Ложь — их профессия. Они — шпионы.

— Как отвратительно! — Учтивый кивок Хадсону. — Шпионы понимают по-тайски?

— Ни слова.

Вся сияя, она ответила на приветствие Брайта.

— Полковник в курсе? Нам не следует вышвырнуть их вон?

— Помилосердствуй, мама. Это было бы ошибкой. ЦРУ — могучая организация.

— Мне не понравилось, как тот молодой кривил нос на мой дуриан. Если не прекратит, выгоню на свой страх и риск. — Мать обратилась к американцам по-английски: — Присаживайтесь, господа. Мой дом — ваш дом.

Я видел, что Брайту показалось небезопасным садиться в месте, где запах буквально сшибает с ног, но он отважно подвинул к себе стул, и Хадсон последовал его примеру. Старший из американцев сразу же отметил, что оказался в обществе привлекательной тайки примерно его возраста. (Не горько ли, что в следующей жизни ему предстоит возродиться учтивым и обходительным кавалером миловидной азиатки? Уж не Нонг ли?)

— Старший на тебя запал.

— Хочешь, чтобы я его соблазнила и выведала, что ему известно?

— Ты же отошла от дел.

— Младший воображает из себя черт знает кого. Может, подпустим к нему девчонку? Думаю, парень сникнет, когда мы ему покажем видеозапись, где он без штанов.

Я изобразил на лице сыновний восторг.

— Неплохая мысль. Тайник в десятой комнате действует?

— Несмотря на твои пуританские возражения.

Пояснительная заметка: дражайшая Нонг не может мне простить, что я хотел отказать компании, которая за поминутную плату транслирует в Интернет порно, но при этом не предупреждает актеров о съемках. То есть они даже ни о чем не подозревают. В комнате спрятана цифровая камера, и в нужный момент ее можно включить и выключить на расстоянии.

— Кто ему подойдет? Можешь дать его психологический портрет?

— Легко возбуждается, неплохой исполнитель, но без воображения, если требуется, способен выдержать процесс до двадцати минут, на финишной прямой припускает вовсю, гордится своими победами, возмущается, если женщина не испытывает оргазма. Покорная нам не подойдет. От такой он вообще будет лопаться от презрения к другим. Нужна умная и тонкая, способная свести его с ума. «Надеюсь, дорогой, ты еще придешь? Я так возбуждаюсь, когда не кончаю. Приготовить тебе „виагры“ к следующему разу?» Может быть, Нат?

— Нат?

— Очень взбалмошна, но талантом обладает. В определенном настроении может отлично себя проявить. Посмотрю, нет ли ее поблизости. — И по-английски: — Извините, господа, мне необходимо вернуться к работе.

— Откроем карты, — начал Хадсон ровным, ничего не выражающим тоном, как только мать ушла. — Вы располагаете информацией об исчезновении некоего Митча Тернера. Мы считаем, что его убили в отеле неподалеку отсюда. Также полагаем, что в это время с ним находилась одна из ваших работниц. — Он покосился на Брайта: — Я ничего не пропустил?

Младший из цэрэушников внимательно посмотрел мне в глаза (хотел, чтобы я точно уяснил все, что говорится).

— Мы — американцы на войне и не бросаем убитых на поле сражения, вот так. Все очень просто. Мы так не поступаем. Поэтому в интересах всех прекратить молоть чепуху, покончить… э-э-э… со всякими легендами и таинственностью и начать сотрудничать, чтобы предать преступника правосудию. Потому что, так или иначе, мы все равно докопаемся до истины. — Уголком глаза я заметил, что Хадсон непроизвольно поморщился. — Надеюсь, детектив, вы поняли, что я сказал.

Когда появилась Нат, я, человек третьего мира, уже был полностью во власти страха и почтительного благоговения. Девушка спросила, не желает ли кто-нибудь выпить. Брайт не оценил открывающихся перспектив и тем же суровым тоном бросил:

— Воды. — Затем скользнул по девушке взглядом. На ней было белое платье из хлопка до колен относительно скромного покроя, но зато довольно прозрачное, и, судя по всему, под ним ничего не было. Американец не раздевал ее глазами, но трудно было оставить без внимания приятный контраст белоснежной ткани и гладких, смуглых ног и плеч. Первый контакт есть!

— Если можно, колы, — попросил довольно вежливо Хадсон. Мне показалось, что он надеется на возвращение Нонг.

Я дал знак Нат, и она изящно поклонилась американцам. Брайт продолжал бороться с наваждением и, одержав победу, бросил:

— Мы ждем, чтобы детектив подтвердил, что согласие достигнуто.

— По какому вопросу? — улыбнулся я.

— В самом деле, — подхватил Хадсон. — Ты меня немного запутал. О чем мы здесь договариваемся? — Почему-то показалось, что эти два напарника не получают удовлетворения от своего вполне плодотворного сотрудничества.

Брайт стал — как бы это точнее описать? — ярко-красным.

— Я просто пытаюсь…

— Вижу, что пытаешься сделать. Таиланд — судя по всему, наш самый главный союзник в этой части света. Если президент вознамерился угробить международные связи с дружественными странами, это его дело. Но ты не президент. — Он хотел сказать что-то еще, но передумал. Я ждал, что Брайт взорвется, может быть, даже пристрелит Хадсона из «магнума», но вместо этого на его лице появилось выражение детской обиды. Старший слегка подался вперед, добродушно подсмотрел на меня и даже придал взгляду немного просительный оттенок. — Послушайте, детектив, вы, вероятно, знаете, что могло произойти. Знаете, кто мы такие, почему здесь? Да потому что наша организация не успокоится, пока исчезновение Митча Тернера не найдет объяснения. До тех пор никто не вправе давать официальную оценку событиям: была ли это акция международного терроризма, домашнее насилие, обернувшееся бедой хулиганство или что-то иное. Понимаете, куда я клоню? Если что-то произошло между Тернером и одной из ваших девушек, чего только в жизни не бывает, не исключено, что имеются смягчающие обстоятельства, в конце концов, он был здоровым, сильным парнем. По нашим подсчетам, Митч исчез в субботу вечером, и мы располагаем данными о его чрезвычайно низкой сопротивляемости спиртному… а вообще в это время он не должен был находиться в Бангкоке — догоняете, что я хочу сказать? Если будут основания смягчить обвинение, даже согласиться со ссылкой обвиняемого на необходимую самооборону, у нас найдутся способы заставить прокурора прислушаться к вашему мнению. Необходимо выяснить, что к чему. Американцы обладают конкретным складом ума. Мы не можем оставить дело нерешенным, взять и поставить штамп «Закрыто за отсутствием улик», тем более когда идет война, тем более если дело касается такого человека, как Митч Тернер. Мы бы хотели, чтобы вы нам помогли. Пожалуйста.

Вернулась Нат с водой. Наклоняясь наполнить стакан Хадсона, она продемонстрировала Брайту б о льшую часть нижней половины тела, а тот после выволочки старшего товарища созрел для того, чтобы расслабиться. Американец поймал себя на том, что пялится на ее ноги, поднял глаза, встретился с Нат взглядом и снова вспыхнул. Есть второй контакт.

— Понимаю, — проговорил я, размышляя, как себя повести. Ситуация требовала мастерства Викорна. А что мог сделать несостоявшийся монах? Хоть бы знать, во что мы играем: в трехмерные шахматы или в банальный покер. — Дело в том, что я этим делом не занимаюсь.

Но Хадсон меня не слушал, он тоже развлекался. Этот человек оказался очень не глуп, и от него не укрылись старания Нат. Мы оба с клиническим интересом наблюдали, как она прильнула к Брайту, наполняя его стакан. В ее манере не было ничего похожего на флирт, однако воду девушка лила чрезвычайно медленно. Во дворе под яркими фонарями, не забранными в плафоны, стоял жаркий вечер. Все немилосердно потели. А она продолжала свое дело, и холодная вода падала чуть ли не каплями, стакан запотевал, и стекло становилось матовым. Казалось, этот момент никогда не кончится. Нат не знала жалости, и Брайту пришлось сосредоточить взгляд на стакане, чтобы не коситься на упругие смуглые груди рядом со своим лицом. Когда она закончила, бедняга стрельнул глазами вверх и хрипло пробормотал «спасибо». Нат с серьезным выражением лица изящно поклонилась. Есть третий контакт!

Вот что, фаранг, готов поставить Уолл-стрит против тайского манго, что он сюда вернется. Если не по какой-либо иной причине, то хотя бы для того, чтобы разыграть карту возмужалой юности против начальственного волюнтаризма Хадсона, который унизил его своим замечанием, и таким образом потешить самолюбие. Хадсон тоже так считал. И отвернулся, наполовину удивленный, наполовину возмущенный (какого черта ему прислали мальчишку?). Ждал, что скажу я. Я молчал. Вздох.

— Ну хорошо, а кто этим занимается? Полковник Викорн? Много о нем наслышаны. Не могу сказать, что у него репутация честного полицейского.

— Проходимец, — добавил Брайт, отворачиваясь от начальника.

Я состроил покорную гримасу:

— Прикажете доложить ему, что желаете заключить с ним договор?

Брайт не мог решить: то ли я смеюсь, то ли не вполне владею английским. И разрывался между гневом и презрением, склоняясь больше к презрению. А Хадсон скрыл реакцию покашливанием.

— Да, скажите, что мы хотим поговорить. Не сомневаюсь, к чему-нибудь придем. Было бы очень любезно, если бы нам предоставили возможность пообщаться с человеком, который последним видел Митча Тернера живым. Мы были бы чрезвычайно благодарны.

Оба допили воду в несколько глотков, встали и откланялись. Я проводил их через клуб до выхода и не сводил с Брайта глаз. Так и есть — зацепило: он ведь наверняка приказал себе не смотреть в зал, но не удержался и быстро обвел его взглядом. Нат, разумеется, там не оказалось.

Как только американцы отъехали на такси, я тут же позвонил Викорну. Полковник целую минуту молчал, затем спросил:

— Что подсказывает тебе инстинкт?

— Они — индейцы, мы — ковбои. Им хочется заключить с нами договор, и чтобы мы привели на встречу Чанью.

Викорн кашлянул.

— Скажи, пусть приходят завтра вечером в бар. Мы закроем его на все время, пока будет продолжаться встреча.

— Чанья будет присутствовать?

— Не знаю.

Среди ночи зазвонил мобильный: наконец проявился Лек. Несчастный голос (парень говорил так, словно совсем умирал):

— Вы должны мне помочь.

Парк Лумпхини (названный в честь места, где родился Будда) представляет собой вот что: это любовь за самые малые деньги, но зато, как принято считать, процент зараженных СПИДом доходит до шестидесяти. В темноте возятся на скамейках, со всех сторон доносятся сдавленные стоны и шепот, шорох больших животных в горячей траве. Энергия (как говорят, очень привлекательная) жгучего сплава секса и смерти. Я попал в этот тропический сад за полночь, и пришлось позвонить по сотовому, чтобы установить точное место нахождения Лека. Он стоял в одиночестве у искусственного озера и смотрел на отражение луны в воде. Я тронул его за плечо, и мне показалось, что тело напарника окоченело.

— Она велела прийти сюда, — прошептал перерожденец, немного помолчав. — Сказала, будто я должен увидеть все в самом худшем свете.

— Фатима права. Именно так должна была поступить хорошая старшая сестра.

— Мне страшно. Я совершенно убит.

— Она тебя испытывает. Необходимо, чтобы ты увидел худшее до того, как сделаешь решительный шаг. И был уверен, что не кончишь жизнь в этом месте.

— Здесь половина шлюх — трансвеститы, — едва слышно побормотал он. — Они потеряли все, даже человеческий облик. Превратились в… существа. Прозябают на скамейках — ждут клиентов. Похожи на голодных демонов. Некоторые из них увечные. Обслуживают водителей такси.

— Что конкретно тебе сказала Фатима?

— Сказала, что поможет мне, но только в том случае, если я изопью полную чашу горечи. Сказала, будто у трансвеститов пугающий путь. Только Будда и они видят мир таким, каков он есть. Сказала, что я должен стать твердым, как сталь, и податливым, как воздух. — Я обнял его, и парнишка разразился рыданиями. — Не думаю, что во мне есть сила, только желание танцевать.

— Полагаешь, танцевать — это просто?

Лек посмотрел на меня большими глазами:

— Спасибо, что пришли. Я испытал минуту слабости. Останусь здесь еще на некоторое время. Мне необходимо увидеть все до последнего. Ведь так?

— Так. — Мне нечего было ему сказать.

«Клуб пожилых мужчин» при обычных обстоятельствах — вовсе не то место, где следует проводить серьезные переговоры, но ничего лучшего мы предложить не могли. Агенты ЦРУ находились в стране нелегально, у них не было своего помещения, в гостиничный номер никто бы не пошел, и полицейский участок Восьмого района тоже не идеальный выбор. Я присутствовал только потому, что полковнику Викорну требовался переводчик, на скромность которого он мог положиться. А Чанью пригласили только для того, чтобы она имела возможность доказать, что не совершала преступления. Накануне они с Викорном провели целый день, запершись в его кабинете. Мать находилась здесь, потому что это был ее клуб и она не собиралась упустить такой шанс.

Хотя Хадсон и Брайт много раз до этого читали показания Чаньи, они и теперь не преминули углубиться в продиктованный Викорном и записанный мною текст. У них был перевод документа на английский язык и оригинал на тайском. Оба одновременно оторвали глаза от листа, но первым заговорил молодой и по-свирепому энергичный Брайт. Меня удивило, что он обратился ко мне не как к официальному переводчику, а стал интересоваться моими скромными способностями писаря.

— Детектив, вы присутствовали в тот момент, когда были даны эти показания?

— Да.

— Вы зафиксировали показания на бумаге?

— Да.

— Полковник Викорн при этом присутствовал?

— Да.

— Здесь записаны подлинные слова мисс Чаньи Понгчит, она сказала именно это?

— Разумеется.

— Вы можете что-нибудь добавить?

— Нет. Не забывайте…

Он властно махнул рукой:

— Все знаю: это Бангкок, такие вещи здесь время от времени случаются. Давайте перейдем к делу, детектив. — Младший американец подался вперед и при этом раздвинул ноги — видимо, того требовали его великолепные яйца. — Вы когда-нибудь вступали в половую связь?

Недоуменная пауза.

— Иногда выпадает удача.

— А выпадала удача проделывать это сзади? Сейчас не будем спорить, какая часть женского тела соблазнительнее. Сосредоточимся просто на позе.

Чанья, скрывая усмешку, сидела с непроницаемым лицом, мать нахмурилась, посмотрела на меня и перевела взгляд на Викорна. Кажется, она первая поняла, куда дует ветер. Полковник не понимал ни слова.

— Случалось. Но не могу сказать, что мое предпочтение…

Новый властный взмах рукой.

— Избавьте нас от комментариев, детектив. Скажите вот что: когда вам выпадала удача заниматься сексом подобным образом, вы замечали, что ваши бедра находятся в непосредственной близости от дамского зада? Грубо говоря, если ваш член не двух футов длины, то во время проникновения вы постоянно прижимаетесь к женщине.

Мое сердце оборвалось, мать раздраженно отвернулась: она недоумевала, как полковник и я (ее плоть и кровь) могли совершить подобный промах. Только Чанья оставалась безмятежной. По требованию Викорна я перевел содержание допроса. К моему изумлению, босс тоже ничуть не встревожился и отвечал с покровительственной улыбкой. Должен добавить, что с первой минуты появления американцев он безупречно, до тонкостей вошел в образ копа третьего мира, каким его представляют фаранги, — сбитого с толку, некомпетентного, продажного, совсем неумного, смутно понимающего, что происходит, и давно упустившего нить разговора. Вот только две гениальные детали — легкое подрагивание левой руки и полупустая бутылка виски «Меконг» рядом, на столе. Утром полковник не побрился, и седая щетина прекрасно отражала свет. Несколько искусных мазков, и перевоплощение мастера свершилось. Тем более впечатляющее, если вспомнить, что в реальной жизни Викорн был именно таким: копом-проходимцем из третьего мира, только совершенно иного уровня. Сыграть свою противоположность сумеет каждый дурак, а вот изобразить характер, лишь в нюансах отличающийся от твоего собственного, — для этого, по моему скромному суждению, необходимо обладать истинным талантом. Брайт с подчеркнутым презрением не обращал на него внимания. Мы оправдали его ожидания. А вот мимика Хадсона до сих пор ничего не выдавала. Брайт упорно пер вперед, его голос победно летел вверх и дошел до визга.

— Любая женщина, обладай она хоть силой штангиста, не сумеет из этого положения отсечь член, потому что сначала ей пришлось бы основательно врубиться в ногу. — Для наглядности, чтобы до нас окончательно дошло, он поднялся, свернул показания Чаньи наподобие ножа, нагнулся вперед и пару раз взмахнул за собой бумагой. — Совершенно безопасная поза. Мужчине нечего опасаться за свое достоинство, даже если в руках у женщины самурайский меч. — Младший американец победно улыбнулся и сел.

Я перевел Викорну. Тот наблюдал за представлением с искорками в глазах, а затем, ко всеобщему, кроме Чаньи, удивлению, разразился хохотом и несколько раз неловко хлопнул в ладоши. Брайт был несказанно поражен.

— Пожалуйста, скажи нашим американским коллегам, что я считаю их очень умными, — приказал полковник. Его левая рука дрожала, когда он тянулся к бутылке виски. В этот момент Хадсон наконец проявил интерес к моему боссу и несколько мгновений внимательно за ним наблюдал. — Не сомневаюсь, что они тут же, после первого прочтения заметили несуразицу. — Глоток из стакана, в тряских руках он ходил ходуном. — О чем мы только думали, когда городили такие дилетантские показания? Неужели надеялись обмануть сотрудников ЦРУ?

Я перевел. Брайт растерялся и посмотрел на Хадсона. Тот не сводил глаз с Викорна.

— Но куда нам было деваться, господа? — Полковник беспомощно поднял руки. Немощный старик, столкнувшийся с непосильной задачей. — Чанья, дорогая, расскажи, что произошло на самом деле.

Чанья кротко посмотрела на меня:

— Мне говорить по-английски или по-тайски? Я достаточно хорошо владею языком.

Меня не предупредили о таком развитии событий, и я не знал, как следует отвечать, но наконец натянуто сказал:

— Твой английский превосходен.

Чанья улыбнулась, а я отругал себя за то, что растаял и улыбнулся в ответ. Она стала говорить по-тайски, пришлось переводить.

— Я давно хотела рассказать, что случилось на самом деле, но мне были даны строгие инструкции по соображениям безопасности держать рот на замке.

— Все именно так, — подтвердил Викорн.

— Как только мы вышли из бара, Митч понял, что за нами следят.

Не успел я перевести, как Брайт, обхватив голову руками, сокрушенно замотал ею:

— О нет, только не это! Неужели двое мужчин с длинными черными бородами?

— Заткнись, — оборвал его Хадсон и кивнул Чанье, чтобы та продолжала.

— В тот момент я не разглядела черных бород, их видел только Митч. Он сказал, что за ним следили и раньше, в Сонгай-Колоке, и не сомневался, что его легенда раскрыта, и муфтий принял решение.

— Вот уж не думал, что они способны решиться…

— Ты заткнешься или нет? — бросил Хадсон. Брайт ответил взглядом «Я с тобой посчитаюсь».

— Мы подумали было бежать, но Митч сказал, что это бесполезно. Самое неприятное случилось бы, застигни нас преследователи на улице. Он считал, будто в гостиничном номере сумеет с ними справиться. — Брайт недоверчиво смотрел на Чанью и, схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону, разыгрывал великую драму.

Хадсон посмотрел на Чанью и оборвал ее рассказ:

— Довольно, мне ясна картина. Они ворвались в комнату, имея при себе по крайней мере один нож, исполосовали Тернера и отрезали его член. Вы ввязались в драку, но вас никто не собирался убивать. И вы хоть и были залиты кровью, но остались невредимы. Это все очевидно. Но за каким дьяволом понадобилось фальсифицировать признание?

Я перевел Викорну, и он взялся ответить сам:

— Вспомните, господа, что ваше правительство заявило по поводу опасности со стороны исламских фанатиков в Таиланде. И как это отразилось на потоке туристов в нашу страну. Ситуация еще больше усложнилась бы, стань всем известно о зверствах террористов в самом Бангкоке. Не в моей компетенции решать такие вещи — здесь нужен иной уровень, вплоть до министра обороны.

Хадсон вздохнул:

— Хотите сказать, что вам дали указание сочинить легенду?

— Да. Другого ждать не приходилось. Все дело держалось на показаниях шлюхи.

Пауза.

— Это все, что у вас есть?

— Еще нож. Орудие убийства.

У Брайтона отвалилась челюсть, зато Хадсон лишь слегка растянул губы:

— Хорошо. Мы как раз собирались об этом спросить. Он у вас с собой?

— В холодильнике. — Чанья принесла тщательно упакованный в пластиковый пакет нож. Хадсон поднес его к свету и, как мне показалось, сдерживая улыбку, передал Брайту. Тот покачал головой и вернул пакет.

— Все равно не верю. Ну нашли несколько прилипших к лезвию курчавых черных волосков. Что это доказывает?

Хадсон повернулся к Чанье:

— Продолжайте.

— Митч сражался с большой отвагой. И даже в какой-то момент сумел отнять у них нож.

— Неужели?

— Да. И когда один из них попытался его отобрать, он отсек у бородатого два пальца. Только после этого нападавшие вновь овладели ножом.

Улыбка исчезла с лица Хадсона. Он иначе посмотрел на Чанью:

— Пальцы, разумеется, сохранили? Случайно, не в холодильнике?

Девушка встала из-за стола и вскоре вернулась с другим пластиковым пакетом. Брайт пытался понять, что у начальника на уме, но тот сохранял непроницаемый вид и, бросив взгляд на замороженные пальцы, отдал пакет подчиненному.

— Мы отправили нож и пальцы в лабораторию, и там подтвердили, что отпечатки на лезвии оставлены именно этими пальцами.

— Нисколько в этом не сомневался.

— Хорошо, — снова встрепенулся Брайт, — пусть они обнаружили отпечатки пальцев и несколько волосков черной бороды. И что из того?

На этот раз Хадсону оказалось достаточно просто посмотреть на подчиненного. События приняли неожиданный оборот, и Брайт уже не упорствовал в своем цинизме. Закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Действуй, умник, только не оступись, иначе тебя закопают.

Хадсон поднялся и дал мне знак следовать за ним в бар.

— Пожалуйста, попросите полковника присоединиться к нам, — прошептал он.

Я поманил Викорна, который в этот момент наливал себе очередной стакан виски. Полковник подошел и, перегнувшись вперед, отставил назад корму (проклятый радикулит).

— Задайте боссу один-единственный вопрос. Если бы ему пришлось поставить на то, что содержащаяся в этих пальцах и волосах ДНК соответствует образцу, который имеется в базе данных ЦРУ и принадлежит известному террористу, возможно, недавно умершему, сколько он не пожалел бы? Это на тот случай, если бы я открыл тотализатор.

— Три миллиона долларов, монетка к монетке, — оживился Викорн, забывая про боль в спине. — Спорим?

— Нет, — процедил цэрэушник. — У нас не хватит наличности. Тем более нет желания ставить на явный проигрыш. — Он неожиданно дружески мне кивнул.

— Что собираетесь делать со своим коллегой? — спросил я как можно вежливее.

Хадсон не ответил, только слегка изменилось выражение его лица. Я не специалист в шифровальном деле, но мне показалось, что его мимику можно перевести на разговорный язык следующим образом: «Брайт ведь тоже не горит желанием всю оставшуюся жизнь бегать по заданиям».

Я вполголоса продолжал:

— Видеопленка может помочь?

Истинный профессионал, он моментально понял, что я имел в виду, и покачал головой:

— Придержите про запас.

— Но как парень выкладывается на финишной прямой! — заметил я, все еще под впечатлением оттого, насколько глубоко разбирается мать в мужских страстях.

Губы Хадсона растянулись в едва заметной улыбке, но корпоративная дисциплина заставила его посерьезнеть.

— Она определила с одного взгляда?

У меня возникло ощущение, что американец еще вернется.

— Что ж, — продолжал он громче, кивнув Брайту, чтобы тот поднимался, — мы определенно не имеем права игнорировать такую улику. Тем более что американское правительство не хотело бы, чтобы Таиланд понес экономический ущерб, если подобные сведения станут широко известны. — Взгляд в сторону Брайта. — Откровенно говоря, для решения данной проблемы потребуется известное время. Дело будут обсуждать наверху, подключат министерство национальной безопасности, доложат объединенному комитету начальников штабов, может быть, самому президенту. Не сомневаюсь, что все заинтересованные организации удостоят его вниманием. — Он улыбнулся. — Надеюсь, благожелательным.

Брайт глубокомысленно кивнул — видимо, быстро сообразил, что к чему, и моментально перестроился. Пожал Чанье руку, назвал ее и мать «мэм» и, направляясь к двери, всячески демонстрировал учтивость и даже приязнь.

Когда они ушли, я набросился на Викорна:

— Вы обвинили мусульман. Это может вызвать войну.

Полковник мотнул головой:

— Когда ты наконец повзрослеешь, Сончай? Я принял во внимание твое чувствительное сердечко и кивнул в сторону индонезийцев. Можешь быть доволен, твои новые друзья из Сонгай-Колока окажутся совершенно ни причем.

Я позвонил Мустафе и стал объяснять, что к чему.

— Но он все-таки обвинил мусульман, — бросил тот и повесил трубку.

На тот случай, если ты еще не понял, фаранг, объясняю: здесь кончается основной сюжет повествования (тот, что связан с придуманной версией гибели Митча Тернера). Однако не стоит расстраиваться — впереди еще кода. ^[47]

Викорн, конечно, не рассчитывал, что в его небылицу поверят, но мы знали специфику работы разведок. Верить — удел мальчиков из церковного хора. В нашем же случае (явно) требовалось нечто пикантное для отвлечения внимания — не дающее возможности сделать вполне конкретные выводы, но в то же время могущее послужить трамплином для продвижения по службе. Не мне тебе рассказывать, фаранг. Ведь это ты придумал правила игры. Я был спокоен за Чанью: лет двадцать, пока в Америке будут перемалывать, что к чему, ей ничего не грозит. Ну не молодец ли Викорн? Иногда он поражает до глубины души.

За этим не последовало никаких событий, зато я был пленен домашней атмосферой, которая благодаря Хадсону и Брайту установилась в клубе.

В первую очередь спасибо Брайту. Нат сообщила матери, а та — мне, что он совсем не плохой малый. Вызов, брошенный Нат его мужественности, пробил в самолюбии американца изрядную брешь, в нее хлынул свет, и наш дорогой Стив предстал перед нами совершенно в ином образе: после соития на третьем свидании разведчик стал другим человеком и признался, что не такой уж он крутой патриот, как показалось на первый взгляд.

— Неужели? — с потрясенным видом воскликнула Нат.

— Не крутой, — подтвердил агент ЦРУ тоном, который свидетельствовал, что очень многие не поверили бы в подобную метаморфозу.

Au contraire, ^[48]как выразился бы мсье Трюфо. Но бедняга вовсе спал с лица после безобразного развода, когда «противная сторона» выступила с безосновательными обвинениями в жестоком с ней обращении, чтобы наложить лапу на дом, машину, банковский счет и пользоваться неограниченным правом опеки над маленькой дочерью и лишь изредка позволять навещать ее в своем присутствии.

Мы наблюдали, как младший из агентов прошел через шизофренический период, когда сам не понимал, нужно ли ему сохранять лицо или нет. А если нужно, то ради кого. Вот и мне приходилось на протяжении одного часа испытывать перемены его настроения; то ерепенился, как задиристый петух, то совершенно сникал. Но я рад сообщить, что потребовалось не больше недели, чтобы вернуть его в человеческое общество, и теперь Брайт каждый вечер ровно в девять является в бар, платит за Нат пеню, затем увлекает ее наверх и девушка, не скупясь на крики, награждает его оргазмом. Мы слышим ее внизу, если выключаем стереосистему. Брайт об этом знает — Хадсон ему говорил, но, избавленный моей страной и нашими женщинами от спеси, появляется после каждого героического спаривания, блистая улыбкой на скуластом нордическом лице. Нат просила меня узнать у Викорна, сколько в наши дни получают американские шпионы.

