Молодая луна сияла обоюдоострой улыбкой.

Сияла? — скалилась.

В улыбке крылось целое богатство смыслов: угроза, тайна, предвкушение. Так могла бы улыбаться, выглядывая из мрака, вечно юная красотка-кицунэ[1], карауля незадачливого любовника, чтобы низвергнуть его в пучину гибельной страсти. Ночь призраков и влюблённых, злоумышленников и демонов набросила на Акаяму покрывало из чёрной парчи. Острые ножи лунного света наискось вспарывали ткань, превращая улицы в серебристые разрезы с угольной кромкой.

Впрочем, здесь, на северной окраине города, дома торчали как попало, россыпью кривых зубов во рту забулдыги, а улицы с переулками представляли собой такую невообразимую мешанину, что в ней путался даже лунный свет. Прямые линии? Ровные ряды зданий, как предписано уложениями по градостроительству? Ночь и луна превратили квартал в хаотичное нагромождение светлых пятен и тёмных провалов, отчего с высоты окраина походила на дельту реки, текущей жидкой тушью, с множеством бумажных островков.

Квартал спал, погружён в тишину, как в стоячую воду. Если демоны или воры и вершили свои тайные дела, то происходило это в другом месте. Лишь колокол в отдалении пробил Час Быка[2], да чей-то пёс встрепенулся спросонья во дворе. Залаял, взрыкивая и подвывая:

«Сторрррожу-у-у! Только суньтесь! Всех поррррву-у-у!»

Соседские псы не остались в долгу. Понеслась по кварталу лихая перекличка:

«Не спим! Бдим! И я тоже! И я!»

Привыкшие к собачьему гвалту хозяева всхрапывали и ворочались во сне. Из одного жилища грянула брань, из другого — обещание выбить дурь из глупой псины. Исполнить угрозы никто не спешил. Лай улёгся, сошёл на нет — так разглаживается поверхность пруда, растревоженная случайным порывом ветра. Лишь где-то с упрямством, достойным лучшего применения, продолжал бубнить недовольный голос:

— Куда? Куда спрятал?

Тишина, вновь затопившая квартал, подступила к стенам дома, из которого неслись вопросы. Пожелала влиться, воцариться; не смогла. Казалось, сам дом сопротивлялся ей: кряхтел, постанывал. Под полом скреблась мышь, с крыши сыпался мелкий сор — и вторило уютным житейским звукам хриплое ворчание:

— Куда спрятал, а? Найду! Всё равно найду…

Голос прервался. Послышался хруст, и следом — довольное чавканье. Довольное? Ну, не очень-то. В чавканье, как перед тем в ворчании, занозой пряталось, зудело и кололось раздражение, готовое перерасти в глухую злобу.

Жалобно застонал пол под тяжёлыми шагами. Кто-то бродил по дому, нимало не заботясь о производимом шуме. Любопытная луна сунулась в окно, к счастью, не завешенное шторами из бамбуковых планок. По комнате, спотыкаясь, ходил человек: вздыхал, жевал, плямкал губами. Сунулся в дальний угол, растворился во тьме. Возник опять: чёрно-белая мозаика из теней и бликов. У любого зарябило бы в глазах, а там, глядишь, возникли бы скверные подозрения: да человек ли это?

Беспокойное существо замерло посреди комнаты, купаясь в потоках света, льющегося из окна. Сложилась единая картина: грубоватые черты лица, распатланные волосы, складки мятой одежды. Пальцы рук беспрестанно шевелятся, босые ступни переступают на месте, будто мёрзнут…

Человек, точно. У призраков, как известно, нет ног.

Тень, которую человек отбрасывал на стену, горбилась, несмотря на то, что хозяин тени стоял прямо. Глянешь на него: мужчина за тридцать. Глянешь на тень: старик? старуха?

Не разобрать.

Может, это луна шутки шутит? Ишь, как ухмыляется!

Человек убрёл в другой угол, зашуршал там, судя по звуку, промасленной бумагой. Забормотал:

— Спрятал. Куда спрятал? Найду!

С голосом человек тоже был не в ладах, как и с тенью. В нём мешались сомнение и упрямство, угроза и жалоба, отчаяние и надежда.