Но Хадсон, разумеется, совершенно иное дело. Многоуровневый, многоликий человек. Должен скромно признать, что не знаю ни одного азиата, который изо дня в день мог бы так искусно удерживать столбиком друг на друге несколько скользких бильярдных шаров или хотя бы проявил к тому желание. Когда речь заходит о тонкостях душевного онанизма, фаранги не знают себе равных. Старший из двух агентов делал все молча, скрытно, бросая Нонг вызов своим ненавязчивым ухаживанием — таким неприметным, что люди сомневались, было ли между ними что-то и ухаживает ли он за ней вообще. А если я задавал вопрос — интерес для меня не просто теоретический, учитывая скорый приезд супермена, — мать становилась на удивление неприступной. Я считал, что с нее станется воспользоваться Хадсоном, чтобы обрести форму к моменту появления отца, или, наоборот, воспользоваться отцом — в зависимости оттого, в какой форме супермен после стольких лет разлуки. Она еще не возобновила диету, что, может, о чем-то и свидетельствовало, но в момент написания этих строк не поддавалось расшифровке. Нет, для понимания личности Хадсона мать привлекать бесполезно, мне приходится полагаться лишь на то, что удалось разглядеть самому в краткие мгновения, когда он позволял себе терять бдительность. Посмотрим, какие выводы сделаешь ты, фаранг. Итак, он:

1) догадался, о чем идет речь, когда Ван и Пат говорили на своем родном, лаосском, языке;

2) не бросал враждебных и осуждающих взглядов, когда однажды вечером один из наших старикашек нечаянно открыл на стойке полную наркотиков сумку;

3) много раз предпочитал общаться с Викорном без Брайта и переводчика, и у обоих от этого повышалось настроение;

4) пятидесяти шести лет;

5) поступил на работу в ЦРУ в двадцать с небольшим и после окончания академии был направлен в Лаос.

Есть еще шестой пункт. Тихим вечером, когда я с ощущением безнадежности проверял электронную почту — не проявится ли супермен, он склонился над моим плечом:

— Хотите сделку? Я сообщу вам то, что вас интересует, а вы замолвите за меня словечко перед матерью.

— Отстаньте. Я не сводник.

— Извините, но это совсем иное. Я восхищаюсь. Я ее уважаю. Она возродила во мне чувства, которые я считал давно умершими. Ладно, все равно скажу. Неужели вы серьезно полагаете, что Митч Тернер сидел в своем Сонгай-Колоке, плевал в потолок и не вносил никакого вклада вдело нашей славной конторы?

— Я задавал себе этот вопрос.

— Разумеется. Вы же в своем роде первоклассный полицейский. Прикиньте; что общего у всех членов тайного мира? Мы — маниакальные сплетники. А о ком нам сплетничать? Только друг о друге. Допуск к государственным секретам — невероятный геморрой. Трудно себе представить, что за несусветная мура эта так называемая разведка. При современных методах защиты информации и электронной почты человек с допуском Тернера способен узнавать любые мелочи, которые по всей Азии регистрируют наши жучки и агенты. В Непале ограбили американку, в Токио подрался идиот янки, в Шанхае похитили ребенка американских родителей. Все это не имеет отношения к нашей работе, но мелькает на экранах.

— И Тернер читал всю эту муть? Не похоже на него.

— У него не оставалось выбора: просеивание информации являлось частью его задания. Он должен был докладывать, ценна информация или нет. А если ценна, то на сколько звезд. Вот такая тупая рутина; из-за того что требуется специальный допуск, ребята с научными степенями выполняют работу, которая не привлекла бы даже школьника. — Его губы искривила слабая улыбка. — Ну и, конечно, наркотики. С этим вопросом тоже приходится много возиться. В администрации по контролю за соблюдением законов о наркотиках обосновались одни болваны.

Я смотрел на него и не понимал, куда американец клонит. Хадсон придвинулся еще ближе;

— Как вы думаете, чем красотка занималась, пока Митч балдел от кокаина, который она ему приносила? Все, что требовалось, — его пароль входа в систему. Скорее всего Тернер сам назвал цифру, пока был под кайфом. Кокаин такая штука, он способен развязать язык. Мир видится в совершенно иной перспективе — перевернутым на сто восемьдесят градусов. Знаю, о чем говорю: сам испытал нечто подобное. — Я перестал водить мышью. — Она очень, очень умная женщина. Супер по уличным стандартам. Сообразительнее не приходилось встречать. — Агент улыбнулся немного шире. — Замолвите доброе словцо, и я расскажу вам больше.

— Мне все равно.

Хадсон усмехнулся и стиснул мое плечо:

— Вы паршивый врунишка, и поэтому мне нравитесь.

Я воспользовался случаем и задал вопрос, который, как начало казаться, никогда не оставит в покое:

— Имя дон Бури вам что-нибудь говорит?

Его недоуменный вид показался мне вполне естественным, когда он покачал головой.

Тем же вечером, после того как Хадсон ушел и бар почти опустел, со второго этажа спустилась Су, поигрывая сумочкой.

— Не представляешь, что это такое? — спросила она, хотя я был уже одной ногой за порогом, и вынула из сумочки какой-то предмет. От волнения и облегчения я покрылся потом и вернулся в бар — тот самый суперсекретный микрочип-накопитель «Сони»! Вспоминаешь, фаранг? Ты наверняка задавал себе вопрос, куда подевался микрочип, по поводу которого было столько волнений много глав назад. Своего рода, если угодно, дорожный указатель на пути расследования. Поразительная правда такова, что я его потерял и с тех пор не переставал искать. Брайтон и Хадсон при каждой встрече катили на меня бочку: бу-бу-бу, очень типично для третьего мира — полицейский посеял микрочип. А я не признавался из чувства стыда. Перевернул вверх дном весь клуб, и вот он — пожалуйста, на ладони самой ленивой из наших шлюх.

— Клиент так яростно молотил меня в пятой комнате, что мне пришлось вцепиться в матрас, и эта штука оттуда выпала. Я подумала, может, это вибратор, только не работает.

— Нет, не вибратор, — ответил я.

— Тогда что же?

— Микрочип.

— О!

Су прижималась ко мне, пока я подключал его к компьютеру и, затаив дыхание, щелкал мышью. Мы удивленно переглянулись.

— Это же мужская задница, — объяснила она, полагаясь на свой богатый опыт.

— Вижу.

— Вполне мускулистая — отличное тело. А что это за зеленые линии?

— Похоже на координатную сетку.

Я щелкал и щелкал мышью, но на чипе, кроме задницы, ничего не оказалось.

Однажды ночью, после того как в два часа пробил сигнал отбоя и бар опустел, мы с Хадсоном остались одни. Американец набрался сильнее, чем обычно, но еще держался. И, сидя за стойкой, заговорил, словно продолжая беседу с самим собой:

— Свобода? Что это за «БЭНД-эйд» ^[49]на все случаи жизни? — Умоляющий взгляд. — Я хочу спросить: что же такое мы продаем? Деньги — государственная религия Запада. Мы молимся им каждую минуту, пока бодрствуем, и хотим добиться того, чтобы всякое человеческое существо на Земле стояло вместе с нами на коленях. Все наши войны — религиозные. — Он помолчал. — Хотел бы знать, почему в моем возрасте я до сих пор здесь? Всего в нескольких сотнях миль от места, где находился тридцать лет назад, — от Лаоса. Никакого личного продвижения: в материальном плане — ноль, по служебной лестнице — совсем ерунда, в романтических отношениях не преуспел, даже географически застрял в той же точке. Почему до сих пор торчу здесь?

Я пожал плечами.

— Та же причина, что у других ребят, которые не в состоянии вернуться. По всей Азии разбросаны застрявшие американцы. Потому что мы просто не можем вернуться домой. Когда мы смотрим в глаза ваших людей, то видим — назовите это как угодно — душу? Человеческое сознание до точки его распада? Нечто святое, что мы, фаранги, обычно вырезаем, словно миндалины, назначение которых нам непонятно. Может быть, это ваш чертов буддизм. Но что-то мы видим. А теперь скажите мне, детектив: когда вы смотрите в глаза фарангов, что-нибудь замечаете?

Я замялся, и он хихикнул:

— Так я и думал.

Через три дня после этого разговора все изменилось. Вечером Хадсон и Брайт явились в бар помрачневшие. Заказали пару бутылок пива, ушли за столик в самом углу и там шептались. Затем Хадсон подошел к стойке и выложил новости;

— Хитрость вашего полковника удалась на славу. Наверное, он у вас гений. Что ж, поглядим. К нам направляют босса.

Меня вызвали в полицейский участок. Я ехал на заднем сиденье мототакси и слушал Пайсита, который вступил на тропу войны с голливудской кинозвездой, возглавившей кампанию за закрытие фабрики на севере Таиланда, потому что там использовался труд несовершеннолетних детей. Она надавила на розничных торговцев спортивной одеждой, те отказались от заказов, и это привело к остановке предприятия. Теперь из-за потери заработков на фабрике родителям новоиспеченных несовершеннолетних безработных приходится продавать своих дочерей в сексуальное рабство в Малайзию.

«Если у кого-нибудь имеется информация, каким именно образом темпоритм английского языка влияет на его носителей, и они становятся такими фарисейски самоуверенными, или если кто-то разбирается в психопатологии подобных акций в целом, немедленно звоните, звоните, звоните!»

У полицейского участка я снял наушники. В голосе Викорна, когда он рассказывал о своей вчерашней встрече, слушалось нечто особенное. Прибыл еще один сотрудник ЦРУ, на этот раз женщина, — судя по всему, чтобы взять дело в свои руки и накрутить другим хвосты. От перспективы связать дело с участием «Аль-Каиды» у людей в Лэнгли потекли слюнки. Время стояло непростое.

Она оказалась высокой, почти шести футов ростом, с военной выправкой, в одежде военного покроя, сорока с чем-то лет, но лицо и шея в складках, что характерно для людей, обуреваемых страстью к оздоровительному бегу трусцой. Седые волосы коротко пострижены и торчат во все стороны — уж не один ли у них с Викорном парикмахер? Она не привыкла тратить время и деньги на косметику, и ее гигиенический аромат включает карболовую составляющую. Костюм стального цвета с мешковатыми брюками.

Мы сидели в кабинете Викорна, но это помещение с тем же успехом могло сойти за кабинет вновь прибывшей.

Викорн поубавил спеси и по крайней мере на этот раз позволил чину ЦРУ верховодить. Меньше всего он ожидал женщину. Но, как мне казалось, продолжал осуществлять свой план. Она же, засунув руки в карманы брюк, задумчиво расхаживала и говорила, и в ее тоне сквозило превосходство старшего библиотекаря, имеющего доступ к закрытым залам. Хадсон чувствовал себя неловко, даже обиженным. Брайтона вообще не пригласили. Никто босса не прерывал. Я переводил Викорну шепотом, чтобы не помешать ходу начальственной мысли. Ее инструктировали к месту и не к месту все время улыбаться — видимо, на тех же курсах, где она овладевала искусством рукопашного боя.

— Вы хорошо поработали, детектив. Хочу выразить признательность вам и вашему полковнику за то, что предоставили нам такую важную улику. Это новое направление в деятельности «Аль-Каиды» и, надо сказать, неожиданное. До сих пор нам не приходилось сталкиваться с кастрацией, но, с их точки зрения, в этом акте заключен глубокий смысл. — Американка помолчала, встревоженно нахмурилась и продолжала: — Не исключено также, что мы имеем дело с попыткой отомстить за фиаско с «Абу-Грейб». ^[50]Как мир воспринимает современную Америку? Особенно в мусульманских развивающихся странах? Как карикатуру на Супермена, выставляющего напоказ свое мужское начало. Общество с накачанной мускулатурой помешано на силе и мужественности. Если мусульмане начнут резать нам яйца, это послужит мощным, жестоким предупреждением, что верх возьмет молодой, необразованный фанатик. По сути, это та же технология устрашения, которую использовали императоры династии Цинь, всякий раз отсекая яйца военнопленным, что, без сомнения, подрывало моральный дух противника. Умно. Очень умно. Мы не можем оставить это без ответа.

Хадсон хмыкнул. Американка замолчала, привалилась задницей к стене, холодно, как коллега на коллегу, посмотрела на него и лишь после этого перевела взгляд на меня:

— Это все переведено? Я не слишком быстро говорю? Извините, что не владею тайским. Мои иностранные языки — литературный арабский, испанский и русский.

Я довел до сведения Викорна ее вопрос. Полковник в первый раз посмотрел ей в глаза и повернулся ко мне:

— Спроси, где ее место по шкале армейской заработной платы?

Она покровительственно улыбнулась на этот типичный для третьего мира вопрос:

— Объясните полковнику, что я не состою в армии.

— Знаю, что не состоит в их чертовой армии, — бросил полковник. — Но оплата производится по единой шкале. Пусть ответит, какому это соответствует чину. Вот чем всегда интересуются в Лаосе. Поднялась она выше уоррент-офицера ^[51]или нет? Дослужилась до офицерской зарплаты?

Инспекторша послала Хадсону ледяной взгляд.

— Будет быстрее ответить, — посоветовал тот, глядя в пол.

— Теперь все по-другому, — объяснила она с нажимом, нарочито замедляя речь. — Ваш полковник ссылается надела тридцатилетней давности, когда управление проводило операции в тайной войне и шкала оплаты примерно соответствовала шкале оплаты военных. Теперь нас рассчитывают по шкале ставок заработной платы служащих федеральной гражданской службы.

— Так-так, — процедил Викорн, — значит, по шкале гражданских служащих. — Он порылся в ящике стола, вынул лист бумаги и уставился в него. — Но оплата военных тоже базируется на этой системе. Какому чину соответствует ее уровень?

Гостья без труда выдержала скрытую атаку — как профессиональный боксер держит удар любителя — и покосилась на Хадсона, работавшего с аборигенами и в силу этого понимающего местное крестьянское мышление.

— Полковнику не нравится, что вы расхаживаете по его кабинету, и он хочет проверить, понимаете ли вы условия сделки. Лучше уступите.

— Понятно. — Она решительно кивнула и повернулась ко мне: — Если так хочется, скажите, что моя должность соответствует одиннадцатому разряду.

Викорн сверился с табличкой.

— Какая ступень?

— Одиннадцатый разряд, первая ступень. — Полковник наморщил лоб и водил по листу бумаги пальцем, отыскивая нужную графу. — Но шкала не дает точных представлений, — продолжала гостья. — Существуют надбавки за риск, регион и прочие.

Викорн поднял глаза на Хадсона.

— Одиннадцатый разряд, десятая ступень, — признался тот.

Мой босс расцвел:

— Таким образом, ее базовая зарплата без надбавки за регион составляет 42 976 долларов, а его — 41 808. Почти никакой разницы.

Когда я перевел, гостья покачала головой и, набираясь терпения, закрыла глаза. Ее голос звучал сонно, хотя предмет, может быть, и был близок ее сердцу.

— Существует намерение изменить всю систему, сделать более ориентированной на результат, ввести элемент соревновательности, как в частном секторе.

— Однако против этого высказывают массу возражений, — заметил Хадсон. — Доклад по вопросам зарплаты имеет много противников. Например, непонятно, как оценивать результативность разведчика. Ведь самый главный успех — когда нет провалов. Какая награда положена за это?

— Да, это проблема, — покачала головой гостья.

— Вот видите, — заговорил полковник, когда я перевел, — ничто не изменилось. В Лаосе жаловались на то же самое, пока не научились вести дела с Гоминьданом и гмонгами. ^[52]Вы брали десять процентов от стоимости наркотиков за доставку, а везли на транспортных самолетах компании «Эр Америка». По сравнению с тем, что брали китайцы чиу чоу, вьетнамцы и французы, цена казалась потрясающе низкой. Благодаря возросшим доходам гмонги получили возможность сражаться еще очень долго. Эта была самая успешная из всех операций ЦРУ. Капитализм в лучшем своем проявлении. Непревзойденная в нашем регионе.

Я перевел.

Гостья улыбнулась с ледяной учтивостью:

— Давайте оставим в покое Лаос. Хотелось бы вернуться к нашим делам. У полковника есть вопросы?

— Поинтересуйся: Митч Тернер — это настоящее имя погибшего?

— Одно из имен, — ответила она после некоторой паузы.

Викорн улыбнулся и кивнул.

— А теперь спроси, кем он был на самом деле?

— Секретная информация. — Гостья произнесла это медленно, взвешенно и вежливо.

Полковник вновь кивнул. Молчание моего босса показалось ей непонятным, и она покосилась на Хадсона.

— Люди в этой части света могут выражаться весьма иносказательно, — объяснил тот. — Господин Викорн подразумевает, что, согласно его образу мыслей, который вы, в зависимости от вашей точки зрения, назовете либо феодальным капитализмом, либо «реальной политикой», ^[53]мы с вами — нищие рабы, которых он способен двадцать раз купить без ущерба для своего кармана, и занимаемся расследованием смерти человека, который приехал в страну под вымышленным именем, поэтому для следственных действий Митча Тернера вообще не существует. Так что не стоит рассчитывать на сильную поддержку.

Я пришел в восторг от того насколько быстро наша гостья адаптировалась к ситуации: подтянула стул к письменному столу Викорна и села. Подалась вперед, слегка улыбнулась:

— Митч Тернер — один из псевдонимов работавшего нелегально агента, который имел резидентуру на юге страны, был убит в гостиничном номере и обнаружен присутствующим здесь детективом. Сама я его не знала. — Взгляд в сторону Хадсона.

— Я тоже. Он еще новичок. Навязали на мою голову, когда я находился в Штатах. Должен был познакомиться с ним в ту самую неделю, когда его убили.

— Из полученной информации я заключила, что он был блестящим сотрудником, может быть, даже слишком. Досье рекомендовало использовать Митча Тернера на аналитической работе. У Тернера была нулевая сопротивляемость к алкоголю, что представляло угрозу безопасности, и склонность путать легенды. Меня направили сюда не просто потому, что убили нашего агента, но и потому, что обнаружился след «Аль-Каиды», наличие которого, полковник, вы так наглядно доказали при помощи пальцев и волос.

— Он путал легенды? — удивился Хадсон. — Я этого не знал.

— Боюсь, именно так. — Она повернулась ко мне, будто от меня хоть что-то зависело (хотя я по крайней мере говорил по-английски). — Профессиональный риск, особенно этой опасности подвержены те, кто теряет ощущение собственной личности. Люди долго живут в соответствии с легендой и превращаются в то, чем являются по легенде. На этот счет имеются научные исследования. Иногда предыдущая легенда прорастает в последующую — в конце концов, личность не что иное, как постоянное повторение культурных импульсов. Еще у него была неустроенная личная жизнь, но этим страдает каждый секретный агент. Человек жаждет интимности, но какая может быть интимность, если он представляет собой государственную тайну? Жертвы, которые мы требуем, не всегда посильны для наших менее стойких сотрудников. К тому же его склонность к религиозному поиску отнюдь не облегчала ситуацию. Мне сказали, что Митча взяли, потому что он владел японским и обладал высоким коэффициентом умственного развития, однако в управлении у него не было шансов продвинуться. Его рассматривали как потенциальную обузу и кандидата на ранний уход в отставку. Гуманнее сказать, что он был человеком слишком широкого ума, прирожденным либералом, а к нам поступил в результате романтических поисков себя самого. Если вспомнить конкретные заслуги, то следует признать, что смерть от рук «Аль-Каиды» важнее его самого. Мы готовы вернуться к этой теме?

— Конечно, — снисходительно улыбнулся Викорн.

Агент ЦРУ — она мне представилась как Элизабет Хэтч, но кто знает ее настоящее имя? — в знак признательности кивнула.

— «Аль-Каида» расправилась с Митчем Тернером, потому что знала, кто он таков, но у нас нет свидетельств его контактов с помянутой организацией. Его немногочисленные попытки внедриться ни к чему не привели. С чем мы имеем дело: с похищением нашего человека или с провалом попытки внедрения? Может быть, он искренне хотел перейти на их сторону, но фундаменталисты ему не поверили? Мы перехватывали все, что касалось его общения. Митч переживал личный кризис. Нам необходимо знать, что творилось у Тернера в голове и каковы были истинные намерения — поминутно. Вы — единственный человек, который способен нам помочь. Таково положение дел.

С восхитительным хладнокровием она извлекла из кармана фотографию и показала мне. Я от неожиданности подпрыгнул, показал на снимок Викорну, тот, в свою очередь, вскочил на ноги. Митча Тернера запечатлели уже перевернутого, когда открылось кровавое месиво освежеванного тела.

Надо сказать, что Элизабет ловко разыграла козырную карту без намека на торжество. Ровным ледяным тоном продолжала:

— Не спрашивайте, как я заполучила фото, а я не стану интересоваться, почему вы скрыли снимок. — Хэтч с любопытством покосилась на кусочек картона. — Не могу сказать точно, почему вы так поступили. Но согласитесь, это сильно осложнило ситуацию. — Элизабет кивнула в мою сторону: — На этом пока все. В данной операции вы будете нашим человеком. И, видимо, скоро вам снова придется отправиться на юг. Можно ли на этот раз рассчитывать на письменный рапорт? Если ваш полковник не возражает, предпочла бы, чтобы вы подали его лично мне.

— Это необходимо? — спросил я Викорна.

Тот неохотно кивнул:

— Таковы условия сделки. Они обещали не трогать Чанью до тех пор, пока мы будем им подыгрывать.

Вечером, прежде чем лечь в кровать, я выкурил длинную, толстую сигарету с марихуаной, встал на колени перед статуэткой Будды, которую хранил на полке в своей берлоге, и сосредоточил ум на том, чтобы вступить в связь с духовным братом Пичаем. Как правило, личные ритуалы обставляются привычными талисманами и сопровождаются особенными фразами. Я отбросил всю мишуру и обратился непосредственно к высшей полицейской интуиции Пичая, что на человеческом языке звучало примерно так: «Какого черта мне делать дальше?»

Он явился ко мне, излучая обычное золотое сияние. Мы стояли вдвоем на высокой горе, над которой с необыкновенной скоростью проносились облака. Благодаря мощной энергетике этого места в ушах стоял космический рев. Пичай показал мне на облако, тут же принявшее форму дугообразного, остроконечного силуэта выпрыгивающей над волной гигантской рыбы. Пичай пытался что-то настойчиво объяснить, но его голос утонул во вселенском шуме…

На следующее утро я привел Чанью в одну из наших комнат для клиентов и заставил раздеться до пояса. Должен признаться, я не устоял перед соблазном дотронуться до ее левой груди, над которой замер в прыжке изящный дельфин.

— Где ты это сделала?

Она недовольно покачала головой;

— Не скажу.

Я потер ее сосок между большим и указательным пальцами, словно денежную купюру, и от этого он стал набухать.

— Если мне не удастся найти, кто на самом деле убил Митча Тернера, бешеные затеют новую войну.

— Я сказала, проваливай!

Может быть, Пичай имел в виду не дельфина Чаньи, может быть, вообще не дельфина. Но это была моя единственная зацепка.

Сегодня мне до смерти надоел Пайсит и я переключился на канал общественного вещания, где известный и глубокоуважаемый Фра Титаника рассуждал о взаимообусловленности всего в мироздании. Признаю, предмет не каждому по душе (передача не самая популярная в Таиланде), но эта доктрина лежит в основе буддизма. Видишь ли, милый читатель (только без обид, я вовсе не намерен тебя оскорбить), ты представляешь собой разваливающееся соединение случайностей, собранных воедино без умысла и без смысла. Не существует никакого единого стержня — все взаимосвязано: твое тело зависит от окружающей среды, мысли — от вещающих в эфире недоумков, эмоции в основном порождает змеиная составляющая твоей ДНК, интеллект — химический компьютер, который в миллион раз медленнее самого примитивного карманного калькулятора, и даже твоя лучшая сторона — широчайшая социализация — немедленно рассыпается, если от тебя уходит жена с детьми и деньгами с общего семейного счета, или наступает спад в экономике и тебя увольняют с работы, или тебя призывают на какую-нибудь идиотскую войну, или объявляют, что у тебя опухоль в мозгу. Погружение в аморфную трясину жалости к себе, тщеславия и отчаяния не только свидетельствует, что личность — это вершина высокомерия, но также доказывает, что мы, кроме всего прочего, самые заблудшие существа (с рождения до смерти в постоянном состоянии гипноза). Проткните воздушный шарик — и что получите? Пустоту! Речь идет не только о нас — эта всеобъемлющая доктрина охватывает весь наделенный сознанием мир. Наклейка на бампере едущей впереди машины: «Страх выбросить что-то из головы не дает выбросить из головы страх, который препятствует тому, чтобы выбросить из головы все остальное». Сегодня достойный Фра в очень хорошей форме.

— Возьмите, к примеру, улитку. Какие эгоистические переживания привели существо к такому состоянию? Вам доступно ощутить ярость улитки? Разочарование таракана? Или надменность муравья? Если так, вы близки к просветлению.

Как я уже говорил, такие рассуждения не всем по душе. По зрелом размышлении, мне, пожалуй, ближе Пайсит. Но и в словах достойного Фра тоже что-то есть. Сделайте всего два шажка в божественном искусстве буддийской медитации — и окажетесь на неизвестной планете. Нужды и страхи, которые казались сутью вашего существа, оборачиваются не более чем сбоями программного обеспечения (даже неизбежность смерти предстаете иной точки зрения). Вы не обнаружите там никакого смысла. Но где же он? Ох!

Однако вернемся к нашему расследованию.

Как-то великий Шерлок Холмс задался вопросом: «Где умный человек спрячет лист дерева?» Конечно же в лесу! Где умный сыщик примется искать одаренного художника нательной живописи с талантом мастера акварели в традициях школы дзэн-буддизма? Уж конечно не в Сонгай-Колоке. Тридцать девятая сой или Сукумвит — более реальное предположение. Там все клубы принадлежат японцам. И поскольку мы все еще пользуемся свободой слова, то на дверях можно зачастую встретить объявления, отражающие политику менеджеров — не пускать никого, кроме японцев. Я надел свой лучший выходной костюм (часы показывали половину десятого вечера пятницы) и пошел по улице, пока не оказался в украшенном бархатцами искусно спланированном храме Будды. Там я воздел руки в благочестивом приветствии и молча попросил наставить меня.

Стараясь сосредоточиться, я несколько раз прошел по улице туда-сюда и, абсолютно ничем не руководствуясь (молчаливая интуиция всегда самый надежный источник информации), постучал в красную дверь. Заскрипела задвижка, и на пороге появилась разодетая мамасан. Я объяснил, почему в ее интересах и интересах ее хозяина впустить меня внутрь. Она склонилась к тому, чтобы согласиться со мной.

И вот я уже в излюбленном в заведении сексиндустрии антураже; смахивает на мрачное подземелье маркиза де Сада, но рядом горный хребет из папье-маше с пластмассовыми цепями, как у Уолта Диснея, костюмы, как у гейш (если честно, наши девушки не умеют их носить — забывают о некоторых ограничениях), а шлюхи — из Исаана. Меня сразу провели в глубину зала, откуда я украдкой бросал взгляды на клиентов и девушек в разных стадиях любовного самообнажения.

Прикованная к скале из папье-маше проститутка (неподалеку в норе притаился дракон) была абсолютно голой и старалась выглядеть не слишком скучающей, когда ее хлестали кнутом и капали на грудь расплавленным воском. В ее лице не обнаружилось никакой развращенности. Она улыбнулась мне (завтра с точно такой же счастливой улыбкой девушка будет торговать на улице манго), глаза спрашивали, не хочу ли я ее. Я уже собрался покачать головой, но тут заметил змейку вокруг ее пупка. Тусклое освещение клуба не позволяло оценить по достоинству великолепную работу, и пришлось попросить света. Я был явно не первым, кто обратился с подобной просьбой, потому что в руках у мамасан немедленно появился фонарь («хитачи» на аккумуляторах). При ближайшем рассмотрении и без увеличительного стекла стало ясно, что мои сыщицкие подозрения оправдались. Чешуйки отливали разнообразнейшими оттенками зеленого, темно-синий раздвоенный язык лизал пупок, спинку дракона украшали искусно нарисованные крылышки. Не огромные и неуклюжие, какими обычно снабжают чудовище, сраженное святым Георгием, а изящные, бесплотные движители из восточного мифа. Я решил, что попал куда нужно, и потребовал, чтобы девицу немедленно освободили от цепей.

Как только подтвердил, что готов платить, девушка, которую, как оказалось, звали Дао, без посторонней помощи выскользнула из оков. Она не испытала ни малейшей потребности одеться, и вскоре мы вместе сидели на обитой скамье в глубине клуба неподалеку от таких же скамей, где беспрестанно шевелились тела. Я знал, что мамасан будет спокойнее, если стану вести допрос, хотя бы изображая любовные ласки, а Дао избавила меня от профессиональной сдержанности, положив мою правую ладонь на свою левую грудь, с которой я аккуратно снимал застывшие хлопья воска. Девушка пощупала мой член, желая убедиться, что ее тело, как обычно, оказывает необходимое коммерческое воздействие (результат оставляю без комментариев), а я в это время романтически шептал ей в правое ухо: «Где в Таиланде можно сделать такую превосходную татуировку?»

Дао признательно улыбнулась, словно я похвалил ее новое платье, и продемонстрировала другие татуировки. Но для этого ей пришлось встать на скамью на колени и повернуться ко мне задом. Я увидел двух драконов, нарисованных с изрядной долей юмора и настолько воздушных, что они казались легче облаков, — настоящий шедевр нательной живописи. Если бы я захотел выколоть на себе драконов, ведущих битву за обладание моими половыми органами, то, безусловно, предпочел бы таких же. Эти бились не на жизнь, а на смерть, отстаивая свое право на темный мысок на теле девушки.

— Потрясающе! — восхитился я, и она положила мою руку себе на влагалище, а на случай, если до меня не дошло, еще и сообщила об этом. — А как насчет татуировок?

— Поласкай меня там и скажи, чего тебе хочется. Я гораздо лучше работаю, когда возбуждена.

Когда происходит подобный контакт (чего уж греха таить), во все участки нервной системы мужчины поступает первозданный сигнал. Требуется очень большая изворотливость, чтобы оторвать сознание от промежности и направить ход мысли чуть выше по позвоночному столбу.

— Все в порядке, можешь трахнуть меня прямо здесь. Босс — богатый японец, откупается от полиции, мы можем делать все, что угодно.

— Все-таки как насчет татуировки?

— Поговорим за делом. Я вся горю.

— Не могу — стесняюсь.

— Тогда отведи меня куда-нибудь.

— У меня не стоит.

— А там что? Палка — не согнуть?

— Это я придуриваюсь.

Разочарованно:

— О!

— Просто сделаем вид. Этого вполне достаточно.

— Что тебя заводит?

— Поговори со мной о татуировках. Заплачу, как если бы у нас все получилось.

— О татуировках? М-м-м… Ты же даже не японец. Один клиент заставил меня их сделать, — прошептала Дао, не забывая по-кошачьи тереться о меня бедрами, от чего я получал истинное удовольствие. — Он, разумеется, был японцем. Сказал, что ему нравится мое тело, но без татуировок я какая-то слишком голая. Пообещал, что будет желать меня намного сильнее и платить вдвое больше, если я соглашусь сделать татуировки, и я ответила: «Да». Так все и получилось: без татуировок он кончал за две минуты и уходил, а с ними никак не мог насытиться. Если уставал, просил подняться, смотрел на них, и у него снова вставит. Утверждал, будто мои татуировки — самые красивые из всех, что он видел за пределами Японии. Тот тип, что их наколол, — настоящий мастер.

— Как его имя?

— Тебе понравились драконы, лижущие сзади мое влагалище?

— Очень.

— На них потребовалась уйма времени. Он приходил каждый день в течение целой недели. Сначала сделал что-то вроде наброска, а потом раскрасил. Ему приходилось быть очень осторожным. Ну понимаешь, чтобы не занести инфекцию.

— Было больно?

— Не очень. Мастер тату пользовался длинными бамбуковыми японскими иглами. У них есть какое-то особенное название. Я боялась, но он был очень нежен. Каким-то странным образом меня возбуждал.

— Как его звали?

— Клиента?

— Нет, художника.

— Не могу припомнить. Иши или Икиши. Или Витакиши. А может быть, Ямамото — забыла. Скажи мне какую-нибудь непристойность, а то я теряю сосредоточенность.

— Как фамилия клиента?

— Толи Хонда, толи Тошиба.

— Понятно, не хочешь ответить.

— Таковы правила. Так ты будешь выражаться?

Выражаться? Странная просьба. Благодаря профессии я не имел возможности отточить это мастерство. И вообще, со времени инкарнаций в буддийском университете Наланда секс творил со мной странные вещи. При всем моем уважении, фаранг, должен тебе заметить, что вы, белые, зря потратили две тысячи лет, занимаясь несусветной чушью, когда пытались подавить половое влечение. Смысл воздержания от вступления в брак вовсе не в этом. Нет, сэр, au contraire, — в сублимации. Разжечь огонь, довести до невыносимого жара, и пусть пар из котла ударит в чакры и поднимется в голову до соцветия лотоса с тысячью лепестками. В такие мгновения я всегда вспоминал о математике. Разумеется, о буддийской математике. В Наланде мне потребовалось всего пять коротких жизней, чтобы возвыситься от выносящего помои неприкасаемого до любимого ученика настоятеля. Когда орды Великого Могола ломились в ворота и истребляли монахов по всей Индии, пятеро из нас безмятежно трудились над восстановлением у себя ноля в доведийской ^[54]традиции в роли числового символа нирваны (числа ом, если это что-нибудь говорит). В таком качестве ноль представляет собой не только Ничто (невелико открытие, украденное у нас арабами, за которое они еще требуют к себе уважения), но также Все и любую величину между двумя этими крайностями. Мое открытие состояло в том, что, заключенное в уравнении, это число постоянно меняет значение и таким образом со скоростью мысли решает задачу и вновь ее воздвигает. От трансцендентной математики мало пользы при подсчете семейного бюджета, но она остается сутью всего изреченного.

— Что ты там шепчешь? — поинтересовалась Дао.

— Все и ничего.

— Ты романтик? У меня сто лет не было клиентов-романтиков. Хочешь обладать мной вместе с другой девушкой? У тебя есть жена? Можешь оттягиваться. Властвуя надо мной.

— Я не женат.

— Тогда хочешь поиграть со мной вместе с другим мужчиной? Можете трахать меня одновременно в два смычка. Это будет стоить в два раза дороже — или, скажем, на пятьдесят процентов больше, чем в одиночку.

— У него есть мастерская?

— У кого?

— У художника?

— Нет. Он каждый раз приходил домой к моему клиенту. В нем было что-то такое особенное. Непохоже, чтобы он вообще мог владеть мастерской.

— Какая именно особенность?

— О чем ты сейчас думаешь?

— Об оме.

— Так зовут твою жену?

— Ты же слышала, что я не женат. Он делал татуировки другим девушкам?

— Нет. Работал вроде как только для моего клиента. Другие японцы завидовали моим наколкам, но он не рассказывал, кто их делал. Правда заводят?

— Угу.

— Ты вот что — перенеси меня на другую скамью. Там сможешь смотреть на них в зеркало.

Почему у меня возникло ощущение, что татуированная красотка проделывала все это и раньше? С сыщицким усердием я стал разглядывать двух драконов, которые благодаря зеркалу были теперь у меня на виду. Дао шевелила ягодицами, и они исполняли что-то вроде танца — систола, диастола: явный намек на вдох и выдох мироздания.

Дао совершенно задохнулась и медленно слезла с меня.

— Взгляни на меня: я вся в поту. Вконец меня измочалил, а сам даже ширинки не расстегнул.

— Извини. Занимался самоочищением. Посиди у меня на коленях, хочу как следует рассмотреть дракона у тебя на животе. Очень хотел бы наколоть себе такого же. Удивительно, что образ сохраняется, даже когда ты сгибаешься пополам.

— Просишь, чтобы я помогла его найти?

— Это возможно? У тебя есть какие-нибудь зацепки?

— Мой клиент приходил с другой девушкой — ее зовут Ду. Она работает в «Розарии». Я слышала, что он заставил ее сделать татуировку у того же типа, но это было еще до меня. Потом ее бросил, потому что ей исполнилось двадцать семь. Япошки не любят старух.

— Может, ты по крайней мере помнишь, какие были татуировки у художника?

— У художника? Это очень просто. На лице, руках и ногах — никаких. А остальное тело — что твой комикс: ни сантиметра без наколок. Ему нравилось работать со мной в одних шортах, так что я видела все. А однажды попросила раздеться догола, и вот что я скажу: его кожа раскрашена на девяносто процентов.

— И член тоже?

— Он особенно. Художник мне объяснил: если его член стоит, то на нем можно рассматривать картины морских сражений японцев с американцами, но я его видела только маленьким и сморщенным. Я ему сказала, что он может трахнуть меня за две тысячи бат — уж очень хотелось поглядеть на морские картинки. Но он ответил, что в этом плане женщины его не интересуют.

— Он что, голубой?

— Не говорил. Просто не занимается этим с женщинами. Ты же знаешь, какие япошки повернутые.

— Что-нибудь еще?

— Ужасно заикается. Сначала я решила, что он вообще не может говорить по-тайски, но затем поняла — свободно владеет нашим языком, только очень сильно запинается. И очень застенчив, словно всю жизнь просидел в джунглях и не знает, как общаться с людьми.

Все шлюхи в «Розарии» — внештатные работницы. Владельцы бара, полуграмотные тайцы, проявили коммерческую смекалку, какая не снилась и выпускникам бизнес-школ: позволили женщинам днем и большую часть ночи в одиночку спокойно сидеть за стойкой или за столиком, заплатив всего за чашку кофе или стакан апельсинового сока. Тогда как все проспекты предупреждают туристов, что стоит им войти в такое заведение, и на них непременно набросится небольшое войско алчущих наживы и бессовестных проституток — отнюдь не поголовно молодых и не очень-то вымуштрованных работодателями и сутенерами. Так что если клиент проснется среди ночи и обнаружит исчезновение кошелька вместе с дамой, то отыскать их будет очень и очень непросто. Как и следовало ожидать, в результате целая армия фарангов взялась просаживать деньги, заказывая напитки себе и дамам, потому что туристам искренне хотелось проверить, насколько бессовестны здешние девицы. Успех оказался оглушительным, и через пару лет в похожем на амбар доме разместилось кооперативное предприятие. И хотя его внешний вид остался неказистым, владельцы не скупились на украшение интерьера и завели самое роскошное в нашей индустрии святилище Будды.

Передо мной появилась Сале — она шла мне навстречу через скопище мужчин от сорока до бесконечности и протискивалась между женщинами, живописно разодетыми в подделки дизайнерских вещей, которыми, фаранг, так громогласно недовольно твое правительство. Хотя, если выпала судьба сидеть в дерьме, фальшивку от настоящего не отличить. Доносившаяся из динамиков мелодия «Вы видели когда-нибудь дождь?» группы «Криденс клиуотер» была едва слышна на фоне общего шума. Окинув взглядом это столпотворение, я заметил, что в дверь продолжают просачиваться все новые и новые женщины. Пробираясь сквозь толпу, они включали свое очарование на полную мощность. Но Сале уже находилась здесь несколько часов и немного сникла. Она ушла в свободный полет после того, как в прошлом году мать вытурила ее с работы за то, что она, безобразно напившись, танцевала голой, пока не рухнула на скамейку и не уснула в чем мать родила. Подобно всем владелицам баров, Нонг отличалась склонностью к пуританству.

— Как идут дела? — спросил я, улыбнувшись, и, как принято, заказал двойную текилу.

Сале выпила спиртное одним глотком и поморщилась;

— Старею, Сончай. В этом месяце исполняется двадцать девять. Молодые девчонки успевают схватить за вечер двух, трех, а то и четырех клиентов. И, четырежды завалившись на спину на двадцать минут, зарабатывают по сто пятьдесят американских долларов. Они совершенно не похожи на мое поколение. Мы, отработав, напивались с клиентами в тайском баре. А эти снова и снова возвращаются за заказами. Не шлюхи — какие-то бизнесменши, оттого у них большие барыши. Некоторые даже имеют сайты в Интернете, переписываются с клиентами и встречают их в аэропорту. Подмяли под себя все дело — другим ничего не остается. Так нечестно.

— Хочешь, чтобы я попросил Нонг взять тебя обратно? Она мне не откажет.

Я снова заказал двойную текилу, которую Сале моментально выпила и покачала головой:

— Если честно, она была права, выбрав меня. Я в таком возрасте, что не сработаюсь ни с мамасан, ни с папасан. К тридцати годам надо уходить в свободный полет. Дело не в том, что у глаз появляются морщины и обвисают груди, — дело в том, как ты держишься. Даже самый тупой клиент понимает: это не девушка, это женщина. А они приходят сюда за девушками.

— Когда у тебя был последний клиент?

Застенчивая улыбка.

— Сегодня днем. Это лишний раз доказывает, что я не в состоянии конкурировать с молодыми. Мне приходится болтаться здесь днем, пока они еще спят.

— Азиаты попадаются? Что-то не вижу, чтобы их здесь было много.

Сале скользнула взглядом по моему лицу, но вопросов решила не задавать.

— Редко. Время от времени заглядывают корейцы. Недавно завернули два вьетнамца — здоровые, мускулистые ребята, наверное, наполовину американцы. Наследие войны. Бывали здесь и раньше, искали знакомых девушек. Может, еще придут.

— А японцы?

— Очень, очень мало. Те больше ходят в японские клубы на Тридцать девятую сой. Но зачем тебе это?

— Ищу необычного вида японца, от тридцати до тридцати пяти лет, татуировщика. — Сале пожала плечами. — Заикается, но говорит по-тайски. — Новое пожатие плечами.

— Меня бесполезно спрашивать. Ты же видишь, я слишком рослая для тайки. Азиатам не нравлюсь. Помнишь золотое правило?

— Всегда быть ниже клиента.

— Хочешь, спрошу у Тук. Она коротышка, нравится азиатам. И мне кажется, время от времени обслуживает японцев. Только не знаю, где она сейчас — может быть, с клиентом.

Я незаметно протянул Сале сто бат, а она сжала мне руку и соскользнула с табурета. Я заказал ей новую порцию текилы и оставил стакан на стойке дожидаться ее возвращения. Слева и справа от меня сидели женщины, но все они были с клиентами и уже соблазняли их, поглаживая по ширинкам — движением, очень похожим на то, каким Викорн ловил рыбу.

Толпа сделалась настолько плотной, что через минуту Сале исчезла из виду. А поскольку так и не появилась, я решил, что ее сманил клиент и она занялась более выгодным делом. Но вдруг меня сзади обхватили: улыбающаяся Сале стояла с подругой Тук. Я заказал еще одну текилу, и женщины синхронно опрокинули стаканы.

— Татуировщик — японец, — снова принялся объяснять я. — Заикается. Вроде тех япошек, что не могут разговаривать с людьми, — продукт высоких технологий.

Тук искренне хотела помочь. Наморщила лоб и переспросила:

— Татуировщик? А у самого есть наколки?

— Все тело в наколках: лицо, руки, ноги.

— И даже член?

— Давайте не будем отвлекаться. — Заказал еще спиртного.

— Не знаю, завелась бы я от этого или нет, — задумчиво протянула Сале. — Но явно постаралась бы сделать так, чтобы у него встал. Уж очень интересно посмотреть на рисунки. Что-то вроде видеоигры.

Я допил пиво и попросил еще. Спиртное, видимо, подействовало на голову, и мозг наконец вспомнил навык задавать косвенные вопросы.

— Знаете девушку по имени Дао? Она тоже занимается вашим ремеслом.

— Знаю дюжину с такими именами.

— У нее необычные татуировки: драконы вокруг пупка и на заднице.

Тук бросила на меня взгляд:

— Ах та Дао. Ну конечно, знаю. Жила с ней водной комнате. Нас было пятеро — тесниться приходилось здорово, и я каждый вечер видела, как она раздевалась. Забавные картинки. Другие девушки тоже хотели такие, но она не признавалась, кто их наколол. Крутила с японцем, который заставил их сделать, — брала с него вдвое больше, чем обычно: четыре тысячи бат за короткое время, восемь — за ночь.

— Ты видела ее клиента?

— Никогда. Он был очень осторожен. Наверное, работает здесь, в Крунгтепе, имеет жену и детей.

Внезапно Сале перешла на исаанское наречие, язык севера, который ближе к лаосскому, чем к тайскому. Я не понимал смысла, только заметил, что лицо Тук просветлело, и женщины захихикали. Затем посмотрели на меня и снова прыснули.

— Извини, — спохватилась Сале. — Ты знаком с нашим ремеслом и знаешь, что девушки время от времени слетают с катушек — буквально дуреют.

Она не хотела говорить прямо.

— Не понимаю.

— Понимаешь. Видел сотни раз. Девушка устает быть сексуальной рабыней, и у нее появляется желание самой завести сексуального раба. На прошлое Рождество мы с Тук вытрясли кучу денег из здоровых, толстенных, отвратительных немцев, к тому же очень деспотичных, а затем решили оттянуться на парочке миловидных тайчонков из какого-нибудь бара голубых у Суравонга. Вроде как отомстить за себя.

— Обошли пять баров, пока не подобрали такую парочку, как нам хотелось, — продолжила рассказ Тук. — Отвели в нашу комнату и поделили между собой. Покурили с ними яа-баа, чтобы они могли работать всю ночь и мы не зря потратили деньги. Но тебе ведь не это хочется узнать. Так вот, пока мы таскались по барам, то видели кучу всяких татуировок…

— А в одном из баров — богатых японок, и — странная вещь — татуировки им нравились не меньше, чем мужчинам-японцам. Художественные натуры. Они пришли туда, как и мы, нанять мужиков, но хотели непременно в наколках.

— И чтобы обязательно были на тех самых местах.

— Поэтому они заставили устроить парад наколок.

— Победителем оказался японец лет тридцати пяти. Женщины все время повторяли «донбури», «донбури». Мы сначала решили, что это «бури», то есть сигарета, но оказалось, что они имели в виду татуировку по всему телу. Это по-японски.

— У него в самом деле были такие наколки?

— Да. Он выиграл соревнования — татуировки оказались просто превосходными. Но сказал, что с женщинами не пойдет, мол, он не нанимается, а вышел только для того, чтобы продемонстрировать наколки.

Будем называть его Иши. Не важно, как я его обнаружил — пришлось обойти все бары голубых в районе Суравонга, — но я гнался по остывающему следу. Японец с потрясающими наколками и еще более впечатляющим расстройством речи возникал то в одном, то в другом месте, когда его посещало желание продемонстрировать свое тело. Однако, пользуясь барами как рекламой, продавал не себя, а искусство. Так я оказался в японском ресторане на Тридцать девятой сой. Но вас бы невероятно утомило, начни я подробно рассказывать обо всех звеньях цепочки, которая привела меня сюда: лавочник, шлюха, владелец бара, мамасан, вышибала, берущий на лапу полицейский, охранник.

Такие рестораны показывают в кино про японских гангстеров: плохо освещенные, со скамьями из темного дерева, с маленькими каменными кувшинчиками с теплым сакэ, не бросающиеся в глаза, где в хмельной атмосфере братья по духу открывают друг другу мужские секреты, где прислуживают девушки в отделанных оборками передниках и приседают в реверансе, хотя должны бы кланяться (не забывайте, они все-таки тайки), и где не считается зазорным вырубиться, перебрав спиртного, но ни в коем случае нельзя громко говорить.

Он сидел один перед бутылкой чистейшего сакэ прославленного винокуренного завода «Кошино Когиро». Заикание, такое безобразное, когда он был трезв, растворилось в красноречии, подогретом теплым спиртным. В соответствии с традицией чести и обрядом инициации якудзы последние фаланги мизинцев на обеих руках были отсечены. Он лишь что-то проворчал, когда я сел напротив, словно мое появление было неизбежным, и приказал принести еще один столовый прибор, чтобы я мог разделить с ним трапезу с его обенто, ^[55]на котором лежали сашими, златогузка, лещ и темпура ^[56]из креветок. Он заказал для меня суп мисо, ^[57]посмотрел в глаза с отчужденной враждебностью и сказал:

— Положите семгу на рис, полейте зеленым чаем, добавьте мисо и размельченную нори. ^[58]

Как ни странно, он оказался высок и симпатичен — человек, чью способность общаться с людьми окончательно подавил художественный гений. Разве получится с кем-то непринужденно болтать, если внутренний взор представляет эпические сюжеты на коже собеседника? Когда он предложил наколоть у меня на спине смеющегося Будду, но только если я соглашусь на тебори — иглы длиною в фут, а не на западную машинку, — стало понятно, откуда у него дефект речи. Изрядно подвыпив, мы пересели за стойку.

Если разговор сбивался с особенностей колористики и сюжетов на человеческом теле, он начинал говорить о бандах якудзы в Токио и Киото, но эти рассказы, на мой взгляд, содержали слишком много жестокости и преувеличений чуждой мне космологии. Вдруг почудилось, будто он рассказывает свою биографию. Но и тут на первом месте стояло искусство. Мой собеседник вспоминал, как постоянно приходилось убеждать очередного головореза, скажем, неудавшегося борца сумо с коэффициентом умственного развития не выше значения комнатной температуры, что ему ни к чему синие кинжалы от колен до промежности на обоих бедрах, зато подойдет изящно вьющаяся плеть розового куста с тщательно прописанными лепестками. В рассказах Иши города Японии представали средоточием киллеров, умело калечащих, запугивающих и убивающих. С наступлением темноты они выползали из подземелий, и у каждого не хватало хотя бы одной фаланги мизинца. Лишь немногих ему удалось уговорить — и то рискуя собственной жизнью — не уродовать себя ужасными клише. Но, так или иначе, его слава росла: в Японии даже гангстеры не чужды культуры. Услугами Иши пользовались главари банд. Он ел и пил в знаменитых закрытых клубах, где его вместе с заказчиками развлекали превосходно вымуштрованные гейши. Иногда приглашали сделать татуировку женщине — на пояснице или на животе. Влив в себя достаточно сакэ, он преодолевал комплексы и начинал вбивать в голову очередному крестному отцу якудзы, что его искусство — это не разновидность граффити, которое он ненавидел всей душой, а продолжение художественного наследия рисунка тушью Хокусая ^[59]и его предшественников.

В один из вечеров, когда все определяет карма человека, он умолил важного босса якудзы некоего Тсукубу, чтобы тот отказался от намерения наколоть на обеих руках изображения винтовки М-16 и отдал предпочтение виду на гору Фудзияма, снега и прочее. Понятное дело, что и Тсукуба и Иши были в стельку пьяны.

— Делай! — приказал гангстер.

— Где желаете? — поинтересовался художник.

— На лбу! — ответил мафиози, чем вызвал хор восторженных голосов.

Протрезвев наутро, Иши сообразил, что самое время уносить с родины ноги. Влиятельный гангстер с красочным видом на гору Фудзияма на лбу возжелал его крови. Естественным выбором человека подобного художественного дарования были бы Гонконг, Сингапур, Лос-Анджелес или Сан-Франциско. Поэтому Иши туда не поехал — понимал, что Тсукуба будет искать именно там. Бангкок оказался тем местом, где можно было спрятаться. Здешняя небольшая японская община отличалась скромностью, а многочисленные проститутки жаждали сделать себе наколки. Иши сидел тише воды, ниже травы: работал только дома и принимал заказы от надежных клиентов — главным образом японских бизнесменов, которые, как ему казалось, занимались лишь тем, что, исчерпав свободное пространство на теле законных жен, придумывали эротические сюжеты для любимых девушек. Но время от времени художник в его душе начинал тосковать по настоящей работе. Большую часть наколок на своем теле он сделал сам и с самого начала сознавал, что предназначен для донбури, татуировки на всей поверхности кожи. Но даже тебори, его способные на многое иглы, не доставали до некоторых участков тела. И ему приходилось делать детальные эскизы для одаренного ученика, которому он мог доверять. В результате получился сплошной ковер, в ткань которого, подобно мелодическим темам в концерте Моцарта, были вплетены и легко узнавались определившие его жизнь темы: гора Фудзияма, компьютер фирмы «Тошиба», гейша в национальном костюме, первый мопед «хонда», тарелка приготовленной по рецептам города Кобэ говядины, адмирал Ямамото ^[60]в мундире, пять пьяных самураев в традиционных доспехах, все рекомендованные Камасутрой позы совокупления и тому подобное. Чтобы продемонстрировать свое искусство в Бангкоке, он выставлял себя в барах голубых.

Мы выпили столько бутылок сакэ, что я не могу припомнить, и только после этого Иши расстегнул и снял рубашку. Донбури оказалась подобна шелковой майке фантастического качества: мягкая симфония тонов, имеющая в своей основе пирамиду, что, если я не ошибаюсь, уходит корнями в творчество Сезанна. Вокруг собрались восхищенные официантки-тайки.

— Можете снять и все остальное, — прыснула одна из них. — Все равно голым не покажетесь.

Он так и поступил, но я не решился на него пялиться из боязни, что меня поймут превратно. У девушек комплексов оказалось меньше, и одна из них немедленно взялась за его член, чтобы, как она выразилась, лучше оценить искусство. Надувшись, пенис превратился в уникальную панораму битвы при Мидуэе, ^[61]представлявшую японский взгляд на историю войны.

Нисколько не стесняясь своей наготы, прикрытой лишь нательной живописью, Иши налил еще сакэ и стал делиться самым сокровенным.

— Понимаете, я был одним из тех.

К тому времени мне уже стало понятно, что речь японца требовала от собеседника способности к проникновению в его мысли.

— От рождения человеком эпохи хай-тек?

— Так и не научился разговаривать с людьми. Мне до сих пор это тяжело, и оттого сильно заикаюсь. С четырех лет играл с карманным калькулятором, а когда у меня появился первый компьютер, я понял, для чего мне дана жизнь в наше время. Вскоре я перестал выходить из спальни. Мать оставляла у двери еду, а отец — книги. Однажды родители привели врача. Он меня осмотрел, заявил, будто я чокнутый, что от этого не существует лекарств и подобной болезнью страдает половина представителей моего поколения. Как-то раз отец, который уже дошел со мной до ручки, оставил мне альбом по искусству, где было несколько иллюстраций Хокусая. — Иши помедлил и сделал глоток сакэ. — Это было подобно религиозному переживанию. Оно и было религиозным переживанием. Я попросил отца принести мне больше книг, особенно с иллюстрациями хориномо. ^[62]Он снабдил меня целой библиотекой. Но над всеми возвышался в ореоле своего огромного таланта Хокусай. Даже сегодня я мог бы сделать превосходную копию любой гравюры на дереве школы Укийе-э и помню каждую линию «Волны», как другие запоминают слова любимой песни.

Иши помолчал, выпил еще сакэ и, воспользовавшись паузой, с любопытством посмотрел на официантку. Та привела из кухни подружку и теперь, склонившись, вновь возбуждала его член.

— Казалось, я зажил жизнью прежних времен и вместе со старыми мастерами испытал невероятный подъем от того, что сделан прорыв и появилась возможность печатать гравюры на дереве — представьте себе, какое достижение! А гений Моронобы ^[63]открыл мне принципы школы Укийе-э. Я следовал этому направлению за Масанобой, Харунобой, Утамарой, Хиросигой и несравненным Хокусаем. Но, как всякий старательный ученик, понял слабость мастеров. Нет, это сказано слишком категорично. Выразимся по-другому: каждое поколение должно интерпретировать действительность в наиболее приемлемой для себя форме. Мы живем в век всеобщей суеты — согласны? У многих ли современных детей хватит терпения и внимания, чтобы сходить в музей или художественную галерею? И уж совсем ничтожное число способно предаваться размышлениям, глядя на шедевр искусства. Но Хокусай, навечно запечатленный на человеческой коже, — нечто отвечающее духу двадцать первого века. Я уверен, что даже самый тупой японец, даже бандит из якудзы способен оценить искусство. Как только я это понял, сразу переехал в крохотную квартирку в Шинбаши, древнейшем районе красных фонарей в Токио. И у меня возникло чувство, будто я возвратился домой. — Иши повернулся к официантке: — Послушай, дорогая, нужно только, чтобы он стоял, а кончать мне нет никакой необходимости.

— Уж больно забавная картинка.

— Спасибо. Принеси, пожалуйста, еще одну бутылку.

Признаюсь, я тоже не устоял и бросил взгляд на татуировку, но внезапно утратил всякий интерес к происходящему, и боевой корабль на батальном полотне погрузился в пучину, растворившись в нахлынувшем на меня бессилии. И то сказать: было пятнадцать минут пятого утра. Хозяин бара, японец, из уважения к гению Иши и восхищаясь его татуировками, разрешил нам остаться, хотя давным-давно закрыл входную дверь. Девушки успели переодеться в джинсы и майки и, налюбовавшись наколками моего собеседника, ждали, когда можно будет отправиться домой — поспать. Я, должно быть, перестал соображать, иначе не допустил бы промаха, которого стыжусь по сей день, даже когда я пишу эти строки.

— Митч Тернер, — пробормотал я, едва держась на табурете. Слова долго стучались в нетрезвое сознание Иши, но когда их смысл до него дошел, он в ужасе взглянул на меня и соскользнул с табурета на пол. Я хотел было его поддержать, но упал сам. Управляющий посадил меня в такси. Я отдал приказание позаботиться об Иши, а адрес узнать, если потребуется, порывшись в его карманах. Гоняясь за ним, я целую неделю с ног сбивался и не хотел, чтобы мои труды пропали даром. Однако я опасался, что инструкции недостаточно точны из-за моего заплетающегося языка. Ночь выдалась необыкновенной. Теперь требовалось отключиться.

Примерно в десять утра я в страхе очнулся от алкогольной комы. Во сне ко мне снова явился Пичай:

— Почему ты не арестовал этого донбури?

Я во все глаза уставился в космическую тьму.

— Он меня напоил. Мне кажется, все дело в татуировках. Кто, черт возьми, он такой?

Голос Пичая прерывался, словно нарушалась радиосвязь через спутник.

— Изменник… га в человеческом обличье… Наланда… путь назад… татуировки… сильная магия… организуй западню — полицейское наблюдение.

Испытывая самую жестокую в жизни головную боль, я прямо из кровати позвонил в японский ресторан. Там находились только уборщицы. Заговорив устрашающим тоном, убедил подошедшую к телефону женщину дать мне домашний номер босса. Но тот ответил, что не знает никакого Иши. В глаза не видел японца, соответствующего моему странному описанию. И вообще, уверен ли я сам, что попал в тот ресторан, который мне нужен?

Ну вот, фаранг, теперь ты найдешь меня в знакомом положении: сижу перед монитором компьютера в любимом интернет-кафе и просматриваю разные статьи электронной версии энциклопедии «Британика». Не надо смущаться — я, как и ты, понятия не имею, что такое Укийе-э. А объяснение таково: «Это художественное направление изображало различные аспекты жизни кварталов развлечений (эвфемистически называемых „плавучим миром“) Эдо (современного Токио) и других городов. В числе распространенных сюжетов: известные куртизанки и проститутки, актеры театра кабуки и самые популярные сцены из пьес кабуки, а также эротика. Художники направления Укийе-э стали первыми использовать возможности гравюры на дереве». Совпадение поразило меня почти нарочитой гротескностью.

Зазвонил мобильный — Викорн вызывал меня в участок. Когда я вошел в его кабинет, там уже был Хадсон и с ненормальными глазами расхаживал взад и вперед. Я не мог отделаться от впечатления, что наблюдаю распад сознания. Или, точнее, что верх берет Иной. Я не специалист в подобных вопросах, но предположил бы, что из Туманности Андромеды.

— Есть успехи? — спросил Хадсон.

Я рассказал длинную историю о татуировках, шлюхах, пьяной ночи в компании последователя Хокусая и какое впечатление произвели на него слова «Митч Тернер». Хотя, учитывая печальные обстоятельства, за последнее я бы не поручился.

— Мне нужен исламский след! — рявкнул американец, уставившись на Викорна. — Наша стерва разойдется будь здоров, если ей станет известно о вашем путешествии в Индонезию. — Он перевел дыхание. — И еще мне необходим тот чертов портативный компьютер.

По лицу полковника никто бы не понял, в самом ли деле он напуган Хадсоном или делает вид. Моя интуиция подсказывала, что ни то ни другое — разворачивалась некая драма, истоки которой были скрыты во временах до моего рождения. Вьетнам или Лаос — где таится моя карма? Кто мой отец? Было бы волнующе просто признать в Хадсоне источник превратившегося в меня семени, хотя его имя не Майк Смит. Американец повернулся ко мне, но Викорн ожег его взглядом — честное слово, еще не приходилось видеть полковника таким.

— Забудьте про татуировки, — продолжал Хадсон. — К черту японцев. Это отвлекающий маневр. Идите по исламскому следу. Нет победы, кроме как во имя Аллаха. — Он запнулся и процитировал на арабском несколько строк из Корана. Мне его произношение показалось безупречным — с приятными низкими обертонами. Хадсон перехватил мой взгляд и ощетинился. — Я добропорядочный американец, но у меня есть право на шизофрению.

Он подошел к окну, выглянул на улицу и заговорил обыденным тоном, словно совершенно иной человек или по крайней мере прежняя версия того же самого. В голосе появились металлические нотки.

— Большинство людей работают в управлении не так давно. В США это обычное явление: американцы непоседливы, им надоедает подолгу торчать на одном месте, бесит, что недостаточно ценят их таланты. Мы стремимся наверх. Скачем с места на место, хотим, чтобы каждые десять минут перед глазами появлялся новый вид, и на какое-то время убеждаем себя, что сумели свернуть с вечно бегущей дорожки. Но ненадолго. Наступает в жизни момент, когда начинаешь оглядываться назад. И вдруг вырисовывается образ: отвратительный, маниакальный, ограниченный, затурканный, скучный. Это и есть ты — то, во что превратила тебя твоя культура. Но это не причина сдаваться. Не причина становиться таким, как Митч Тернер. Не причина перебегать на другую сторону. Необходимо продолжать исполнять свой воинский долг — не важно, прав ты или не прав. Да и как понять, насколько ты не прав и усвоить уроки жизни, если ты — всего лишь перышко на ветру? Приходится все принимать как есть — другого пути нет.

Хадсон вернулся на свое место, словно не произошло ничего необычного.

— Я хочу, чтобы вы снова поехали на юг. Перестаньте заниматься бесполезным онанизмом, бегая за ненормальными японцами и сумасшедшими бангкокскими шлюхами. Оставайтесь там месяц, если потребуется — год. — Он провел ладонью по торчащим во все стороны волосам, словно хотел набраться терпения. — И еще: мне необходим компьютер. — Недолгая пауза. — Пока он не попал в руки к ней.

Я поднял глаза на Викорна. Полковник кивнул.

Однако мне вовсе не хотелось ехать на юг в погоне за чем-то несбыточным. Короткая молитва Будде принесла свои плоды: не успел я воскурить благовония, как запищал мобильник.

— Вот таким я и обнаружила его, когда пришла сегодня утром, — прошептала охрипшая от ужаса Нат. У нее были такие же округлившиеся, как у Лека, глаза. А с ним мне пришлось серьезно поговорить, прежде чем он выбрался из постели. Лек извинился в такси — эстроген действовал на его организм, и он легко впадал в депрессию, хотя зарождающиеся груди были едва видны. — Я проводила с ним каждые выходные. Он дал мне ключ. — Девушка показала искомый ключ.

Мы стояли в съемной двухкомнатной квартире на Сукумвит сой, номер двадцать два. У Стивена Брайта было красивое тело и выпуклые мускулы, хотя внутри организм уже прекратил жизнедеятельность. В этот самый момент ломались оболочки клеток и бактерии проникали в ранее запретные зоны, и весь сложный механизм лишился объединяющей целостности. Та сущность, которая двадцать семь лет именовалась Брайтом, с явным облегчением покинула свою химическую темницу и теперь наслаждается миром, который благороднее и добрее нашего. Брайт всеми силами пытался предотвратить свою насильственную и, как ему казалось, преждевременную смерть, но теперь парню предстоит долгий период покоя и отдыха. Он не навсегда покинул Солнечную систему, но его следующее явление скорее всего состоится на Венере. Однако теперь приходится смотреть на него глазами землянина: тело за вычетом пениса (выброшенного в дешевую корзину для бумаг) вскрыто на животе, и из зияющей раны, словно виноградные грозди, вывалились розовые кишки. Как тут прокомментируешь? Месиво! На этот раз труп переворачивать некому. Боюсь, что это дело предстоит мне.

Лек зажал рот ладонью и обменялся с Нат взглядом — в его по-женски округлившихся глазах стоял смертельный ужас. Затем он отыскал ковер, встал на колени и принялся молиться Будде. Нат немедленно последовала его примеру. Я подождал, пока эти двое, накрепко сложив ладони в молитвенном поклоне, делали себе спасительную прививку из смеси магии, суеверия и подогнанного под житейские нужды буддизма. Первой встала на ноги Нат, за ней поднялся Лек. Не удержался, заглянул в мусорную корзину и невольно дотронулся до промежности. Я усилием воли удержался от этого соблазна. Нат прочитала его мысли.

— Не бойся, тебе сделают обезболивающее. И вообще, он тебе больше не нужен.

— Мне он никогда не нравился, — кивнул Лек. — Но понимаешь, я к нему привык.

Испуг Нат был неподдельным. И горе тоже. Она перехватила мой взгляд.

— Пару дней назад Стивен Брайт сделал мне предложение. Я подумала: вот наконец повезло. Он был серьезным парнем, и мне казалось, что по-настоящему меня любил. Много страдал и всегда был благодарен, когда мы занимались любовью. Говорил, я очень любвеобильная, хотя делала с ним то же самое, что с другими клиентами. Но он всегда меня благодарил. — Нат расплакалась.

— Что у него со спиной?

Она поежилась:

— Моя вина. У меня пунктик насчет татуировок, и я ему постоянно твердила, не хочет ли он что-нибудь наколоть у себя на спине. Он отвечал, что посмотрит. И как-то ночью сделал мне сюрприз. Татуировка была от плеч до поясницы. Не то, что я предполагала, но очень забавная — мастерски сделана.

— Он сказал, кто колол?

— Какой-то японец, Стивен добавил, будто мастер известен в разведывательном сообществе. Это все, что знаю.

Я решил прыгнуть через голову Хадсона — не потому что не доверял (его верность царившей в голове бессмыслице не вызывала сомнений) — просто решил, что в данный момент мне не вынести еще и арабского. По сравнению с ним женщина — агент ЦРУ казалась оазисом здравомыслия.

— Слушаю.

— Это детектив Джитпличип.

— Да, детектив?

— Вам лучше приехать. — Я назвал адрес, а затем попросил Нат отвести Лека обратно в клуб. Она по-сестрински протянула ему руки, обняла за плечи.

— Не представляю, сумею ли я все это выдержать? — простонал он у самой двери. — Может быть, лучше пользоваться липкой лентой? Так поступают многие танцовщики.

— Хочешь всю жизнь оставаться непонятно чем, вроде разбавленных сливок? — спросила Нат, переступая порог.

— Нет.

Женщина — агент ЦРУ прибыла вместе с Хадсоном. Я наблюдал за ней, пока она несколько минут молча рассматривала бездыханное тело Брайта. Не будь она профессионалом, я решил бы, что смена выражений на ее лице — не что иное, как проявление похоти. Но вот она взяла себя в руки, и мне показалось, будто участница оргии просто накинула одежды.

— Как мы и предполагали, ему отсекли пенис. Теперь взглянем на его спину.

Мы с Хадсоном выполнили ее пожелание. С этой стороны мертвец мало чем отличался от Митча Тернера: вся кожа от плеч до поясницы оказалась снята, и слой подкожного жира сочился жидкостью.

— Можно не спрашивать мнение детектива убойного отдела — и так ясно, что эти преступления связаны. Но, если не ошибаюсь, убийцы Митча Тернера погибли во время взрыва в Индонезии. Следовательно, этот жестокий акт спланирован и превосходно скоординирован в высших эшелонах «Аль-Каиды»: террорист нарочно подражал первому убийце, чтобы дать понять, что он из той же организации. Цель — повсеместно запугать американцев. — Хэтчи прикусила нижнюю губу. — Дело оказалось немалого масштаба. Намного серьезнее, чем я предполагала. Психология терроризма отточена до уровня изощренности. Если они своего добьются, американцы станут больше, чем когда-либо, бояться выезжать за рубеж. Не сомневаюсь, что рано или поздно такие же убийства произойдут в США, и тогда заложником окажется весь американский образ мыслей. Блестяще и очень жестоко. — Она повернулась ко мне: — Вьющихся черных волосков не нашли? Я хочу, чтобы в этой квартире расследование было проведено как можно тщательнее. Дайте знать, если понадобятся специальные средства, например для анализа микроскопических образцов волокна. Я попрошу следующим же самолетом прислать технику и опытных экспертов. — Она с любопытством покосилась на Хадсона: — Похоже, в самом деле начинается война.

Тот не ответил — замер в своем священном мирке.

Через час мы стояли в квартире Брайта вместе с Викорном. И сама ситуация, и близость трупа начали вызывать у меня головную боль.

— Не вижу никакого выхода, — заявил я.

Полковник вел себя на удивление безмятежно.

— Все в порядке. У меня сохранилось немного из тех волосков. А пальцы, к сожалению, кончились.

— Вы сошли с ума? Те волосы принадлежали террористу, который, как известно, погиб до того, как было совершено это убийство.

Викорн покачал головой, удивляясь моей бестолковости, и вынул из кармана конверт со штемпелем авиапочты. Вскрыл и, расхаживая по комнате, принялся трясти. Вьющиеся волосы посыпались на пол, будто черные снежинки.

— Тебе их никогда не понять. Подсовываешь вроде бы умным фарангам противоречивые улики, а они вовсю стараются, чтобы запутать себя еще сильнее.

Элизабет Хэтч вызвала меня вечером с конфиденциальным докладом, и вот я на заднем сиденье такси еду в отель «Шератон». Мы застряли в пробке на пересечении Силом и улицы Рамы IV напротив парка Лумпхини и слушали с водителем Пайсита, который весь этот день находился на взводе, потому что его глаза наконец открылись на несправедливость правительства, отдавшего полиции приказ расправиться по принципу квоты с двумя тысячами предполагаемых наркоторговцев. Позиция Пайсита была такова: кто вообще сказал, что эти люди имеют отношение к наркоторговле? Для чего тогда суды? И почему такое странное совпадение: все они оказались мелкими сошками, если вообще причастны к торговле дурью? Первое, что приходит на ум: если бороться с наркоторговлей, следует начинать с головы. Пайсит позвал в студию отставного полицейского из отдела предотвращения преступлений.

Пайсит : Почему не попали под карающий меч правосудия главари наркоторговли?

Бывший коп : Простите меня, но вы задали неумный вопрос. Если было бы так просто убрать главарей, их враги давно бы расправились с ними. Убрать главаря по определению очень трудно.

Пайсит : И вот правительство решило истребить мелких сошек и таким образом искоренить преступность?

Бывший коп : Логично. Разве не так?

Пайсит : А если продолжить вашу логику и предположить, что правительство расправилось с невинными людьми?

Бывший коп : Это вы умничаете?

Пайсит : Нет.

Бывший коп (задумчиво помолчав): Судя по всему, так оно и произошло. Если всего-то и требуется создать видимость карательных мер, не все ли равно, кого убивать?

Пайсит : Хотите сказать, что это махинация правительства в тайском духе?

Бывший коп : Можно выразиться и так.

Меня удивило, что агент ЦРУ решила встретиться со мной в девять часов вечера. Еще неожиданнее оказалось то, как она оказалась одета: в синий брючный костюм от Версаче с отделанной кружевами белой блузкой. Я был потрясен тем, что на запястьях Элизабет подрагивали браслеты из слоновьего волоса и она благоразумно притемнила волосы всего на два тона. Темно-красная, отливающая влажным помада была наложена густыми мазками и вместе с навязчивым запахом духов «Кензо» ясно говорила о ее намерениях. Живет ли на свете хоть один агент ЦРУ, которому не было бы предначертано новое возрождение в обличье хамелеона?

— Захотелось обогатиться местным опытом, — объяснила она, встречая меня в вестибюле. — Во время такого расследования приходится постоянно сопротивляться одиночеству.

— Танцы?

Быстрый взгляд в мою сторону.

— Это ваша рекомендация?

— Тайские, национальные?

— А нельзя чего-нибудь иного?

Руководствуясь намеками, я завел ее сначала в «Нана-плаза», где девушки в бикини танцевали вокруг алюминиевого шеста, затем в «Огненный дом» на сой Ковбой с танцовщицами без лифчиков и, наконец, в «Огненную киску» — тоже на сой Ковбой — с совершенно голыми девицами. В итоге мы оказались в баре на верхнем этаже в Пат-Понге. В этом клубе царил полумрак — единственное световое пятно выхватывало из темноты звезду представления.

Я столько раз видел банана-шоу, что не мог не испытывать скуки, зато Элизабет Хэтч неподдельно увлеклась. И вдруг зашептала, словно хотела показать, что мы с ней на равных, или вознаградить за то, что я целый вечер с ней возился:

— Взорвать бомбу в подобном месте, и смысл послания будет всем очевиден: станете поддерживать Америку, и мы развалим вашу экономику. У вас нет достаточно разведчиков и сил безопасности, чтобы уберечь свою страну. И мы тоже не способны вам в этом помочь. Ничего не скажешь — хороши союзнички. — Она улыбнулась и вдруг заговорила жеманным тоном: — Неужели это настоящие бритвы? Я читала об этом в одном из путеводителей, но не поверила. Как ей удается проделывать такие фокусы и не изрезать себя в лоскуты?

— Секрет ремесла. Хотите, чтобы я позвал мамасан?

— Пусть сначала кончит. У нее такое красивое тело.

Я потихоньку поманил мамасан и стал с ней шептаться по-тайски, пока агент ЦРУ смотрела представление. Даже в Пат-Понге не каждую девушку настолько заносит, а я хотел угодить Элизабет Хэтч, чтобы она оставалась на моей стороне. Мамасан назвала цифру, перед которой не устояло бы большинство девиц. Я сообщил ее агенту ЦРУ, и та кивнула. Когда звезда закончила выступление, мамасан подошла к ней пошушукаться. Я заметил, что девушка удивленно посмотрела в сторону американки и одарила ее соблазнительной улыбкой. Та беспечно улыбнулась в ответ. Переодевшись, тайка подсела к нашему столику и положила голову на плечо разведчицы.

— Теперь я могу уйти? — поинтересовался я.

Голос Элизабет дрожал от вожделения.

— Спросите ее, если вам не трудно, есть ли нечто такое, что она откажется делать.

Последовала короткая дискуссия между мной и девушкой на тайском.

— Ничего такого нет. Только не обижайте ее.

Элизабет вскинула голову:

— Вы так сказали, потому что я американка, потому что женщина или потому что лесбиянка?

— Нечто подобное обычно говорю мужчинам, — улыбнулся я.

Мы вышли на улицу втроем. Я поймал Элизабет такси и смотрел, как она садится на заднее сиденье со своей добычей. Внезапно она сделала шоферу знак задержаться. Опустила стекло, поманила к себе и, когда я приблизился, взяла за руку:

— Спасибо за все. Не могу сказать, что мне нравится то, что я делаю. — Американка помолчала. — Просто мне не хватает воздуха.

— Понимаю, — кивнул я.

— Это вовсе не то, что мне свойственно, — бросила она, поднимая стекло. Девушка сидела рядом с ней в черной шелковой блузке с большим вырезом и короткой белой юбке, открывающей смуглые ноги. Она перехватила мой взгляд. «Какие-нибудь проблемы?» Я покачал головой. Никаких проблем. Просто очередная задыхающаяся и жаждущая жизни представительница белой расы. Такси унесло их прочь.

Было пятнадцать минут второго — до отбоя оставалось сорок пять минут. Улица ожила парочками, спешащими в соседние отели. Встречались и белые женщины с местными девушками, но в основном бизнес оставался гетеросексуальным. Но Пат-Понг располагался всего в паре минут ходьбы от баров голубых по другую сторону Суравонга. В «Торжественном завершении» программа была почти такой же, как в Пат-Понге, только на сцене выступали не женщины, а мужчины. Большинство из них — в трусах, возрастом до двадцати с небольшим лет. И лишь немногие — старше, крепче, более возмужалые. На всех красовались татуировки.

Я перешел на другую сторону улицы к украшенной шляпками гвоздей черной готической двери — почти неприметному входу в «Безымянный бар» — эксклюзивный и настолько востребованный, что не нуждался ни в какой рекламе. Туда не попасть без официального представления. Но всякий, кто вырос на этой улице, знал пароль, и дородный, в татуировках привратник провел меня внутрь.

Как и следовало ожидать, основную часть мест вокруг сцены занимали женские задницы, в большинстве своем японские, хотя попадались решившие отдохнуть от ремесла тайки. А все остальные посетители были белыми геями. На сцене — только голые юноши и девушки, отобранные за юность и красоту, за форму тела, длину членов и качество украшений.

Я подоспел к последнему акту. Свет померк, в динамиках зазвучала мелодия «Ночи в белом атласе», и на сцене появилась обнаженная фигура в черной маске палача. В свете прожекторов засверкали татуировки, и все, особенно японки, восхищенно ахнули. Выбежали нагие юноша и девушка, упали на колени и принялись трудиться над членом выступающего. Когда знакомая музыка достигла крещендо, из небытия словно по волшебству возникла картина сражения при Мидуэе. Я понятия не имел, заметил он меня или нет. Но даже если так, мы оба понимали, что это не имеет значения.

Покинул клуб через десять минут после того, как пришел. Час отбоя уже наступил, и в районе Пат-Понга было не протолкнуться. Задержался у входа в какой-то клуб, достал мобильный телефон и нажал на клавишу быстрого дозвона:

— Предлагаю тебе сердце. Ты отдашь мне свое?

— Нет, если ты собрался умереть.

— Его необходимо остановить. Ты это понимаешь.

Долгая пауза.

— Это не просто. Что ты собираешься делать?

— Жить с тобой. Спать с тобой.

— Думаешь, это поможет?

У меня екнуло сердце.

— Стоит попробовать. Как ты считаешь?

Полагаю, фаранг, твоей перекошенной морали присуще считать, что если работающие в правоохранительных органах мужчина и женщина по каким-то причинам (например, если требуется устроить засаду или вести наблюдение) вынуждены изображать из себя любовников, им ни в коем случае нельзя перейти грань и, обнимаясь, поддаться соблазну? Так?

Нам на это было наплевать. И, оказавшись в крохотном любовном гнездышке на Тридцать девятой сой — ничего другого я не смог осилить в этом дорогом районе города, — мы набросились друг на друга, словно кролики. Чанья не только красива, она еще щедра. Кто я такой, чтобы ее не любить? Пусть исключительная красота — не ее заслуга, зато дружелюбие рук и мягкая заботливость, теплые прикосновения, сладкие ласки и внутренняя доброта — это от души. А я — не камень. К тому же в нашу задачу входило открыто демонстрировать страсть — особенно по вечерам, прогуливаясь у открывающихся японских клубов, когда у каждого входа стоит мамасан и озирает улицу. В дневное время наши обязанности носили более практичный характер.

Это была традиционная маленькая квартирка, где омовения полагалось совершать в огромной бадье с водой во дворе, двух конфорочная газовая плита стояла тоже во дворе — да, да! Был еще шаткий шкаф — и все. Я купил пару циновок, и мы клали их рядом.

Сильнее всего я любил ее по утрам. Сонная Чанья ложилась на бок, чтобы принять меня сзади. Или по вечерам, когда испытывала сильное возбуждение? Или днем, когда, прикрываясь от соседей саронгом, мылась во дворе? Не спрашивайте. Любовь — это безумие, пронизывающее каждую клеточку. Тем более сильное, если ее подогревает сознание, что жить скорее всего осталось не больше недели. Мы постоянно держали мобильные телефоны заряженными и ежедневно забегали в ближайшее интернет-кафе. День за днем, ночь за ночью. Но ничего не происходило, никто не собирался на нас нападать. В нас постепенно зрела самоуспокоенность. Если я вспоминал о своей должности, то пытался выудить у Чаньи информацию. Она не отказывала, однако сохраняла за собой право на множество купюр. Вторая половина ее отношений с Митчем Тернером очень напоминала историю Отелло. Только ни слова не было сказано о Яго.

Чанья вернулась в Таиланд, когда на телевизионных экранах завороженного мира снова и снова рушились башни-близнецы. Она привезла с собой больше ста тысяч долларов и не собиралась больше торговать своим телом. Ей исполнилось двадцать девять лет — многовато для этой профессии. Она построила новый дом для родителей, купила им двадцать буйволов, которых старики решили оставить на племя — труд не такой тяжелый, как выращивание риса на полях, — определила двух младших братьев в самые лучшие платные школы в Таиланде. Чанья гордилась блестящей сестрой, которую устроила на биологическое отделение университета Чулалонгкора. А когда заплатила по всем счетам, осталось не так много денег. Однако много и не требовалось. В конце своего пребывания в Вашингтоне, мучимая тоской по дому и сомнениями в себе, Чанья решила посвятить себя Будде и тем самым исправить подпорченную недостойным ремеслом карму. Ей предстояло стать майчи — буддийской монахиней. Она была королевой деревни, идолом семьи, почти богиней для всех, кто хоть что-то понимал в сельской жизни Таиланда.

Стараясь наверстать упущенное время, она как можно больше оставалась с родителями, особенно с отцом, правоверным буддистом.

— Ничего не желать — вот настоящий экстаз, — говорил он ей.

Чанья понимала, что лекарства белых, которые могли подарить ему лишние десять лет на земле, были для него сомнительной радостью: они налагали больше ответственности, чем приносили счастья. Отец искренне не понимал, зачем искусственно продлевать жизнь, и принимал лекарства из вежливости, чтобы не обидеть дочь. Чанья купила мотоцикл «хонда» и каждое утро возила отца в храм на молитву, завидуя его чистоте и желая вернуть утраченную невинность.

Когда она не ездила в храм, вставала затемно и отправлялась навестить кузину, которую знала с самого рождения. Они с Джиап были одногодками; но хотя кузина могла похвастать такой же красотой, никогда не соблазнялась деньгами и не грешила гордыней. Джиап жила в зоне вне времени, где люди занимались примитивным сельским хозяйством. Чанья смотрела, как двадцатидевятилетняя мать троих детей выводила буйвола на топкое поле и тихо напевала животным на исаанском диалекте, так же легко и радостно, как сама Чанья в пору своего детства. Их разделяло не просто географическое пространство; различие между ними измерялось не в милях и во времени — между ними словно встала стеклянная стена. В Америке Чанья чувствовала себя легче и свободнее в отношениях с теми, с кем ей приходилось знакомиться. А на родине возникло ощущение тяжести, уныния и потерянности.

Но депрессия не всегда давила на плечи — днем иные силы определяли ее мысли. Существовала небольшая проблема, о которой никто из поселения не решался ей сообщить, так что пришлось снаряжать делегацию из соседней деревни. И вовсе это была не проблема — даже нечто очень хорошее. А делегаты оказались явными сторонниками мирской составляющей тайского образа мыслей.

Спокойно и с выводящим из себя нежеланием перейти к сути дела они объяснили Чанье, насколько блестящей была ее сестра. Постоянно первая в классе, она обладала не только способностями, но и чем-то таким, что можно назвать даром Будды. И если бы кто-нибудь оказал ей помощь и спонсорскую поддержку, сумела бы кончить тайский медицинский институт. Однако…

Чанье надоело слушать, как они ходят вокруг да около.

— Тайский медицинский институт? Лучшие в стране врачи свободно говорят по-английски, потому что они получали образование в Соединенных Штатах или в Англии. Да, это требует денег, и немалых. Но подумайте, какая польза стране, если тайская женщина из глухой глубинки, понимающая, что народу требуется врачебная помощь, будет обладать самым престижным в мире дипломом! Это поднимет статус женщины вообще.

Чанья прекрасно понимала ход мыслей практичных крестьян — сама время от времени мыслила такими же категориями: ей осталось от силы два года, в течение которых она еще сумеет зарабатывать деньги, какие другим и не снились. А потом лишится таких возможностей. Какие уж возможности у необразованной девушки из Сурина — тем более бывшей шлюхи?

Она прикинула. Если не уезжать из Таиланда — этого ей делать очень не хотелось, — но годик-другой поработать в Бангкоке, то с тем, что у нее осталось, можно набрать достаточную сумму. Годом больше, годом меньше — какая разница, особенно если в числе добрых дел появится чудесное превращение сестры в первоклассного врача. Чанья убедила себя, что Будда ее одобрил бы, и решила, что сумеет доказать это математически. Она немедленно взялась за калькулятор — цифры выглядели примерно так: в среднем три мужчины в неделю за десять лет равняется 1560. На каждого мужчину приходится в среднем два соития (одно ночью, одно утром, чтобы пробудить его щедрость) — это получается 3120 эпизодов, негативно влияющих на карму. Чтобы нивелировать отрицательное воздействие, сестре необходимо вылечить такое же количество средних и тяжелых больных, с чем, по мнению Чаньи, она легко справится в течение примерно одного года. Другими словами, за деньги, отданные на образование сестры, Будда освободит ее от кармических последствий занятия неблаговидным ремеслом через год после того, как сестра подучит диплом.

Но Чанья не спешила. Америка истощила ее сильнее, чем она думала. И красотка решила расслабиться — на тайский манер.

Благодаря предупреждению Митча она уезжала из Соединенных Штатов с такой поспешностью, что ему не пришло в голову спросить у нее адрес. Не было у Митча и номера телефона, потому что ее американский мобильник не действовал за пределами США. Если бы Чанья захотела, то могла бы навсегда захлопнуть дверь перед Тернером. Даже имея доступ к немалым возможностям ЦРУ, он вряд ли сумел бы отыскать ее в Таиланде. Именно так она и собиралась поступить: порвать навсегда и с ним, и с его пугающим восхитительным безумием.

Но переезд с Запада на Восток вызвал такие изменения правил игры, от которых кругом шла голова. Послеобеденные часы в ее деревне были долгими и жаркими. Никому не приходило в голову ничего иного, как завалиться спать, сыграть в «больше-меньше» или нализаться самогона. Недаром же она называлась Деревушкой Спящего Слона. Даже ее кузина Джиап любила сразиться на деньги и побаловаться холодным пивком. Стремясь заработать состояние, Чанья усвоила кое-что из религии — целеустремленность. Каждый вечер надо составлять список того, что необходимо сделать завтра. Трезвенник Митч привык при этом молиться. А на следующий день проверять, что выполнено и на сколько удалось продвинуться к цели. При переезде в другую страну такая привычка моментально забрала покой. Стоило повременить пару месяцев, беспокойство бы улеглось и Чанья приспособилась бы к примитивному ритму жизни любимого дома. Но в соседней деревне, в десяти минутах езды на мотоцикле обнаружилось интернет-кафе.

Это был дом в китайском стиле. Хозяйка, пожилая женщина, вдобавок к составлению гороскопов, продаже любовного зелья и астрологическим бизнес-прогнозам, чтобы свести концы с концами, брала на дом стирку и установила несколько подключенных к Интернету компьютеров. Чанья знала, что в любой онлайновой службе она может получить абонемент пользователя так, что Митч не сможет определить ее местонахождение.

Раньше она не сознавала, но, оглядываясь назад, поняла, что Тернер при всех его проблемах оказался ближе всего к тому, что принято называть истинным любовником. Танее, разумеется, был великолепен, но она состояла при нем младшей женой, а не богиней. Чанья не могла сказать, насколько она любила Митча, но теперь видела, как сильно влекла его страсть, и ощущала себя так, словно у нее отняли нечто жизненно важное. Сердце постоянно мучительно ныло — новое и очень непривычное состояние в ее положении.

Первое послание в адрес его электронной почты на работе было образцом кокетливой скромности:

Привет, ты как?

Через несколько минут он ответил:

Чанья, Господи, где ты? Куда подевалась? Я совершенно сошел с ума. Каждый день молюсь, утром и вечером хожу в церковь, сажусь на заднюю скамью, и когда не возношу молитвы, то плачу. Чанья, я не могу без тебя. Совершенно сбрендил, верую не так, как полагается, от всего оторвался, на работе лицемерю, знаю, вся система пошла кувырком и мое единственное спасение — это ты. Все последние недели думал об одном: только ты способна меня спасти. Хочу быть только с тобой. Сделаю все, что пожелаешь. А ты можешь делать все, что тебе угодно. Продолжай заниматься проституцией, если тебе это нужно. Где ты? Я уверен, что могу получить назначение в страну. Атака на башни-близнецы поставила контору на уши. Кое-кто из начальников готов прислушаться к любому намеку, особенно со стороны тех, кто знаком с Азией. Мне и надо-то всего сказать, что готов поболтаться на тайской границе, где много мусульман, собрать о них сведения и выяснить, что замышляют бородачи… Могу оказаться там через месяц, а может быть, и раньше. Все хотят заработать очки на одиннадцатом сентября, и, по мнению некоторых, послать такого человека, как я, в край правоверных полезно для послужного списка. Дорогая, дай мне номер твоего телефона. Пожалуйста.

Чанья напечатала:

А разве мы не можем болтать по Интернету?

Тернер прислал:

Ты должна дать номер твоего телефона. Вчера я переговорил с боссом — сказал, что готов поехать к вам. Он так меня благодарил, что чуть не встал на колени. В ответ сообщи хотя бы свой телефон. Ну пожалуйста, Чанья. Я умираю без тебя. PS: Вчера вечером специально ради тебя посмотрел «Симпсонов». Гомер стал талисманом команды «Спрингфилдских изотопов». Очень хороший эпизод.

С самого начала их отношений Чанья почувствовала, что ее притягивает некая загадочная сила. Может быть, та легендарная энергия, которой, как принято считать, обладают все американцы? Или обычная древняя жажда женщины к самолюбованию? Невольно чувствуешь себя польщенной, если мужчина готов ради тебя уехать из Вашингтона и жить в третьем мире, в какой-то дыре, только бы находиться рядом с тобой. Чанья сообщила Митчу номер своего тайского мобильного телефона. За этим последовали сплошные звонки. Судя по времени вызовов, Тернер страдал бессонницей, но, перед тем как позвонить, не забывал выпить стакан вина, поэтому ей не приходилось терпеть мрачную, молитвенную, серьезную составляющую его характера. Подвыпивший, он даже по телефону умел рассмешить. Внезапно скучные сонные вечера оказались скрашенными смехом до упаду.

Прошло несколько недель, и Митч позвонил из городка, о котором Чанья почти не слышала. Город находился на другом конце Таиланда, на малайзийской границе, и назывался Сонгай-Колок. Она никогда там не была, но слышала, что город представлял собой сплошной бордель для мусульман, толпами приезжающих туда из пуританской Малайзии. Занятые в этом ремесле женщины привыкли смотреть свысока на бангкокскую элиту.

После первого звонка Митча из Сонгай-Колока Чанья закрыла мобильный телефон в странном расположении духа. До сих пор их телефонное общение ограничивалось сплошным хихиканьем, было чем-то вроде забавной прививки американского остроумия, страсти, энергии и оптимизма, без малейшего проявления собственничества, назойливости, фальши, назидательности и нетерпимости. Соединенные Штаты являлись ей, словно с рекламного плаката. Но Чанья сомневалась, что все останется по-прежнему, когда они встретятся лицом к лицу. Несмотря на все просьбы Тернера, она только через месяц предприняла первую поездку на юг. И упорно отказывалась назвать Митчу свой адрес в Таиланде. Он до сих пор не знал ее фамилии.

Тернер встретил ее в Сонгай-Колоке на автовокзале, и Чанья сразу поняла — что-то не так. Было раннее утро (она ехала ночью), а Митч казался трезвым. И когда принимал ее чемодан, у него ходуном ходили скулы — давала о себе знать беспокойная, погруженная в тревожные мысли, обидчивая, рассыпавшаяся на кусочки сторона его натуры. Но было и нечто другое: Митч похудел и казался больным. Сонгай-Колок вовсе не пошел ему на пользу. Во время поездки в такси домой он обмолвился, как ему не нравится этот город. Все стало понятно: американец страдал от жестокого культурного потрясения. До этого он посетил всего одну азиатскую страну и съездил в Японию, которая тоже вызвала в нем культурный шок, но совершенно иного рода: в мелочах повседневной жизни японцы ушли на голову вперед американцев — они сумели совершить почти невозможное, соединить древнюю культуру с суперсовременными техническими устройствами. В Японии все оказалось лучше, чем в Америке: еда, санитария, ночная жизнь, женщины, татуировки — особенно татуировки. По сравнению с Японией Сонгай-Колок казался выгребной ямой третьего мира.

Митч указал на дом, где располагалась его квартира. Он стоял рядом с полицейским участком, по периметру которого примостились хибары проституток.

— Видишь? Я наблюдаю это каждую ночь! — Американец вызывающе посмотрел ей в глаза. — Смотрю на них!

Ничего страшного. Может, он просто сегодня не в духе? Но у Чаньи похолодело сердце, когда тот показал ей свой миниатюрный телескоп.

— Они постоянно скалятся и усмехаются. Это… черт знает что!

— В чем дело, Митч? Что случилось?

Тернер мотнул головой:

— Как это возможно? Почему они до сих пор не в аду? Ведут себя так, будто всего-навсего принимают душ, а потом делают вид, словно ничего не произошло. Как если бы встретились добрые друзья — оказывают друг другу услуги: он помогает ей деньгами, а она ему отсасывает и дает. Это подобно, подобно… не могу даже выразить!

По дороге из Сурина Чанья делала пересадку в Бангкоке и специально ради Митча заскочила в супермаркет в центре города — купила бутылку его любимого красного калифорнийского вина. Он поморщился, но штопор протянул. Чанья нашла два стакана, от души налила и смотрела, как Тернер пьет. Потом ждала, когда подействует волшебство. Сначала ей показалось, что ничего не происходит: Митч продолжал ругать грязных, похожих на животных молодых людей, которые каждый вечер толпились у хибар проституток. Но мало-помалу его настроение изменилось, в глазах появился блеск, хотя и с сумасшедшинкой, но это было все-таки лучше, чем депрессия. Внезапно Митч улыбнулся и встал на колени перед сидящей на диване Чаньей:

— Какой же я все-таки ханжа!

— Что верно, то верно.

— Снова начал выделываться. А знаешь, чего мне хочется больше всего на свете?

— Трахнуть в задницу тайскую шлюху.

Потрясенный взгляд, затем смех:

— Господи, Чанья, что со мной такое? С чем я не могу справиться?

Она сдержалась и не ответила: «С реальностью». Если честно, Чанья испытывала возбуждение — пять месяцев ни с кем не спала и теперь вспомнила, какой американец заводной, когда выпьет. Она позволила ему себя раздеть. После великолепного, как всегда, представления Митч внезапно разрыдался:

— Извини, дорогая, у меня ум за разум заходит. Может быть, это ошибка? Совсем не хотел снова начинать тебя мучить. Я, наверное, невыносимый, конченый урод.

Чанья погладила его по волосам и ничего не ответила.

Во время первой поездки она провела у него три ночи и начала понимать, что с ним случилось. Мозг Митча работал в том же режиме, что в Вашингтоне, но тем не менее разница оказалась огромной. В округе Колумбия работа играла роль увеличительного стекла, фокусирующего его дарования, и давала пищу для постоянных размышлений. Пусть, уходя из конторы и меняя индивидуальность, он приходил в дурное расположение духа, но оставалось ощущение, будто за ним что-то стоит, а он чего-то добился и продолжает идти вперед. Другими словами, в Вашингтоне перед глазами стояла цель, а это для любого американца высшее божество.

В Сонгай-Колоке цель исчезла. Он солгал начальству и, чтобы приехать сюда, воспользовался ложным предлогом. Это стало очевидно на следующий день после появления на юге Таиланда. Благодаря своему пытливому уму Митч сразу понял, что этот город-бордель отнюдь не вотчина мусульманских фанатиков — хотя бы потому, что здешние мусульмане свободного нрава знали, как разобраться с мешающими жить бородачами. И вот, за неимением лучшего, агент ЦРУ вечер за вечером следил за лачугами проституток. Это превратилось в его цель. Отвратительно вульгарную. Иногда из участка выходили полицейские перекинуться с девочками парой слов, поболтать, выпить по бутылке пива. Затем появлялись клиенты, тоже болтали с проститутками, болтали с полицейскими. Атмосфера, как на вечеринке — никто не испытывал ни малейшего чувства вины. Мусульманские юноши обращались с девушками на удивление почтительно вежливо. А проститутки — никто бы не сказал, что они обитают на низшей ступени феодального общества — как будто не страдали комплексом неполноценности. И выглядели намного счастливее, чем какой-нибудь конторский дармоед. Если подумать — счастливее всех, кого он знал в США или в Японии. Их живость не была напускной, она была у них в характере.

Для человека с меньшим духовным багажом это не возымело бы эффекта землетрясения, но Митч, надо отдать ему должное, увидел в ситуации глубокий смысл. Юноши исповедовали ислам и, хотя носили усы и тюбетейки, являли собой эквивалент добропорядочных христиан. Но тем не менее радостно грешили, словно не замечая, какое воздействие оказывает такое поведение на их бессмертные души. Что же здесь творится?

Ответ дала Чанья, ветеран на поле сражения, именуемом западным сознанием:

— Они ничего собой не представляют, Митч.

Американец захлопал глазами. Черт возьми, а ведь так и есть. Никому из них, и уж тем более вот этим юным ловеласам, не приходило в голову, что они ничто в миропорядке вещей. Разумеется, в этом-то и заключается ошибка — типичное заблуждение примитивных людей, не успевших обрести великого дара личности.

— Со временем все, конечно, изменится, — заговорил Тернер с другим выражением. — Даже Сонгай-Колок будет выглядеть и жить как первоклассный город, когда в вечно неблагодарный мир привнесут просвещение и всю грязь… сметут под ковер. А пока множатся беззакония и уродства.

Он заметил в свой телескоп, что с момента приезда появились пять новых хижин. Сонгай-Колок — растущий город, процветающий на сексе. Мусульманском сексе, и никто ничего не предпринимает.

Чанья заметила, как болезненно подергивается его лицо. И сказала нечто такое, что, несомненно, являлось сутью всего, что интуитивно постигла в Митче, в западном мире, в белом человеке;

— Разве что-нибудь изменилось бы, если бы ты не мучил себя?

Это уж было слишком — нет никакой разницы между ним и озабоченными мусульманами, между ним и шлюхами, между ним и здешними копами, и сверх всего — его мучения никому не нужны. Несмотря на то что Запад устроен для того, чтобы пудрить людям мозги, такие, как Митч — то есть те, у кого имеется контрольный пакет акций компании, именуемой Западом, — отказываются поверить непреложным истинам. Он отговорился какой-то ерундой, посмотрел на себя в зеркало и стал бормотать о том, какие планирует сделать себе татуировки.

А Чанья открыла бутылку вина, протянула ему стакан и стала ждать, когда его отпустит, он забудет про цель и рассмеется. Понятие цели настолько глубоко проникло в его существо, что только спиртное могло принести свободу. По крайней мере до сих пор она знала единственное лекарство — вино. Но беда была в том, что, когда эффект проходил, Тернер мрачнел сильнее. И еще; впервые Митч I и Митч II одновременно обитали в его теле и перебрасывались рассудком хозяина, точно теннисным мячом. Чанье не дано было понять, что это новая стадия психоза. На свой, тайский, манер она не могла не разглядеть забавную сторону. С самыми добрыми намерениями она лишила одежд этого большого, мускулистого, блестящего и невероятно важного человека. Кто мог подумать, что американец окажется настолько хрупким?

Ее приезд принес ему пользу — в этом не было ни малейших сомнений. Даже когда он трезвым прощался с ней на автобусной станции, его кожа отливала здоровым блеском, а в глазах появилось исконное душевное равновесие. Но Чанья сомневалась, что так и будет, когда приедет в следующий раз.

Не стала давать никаких обещаний, а он набрался мужества принять все как есть. Но смог держать себя ровно столько, сколько ей потребовалось времени добраться до дома. Стоило Чанье выйти из автобуса, как в ее сумочке зазвонил мобильный телефон.

И началось. Митч звонил каждый день. Если она не отвечала, то чувствовала уколы вины и тревожилась за его рассудок — в конце концов, ведь именно она стала причиной того, что Тернер оказался в этом дрянном городишке. А если отвечала, Митч очаровывал ее юмором, но когда она расслаблялась, настроение собеседника резко менялось и он требовал немедленно приехать к нему либо дать свой адрес.

Чанья, хоть и познала тысячу мужчин, не разбиралась в любовных тонкостях, и ей требовалась мудрость старших. Старуха из интернет-кафе, казалось, разгадала ее мысли без всяких объяснений. Чанья отказалась от приворотного зелья, наоборот, попросила нечто такое, что охладило бы мужчину. «Он — фаранг», — призналась она. С возбудимой психикой белых, которая мешает принять жизнь такой, какая она есть. Что ему надо? Хочет обратить ее в американку, иными словами, колонизировать, словно она какая-нибудь отсталая страна. Его сводит с ума ее сопротивление психическим атакам. Хуже того, нельзя скрыть факта, что ее разум совершеннее, чем его. Пусть нет образования, зато она угадывает его не слишком мудреные настроения, словно он — открытая книга, а Митч ее понять не в состоянии. Это объяснимо: Тернер закрывает глаза на то, каким образом она зарабатывает на жизнь. Смешно. Если способ добыть хлеб насущный представляет такую проблему, с какой стати этот фаранг пересек полмира, чтобы быть с ней? В этом он весь — человек с раздвоенным сознанием: неотвратимо влечет к тому, что ему омерзительно, и он пытается превратить ее в нечто, по его мнению, желанное, но на самом деле ненавистное. В то самое мгновение, когда она станет американкой, ему сделается скучно и противно. И еще он христианин, добавила Чанья.

Старуха совсем не разбиралась в христианах, зато она кое-что понимала в мужчинах — будь они белыми или не белыми. Местные уроженцы, живущие в этом районе Таиланда на границе с Камбоджей, обладали верным лекарством, универсальным средством на все случаи жизни, которое фаранги, по своему недомыслию, объявили вне закона. В ее дни, если человек простужался, страдал от депрессии, нуждался в обезболивающем или если требовалось что-то добавить для вкуса в суп, природа предоставляла все необходимое в виде мака.

Она посоветовала подсыпать немного в вино или в еду. А когда оценит, научить курить. Не было случая, чтобы, употребив опиум, человек нанес обиду другому человеку. И никакой головной боли, никаких перепадов настроения, как от спиртного. Старуха некогда была замужем за конченым алкоголиком и возненавидела любые продукты возгонки, считая, что их необходимо запретить. В ее лавочке не было никакого спиртного, даже пива. Она продала Чанье немного опиума и трубку. Показала, как с ней обращаться и что делать с опиумом, если решит подсыпать его в вино. Когда в очередной раз позвонил Митч, Чанья согласилась приехать к нему на следующей неделе.

Во время бесконечной поездки в автобусе на юг у нее непрестанно холодело внутри, и она винила в этом Тернера. Если это чувство называется любовью, то с нее довольно такой любви. И еще со страхом ждала, в каком он встретит ее настроении, — Чанья, как и в первый раз, приехала в Сонгай-Колок ранним утром.

Трудно было судить, лучше ему или хуже: ее встретил изможденный, небритый человек с затуманенным взглядом. Чанью неприятно поразило, как он сдал за короткое время, но по крайней мере не принялся изводить. Наоборот, что было непривычно, держался виновато.

Митч признался, что накануне вечером принял две таблетки яа-баа и был напуган действием метамфетамина: появились навязчивые параноидальные фантазии, возникло сильное желание выпрыгнуть из окна. Тогда он купил бутылку дешевого тайского виски и выпил всю до дна. Вероятно, виски его и спасло, следствием чего явилась тошнота. Мет и спиртное нельзя мешать, объяснила Чанья. Так недолго себя угробить. Митч равнодушно пожал плечами и улыбнулся, как не совсем вменяемый человек. Немыслимо для американца — он сутра не почистил зубы. Чанья заметила на них налет, дыхание было несвежим.

— Невелика потеря. Я и без того ощущаю себя мертвецом. Это ты меня уничтожила. Не знаю, как тебе удалось и зачем ты так поступила. Сама хоть понимаешь? Потому что ненавидишь американцев? Сговорилась с нашими врагами?

— Митч! — Она зажала ладонью рот. — Я уезжаю.

— Нет-нет, дорогая. Ничего подобного не имел в виду, просто пошутил, притворяюсь ненормальным — американский юмор, тебе не понять. Пожалуйста, останься. Иначе, клянусь, убью себя.

Он упал на колени, обхватил ее ноги, словно спасая себя от беды. Чанья вспомнила об опиуме в сумочке.

— Митч, выпей стакан вина. Успокойся. Это безумие. Неужели ты считаешь, будто я проделала весь этот путь, чтобы находиться с безумным человеком?

Чанья смотрела, как Тернер пьет вино с опиумом, и сомневалась, станет ли от этого лучше. Не она ли сама пристрастила его к спиртному? А теперь приучает к опиуму. Но тут же решила: пусть улучшение наступит только на время, но обстановка в квартире настолько давит, а глаза американца так пугающе безумны, что хуже не будет — все средства хороши. Убедила себя в том, будто оказывает скорую медицинскую помощь. И не исключено, что спасает собственную шкуру. У любовника хоть и поехала крыша, но телом он еще очень крепок.

Признайся, фаранг, ты всю жизнь мечтал попробовать опиум. Разумеется, только разок, просто посмотреть, что получится. Конечно, не в компании родных и даже не сослуживцев, которые способны настучать начальству в тот самый момент, когда тебе светит повышение. А во время коротенькой поездки с подружкой, с которой втайне от всех договорился смотаться куда-нибудь в Юго-Восточную Азию, чтобы вновь обрести себя и осознать смысл своего существования во время кризиса среднего возраста (или юношеского кризиса, или кризиса тридцатилетних). Согласись, само слово «опиум» очень соблазнительно. Такое притягательное, литературное, особенное и редкое в наши дни.

У бирманской и лаосской границ организуют специальные опиумные туры, хотя их так не называют. Нашли другое наименование — «приключение». Туристы идут по слоновьей тропе, сплавляются по реке на бамбуковых плотах, курят до одури марихуану и проводят две незабываемые ночи в хрупких хижинах, где раскуривают трубочку опиума, а то и целых десять, с колоритными аборигенами из горных племен (чьи дети по каким-то канувшим в Лету причинам помнят все слова песни «Брат Жак» и готовы запеть, если им стукнет в голову, будто их желают слушать). А почему бы и нет? Привычка к опиуму не так прилипчива, как телевидение, и совсем не засоряет ум. В течение многих веков белый человек был закоренелым наркоторговцем и не сомневается в своем священном праве облегчать существование миллионам плодовитых азиатов при помощи средств, которые для самого белого человека стали считаться опасными («Филип Моррис» — это название ничего вам не говорит?). Но теперь сделалось гораздо выгоднее прописывать транквилизаторы и домашние развлечения… Вдумайтесь в это.

То, как Чанья наблюдала за действием опиума, тебе, фаранг, может показаться слишком уж по-тайски безразличным, зато у меня не вызвало отрицательных эмоций. Алкоголь первым достиг мозга Митча и оказал привычное воздействие. Настроение изменилось — американец стал с ней шутить, начал раздевать. Оба, как обычно, приняли вместе душ — эту процедуру Тернер называл бордельной гигиеной, — и ее тело вновь показалось волшебным. Он обожал ее в такие мгновения. Чанья не решилась бы назвать это просто вожделением — столько благоговения оказалось в любовном шепоте Митча, столько благодарности за утешение, которое их соединение приносило его измученному уму, и столько неподдельного восхищения ее красотой, особенно когда она улыбалась. Скажите, найдется ли женщина, на которую это не произвело бы впечатления? Пьянящее ощущение — лучше, чем показывают в кино. Явно неподдельное чувство.

Занося на нее мускулистое бедро, Митч что-то потрясенно проворчал, как человек, которому наконец удалось переломить ход жизни. Чанья ощущала на себе вес его правой ноги и чувствовала, как уходит из мышц скованность. Одна за другой они раскрывались, точно соцветия, и теряли ту безумную энергию, сумасшедшую силу, которую Будда называет источником кармы, а следовательно, причиной всех страданий. Чанью поразило (старушка в самом деле кое-что смыслила в жизни), что она в этот миг испытывала одно-единственное желание — находиться рядом, словно сама приняла опиум. Какое это было наслаждение — отдаваться во власть выпушенного на свободу мужского торнадо и одновременно с Митчем переживать катарсис! Так они лежали целых десять минут. Тернер смотрел на завитушки раковины ее правого уха, а она прислушивалась к его дыханию. Чувство покоя разгладило искаженные мукой черты лица.

Трудно переоценить, какое действие оказало на Чанью это мгновение: внезапно выражение его лица стало обычным, человеческим. Ведь она целый год считала, что этот гигант, это существо — фаранг — отличается от всех остальных. И вот произошло превращение, благодаря которому американец вернулся в сообщество людей. А это значило, что все случившееся до сих пор было просто формой безумия, тупиковым заблуждением белого, ходячим доказательством неспособности белого общества повзрослеть. Чанья оказалась потрясена. Наконец девушка нашла в себе силы стряхнуть с себя его ногу и перекатить Митча на спину. Он еще с минуту не выпускал ее, посмотрел невидяще в глаза и прошептал:

— Мардж.

— Что, Гомер? — Она попыталась как можно точнее, несмотря на тайский акцент, изобразить выговор героя мультика.

Мимолетная ухмылка, и он провалился в некое загадочное пространство, куда ей дороги не было. Чанья положила под голову подушку, натянула на себя одеяло и оставила его там, куда занесло. Через восемь часов он вынырнул обратно, восхитительно посвежевшим и в безмятежном расположении духа.

— Опиум, — призналась Чанья. — Я подсыпала тебе в вино опиум.

Эта новость нисколько не поколебала его безмятежности. Как и предсказывала старуха, Митч попросил еще.

Как тебе правится, фаранг, сначала найти в жизни что-то хорошее, а затем все испортить излишествами! В золотые деньки опиума джентльмен ограничивался парой трубок за ночь, мог дожить до ста лет и исправно выполнял дневные обязанности, уверенный, что вечером на диване его ждет экзотическое отдохновение от повседневных забот. Одному Будде известно, откуда взялась мысль, что ничем не нарушаемая монотонность — естественное и полезное состояние пытливого ума. Никто не утверждает, что мак — ответ на все жизненные вопросы. Это всего лишь перерыв в бесконечной работе ума. Никто не предлагает целый день оставаться под кайфом.

После того опиумного дебюта Чанья еще несколько раз ездила к Митчу. Наркотик почти совершенно вытеснил ее и стал главным предметом его вожделения. Он требовал все больше опиума, научился курить трубку, а она привыкла к его затуманенному, устремленному в никуда взгляду. Но наградой стала новая волна нежности и благодарности. Из глубин обретенной Митчем безмятежности родился совершенный любовник и муж, хотя их сексуальная жизнь потеряла былую напряженность. Но и это оказалось не так плохо. Чанье пришлись по вкусу наполненные смыслом минуты тишины, когда на смену навязчивой идее фарангов наполнять пространство всяческим шумом пришло восхитительное ничто.

В каждую последующую поездку она, хоть и с тяжелым сердцем, брала все больше опиума. Старуха забеспокоилась, видя, какое количество наркотика требуется фарангу. Она не считала себя торговкой дурью — просто лечила людей травами, что было частью ее традиционной культуры и соответствовало роли деревенской старухи. В конце концов она предупредила Чанью, что больше не станет продавать опиум. Не хватало только, чтобы ею занялась какая-нибудь служба безопасности белых или потребовали делиться местные копы. Чанье пришлось сказать Митчу, чтобы он уезжал, поскольку больше не может доставать наркотик. Но в ее судьбу вмешался случай.

Во время следующего визита Митч рассказал странную историю, которая, как она, оглядываясь назад, поняла, сильно на него подействовала, хотя трудно было сказать, что в ней правда, а что фантазии. Он по крайней мере верил.

Вечером с неделю назад Митч возвращался с одной из бесконечных прогулок по городу, который уже знал, как свои пять пальцев, сунул ключ в замочную скважину и обнаружил, что дверь открыта. Решил, будто наркотик довел его до того, что он забыл ее запереть. Но когда переступил порог, чьи-то руки увлекли его в комнату и закрыли замок.

То, что предстало его глазам, очень сильно напоминало худший кошмар, и на мгновение его парализовал страх. За руки его держали здоровенные детины в тюбетейках, по виду малайцы, а на полу сидел имам с длинной седой бородой, в мусульманском халате и разукрашенной шапочке. Вокруг разместилось не меньше пятнадцати мужчин, все в тюбетейках, в основном среднего возраста, явно ученики святого человека. Юноши заставили Митча сесть на пол лицом к имаму.

После первых мгновений парализующего ужаса, когда Митч едва мог дышать, выучка взяла свое, и он скользнул взглядом по незваным гостям, стараясь определить, какое у них оружие. Оружия не оказалось. Даже те, что держали его, были не вооружены. Накачанные долгими годами тренировок мускулы давали ему преимущество, и Тернер подумал, что смог бы расшвырять тех двоих и убежать. Его мысль не ускользнула от имама и учеников — они знаками попросили оставаться на полу. Митч прикинул в уме: если эти люди намереваются его убить, у них есть для этого все возможности. Даже если удастся вырваться из комнаты, прихлопнут, прежде чем он доберется до аэропорта Хатъяй, то есть задолго до того, как покинет земли правоверных Таиланда. Нервы Тернера серьезно пострадали от опиума и спиртного, но он достаточно владел собой, чтобы оставаться на полу. Даже попытался подготовиться к смерти. Таково было одно из его священных, данных самому себе, обещаний: пусть жизнь не слишком удалась, но он должен умереть как отважный американец. «Будь способен хоть на это», — уговаривал себя Митч, слыша громкое биение своего сердца.

Но случая повысить самоуважение не представилось: имам, словно просчитав его мысли и постигнув глубину страха, улыбнулся покровительственно, будто ребенку. Другие не такие уж молодые мужчины, среди которых Тернер узнал несколько уважаемых граждан Сонгай-Колока и преуспевающих владельцев гостиниц, успокаивающе замахали руками. Когда стало ясно, что Митч не собирается бежать, один из телохранителей почтительно опустился на пол рядом с имамом.

— Пожалуйста, извините нас, мистер Тернер, — начал старик. — Но если бы мы попытались связаться с вами иным способом, кое-кто это бы заметил и ваша жизнь оказалась бы под угрозой. Не говоря уже о наших. Мистер Тернер, мы собрались здесь, чтобы помочь вам остаться в живых. Мы не причиним вам зла, хотя, как понимаете, наши предупреждения не лишены личной выгоды. — Имам кашлянул и сделал жест рукой, отпечатавшийся в памяти Митча Тернера: старик будто гладил домашнюю кошку. — Нам известно, что вы работаете на ЦРУ и находитесь здесь, чтобы следить за мусульманами, особенно из Малайзии и Индонезии, потенциальными членами «Аль-Каиды» или другой террористической организации. Поверьте, мистер Тернер, мы отнюдь не против существа дела, но протестуем против того, каким способом это го добиваете я ваша страна. — Примирительный кивок головой. — Впрочем, мы здесь не для того, чтобы вас обращать в свою веру, а чтобы помочь. Неужели вы действительно полагаете, что прибытие сюда агента ЦРУ ускользнуло от внимания мусульманского мира Юго-Восточной Азии? Разумеется, ни один человек не верит легенде, будто вы работаете на телекоммуникационную компанию. О вашей истинной службе сообщается в мусульманских сетях, и даже помешена фотография. Найдется немало юных фанатиков, которые с радостью распрощаются с жизнью и взорвут вас вместе с собой. Нам уже известно о трех независимых индонезийских группировках, двух малайзийских и парочке тайских мусульман, возмущенных вашим дерзким присутствием в Сонгай-Колоке. Вы рассудительный человек, мистер Тернер, я бы сказал, человек с блестящим умом, и не мне вам объяснять, какие выгоды получает ваша правящая элита от непрекращающейся войны с мусульманским миром. Нефть, оружие. Америкой гораздо легче управлять и ее гораздо легче поддерживать, если она находится в состоянии войны. Согласны, мистер Тернер? И миром легче управлять, если он в состоянии войны. — Новая пауза. — Позвольте мне процитировать одного умного американца: «Америка — гигант, но гигант уродливый». Не удивляйтесь, мистер Тернер: не одни вы способны подслушивать в электронном пространстве. Не забывайте, большинство компонентов подслушивающих устройств производятся тут неподалеку — за границей, в Малайзии.

Имам надолго замолчал, а Тернер лихорадочно пытался сообразить — что, черт возьми, происходит? Эта фраза была из электронной почты, которую он послал близкому другу в США.

— Мы не хотим войны, мистер Тернер, — продолжал старик. — Мы граждане Таиланда и этим довольны. Но в то же время мы — мусульмане. Не мне вам рассказывать, насколько жестокими могут быть буддисты, если им кажется, что целостность королевства под угрозой. Если вас убьют здесь, на юге, Вашингтон развопится на весь мир. Правительство Таиланда окажется под невероятно сильным давлением. А оно и так уже разрабатывает планы переселения мусульман в специальные лагеря, если ситуация с безопасностью будет ухудшаться. И это, разумеется, окажется началом конца не только для нас, но и для мира в Юго-Восточной Азии. Однако мне кажется, что ваше правительство это не остановит. — Короткая пауза. — Мы просим вас уехать из Сонгай-Колока. Если вам не дорога собственная шкура, сделайте это ради нас. Полагаю, вы христианин и, наверное, знаете, как глубоко ислам чтит Христа. Ради Христа, уезжайте! — Он всмотрелся в глаза Митча Тернера. — Ищите свою смерть в другой стране. В таком случае жертвой скорее всего окажетесь вы один, а не полмира.

Имам поднялся, сохраняя достоинство, пересек комнату и повел за собой остальных. Но на пороге задержался и обернулся:

— В западном мире очень много проблем, мистер Тернер. Но есть одна серьезнее остальных, и именно она способна стать причиной гибели цивилизации. Вы не способны осознать, что можете оказаться неправыми.

Митч Тернер остался один. Внизу, вокруг стены кипела ножная жизнь. Потрясенный американец дрожал. Он ходил по квартире, мотая головой из стороны в сторону. И лишь минут через пять заметил оставленный на кофейном столике обернутый золотой лентой зеленый с рисунком пакет. Учитывая обстоятельства, трудно было предположить, что пакет мог оказаться ловушкой, но нервы американца настолько расшатались, что он тянул время, не решаясь его вскрыть. Наконец разорвал бумагу и нашел плотный тягучий темный шарик опиума. Намного больше того, что привозила ему Чанья.

— Он догадался, что я ищу смерти, — пробормотал Митч, готовясь раскурить трубку.

Чанья отказывалась поверить, насколько плохо все складывалось. Митч Тернер пристрастился к опиуму, и вина лежала на ней.

Девушка пожала плечами. Карма есть карма. Быть может, не она, а его маниакальное поведение, причина которого лежит в прошлых жизнях, превратило увлечение в тяжелую форму наркомании. Ей не в чем себя упрекнуть. У нее были самые лучшие намерения. Но, как сказал Будда, единственная настоящая услуга, которую можно оказать другому существу, — помочь на пути к нирване. Все остальное — потворство чужим капризам. Она чувствовала, что настала пора прекратить потворствовать собственным капризам, и в этот момент приняла решение работать у нас.

С простодушием дочери Таиланда, оказавшейся в затруднительном положении, сменила в телефоне сим-карту и перестала отвечать на электронные письма. А Митч с упорством американца, обуреваемого навязчивой идеей, обнаружил ее через несколько месяцев в «Клубе пожилых мужчин».

Чанья ничего не имела против заведения матери, но ей потребовались усилия, чтобы вернуться к прежнему, низкому образу мыслей после того, как решила больше не возвращаться к работе.

Она ничего не имела против клиентов. За все ее долгую практику ей повстречались пять-шесть человек, которые доставили неприятности, и она знала, как с этим разобраться. Хуже всего было унижение. Двадцать девять лет совсем не то, что девятнадцать. Не получается смеяться над всем, как над игрой, в которую играла, пока росла. Чанья, насколько возможно, избегала минета. Оставалось изображать мужественную мину на лице: грустная проститутка — заведомый банкрот. Клиенты приходили для того, чтобы их подбадривали, у многих и собственных проблем хватало. А зачем бы им еще пользоваться продажными женщинами? Это был печальный, падший, подземный мир, как выразился Будда, мир страдания. Чанья едва могла поверить собственным глазам, когда увидела Тернера в «Клубе пожилых мужчин».

Она недавно закончила с клиентом и, если бы пожелала, имела право идти домой. Но осталась, ведомая желанием заработать как можно больше. Чанья смотрела на это просто и, отдохнув полчаса наверху, появилась на лестнице. Все это время мрачный фаранг сидел в углу, и ни одна из девушек не обращала на него внимания. На нижней ступени Чанья перехватила мой взгляд и поняла приказ подсесть к незнакомцу. Ей потребовалась вся сила воли, чтобы держать себя в руках, не потому что клиент являлся ее любовником — это не имело значения; она, как все в Таиланде, ненавидела скандалы на людях. Митч уже достаточно знал Азию, чтобы уважать ее чувства. Чанью поразила его внешность: американец выглядел крепче и телом, и духом, чем когда они расставались.

И отношение к ней стало другим. В тот вечер Тернер больше не полагался на идиотский юмор, пытаясь ее соблазнить, но решил произвести впечатление своей уравновешенностью. Мог выпить пару бутылок пива без видимого эффекта. Разыгрывал крутого, и не без успеха. Признался, что чувствует себя одиноко и скучает по ней, но строго в рамках здравого смысла. Уговаривал снова попытаться наладить отношения, чтобы Чанья поняла, что он не совсем конченый идиот и у них все еще может получиться. В его манере расхваливать ее, в словах любви и предложении заплатить пеню в баре было очень много очарования.

Митч снял комнату в довольно чистом отеле неподалеку от клуба. Выйдя на улицу, они взялись за руки, а по дороге Чанья спросила, как ему удалось справиться с культурным шоком, скукой и отсутствием цели, ведь, откровенно говоря, даже ей было бы одиноко в Сонгай-Колоке.

— Стоп! — прервал я ее. — Не могу больше выносить твоей лжи!

— Какой лжи? — удивилась Чанья.

Ее рассказ был настолько гладким, что она сама начинала верить в то, что говорила.

— Лжи неупоминания. Татуировки, дорогая. Вот о чем ты должна мне рассказать.

Она тяжело вздохнула и пристально посмотрела на меня.

— Разве? — В ее глазах стоял извечный вопрос; «Сможет ли он это принять?» — Ну хорошо.

Трудно сказать, что чему предшествовало: то ли сначала у Митча возник интерес к исламу, то ли раньше созрело намерение сделать себе большую татуировку. Иногда казалось, что и то и другое — результат одного импульса отчаявшегося человека. Уже тогда его речь стала терять ясность. Но, как следует постаравшись и сложив все воедино, Чанья поняла, что к нему приходил сам имам предупредить о грозящей его жизни опасности со стороны исламских радикалов. Воспоминания о словах старца были впечатляющими, но отрывочными, словно перед глазами мелькали яркие, но непонятные образы опиумного бреда, что оказалось недалеко от истины, поскольку Митч едва ли выходил из комнаты, не выкурив хотя бы одной трубки.

Имам жил за городом в скромном деревянном доме на сваях. Дом стоял в лощине с пышной растительностью, которая его проарабскому братству казалась настоящим раем. Неподалеку находился колодец с допотопным длинным «журавлем», соединяющим землю с небесами. Здесь не было ни электроники, ни проводов — настоящий оазис, неиспорченный урбанистическими вещами. Чуть глубже в лощине, но не далее пяти минут ходьбы, приютилась мечеть, настолько миниатюрная и изящная, что казалось, будто ее нарисовал мультипликатор. Окружность купола не превышала размеров большого жилого дома, а минарет устрашал не больше, чем бытовая радиоантенна. Во время первого приезда Митча обступил и несколько телохранителей. Один из них обратился к служанке, и та ответила, что почтенный священник на молитве, но в должное время примет гостя. Митч сидел на коврике, скрестив ноги, пил мятный чай и обменивался ничего не значащими фразами с телохранителем, который, доверившись интуиции, не стал американца обыскивать. Затем начали появляться мужчины совсем иного рода — бородатые, в длинных халатах и шапочках мусульманских священников. Они не обращали на Тернера никакого внимания.

Явились пять стариков с седыми бородами и горделивой осанкой волхвов — каждый последующий мог похвастать еще более прямой спиной, чем предыдущий. Они плавно опустились на пол, с грацией просветленных, скрестили под халатами ноги и, вздохнув, закрыли глаза. Старики общались, что-то коротко, неразборчиво бормоча, и не смотрели в сторону американца. Наконец пришел хозяин. Он выглядел величественно: суровые черты лица, длинная седая борода, прямая спина и манеры священнослужителя, но в то же время во всех его жестах сквозила особая энергия, в угольно-черных глазах светился огонь. Молодой человек переводил гостю.

— Мы говорили, я ведь не ошибаюсь, о великом Абу-ль-Валиде Мухаммеде ибн Рушде. ^[64]— Имам плавным движением поправил халат. Его голос упал на несколько тонов и звучал не громче проникнутого силой шепота. — Можем мы продолжить наши штудии?

— Да будет на то воля Господня, — ответили остальные.

Митч понял, что оказался на семинаре ученых мужей во время обсуждения высказываний древнего богослова. Ему стало интересно, но он все-таки решил подождать на улице, пока не кончатся занятия. Изящно, как мог, поднялся на ноги, поклонился, сложил ладони на тайский манер и вышел за порог. И тут же испугался: ему показалось, что стук подоит по деревянным ступеням лестницы, спускавшейся к тропинке, — самый громкий шум в этой тихой долине.

Он оставался у колодца, пока не стало смеркаться. Следовательно, имам сначала пойдет в мечеть на молитву, прежде чем уделит ему время. Митч видел, как участники семинара дружно вышли из дома и с первым криком муэдзина скрылись в мечети; его призыв словно взмыл под самые небеса.

Солнце закатилось, взошел месяц, и большой, яркий серп повис над пальмой.

Митча не удивило, что имам обладал волшебной силой беззвучно подкрадываться сзади. Американец обернулся на тихое покашливание и прислонился к задней части колодца.

Мусульманин, четко произнося слова, заговорил на правильном английском языке, так что даже содержание не нарушил о его естественности.

— На земле наступит мир, когда Голливуд начнет создавать кинофильмы, герои которых будут не американцами.

Согласно Ибн Кутайбе, ^[65]некогда в садах Индостана вырастили розовый куст с ярко-красными лепестками, на которых арабскими буквами был написан текст из Корана: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет — пророк его».

— Ясно, — зачарованно процедил Митч.

— Что, это и весь его ислам? — спросил я Чанью, когда мы бок о бок лежали голыми в нашей хижине и слушали звуки ночи.

— Все, что могу припомнить. Он не очень распространялся на эту тему.

— А татуировки?

Хоримоно — иное дело, татуировки требуют конкретного решения. Чанья считала их мужским эквивалентом увеличения груди: революционные изменения, которые, без сомнения, переменят судьбу. О художнике она знала только то, что он возник благодаря японским связям Тернера. Работая в Токио в качестве тайного агента, Митч завел множество знакомств, которые впоследствии поддерживал. Как часто случается у шпионов, среди его знакомых встречались люди из уголовного мира; в данном конкретном случае — члены якудзы. Электронная почта время от времени откликалась слухами о сбежавшем художнике, который, напившись с тамошним крестным отцом, выколол у него на лбу вид на гору Фудзияма. Считалось, будто он прячется где-то в Бангкоке. Легенда гласила, что этот художник является мастером своего дела, гением, ведущим традиции от талантливейших авторов гравюр по дереву прошлого. Но при этом несговорчивым, жадным до работы и слегка тронутым. Пользуясь известными всем шпионам приемами, Тернер легко установил его местопребывание.

Японский татуировщик неделю жил в свободной спальне Митча в Сонгай-Колоке. Они с Чаньей невзлюбили друг друга с первого взгляда. У нее вызывало отвращение отсутствие части фаланги левого мизинца. А когда мастер, готовясь к работе, разделся до шорт, девушка поняла, что живет в одной квартире с монстром.

Сначала он вообще с ней не разговаривал, что Чанья восприняла как величайшую невоспитанность и проявление презрения к ее профессии. Но потом догадалась, что японец патологически застенчив из-за своего дефекта речи. Они с Митчем склонялись над толстой папкой иллюстраций и что-то быстро обсуждали по-японски. Американец предъявлял особые требования. Хоримоно должна представлять собой одно гигантское полотно, покрывающее все пространство от плеч до ягодиц. Правая рука Иши работала с такой скоростью, что расплывалась в пятно телесного цвета; он обладал способностью молниеносно делать наброски. Чанье не приходилось видеть человека, настолько зараженного страстью к искусству, и больше не обижаю, что японец не бросил ни одного горячего взгляда на ее тело. Но тем не менее она решила, что мастера татуировки следует возненавидеть, хотя и уважала его фанатичную сосредоточенность. Завороженно следила, как он в первый раз открыл длинную черную лакированную шкатулку, примерно такого размера, что можно носить в ней флейту. Интересно, подумала Чанья, способен ли этот человек относиться с таким же почтением к женскому телу, как к своим тебори — бамбуковым иглам для татуировки длиной в двенадцать дюймов?

За набросками на бумаге последовала кропотливая работа на компьютере. Тернер принес цифровую камеру и модуль памяти марки «Сони». Программа позволяла нанести на снимок спины Митча трафаретную сетку, что, в свою очередь, давало возможность тщательно спланировать каждый укол. После этого японец скрупулезно перенес сетку на спину американца и взялся за европейскую татуировочную машинку, которой сделал рисунок в грубых чертах. Наконец Иши развел чернила в другой забавно трясущейся машинке. Квартира наполнилась неописуемым запахом суми, который, как заключила Чанья, был и не приятным, и не противным, но исключительно японским. Митч стоически терпел первые проникновения под кожу; он лежал на кровати, а Иши восседал на нем и всем своим весом налегал на длинные тебори, которыми манипулировал, словно чеканом.

Возникла новая проблема; трезвым Тернер без движения едва выдерживал час. Переносил боль, но не скуку. Иши раздражался, он не мог позволить, чтобы из-за непоседливости американца оказался испорченным его шедевр. Решение пришло само собой; перед каждым сеансом Митч выкуривал несколько трубок опиума и почти на восемь часов погружался в счастливое коматозное состояние. Художник пришел в восторг. Его сосредоточенность была такова, что он мог легко работать без отдыха почти все восемь часов. И хотя сначала считал, что для выполнения заказа потребуется две недели, теперь готовился уложиться в одну, но при условии, что американец будет постоянно под кайфом.

Пока Иши трудился, Чанью в спальню, превращенную в мастерскую художника, не допускали. Ей поручили постоянно подогревать до теплого состояния сакэ — единственное, чем себя поддерживал японец во время творческого процесса. Чанью забавляло наблюдать, как регулярно, через каждые два часа, он появлялся из спальни, прикладывался к бутылке и, не замечая ее присутствия, вновь исчезал за дверью. Девушка стала понимать, что его поведение объясняется не плохими манерами, просто японец — дикарь, не знавший общества людей, обитатель электронных джунглей. Чанья решила проверить свою теорию и встретила Иши на кухне без лифчика. Татуировщик глотнул из бутылки, скользнул взглядом по ее фигуре и, прежде чем вернуться к работе, заметил, что нагота выиграла бы, если бы на ее теле появились татуировки. Например, дельфин над левой грудью.

— Дельфины стары, как мир, — рассмеялась Чанья, когда он снова появился из мастерской. Художник что-то проворчал, но в следующий выход показал эскиз. Таких красивых дельфинов Чанье не приходилось видеть. Пропорции самым удачным образом соответствовали ее прелестям. Теперь в перерывах между работой над Митчем Иши трудился над грудью сидящей на стуле Чаньи. Покоренная безжалостной напористостью этой управляемой ракеты, она удивлялась нежности его прикосновений и была озадачена тем, что ее соски напряглись. Чанья не подозревала, насколько может быть эротична страсть мужчины, если она поднимается выше обычного секса. Или эфемерной. С удивлением обнаружила, что немного преувеличивает боль. Иши велел ей поддерживать левую грудь рукой, чтобы она постоянно находилось в неподвижном состоянии.

— Тебе не так уж и больно. Груди чувствительны только вокруг сосков. А в остальном это почти целиком жировая масса.

К концу недели татуировка Митча была завершена, а Чанья с Иши стали любовниками. Что на это сказать? Сексуальные предпочтения проституток могут показаться весьма экстравагантными. Я знаю это лучше, чем кто-либо другой. Чанья устыдилась своего поступка, предательства Митча. Но что она могла поделать? Тернер был рабом миллиона законов и правил, большинство из которых противоречили друг другу. Иши оставался дикарем, не ведавшим никаких законов, даже правил беседы. С точки зрения грубого сексуального влечения он не знал себе равных. И еще это донбури — вопиющий и неизгладимый вызов Вселенной. В начале недели Чанья приходила в ужас оттого, что над ее кожей свершается надругательство, в конце — это ее несказанно завораживало. В качестве любовника Иши вел себя совсем по-кошачьи. И когда японец молча отдавал дань уважения ее телу, в мозгу Чаньи возникали яркие всполохи задолго до того, как он выходил из нее. Каждую ночь грезила гигантскими ярко расцвеченными нага — богами змей, обладающими почти непереносимой чувственностью. А днем, совершая соитие с японцем, думала о лежащем в соседней комнате американце и представляла, будто они с Иши — герои его опиумного бреда.

Впервые весы страсти качнулись так, что задели ее сердце. Когда Иши вернулся в Бангкок, Чанья стала сильно по нему скучать, убедила себя, что нужна ему, и лишь она одна с ее уличной мудростью и непобедимым упорством способна помочь этому заблудшему мужу-ребенку, который шел по жизни, спотыкаясь под гнетом своего огромного таланта. Но Иши не ответил ни на ее письма, ни на электронные письма. Такого еще не случалось. Если она западала на мужчину, он обязательно отвечал ей тем же. Чанья прошла все избитые стадии; вулканического влечения, ярости, холодка внутри, чувства потери власти и убежденности, что ей не отвечают по причине постыдности ее профессии и того, что грядет ее четвертое десятилетие.

Наконец она послала ему текстовое сообщение своего излюбленного характера: «Куда ты делся?» Электронного ответа не последовало. Но через несколько дней пришел пакет с единственным листком бумаги. На нем в изящной традиции тайской каллиграфии было выведено одно предложение:

Я тебя не заслуживаю.

К листу бумаги Иши приложил крайний сегмент оставшегося мизинца. Скрытый намек на известного голландского импрессиониста ^[66]прошел мимо Чаньи, но смысл фразы она поняла. Ей стало стыдно по многим причинам. Она осознала, насколько буржуазна ее страсть по сравнению с его. Великий художник пожертвовал ради нее рукой. А она до сих пор только вожделела и мычала. Набирая текстовое сообщение на мобильнике, даже обратилась к восточной красочности языка:

Ради тебя я пожертвовала бы обоими.

Иши отозвался:

Ты не понимаешь, чего просишь.

Чанья тут же отправила:

Мне безразлично. Я тебя хочу.

С явной неохотой Иши согласился встретиться с ней в Бангкоке, но не дома, местонахождение которого по-прежнему таинственно скрывал, а в баре на Сукумвит. Это показалось ей непостижимым, а потому еще более притягательным. Чанья пришла заранее, чтобы успокоить нервы, выпила подряд три порции текилы и понятия не имела, как справиться с еканьем в груди, когда в бар неловко вошел застенчивый гений, заказал сакэ и сел подле нее. В чем дело? Его глаза горели огнем желания, но он отказался пригласить ее к себе в квартиру. Попытался что-то объяснить, но заикался сильнее обычного, и Чанья ничего не сумела понять. Речь вернулась к нему лишь после того, как он влил в себя изрядное количество сакэ, но к тому времени оба почувствовали такое возбуждение, что им стало не до слов.

— Тут рядом есть гостиница, где сдают номера на короткое время, — сказала Чанья.

— У меня нет денег.

— Я заплачу, — с готовностью ответила она.

Увешанной зеркалами комнате добавляло неприличия гинекологическое кресло, установленное здесь для особенно изобретательных. Чанья уложила Иши на кровать и накрыла своим безупречным телом его яркие татуировки, овладела им так, как это много разделали с ней мужчины. По крайней мере попыталась. Впервые в жизни поняла мужчин и их стремление к полному обладанию посредством секса. (Вот и Митч такой же.)

Чанья не могла припомнить, сколько времени они занимались сексом — судя по всему, весь остаток дня. Время от времени она посылала за теплым сакэ для японца и холодной водой для себя. Казалось, оба утоляли накопившийся в течение всей жизни голод. Когда страсть наконец начала утихать, включили телевизор, и на экране автоматически возникли кадры жесткого порно. Насытившись друг другом, любовники лежали на спине и рассматривали свои тела в потолочное зеркало. Иши был уже достаточно пьян, чтобы говорить без запинки. Зеркало сообщало Чанье, что на кровати лежит женщина, а рядом с ней — неземное существо. Девушка не могла понять, что ей нравится в этом соединении, разве то, что в этот момент он был ее мужским выражением. Ведь для нее, как и для него, не существовало такого общества, к которому стоило принадлежать, потому что любое общество — всего лишь искромсанное сплетение фальши, и его лучше сторониться.

Иши объяснил.

Только окунаясь в работу, он на мгновение забывал о своем ужасающем ощущении неполноценности, которое возникло от постоянной неспособности общаться с людьми. Но что происходило, когда работы не было — а такое случалось нередко? Если он не занимался делом больше дня, то начинал испытывать душевную пытку самого мучительного свойства — возникало чувство удушья, хуже того — аннигиляции. Люди, не желая того, погружали его жизнь во мрак тем, что весело болтали друг с другом или проявляли шумное, беспечное дружелюбие, на что мы, тайцы, особенно женщины, большие мастера. Вид сплетничающих старух мог вызвать у него приступ злобной ревности. Даже собравшиеся помурлыкать кошки пробуждали в нем зависть. Его чувство одиночества доросло до такой степени, что ни один человек не мог бы вынести. Возникло безумное желание покрыть наколками всех вокруг, чтобы они унесли в могилу доказательство его существования. Если он проводил без работы два дня, появлялись мерзкие галлюцинации. Внутри черепа, прямо над глазами вспыхивали картины жестокого садизма, убийств и смерти. Существовало всего одно занятие, которое по силе утешения могло сравниться с творчеством.

— Что это? — спросила Чанья, боясь услышать ответ.

— Игра.

— Игра? — хихикнула она. Чанья вообразила нечто более ужасное.

Но, выслушав объяснение, поняла, что это был не тот порок, к которому можно относиться снисходительно. Вот почему он так хорошо говорил по-тайски. Все время Иши проводил на состязаниях боксеров, петушиных боях, скачках и даже на тараканьих бегах. Их устраивали под мостами среди городских развалин, заставляя насекомых носиться среди картонных домиков. Там он просаживал все свои деньги. И чтобы предаваться греховному увлечению, брал взаймы у китайцев, которые всегда оказывались из народности чиу чоу, как правило, из Сватоу или с юга Шанхая — многовековых вотчин крупнейших финансистов и головорезов Тихоокеанского бассейна. Жизнь Иши постоянно висела на волоске, и он, пытаясь расплатиться с одним бандитом, занимал у другого. В этот момент его долг составлял миллион американских долларов. Большую часть денег надо было отдавать японским дельцам, которые спасли его от смерти в руках чиу чоу лишь потому, что он согласился на очень и очень обременительный контракт.

— Что же это за контракт? — спросила Чанья.

— Не спрашивай! Просто не спрашивай!

Даже опьяненная страстью, она поняла, в чем дело. В Таиланде все знали нрав ростовщиков из народности чиу чоу. Видимо, японцы оказались не намного гуманнее. Если они обнаружат, что у должника появилась возлюбленная, она превратится в средство для достижения цели. С ней могут сделать все, что угодно, если решат, что таким образом сумеют выжать из Иши больше денег. Отчаянно стараясь спасти разум, японец заложил жизнь.

— Не только жизнь. — Он насмешливо скривил губы.

Чанья обнаружила, что от безысходности стала приводить такие аргументы, словно была мужчиной.

— Но мы могли бы время от времени встречаться, выбирать безопасные гостиницы и проводить вместе несколько часов.

Иши покачал головой: преследователи не ведали жалости, зато прекрасно знали свое дело. Он боялся даже подумать, что головорезы могли с ней сделать. До сих пор мастер тебори так искусно и старательно уходил от слежки, что по шкале искусствоведов это по меньшей мере тянуло на барокко, но все равно не чувствовал себя в безопасности. Это их последняя встреча. Он был решителен и непоколебим. Хотел спокойно сойти в могилу, сознавая, что по крайней мере сумел уберечь ее от опасности.

Чанья смотрит на меня проницательными глазами женщины, испытавшей все оттенки мужской ревности. Я облизываю губы и глотаю, чтобы избавиться от сухости в горле.

— Все в порядке, — хриплю. — Со мной все в порядке.

— О чем ты думаешь? Что сейчас происходит в твоем сердце?

— Сказать по правде, думаю о Митче Тернере.

Поражен, насколько часто я в самом деле о нем думаю (кем бы он там ни был на самом деле). В этом человеке отсутствовала настоящая злость — он ни разу не воспользовался своими впечатляющими мускулами. А если произносил жестокие слова в момент ярости на любимую женщину, то больше не от гнева, а от смущения: как могло произойти, что он влюбился в подобную девушку? Я вспоминаю его, потому что он тоже не оставляет меня в покое. Прошлой ночью я увидел его в облике Супермена, запертого в куб из бледного как смерть криптона. Митч не мог воспользоваться своей недюжинной силой, поскольку боялся прикоснуться к стенкам. Однако картина оказалась не более чем отражением моего болезненного воображения. Секундой позже Тернер превратился в скромного парня в майке и джинсах и мягко улыбнулся моей глупости. «Твоя спина!» — воскликнул я. Он задрал рубашку и повернулся: расписанный прямоугольник размерами с багет, внутри иностранными словами был запечатлен некий код, который я не сумел расшифровать. Митч пожал плечами — все это для него больше ничего не значило. Он просто хотел мне помочь распутать дело.

Я снова на заднем сиденье мотоцикла, и пока мы вплетаемся и выплетаемся из неподвижного потока машин, везущих людей из пригородов на работу, слушаю через наушники программу Пайсита. Легковушки, автобусы и грузовики — хоть и участники движения на улицах буддийского города, но это не значит, что они на самом деле двигаются. Чанья быстро уснула в нашем любовном гнездышке, и я оставил ее, помчавшись по вызову Викорна: снова «Т-808». Старик на этот раз как будто встревожился.

У Пайсита весь день посвящен одной теме: на прошлой неделе застрелен настоятель монастыря Нонтабури, на банковском счету которого обнаружилось больше ста миллионов бат. Пайсит цитирует из краткого национального биографического справочника: «Благодаря своему уму и знанию магии он быстро продвинулся в иерархии буддийской сангхи ^[67]и в тридцать семь лет был назначен настоятелем монастыря».

Пайсит (представителю монастырской общины): Является ли это распространенным явлением, когда честолюбивые монахи пользуются магией для своего возвышения?

Представитель монастырской общины : К сожалению, медитация вызывает к жизни много таких сил, которые могут быть подвержены порицанию.

Пайсит : И эти силы оборачиваются красной мантией или сотней миллионов бат?

Представитель : Буддизм две с половиной тысячи лет борется с колдовством. Как правило, счет всегда в нашу пользу. Но иногда случается, что на поверхность выныривают вероотступники.

Пайсит : В данном случае средствами магии оказались наркотики и секс. Ходят слухи, будто настоятель был застрелен, потому что перешел дорогу одному известному армейскому генералу.

Представитель : За колдовство приходится платить высокую кармическую цену.

Пайсит : Почти каждый таец к двадцати с небольшим худо-бедно умеет медитировать. Сколько же магии мы все сообща породили в нашем королевстве? Я хочу спросить, как много людей из тех, кто сейчас занимает высокое положение в бизнесе и политике, достигли своей цели с помощью темных сил?

Представитель : Мы не располагаем такой статистикой.

Пайсит : А если навскидку?

Представитель : Все.

Конечным пунктом моей поездки в это прекрасное утро был красивый дом на Двадцать второй сой рядом с Сукумвит. Викорн сидел на кухне и заигрывал с симпатичной тайкой лет двадцати пяти, а труп «дожидался» в гостиной. Кровь наполнила капилляры на лице моего начальника, и оно неприлично светилось. Он представил мне женщину как Нок, и потому, как она улыбалась, когда говорила, я понял, что они уже договорились о любовном свидании.

— Расскажи ему сама. — Викорн недовольно поморщился. — Не хочу вкладывать слова тебе в рот.

— Я здесь служанка, — начала Нок, поднимаясь и выводя меня с кухни. — Когда пришла сегодня утром, нашла его в таком положении. Конечно, сразу же позвонила в полицию. И вот, приехал сам полковник Викорн.

Голый японец среднего возраста лежал в красной луже, медленно расплывающейся по лакированным доскам соснового пола. Викорн прохаживался по комнате, пока я заканчивал предварительный осмотр трупа. На мизинце левой руки убитого отсутствовала последняя фаланга, рана была очень старой. Я обернулся и перехватил взгляд босса. Тот покачал головой:

— Ты должен это прекратить. Делай все, что требуется. Не арестовывай его — пристрели при попытке к бегству. С этим пора кончать. — Викорн пожал плечами. — Хорошо хоть, очередная жертва не американец и нам не нужно звонить в ЦРУ.

— Вы им не сообщите?

— У меня кончились волосы.

Я повернулся к Нок:

— Будь добра, расскажи мне все, что знаешь.

— Я поступала сюда на работу год назад, — начала объяснять девушка. — Меня наняла его жена, японка среднего возраста, у которой постоянно были проблемы. Я хочу сказать, что она не переставала жаловаться. Была помешана на доме. — Нок обвела комнату рукой. — Это все ее.

Я воспользовался моментом и осмотрелся. Помещение было устроено совершенно в японском духе: раздвижные ширмы из прозрачной бумаги, в середине комнаты маленький прудик неправильной формы (в котором плавал отсеченный пенис), берега из галечника, бансай в бежевых глазурованных горшках, на стенах тщательно сморщенные бумажные обои естественного цвета.

— Мне пришлось выучить все названия по-японски. Потребовалась уйма времени, а она мне житья не давала — видите ли, в доме все должно быть безукоризненно. Но, получив желаемое, хозяйка бросила все и укатила в Японию. Сказала, что не может находиться в Таиланде, мол, мы здесь такие примитивные, грязные и отвратительные. Эти япошки — расисты почище нас.

— Когда она уехала?

— Примерно два месяца назад. Но хозяин как будто не сильно расстроился. Время от времени приводил сюда шлюх.

— Ты с ним спала?

Твердо:

— Нет. Предлагал пару раз, но я ответила «нет».

— А если бы предложил что-нибудь достойное? Например, положение младшей жены?

— Но не предлагал же. Хотел только по дешевке перепихнуться и не собирался платить больше, чем другим женщинам. Я отказала.

— Ты никогда не видела его обнаженным?

— Нет:

— Не смотрела на его спину, когда он снимал рубашку?

— Нет.

— Не слышала, были у него враги?

Викорн остановился над телом и нахмурился.

— Оставь, — бросил он мне. — Этот тип был исполнительным директором Тайско-японской корпорации восстановления лесов и улучшения окружающей среды Исаана.

Я рассматривал тело, но теперь поднялся и посмотрел Викорну в глаза.

— Не спрашивай, я совершенно без понятия, — бросил тот.

— Зинна решит, что за этим стоите вы.

— Ясное дело. Произошло чудовищное совпадение. — У меня возникло ощущение, что полковника не слишком беспокоит Зинна. — Не понимаю, что тут за связь, но ко мне это не имеет никакого отношения. Очень важно узнать, зачем это сделано, раз нам известно, кто это сделал.

Мы молча попрощались друг с другом.

— С минуты на минуту прибудет бригада экспертов, — сказал я служанке, направляясь к двери. — А у меня дела в другом районе города. — На улице взял мототакси и поехал к Чанье. По дороге пискнул мой мобильник и появилось текстовое сообщение:

Ее забрали. Хотят ее татуировку.

Наше любовное гнездышко еще хранило отзвуки ласкового воркования. Я был слишком опустошен и не мог пошевелиться — словно прирос к месту. В груди разрастался вакуум и мешал дышать. В голове возникали картины изощренных издевательств над ней. Я полюбил Чанью задолго до того, как узнал ее лицо и имя. Мое сознание в ловушке, откуда нет выхода. Надо ли объяснять? До того как она осветила мою жизнь, я ничего не желал. И теперь не имел сил возвратиться в дочаньевскую эпоху господства серости и власти теней. Даже Будда в моем сознании сиял не так, как она. Я не боялся ничего, только бы не потерять ее. У меня едва хватило воли прочитать новое текстовое сообщение на мобильном телефоне: «Принеси миллион американских долларов в купюрах с непоследовательными номерами. Помоги мне ее спасти». Далее следовал адрес на другой стороне города неподалеку от Каосан-роуд. Я немедленно позвонил Викорну. Миллион долларов в создавшейся ситуации до странности скромная сумма. Он тут же послал ко мне подчиненного с деньгами.

— Направить тебе людей? Мы можем взорвать дом?

— И убить ее?

Викорн усмехнулся:

— Поступай как знаешь. Но если у тебя сорвется, я прибуду со спецвзводом, а там уж как ей повезет. Будь они прокляты, эти чиу чоу!

Деньги, небрежно засунутые в пластиковый пакет, прибыли с констеблем, который, судя по выражению его лица, был изрядно запуган Викорном.

Но движение вдоль всей Сукумвит было парализовано пробкой, и на боковых улицах, не в силах влиться в основной поток, тоже скопились машины. Спокойствие покинуло меня. Я оказался не в состоянии медитировать. Чувствовал себя таким же беспомощным, связанным кармой существом, как все остальные: от муравья до Эйнштейна. К тому времени, когда мы добрались на другой конец города, мои нервы совершенно разошлись, глаза бегали по сторонам, рука, сжимавшая пакет с деньгами, немилосердно дрожала. Мозг изобретал все новые и отнюдь не буддийские способы расправы с обидчиками Чаньи, если они успели причинить ей зло. Но одновременно я, как всякий влюбленный, пытался подкупить Будду и, пока мы пробирались к Каосан-роуд, успел дойти до трех свиных голов и тысячи яиц. Если мне не изменяет память, даже рождение показалось не таким стрессовым событием.

Будда незаменим, если необходима разрядка. Дом оказался старым строением из тикового дерева на сваях в древнетайском стиле. В районе Каосан еще сохранилось несколько таких, но их в основном превратили в гостевые приюты для мучимых ностальгией по прошлому фарангов. За этим не очень-то следили; у меня сложилось впечатление, что он стоял брошенный — пышная трава и упрямые сорняки заполнили то, что некогда было тропическим садом. На стене рядом с въездными воротами висела убогая вывеска на тайском, английском и японском языках: «Татуировки». Все окна были разбиты. Неподалеку на дороге стоял большой «БМВ» цвета «серый металлик» с водителем за рулем. На мой стук дверь немедленно открылась; хорошо одетый китаец несколько секунд меня изучал, задержал взгляд на пластиковом пакете, едва заметно кивнул и впустил в дом. Тщательно запер замок и показал на внутреннюю дверь, ведущую в большую комнату, занимавшую весь первый этаж.

Свет проникал внутрь единственным способом: сквозь щели в тиковых ставнях, и узкие лучи образовывали на полу и мебели яркие, продолговатые фигуры. Эти же лучи слегка рассеивали мрак у стен, и мои расширившиеся зрачки выхватили покрывавшие их изображения: геометрические рисунки и причудливо увеличенные фотографии женских и мужских тел — совершенно обнаженных, за исключением нанесенных татуировок. Стены показались мне настолько необычными, что я не сразу заметил сидевших под ними людей. Обстановка дома чем-то напомнила хижину Гогена на Гаити. В пространстве обветшавшего строения художник дал волю разыгравшемуся воображению. И какому воображению! В образах на стенах ощущалось влияние от Хокусая до Иеронима Босха, ^[68]Уорхола, ^[69]Ван Гога, Пикассо и граффити на стенах токийской подземки. Иши оказался в своем творчестве настолько же эклектичен, как коллекционер безделушек, но в нагромождении красок и форм ощущалась необыкновенная проникновенность. Стены казались продолжением его татуировок — гениальных, напряженных по духу, неотразимых и совершенно непонятных — продукта необузданного человеческого гения, вынужденного под угрозой наступающего безумия заявить о себе: «Я существую!»

Мой взгляд опустился на низкий стол, и, сомневаясь, правильно ли оценил ситуацию, я шагнул туда, где должны были состояться переговоры. Все семь китайцев, кроме одного, были одеты в деловые костюмы и галстуки. А этот, видимо главный переговорщик, носил рубашку с расстегнутым воротником под кашемировым пиджаком. Для удобства ног пол под столом по старинной традиции опустили ниже основного уровня комнаты, однако с той стороны, где стоял я, казалось, что под стенами, разрисованными безумным богом, собралась компания гномов. Длинный луч света выхватывал из темноты сидящего во главе стола Иши. На художнике была великолепная белая рубашка из хлопка с открытым воротом, демонстрирующая край татуировки. В руке — неизменная бутылка сакэ. Рядом, в полумраке — Чанья в шали цвета темного золота. Когда я приблизился, она заговорила хриплым голосом:

— Они дали мне обезболивающее. Я не чувствую своих грудей. — В доказательство она потерла груди обеими руками.

Не говоря ни слова, я прошел во главу стола и опустил пластиковый пакет с деньгами перед Иши. Все взгляды устремились на доллары, но никто не притронулся к пакету. Что я прервал своим приходом? Иши кашлянул. Он был, видимо, сильно пьян, поскольку совершенно не заикался.

— К сожалению, все намного усложнилось.

— Простительное недоразумение, в котором нет ничьей вины, — пробормотал китаец с расстегнутым воротником и одарил меня призрачной улыбкой. — Но его так или иначе необходимо разрешить.

Иши посмотрел мне в глаза:

— Миллион — только за татуировку Чаньи. Они собираются ее вырезать и задубить. Представляешь, целый миллион за крохотного дельфина! Я мог бы разбогатеть, если бы у меня было время.

— Так в чем проблема?

— Они решили взять и другие татуировки для продажи на черном рынке. На мои работы сейчас довольно большой спрос, особенно в Японии среди членов якудзы, которые приобретают их в качестве символа, утверждающего положение. Вроде как японские бизнесмены, которые хранят в сейфах полотна Ван Гога и вынимают только для того, чтобы похвастаться. Удручающая ситуация для художника, которому всегда хочется, чтобы его работы выставлялись. Зато у Ван Гога больше нет финансовых проблем.

— И где же эти другие татуировки?

— Наверху. Самые последние в процессе консервации. Ты, наверное, не представляешь, что это такое, — сродни дублению свиной кожи.

— Как давно продолжается эта… торговля?

— Долгая история. Скажем так, Митч Тернер был первым. Я не собирался выпускать дело из-под контроля. И не хотел убивать никого, кроме американца. — Иши сделал быстрый жест в сторону Чаньи. — Я не мог обладать ею, но и не мог стерпеть, чтобы она принадлежала другому. Ты был бы следующим. Но если человек готов убить, почему бы не извлечь из этого выгоду? С тех пор как мы с тобой познакомились, я грезил твоей кожей — такой приятный цвет слоновой кости, особенно на спине.

Я уже, разумеется, обо всем догадался. Стоял в шести футах от стола, но говорил, словно с другого края долины, и мой голос гулко отдавался от стен.

— Так почему они не возьмут те, другие, татуировки — и законсервированные и незаконсервированные?

Иши покачал головой, удивляясь моей тупости:

— Потому что я уже заложил их японцам. Ростовщикам якудзы. Они послали сюда людей и с ними адвоката. Появятся с минуты на минуту. С итальянцем. — И добавил в ответ на мой недоумевающий взгляд: — Дорогой мой, неужели ты ждал, что в наши дни, в нашем веке разразится война? Я вызвал японцев с полного согласия мистера Чу.

— Это правда, — монотонным голосом подтвердил китаец с расстегнутым воротником. — Мы все члены международного делового сообщества. Было бы крайне неприятно, если бы это небольшое недоразумение посеяло рознь между нами и нашими японскими коллегами, с которыми у нас столько общих дел. Просто немыслимо взять и унести работы, коль скоро мы знаем, что на них, возможно, с большим основанием претендуют другие. Боюсь, мистер Иши — слишком художественная натура, чтобы вдаваться в правовые нюансы. Он все заложил по крайней мере дважды. — Китаец болезненно поморщился. — Вот в этом-то и заключается проблема.

Иши беспомощно развел руками, и на его лице появилось виноватое выражение. Но затем с воодушевлением продолжал;

— Хотите посмотреть?

Он провел нас по лестнице в узкий коридор с двумя дверями. Первая вела в спальню, где стены были покрыты эскизами татуировок интимного, даже порнографического свойства. И показал на прямоугольник белой кожи, натянутый на дубильной доске.

— Я решил; раз уж убиваю людей ради их шкур, то должен при этом выполнять социальную миссию. Вот этот был головорезом из якудзы очень высокого положения, хотя и являлся исполнительным директором дутой корпорации, которая сгоняла с земель крестьян в Исаане, чтобы выращивать на них свои идиотские палочки для еды. Это он заказал журналиста, моего друга. Татуировка в виде бабочки — одна из лучших моих работ. Этот крестный отец был из моих первых клиентов в Таиланде. Он, разумеется, хотел, чтобы я выколол ему на заднице самурая — мои соплеменники зациклены на мифологии. Самураи были по большей части пьяницами, гомосексуалистами и к тому же психами, только не скажите вслух об этом в Японии. Пришлось проявлять тонкость подхода. К счастью, он оказался настолько туп, что не мог понять смысл рисунка на собственной коже. Скажите, недурно?

Татуировка на растянутой на доске коже представляла собой триумф двойной сатиры. На первый взгляд самурай в прекрасных доспехах и шлеме в седле на черном большом коне, натягивающий огромный лук, казался образом совершенного воителя. Но стоило присмотреться, и становилось понятно; несколькими искусными мазками Иши изобразил гомосексуалиста и пьяницу — в этом не было ни малейших сомнений — напыщенного, самовлюбленного дурака.

— Позволь спросить, зачем ты отсекал им члены?

Иши нахмурился, поскреб затылок и ткнул пальцем в сторону Чаньи;

— Ее карма! С Митчем Тернером я сделал это в приступе ревности, но затем мне пришло в голову, что каждый мужчина может ею обладать. Любой прощелыга с улицы — необходимо только заплатить.

Чанья вздрогнула и понурилась.

— Ради нее я кастрировал бы целый город. Это любовь.

— Но те мужчины, которых ты кастрировал, были уже мертвы.

— Я же сказал, что был влюблен, логика тут ни при чем. Любовь — это язык символов, ты должен это понимать.

— Почему тебе понадобилось убивать тех, кому ты делал наколки, а не наоборот — убить кого-нибудь с улицы, а затем разукрасить?

Иши мрачно покачал головой:

— Рецепт для бездарности. Прежде всего краски должны проникнуть глубоко под кожу, только в этом случае картина приобретает нужное качество цвета и оттенков. Во-вторых, ты совершенно не понимаешь рынка: я продаю не только татуировку — вместе с ней продаю убийство. Люди хотят ощущать трепет от того, что обладают декорированной кожей погибшего насильственной смертью — той самой кожей, которую он носил при жизни, и был, словно дерево, срублен во имя искусства. Цивилизованный вариант коллекционирования засушенных голов. — Глоток сакэ из бутылки, которую художник не забыл принести с собой. — И еще я, разумеется, продаю дурную славу. Когда это перестанет оставаться уделом узкого круга, мои работы возрастут в цене в сотни раз. — Задумчиво: — Что такое убийство, если не совершенное экстравертом самоубийство? В конце концов, все мы — одна человеческая семья, но лишь убийцы способны испытывать непереносимое чувство истинной страсти.

Мужчина в рубашке с расстегнутым воротником согласно кивнул.

Во второй комнате на стенах висели всего две работы — обе задрапированные шелковой тканью. Иши снял покров с первой.

— Печальный случай — молодой шпион из ЦРУ. Просил вот что — и остался очень доволен. Как мне кажется, это все, чего он хотел от жизни, но кончил с тайской шлюхой.

Всем, кто знал Стивена Брайта, татуировка показалась бы слишком грустной: молодая белая женщина со светлыми волосами баюкает младенца наподобие Мадонны. Простота линий (даже немного нарочитая) делала картину еще более пронзительной.

— Превосходно! — задохнулся от восторга я.

— Но не настолько, как это. — Иши снял ткань с другой работы большего размера. Чанья вскрикнула, увидев знакомые образы в незнакомой обстановке. Мы с главным китайцем разинули от восхищения рты. И даже его головорезы оказались под впечатлением того, что увидели. — Мистер Тернер собственной персоной, — объяснил японец. — Его идея. Почерпнул то ли из книги, то ли из своего опиумного бреда или наваждения. Я, конечно, настаивал на своей версии.

На этот раз Иши строго придерживался того, что от него требовали, и именно это в большой степени определило магию произведения. Все поле картины заполняла необыкновенно густая зеленая виноградная лоза. Рисунок был сделан с такой достоверностью, что казалось, будто усики карабкаются по стене, на которой висела кожа. Зато изображения соцветий роз были, наоборот, приглушены — красные пятнышки, будто запоздалые мысли, оттеняли листья, и даже на самых маленьких была выведена надпись кровью: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет — пророк его».

Чанья разразилась истерическими рыданиями, и в этот момент раздался вежливый стук в дверь.

Мы вернулись в большую нижнюю комнату. Время бежало. Китаец в рубашке с расстегнутым воротником свободно говорил по-японски, и переговоры с вновь прибывшими — мускулистыми японцами в черных деловых костюмах и непременно хотя бы без одного мизинца — продолжались на этом языке. Японцы расположились шеренгой у одной стены, головорезы чиу чоу у стены напротив, каждый боец выбрал противника и неотрывно наблюдал за ним. Иши и главные переговорщики с японской и китайской стороны пили за длинным столом сакэ. А мы с Чаньей сидели на подушках на полу. Изрядно подвыпивший Иши, видимо, для того, чтобы продемонстрировать татуировку, широко распахнул рубашку, и адмирал Ямамото сурово взирал между складок ткани. Итальянец, стройный сухопарый человек с копной темных курчавых волос, был в черной рубашке с короткими рукавами, джинсах и сандалетах без носков. Он присел на корточки в углу, привалившись спиной к стене. Иши не без пренебрежения в голосе объяснил, что это прилетевший из Рима реставратор произведений искусства. Главный японец, судя по всему, не хотел испытывать судьбу. Иши добавил, что итальянец способен снять микрон краски с шедевра пятисотлетней давности. Я догадался, что один из японских головорезов — хирург. И мне стало непонятно, чему радуется художник. А он с каждой минутой становился все веселее. Наконец в напряженных переговорах наступила пауза.

— О главном договорились, — бросил мне Иши. — Остались только детали: права собственника, реклама и все такое прочее.

Чанья, по роду своего ремесла, успела нахвататься у клиентов японских слов и теперь, догадавшись, какого рода предстоит сделка, вновь разразилась потоком рыданий. При этом то и дело бросала на Иши недоверчивые взгляды; округлившиеся от ужаса глаза стали огромными, словно блюдца. Когда итальянец и японский хирург направились к нам, она в отчаянии закрыла руками груди. Но их интересовал Иши, а не мы. Он тем временем снял рубашку, все остальное и, повернувшись к нам, объяснил:

— Якудза проявила гуманность.

В это время хирург достал из кармана шприц, из другого — небольшой пузырек. Разорвал гигиеническую упаковку, снял с иглы предохранительный колпачок и погрузил иглу в пузырек.

— Мне разрешили сначала умереть. Я ответил «нет» и заявил, что хочу руководить снятием моих шедевров. Одно неверное движение, и я навеки прокляну этого макаронника. — Художник тряхнул головой и посмотрел на Чанью: — Не тревожься, любимая. Это окупит все. Больше не о чем беспокоиться. Ты сохранишь свои титьки. — Он помолчал, пока один из его соплеменников обвязывал ему голову белым шарфом с черными буквами — на манер камикадзе. Хирург ввел Иши в руку лекарство. — Это новейшее психотропное средство — я смогу за всем наблюдать и при этом не чувствовать боли. Словно сгусток сознания, стану следить за тем, как с меня сдирают кожу. Считаю это своим триумфом: подобно змее, сбрасываю кожу и расстаюсь со своим эго и жизнью во славу Будды и во имя любви к человеку. После всего, что я сделал, думаю, это героический поступок. Но вы, если не хотите смотреть, вольны уйти. Я обещал им, что все останется втайне.

Я сказал Чанье, чтобы она, пока есть возможность, уносила ноги, хотя с тех пор, как стороны договорились о сделке, ей никто не угрожал и на нее почти не обращали внимания. Защищал ли я ее, или мной руководил какой-то иной мотив? Может быть, я стыдился своего нездорового любопытства? Или не хотел, чтобы она заметила, насколько меня заворожило то, что должно было произойти? Или наоборот: не желал видеть, как все это занимает ее? Я проводил девушку до двери, поцеловал и вытолкнул за порог. К тому времени как вернулся, наркотик успел подействовать — Иши больше не владел ногами. Хирург выкрикнул приказание, пятеро японцев немедленно окружили художника и осторожно положили на длинный стол. Татуировщик совершенно потерял контроль над своим телом — между сознанием и нервами не осталось связи, но немигающие глаза продолжали светиться. Мне очень хотелось знать, что он думает в это время.

Под руководством итальянца хирург сделал несколько ловких разрезов: от подмышек до бедер и по внутренней поверхности рук. Кругами рассек кожу на лодыжках, запястьях, вдоль пениса и с помощью реставратора и своих подручных поразительно быстро лишил Иши кожного покрова. Итальянец осторожно, как обращался бы с любым шедевром, скатал кожу и понес на второй этаж на консервацию. Все последовали за ним, а я остался в просторной комнате наедине с Иши. На стенах сияли его картины, а сам художник, теперь уже абсолютно обнаженный, непостижимым образом управлял своим уходом.

Ну вот, мы получили окончательные официальные результаты лабораторных анализов, — сообщила Элизабет Хэтч ровным голосом, демонстрируя высшую степень самообладания. Но при этом бросала на меня застенчивые взгляды. У меня имеется своя разведывательная сеть, и источники донесли, что вчера вечером американка совершила еще одну ходку, и опять к той самой девице. Не иначе любовь — у меня такое ощущение, что эта женщина еще вернется. — Похоже, мы имеем дело с одной и той же ДНК и в случае Стивена Брайта, и в случае Митча Тернера. Но проблема в том, что, согласно нашей базе данных, ДНК принадлежит террористу Ахмаду Ионе, который погиб при взрыве бомбы в индонезийском местечке Самаланга за несколько недель до убийства Брайта.

— Значит, он убил Митча Тернера, взорвался, а затем возвратился, чтобы разделаться с Брайтом, — прокомментировал Хадсон.

Я не вполне понял, шутит он или нет. Встреча в номере ЦРУ в гостинице «Шератон» по своей сюрреалистичности напоминала театральную репетицию. Каждому из офицеров предстояло написать отчет, и это совещание было чем-то вроде тренировки.

— Попробуем ограничить круг возможностей. Первая; Ахмад Иона не имеет отношения к преступлениям, но дал свои волосы и пальцы коллегам, чтобы запутать следы, или таким образом хотел упрочить свою репутацию. Вторая: Иона совершил оба убийства, а в индонезийском случае улику в виде ДНК нам подбросили.

— Подойти надо к этому вот как, — заявил Хадсон, удивительнейшим образом мутировавший в первоклассного канцеляриста, — разыграть индонезийский след. Да, на месте взрыва бомбы обнаружена принадлежащая этому человеку ДНК. И что из того? Останки скоропалительно сожгли и не позволили нам провести исследование. Откуда известно, что там обнаружено и обнаружено ли вообще что-нибудь? Нельзя рассчитывать, что индонезийцы ведут себя с нами честно. В конце концов, они ведь тоже мусульмане и втайне не могут не сочувствовать радикалам.

— Согласна, — кивнула Элизабет. — Будем разрабатывать индонезийский след, пока не просеем все до фотонов.

— Так и следует поступать, — согласился Хадсон.

Американцы внезапно вспомнили о моем присутствии.

— Мы пригласили вас сюда, потому что играем в одной команде. Вы согласны с высказанными предположениями?

Я устал врать на потребу Викорну, вдруг представил лица Мустафы и его отца и испытал безрассудное, освобождающее и глубоко буддийское желание сказать правду.

— На самом деле Митча Тернера и Стивена Брайта убил сбрендивший японский татуировщик, который запутался в собственном сознании. Перед смертью он во всем признался. «Аль-Каида» к этим преступлениям не имеет никакого отношения.

Мне было очень любопытно, какое впечатление произведет на цэрэушников мое неожиданное заявление, которое лишний раз доказывает, что я не слишком умен. Совершенно запамятовал, что фаранги обитают в параллельном мире. На мгновение они как будто потеряли дар речи. Или все-таки смутились? Что еще за невидаль: коп из третьесортной страны не стесняется пороть такую чушь!

— Отлично, — проговорила Элизабет после долгой паузы. Ни один из американцев не смотрел мне в глаза. — Можно доложить, что местные правоохранительные органы согласны с нашими предварительными выводами. — Она бросила на меня надменный взгляд главного библиотекаря. — Полковник придерживается такого же мнения.

Когда я обернулся от двери, Хадсон виновато улыбнулся;

— Ничего не поделаешь: одиннадцатый разряд по базовой системе оплаты труда федеральных служащих.

«Шератон» всего в нескольких минутах ходьбы от нашего скромного любовного гнездышка. Нам с Чаньей уже следовало бы съехать с этой квартиры, но мы оба привыкли к своему положению — положению людей, какими были на самом деле: крестьян из третьего мира, пользующихся моментом и наслаждающихся жизнью, лучше той, которую вели в остальное время. Особенно нас радовала большая бадья во дворе, в которой мы купали друг друга, словно слоны. И готовить Чанье приходилось тоже во дворе, а я с удовольствием наблюдал, как она толчет пестиком чили, одетая в один саронг, под которым ничего не было. Пара бутылок пива, к ним сигарета с марихуаной, звуки ночной улицы, пока мы обнимались под вентилятором, — что еще требуется нормальному мужчине?

Но кое-что оставалось пока недосказанным. Я выждал момент — после мгновений любви Чанья, по обычаю тайской жены, принесла из холодильника пиво. Кашлянул, она подняла на меня глаза. Я изогнул бровь. Чанья отличалась сообразительностью и не могла не понять, что я хотел спросить. Поставила пиво подле моей руки, порылась в одной из сваленных в угол сумок и вернулась с ноутбуком последней модели «Ай-би-эм». Мои глаза стали от удивления больше блюдец, когда она со знанием дела включила компьютер, соединила модем с линией связи и набрала код.

Сладким голосом:

— Что именно ты хотел узнать?

Я смотрел на экран — он сначала осветился голубым, а затем по нему, словно вирусы, рассыпались идиотские иконки программы Windows XP.

— Почему Викорн так упорно тебя защищал после убийства Митча Тернера? Никогда его таким не видел. Даже слетал в Индонезию. Ты с ним спишь?

Чанья нахмурилась:

— Конечно, нет. Испугался, что если ЦРУ начнет меня допрашивать, я проболтаюсь и Зинна выставит его из города.

— Откуда у тебя это? — Я похлопал ладонью по ноутбуку.

— Митч хранил его в сейфе в гостинице. После того как Иши его убил, я взяла ключ, потому что знала — он держит в сейфе опиум. А заодно прихватила и компьютер.

— Лучше признайся, что произошло на самом деле, если мне придется отбиваться от цэрэушников.

— Сейчас. — Ее пальцы бегали по клавишам. Мы вышли из Windows, и на экране появилось предупреждение, как серьезно американское правительство преследует и ломает жизни тем, кто незаконно проникает в суперсекретную базу данных.

Место действия: квартира Митча в Сонгай-Колоке до того, как появился Иши и осложнил им жизнь. Время — примерно три часа дня. Митч, к удовольствию Чаньи, воспарил на опиумные небеса. Ей было особенно трудно в этот приезд — постоянно ощущала напряжение и теперь решила немного оттянуться. Было в их отношениях нечто необычное, когда Белый Торнадо находился в глубокой отключке. Чанье нравилось смотреть на его удивительное тело. Она шаловливо набросила ему на голову белое полотенце и Представила, что его лицо так же красиво, как все остальное. Затем нашла в ящике маленький американский флаг и заставила зажать в кулаке — это получилось не сразу. Ради любопытства потрепала пенис — под действием опиума кавернозные ткани оставались сморщенными.

Потом ей наскучило сидеть рядом с Митчем — хоть бы слово сказал или пальцем пошевелил. И Чанья вошла в комнату, которую американец использовал в качестве кабинета. В тот день он был особенно ненасытен до опиума — выкурил трубку сразу, как только заполучил пакетик с черной вязкой массой. В спешке Митч забыл выключить ноутбук, и на экране бежали картинки обычного скринсейвера. Касание мыши, и Чанья оказалась в хваленом суперсекретном пространстве, поскольку Тернер не удосужился выйти из Интернета.

Но то, что открылось, оказалось не интереснее экранной заставки — бесконечный поток электронных сообщений состоял из одних идиотских сплетен; на Дурбан-сквер в Катманду чуть не изнасиловали американку, в Сингапуре поймали группу американских подростков, перевозящих марихуану, Китай принял крутые меры против американского бизнесмена, поскольку тот получал сверхприбыли, а потом его обвинили еще и в шпионаже (Интернет подтверждал, что он в самом деле занимался шпионской деятельностью) и теперь ожидалась реакция государственного департамента. А вот ценная информация для администрации по контролю за соблюдением законов о наркотиках; большой груз героина движется из района Золотого треугольника. Держит путь из Удонтхании, скорее всего направляется в Бангкок.

Чанья заинтересовалась и стала просматривать сообщения в обратном хронологическом порядке. Группы ЦРУ, ФБР, администрации по контролю за соблюдением законов о наркотиках, тайские таможенники и наркополицейские ликовали, пока следили за продвижением груза из Северного Лаоса через границу в Таиланд. По пути он, будто снежный ком, обрастал все новыми правонарушителями. Но груз решили брать в Бангкоке, чтобы выявить главное лицо. Однако на окраине Крунгтепа потеряли из вида. За грузовиком тайно следовала целая колонна внедорожников из тех, что так нравятся зарубежным спецслужбам, но ему удалось куда-то бесследно исчезнуть. В Интернете сплошные охи, вздохи и сетования. Американцы подозревали, что тайцы морочат им голову. То же самое чувствовали и тайцы, у которых потекли слюнки при мысли о том, какая сумма взяток прилипла кому-то к рукам.

— Не иначе опять генерал Зинна.

— Полагаете?

— Без него не обошлось.

— Вы в самом деле так считаете?

—  Да.

— Точно знаете, что это он?

— Нет.

— Но ведь мог быть кто-нибудь другой.

— Мог, но не был.

— Откуда вам известно?

— Ниоткуда. Знаю, и все.

— Интуиция?

— Интуиция, но не совсем. Я бы сказал, это…

— Что?

— Интуиция шиворот-навыворот.

— Ничего подобного не слышал.

— Вроде бы интуиция, а с другой стороны, нет, на меня иногда такое накатывает.

— Удивительно. Для меня это какие-то заоблачные материи.

— Могу поверить.

— Но вернемся к нашим баранам. На вас сейчас накатило?

— Да. Определенно, это он.

— Зинна?

— Именно Зинна.

— Я устал от своего чертова мозга. А вы?

— Если бы мне не наскучило все до отупения, я бы не разговаривал с вами.

— Вы — моя последняя связующая нить с человечеством. Чувствую себя вроде того командира космического корабля, о котором поется в песне Дэвида Боуи. Тысячи лет назад меня запустили в киберпространство, и я бы ничего другого не знал, если бы не эта непрочная, призрачная связь с вами. Превратился бы в шифр, в тень. Наверное, это все, что от меня осталось. Я как те японские ребята, которые могут общаться друг с другом только при помощи компьютера.

— Вам следует перепихнуться.

— Или курнуть травки.

— Да. Это очень даже помогает.

Чанья поняла, что это способ время от времени спасаться от скуки — в разговорах безликих американцев было нечто по-домашнему теплое. Они напомнили ей людей в Штатах, которые были к ней добры. Митч медленно выходил из транса, хотя до состояния трезвости ему было еще далеко. Он посмотрел на нее, когда девушка вошла в спальню, но тут же снова устремил взгляд в потолок.

— Мардж, я видел это, Мардж.

— Видел что, Гомер? — спросила Чанья, стараясь изо всех сил подражать Мардж Симпсон.

С воодушевлением:

— Начало мира, Мардж.

— Неужели?

— Да. — И, упав духом: — И его конец.

— Контора снова шлет тебе сообщения?

— Да. Именно так я увидел начало и конец мира. Конторе известно все.

— Гомер, дорогой, напомни мне еще раз код доступа к зашифрованным сообщениям из конторы по электронной почте…

АQ828601 36574Х-Галлифакс девятнадцать, Оклахома-2 СИНИЙ ПОЛОСАТИК Америка точка 783

Покинув его в тот день, Чанья продолжала думать о пропавшем грузе героина и Зинне. И очень быстро у нее родился план. Купила самый большой калькулятор с двадцатью знаками на дисплее, но он и близко не подсчитал, насколько может улучшиться ее карма.

В целом мире не хватит нолей. На этот раз Чанья воспарит к звездам.

Она едва могла поверить тому, что у нее родилась такая светлая мысль, и ощущала, как по всему телу разбегаются волны облегчения. Поняла, что уже морально очистилась, и во время поездки то и дело испытывала доставляющую удовольствие дрожь — ту самую, о которой в книгах говорится как о первом опыте самади: ^[70]мозг еще не сознает освобождения и пока не в состоянии принять мысль, что жизнь, несмотря на сообщения средств массовой информации, — это все-таки восторг.

Чанья закрывала ладонью рот, чтобы сдержать радостный смех, постоянно не к месту улыбалась, а иногда начинала плакать. Вот оно, спасение, ее звездный час! Именно этому учит Будда: действовать с полной самоотверженностью, даже рисковать собственной жизнью, следовать путем, каким велит карма, и пользоваться любой возможностью, чтобы попытаться освободить все живое от оков существования. Чанья вспоминала известный эпизод из жизни Будды так, словно это повторялось с ней самой: вкус дикой земляники никогда не казался ей настолько приятным. И хотя она еще не была монахиней, но дала обет, что жизнь за жизнью до скончания времен будет возвращаться на землю, чтобы помогать и исцелять страждущих. Главным образом исцелять. Подобно Жанне д’Арк, она вдруг уверовала в свою связь с небесами. Оставалась единственная проблема — найти подходящего яо пор, то есть воротилу, кому предложить свой план.

Но, как часто случается, грандиозный замысел совершенствования своей кармы вдруг стал казаться ей несбыточным. Чанья начала сомневаться, не слишком ли много времени она провела со сбрендившим Митчем и поэтому возомнила о себе бог знает что: разве по плечу скромной девушке, и к тому же шлюхе, выполнить нечто подобное?

Она стала свидетельницей того, как умер американец, и это вызвало в ней чувство опустошения и сейсмический сдвиг в сознании. Они с Митчем успели раздеться и готовились заняться любовью, когда в комнату ворвался Иши с огромным армейским ножом, его лицо исказила безумная ревность. Чанья лежала рядом с Тернером; японец прыгнул на него, всадил нож в живот, распорол почти до подбородка. Потом заставил ее смотреть, как отсекает пенис, подержал у нее перед лицом и швырнул на прикроватный столик. В этот миг Иши-художник исчез — его затмил Иши-монстр. Его ярость оказалась настолько неистовой, что ее можно было принять за правоту, — щеки японца пылали, когда он мял в руке отделенный от туловища орган. Измученный ум отказался от борьбы с демоном. И сам он стал похож на демона в чистом виде. Лицо Чаньи исказила гримаса отвращения — она не боялась умереть. Иши решил, что, должно быть, ошибся в этой женщине: эта гримаса не имела ничего общего с любовью. Он пришел в еще большую ярость, схватил телефон и стал растягивать шнур, пока не поставил аппарат перед Чаньей. «Ну давай, звони, вызывай копов», — говорило выражение его лица.

Но она отвернулась — не решилась. Проявила покорность. Пусть убивает, ей все равно. Мысль провести остаток жизни в тайской тюрьме показалась ей невыносимой. Она шлюха, бывшая любовница Иши — ей тоже наверняка предъявят обвинение.

С презрительной миной Иши перевернул американца на живот и при помощи ножа принялся умело снимать татуировку. Митч издавал последние стоны, в его глазах угасал свет жизни, и он с вековечной печалью смотрел на Чанью.

Лицо Иши казалось карикатурой — чем-то вроде личины из японской демонологии. Он обеими руками скатал срезанную кожу, положил в пластиковый пакет и бросил на стол. Затем снова взялся за нож, поднял левую грудь Чаньи, внимательно осмотрел, обвел острием лезвия дельфина. Затем внезапно швырнул нож на кровать и ушел.

Тело потрясенной девушки свело судорогой. Она с трудом поднялась с кровати и, словно пьяная, бродила по комнате, пока не обнаружила трубку Митча. Затянулась опиумом и только после этого почувствовала в себе силы выйти в коридор. Она была уже слегка под кайфом и, погружаясь в мир символов курильщиков опиума, подобрала розу, которую бросила, когда пришла сюда с Митчем, сунула в пластмассовый бокал, налила в ванной воды и поставила на стол, туда же, где лежал пенис.

Идти ей было некуда, кроме как в бар. На глаза попался ключ от банковского сейфа, где, как она предполагала, Митч Тернер хранил опиум. О ноутбуке и не вспомнила, пока на следующий день не увидела его в банковской ячейке. А портье за конторкой в гостинице подкупила, чтобы тот держал язык за зубами.

Когда опиумное наваждение растаяло, на его месте заклубилась черная туча вины. Она испугалась за свою карму — как на ней отразится ее соучастие в преступлении? Ведь не оставалось сомнений — преступление произошло потому, что она стала любовницей Иши. В душе Чаньи шла нешуточная борьба, вызывавшая неприятные ощущения в животе. Наконец ее мозг обрел свободу мыслить.

Она надела маску безразличия, но в ее душе отверзся ад, и пред его ликом девушка собралась с силами совершить отчаянную попытку хоть что-то исправить, даже если для этого ей придется рискнуть всем. Вспомнив о своем плане, она направилась к Викорну. Жар ее убеждения, возможность получения политических выгод и шанс наконец взять верх над Зинной сделали свое дело — впервые перевесили алчность полковника. Он понимал, что если использовать возможности компьютера, как предлагала Чанья, придется отказаться от барышей. Но решил организовать похищение груза, когда станет известно о местонахождении новой партии. Викорн поставил единственное условие: он сохранит за собой право на название ее грандиозного проекта.

Все оказалось на удивление просто. Чанья следила за переговорами в Интернете по секретному каналу ЦРУ, пока не всплыло имя Зинны, а вместе с ним размеры, направление следования и вероятный конечный пункт доставки следующей партии наркотиков. Она позвонила Викорну и сообщила, где, согласно информации ЦРУ, находится груз. А затем перехватывала все, что всплывало в электронной почте, пока полковник делал свой ход. Переодетые в гражданское полицейские под началом Викорна провели операцию с четкостью часового механизма. Им сопутствовала удача: груз оказался большим — произведенный из первосортного бирманского опиума героин был профессионально очищен на северо-западе ничейной территории, где вот уже пятьдесят лет бирманцы воюют с племенем каренов. ^[71]Судя по слухам, Зинна больше не занимался морфием. Используя собственные каналы, Викорн в течение нескольких дней оптом продал всю партию наркотиков, а выручку использовал на осуществление проекта Чаньи, за который взялся с большим энтузиазмом. Зинне оставалось лишь молча скрежетать зубами. Разумеется, когда план Чаньи будет реализован, всем станет ясно, кто стащил груз и как с ним поступил. Это вполне соответствовало планам Викорна, который мечтал, чтобы о его мести стало широко известно.

— Посмотри, — сказала Чанья, показывая на поток информации на экране.

— Последнее, что нам известно о грузе Зинны, — то, что его увели копы.

— Неужели?

— Да. Все кивают в сторону его заклятого врага полковника Викорна.

— Шутите?

— Нисколько. Это подтверждает совершенно анекдотическая улика.

— Что за улика?

— На севере Сурина роют землю под котлован большого здания лечебного заведения.

— Боюсь, что не совсем схватываю.

— Оно будет называться Мемориальный госпиталь имени полковника Викорна.

— Теперь все ясно.

Я уставился на Чанью:

— Госпиталь?

Она извлекла из сумки большой калькулятор и стала демонстрировать, насколько быстро будет исправлена ее карма благодаря хирургическим операциям и спасению жизней людей. Все негативное улетучится уже через месяц после того, как госпиталь вступит в строй.

У меня отвалилась челюсть.

— Так это ты, а не Мани занимаешься осуществлением плана Б?

— Ты о ком?

— О лейтенанте Манхатсирикит.

Чанья непонимающе посмотрела на меня.

— Викорн дал тебе сто тысяч долларов, которые обещал тому, кто успешно проведет Зинну? — Вопрос не праздный: мы уже больше недели не пользовались контрацептивами.

— Я отдала их в качестве пожертвования на реабилитацию проституток. Надо чистить карму. Не хочу принимать грязных денег.

Что же получается: Чанья еще более правоверная буддистка, чем я? По крайней мере мне удалось разглядеть во всем этом забавную сторону, и я расхохотался.

— Над чем ты смеешься? Считаешь меня тупой, полуграмотной, суеверной шлюхой? — Она крепко стукнула меня по руке.

Я согнулся от хохота и не сумел ответить.

Мы укладываем яйца и другие подношения в багажник такси — Чанья и я. Польщенная оценкой в пять кабаньих голов (окончательная цена), она устала от процесса готовки, который, как ни крути, занял целую ночь. (Вы когда-нибудь пробовали решить логистическую задачу, как на двух конфорках сварить тысячу яиц? Ваше счастье, если в кастрюлю вмешается пара дюжин. Задумайтесь об этом.)

Усевшись на заднее сиденье с пятой головой, которая не влезла в багажник, мы попросили шофера отвезти нас в храм Ват-Сатон. Этот влиятельный храм расположен примерно в сорока километрах от Бангкока, и его посещают только тайцы. Он известен как фабрика магии без лишней крикливости, потому что способен помочь бесплодным забеременеть, дать силы немощным, излечить больных и открыть истинно верующим выигрышные числа лотерей. Не говоря уже о превосходной еде на расположенных вокруг него прилавках. Водитель включил на своей магнитоле оптимистическую тайскую поп-музыку.

Прибыв на место, мы сгрузили головы и яйца, венки из цветов лотоса, фрукты и овощи. Вокруг были такие же, как мы, желающие сделать подношения. На первый взгляд здесь уже находилось не меньше пятидесяти кабаньих голов, а количество яиц измерялось десятками тысяч. Наши дары внимательно изучали с помоста изваяния идущего, стоящего и сидящего Будды. Мы с Чаньей воскурили благовония, прижали в благоговейном поклоне пучки ко лбам и возблагодарили Будду за то, что еще живы и любим друг друга — ведь нужно пользоваться каждым мгновением своего существования. А затем открыли упаковки с листовым золотом. В этом деле требуется сноровка — у тех, кто не имеет опыта, тонкая пластина рассыпается в пальцах, попадает на лица, но мы с Чаньей каждый раз умудрялись доставлять металл до цели. Она особенно благоволила к толстому сидящему Будде. А я питал слабость к идущему с поднятой левой рукой (этим жестом он успокаивал людей: «Не бойтесь!»). Мы переходили от статуи к статуе, покрывали листовым золотом головы и конечности и старались ничего не пропустить. Затем сошли с помоста, поклонились и помолились. (Мне показалось, будто Чанья молилась, чтобы ей послали дочь, а я молился, чтобы она от меня не ушла, — как трогательно!) Потом настала очередь прилавков с едой — мы съели жареные в перце чили мидии — там они в самом деле вкуснее, чем где бы то ни было, — мианг хам на листе латука с кусочками кокоса, лаап пет (острый салат с утиным мясом) и выпили несколько бутылок пива.

На обратном пути попали в пробку в пригороде Крунгтепа, и я попросил водителя настроить приемник на «дорожнопробочное» радио. Пайсит беседовал с известным настоятелем одного из лесных монастырей.

Пайсит (настоятелю): Чем больше я думаю о Таиланде, тем сильнее у меня сносит голову. Я действительно становлюсь безумным, сумасшедшим, ненормальным.

Настоятель : Из-за своих всеобъемлющих проблем?

Пайсит : Вот именно — из-за наших всеобъемлющих проблем.

Настоятель : Какие проблемы вы считаете наиболее значительными?

Пайсит : Все.

Настоятель : Прошу прощения, вы точно выражаетесь? Не лучше ли сказать, что всеобъемлющи не проблемы — в конце концов, они ведь где-то там, вне нас, — а трудности с решением этих проблем?

Пайсит (покорно): Если вам угодно. Пусть будут трудности с решением этих проблем.

Настоятель (удовлетворенно): В таком случае буддизм может вам помочь. Сначала я думал, что ничего не выйдет, но оказалось, что может.

Пайсит : Вот как?

Настоятель : Все очень просто: вас гнетут не проблемы страны, а эгоистическая уверенность, что вы можете послужить инструментом для их разрешения.

Вой Пайсита, затем тишина.

Кальпа, фаранг, если тебе еще интересно, — это вот что: вообрази гору из твердого камня в виде куба — одна лига ^[72]в длину, одна лига в ширину, одна лига в высоту. Если кому-то придет в голову раз в столетие протирать ее тряпкой, то когда гора изотрется в прах, это и будет по времени примерно равняться кальпе.

Пичай: прошлой ночью он наконец признался, что вся кутерьма с убийствами была не чем иным, как хитрой уловкой Неизреченного, который пожелал получить новую жизнь из моего семени в утробе Чаньи. Она — лучший на планете производитель, объяснил Пичай. «А как насчет меня?» — спросил я. Но мой духовный брат с громким хлопком растворился в воздухе.

Потрясающая новость; через два дня приезжает супермен. У меня время от времени начинает сосать под ложечкой, а Нонг снова села на диету. Мы купили полкило травки и немного опиума на случай, если у него сохранились вьетнамские замашки. Нонг сказала, нельзя предугадать, как поведет себя фаранг на побывке.

Лек по-прежнему колет эстроген и ежедневно отчитывается передо мной, как продвигаются дела с его грудью (на момент написания этих строк ее размер еще совсем невелик). Он никак не может решить, стоит ли делать полную операцию или ограничиться полумерами.

Загнанное в тупик сознание; человеческая жизнь, а тупик — это тело.

Нирвана: мы взираем на мир и видим лишь запылившийся набор доморощенных символов. Мы принимаем те, что соответствуют в данный момент нашим предрассудкам, а от остальных отказываемся. И спасаемся от безумия помрачением рассудка. Ничто не происходит. Ничто не происходило. И ничто не произойдет. Пустота — вот высшая цель, а индивидуальность — удел простофиль. Как сказал Будда: «Когда осуществятся все смыслы, во Вселенной наступит нирвана».

Будь щедр и умей проявлять благодарность (а когда не можешь, имей силы в этом признаться), человечество существует на шумном перекрестке семи тысяч миров, искренне ваш — соблюдающий священный закон Сончай Джитпличип (поскольку конца нет, то и нет смысла ставить точку)

notes

Примечания

1  

Перевод Л. Симянской.

2

Перевод Г. А. Рачинского.

3  

Общее название для всех иностранцев ( тайск.)

4  

Местное название одного из видов синтетических наркотиков.

5  

Боковая улица ( тайск.).

6

 как таковое ( лат.).

7  

Символьное имя, под которым регистрируется каждый узел в иерархии доменов Сети.

8  

Com — доменные имена коммерческих компаний; org — доменные имена организаций, как правило, некоммерческого характера.

9  

Город на юге Таиланда.

10  

Гинсберг, Аллен (р. 1926) — американский поэт, один из лидеров поколения «битников» и «контркультуры» 1960-х годов.

11  

Кизи, Кет Элтон (р. 1935) — писатель, один из лидеров «контркультуры». Возглавлял коммуну «Веселые затейники», жизнь в которой описана в книге Т. Вулфа «Наркотический тест электризованным прохладительным напитком».

12

Мышечное окоченение и ступор.

13  

Трупное окоченение ( лат.).

14  

Тантризм — направление в буддизме и индуизме; в основе этой религиозно-философской концепции — идея человека как микрокосма и представление о некоем половом энергетическом начале.

15  

Бары, где исполняются танцы эротического характера.

16

Политическая партия в Китае. Создана в 1912 г. До 1927 г. играла прогрессивную роль, затем превратилась в правящую партию буржуазно-помещичьей реакции. Власть Гоминьдана была свергнута в 1949 г.

17

Пруст, Марсель(1871–1922) — французский писатель, мастер литературы «потока сознания».

18

Рейтинг облигаций по классификации агентства «Стандарт энд пурз», по которым приостановлены платежи.

19 

марихуаной.

20  

Первая собранная на конвейере массовая модель «форда».

21 

Во французском фольклоре — добрый великан. Фигурирует в романе Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». Наряду с умом и чувством справедливости отличается неумеренностью в еде и питье.

22

Крупнейший буддийский монастырь и университет V–VI вв. Расположен на севере Индии.

23

В индуистской космологии период, в течение которою Вселенная претерпевает циклы сотворения и разрушения.

24  

Вручается за участие в боевых действиях, в том числе за участие в обеспечении боевых действий.

25

Вручается за одно боевое ранение.

26

Земное имя Супермена.

27

Персонаж «Сказок дядюшки Римуса» Дж. Харриса — соломенное чучело, вымазанное смолой, которое коварный братец Лис подсунул братцу Кролику. Братец Кролик так разозлился на упорное молчание непонятного существа, что полез в драку и колотил его до тех пор, пока не увяз в смоле.

28

Буддисты верят в: 1) Будду; 2) его учение, дхарму и 3) религиозное сообщество, которое он основал, сангху. Все это именуется тремя драгоценностями. В соответствии с буддизмом, для того чтобы обрести нирвану, следует избегать крайностей и идти Восьмеричным путем. Восьмеричный путь включает: познание истины, намерение сопротивляться злу, отказ вредить ближнему, уважение жизни, морали и собственности, способность трудиться так, чтобы не мешать другим, очищение разума от зла, контроль над чувствами и мыслями, практику правильных форм концентрации.

29

Мисс Манипенни — секретарь М, главы британской секретной службы МИ-6 и шефа Джеймса Бонда.

30 

В Юго-Восточной Азии — зона выращивания опиума. Включает частично территории Мьянмы, Таиланда и Лаоса.

31 

образа действия ( лат.).

32

на манер американца ( фр.).

33 

 Титул ламаистского первосвященника, главы буддистов Тибета.

34  

Древнеиндийская эпическая поэма (IV–III вв. до н. э.) на санскрите, одна из священных книг вишнуизма. Приписывается легендарному поэту Вальмики, в юности бывшему разбойником, но искупившему содеянное зло суровой аскезой.

35  

Индийский океан между полуостровами Индокитай и Малакка.

36  

Батат. — Примеч. ред.

37  

Военно-морская база США на Кубе. Там, в частности, содержатся заключенные из Ирака.

38

Город в Мексике.

39

Обязательный элемент принятия гражданства США: присягающий повторяет текст присяги вслед за секретарем суда.

40

Во второй половине девятнадцатого пека — американские капиталисты, нажившие состояние нечестным путем.

41  

Капитолийский холм в Вашингтоне ( разг.).

42

Известная композиция группы «Роллинг Стоунз».

43 

Город и порт в Южном Вьетнаме.

44 

Штат в Индии.

45 

Тропический плод, имеющий неприятный запах, но исключительный вкус. Предполагается, что усиливает сексуальное влечение.

46 

Шайенны, кроу — племена североамериканских индейцев.

47

Заключительная часть литературного произведения, в которой возможно дальнейшее развитие главных характеров.

48

Напротив (фр.).

49

Лейкопластырь с подушечкой-тампоном, содержащей лекарственную пропитку. Товарный знак стал именем нарицательным лейкопластыря в США и даже источником фразеологии: band-aid solution — паллиативные меры.

50  

 Абубу-Грейб» — печально известная тюрьма в Ираке, где во времена С. Хуссейна проводились пытки.

51

Категория военнослужащих между сержантским и офицерским составом.

52

Племя, обитающее в горных районах Лаоса.

53

Внешнеполитическая концепция Г. Моргентау. Ориентировала политиков на более точный расчет изменяющейся расстановки сил в мире и использование силового подхода для достижения конкретных целей.

54

Веды — памятники древнеиндийской литературы конца II — начала I века до нашей эры, содержащие основные принципы догматов ведизма.

55

Обед, упакованный в коробку, разделенную на секции. Каждому блюду предназначается своя секция. Особое внимание уделяется внешнему виду: часто кушанья раскладываются в виде растений или зверей.

56

Блюдо из рыбы, морепродуктов или овощей. Порезанные на кусочки продукты обмакивают в кляр и жарят в кипящем масле.

57 

Соевая паста. Готовится сбраживанием, добавляется в супы и используется в качестве приправы.

58

Водоросль, часто используемая в японской кухне, особенно для заворачивания суши.

59

Хокусай, Каиусика (1760–1849) — японский гравер и рисовальщик, крупнейший представитель школы Укийе-э.

60

Ямамото, Исороку (1884–1943) — японский адмирал, участник русско-японской войны. С 1939 г. командовал Соединенным флотом, был одним из вдохновителей и организаторов развязывания Второй мировой войны на Тихом океане.

61 

Здесь 4–6 июня 1942 г. произошло крупнейшее морское сражение на тихоокеанском театре Второй мировой войны, в результате которого американцы уничтожили большую часть японского флота.

62 

татуировок.

63

Моронобу, Хисикава (ок. 1618 — ок. 1694) — японский график, живописи, основоположник ксилографии школы Укийе-э.

64 

Ибн Рушд Абу-ль-Валид Мухаммед ибн Ахмед (1126–1198) — арабский философ и врач, последний из видных представителей восточного аристотелизма.

65 

Ибн Кутайба Абу Мухаммед ибн Муслим (828 — ок. 889) — арабский историк, философ и писатель. Занимался собиранием, систематизацией и критическим изучением памятников древней литературы.

66 

Голландский живописец-постимпрессионист Винсент Ван Гог (1853–1890) страдал душевной болезнью, в приступе которой отсек себе ухо.

67

Община буддийских монахов или монахинь, свято чтящих закон — дхарму.

68

Босх, Иероним (Хиеронимус) (1450?—1516) — голландский художник. Автор религиозных аллегорий, в том числе сцен ала с фантастическими чудовищами и сиенами мучений грешников.

69

Уорхол, Энди (1930?—1987) — американский художник и кинорежиссер. Один из мэтров поп-арта. Постановщик фильмов в жанре так называемого подпольного кино.

70 

Состояние глубокой медитации, ведущее к просветлению.

71

Карены — народ, проживающий в юго-восточных районах Бирмы и на западе Таиланда. Каренский язык принадлежит к тибето-бирманской группе.

72

Мера длины, приблизительно равна трем милям.

73

на душу населения ( лат.).