— Найду и съем!

Он раз за разом обшаривал комнату, что-то действительно находил, отправлял в рот. Хрустел, жевал, чавкал. Скрипел половицами.

— Съем! Всё съем…

Неладное я заподозрил ещё у ворот управы. А кто бы не заподозрил, если ворота были заперты? Да, заперты на засов, среди бела дня. Стража смотрела на меня так, словно впервые видела. Нет, хуже: стража смотрела на меня, как если бы я явился доложить о фуккацу и тянул с объявлением.

— Кто такой? — грозно спросил старшина караула.

— Торюмон Рэйден.

Будто он не знает, кто я такой! Уже и не помню, когда меня здесь останавливали для формальных вопросов. А сейчас гляди-ка! — усы топорщит, брови хмурит. Вот-вот плетью огреет!

— По какому делу?

— По служебному.

Кажется, я ответил грубее, чем следовало, потому что взор старшины полыхнул огнём.

— Должность? — гаркнул он.

— Дознаватель.

Старшина в сомнении пожевал губами. Признать во мне дознавателя? Торюмона Рэйдена?! Всё существо бдительного стража противилось этому. Даже одежда со служебными гербами его не убеждала. Мало ли откуда можно взять такую одежду? Украсть, например. Встретить настоящего дознавателя в тёмном переулке, оглушить, раздеть…

— Ну ладно, — вдруг сменил он гнев на милость. — Там разберутся.

— Кто разберётся?

— Кому надо, тот и разберётся. Открыть ворота!

Стражники убрали засов, потянули створки в разные стороны. Петли заскрипели, взвизгнули. Я тоже чуть не завизжал раненым подсвинком, окончательно позоря себя в глазах ухмыляющейся стражи. Двор управы, открывшийся моим глазам, был полон народу. С утра двор вымели чисто-чисто, как перед явлением знатной особы — и все дознаватели, сколько ни есть, выстроились двумя рядами, открывая мне проход к крыльцу.

Колени подогнулись, я чуть не упал.

На крыльце стоял господин Сэки, одетый в церемониальный наряд. Даже чиновничью шапку не забыл, хоть я и знал, что он ненавидит этот головной убор. Я представил, что он надел шапку ради меня, и покрылся холодным потом. Затем я представил, что все самураи нашей службы, включая архивариуса Фудо и секретаря Окаду, собрались здесь из-за меня, и по моей несчастной спине побежали колючие мурашки. Затем я представил…

— Торюмон Рэйден! — возгласил Сэки Осаму. — Приблизьтесь!

Я приблизился. А что мне оставалось? Я шёл зажмурившись — и всё равно видел, чуял, ни на миг не сомневался, что дознаватели, мимо которых я проходил, глядят на беднягу Рэйдена с нескрываемым сочувствием.

— Остановитесь!

Ну, остановился. Открыл глаза. До крыльца оставалось шагов пять, не больше. Господин Сэки пожевал губами, размышляя, что приказать теперь, и не приказал ничего. Вместо этого он сам спустился с крыльца, встав напротив меня. В руках он держал что-то, похожее на аккуратно сложенную одежду. Одежда или нет, сверху она была накрыта белым полотном, не позволяя выяснить в точности, что там.

Полотно. Белое.

Такое расстилают на земле, когда кто-то решает вспороть себе живот. Сам решает или ему приказывают это сделать — какая разница? Белое полотно, белые одеяния, нож. Собрание сослуживцев. Великий Будда, что я натворил?

Лихорадочно я принялся вспоминать свои прегрешения. За время службы их накопилось с лихвой, но ничто не тянуло на приказ совершить сэппуку. Дело о двух клинках? Историю с семьёй господина Цугавы замяли, не желая выносить её на всеобщее обозрение, но я вроде бы справился с делом? Меня даже хвалили…

Спросить? Повиниться, не зная, в чём моя вина? Пасть ниц, умолять о прощении?! Нет, это значит окончательно потерять лицо. Лучше уйти с честью: авось следующее рождение окажется удачней. Всем сердцем я мечтал о том, чтобы происходящее обернулось театром: невзаправду, понарошку, скоро занавес… Вот уж точно — скоро занавес! Когда не надо, театр тут как тут, а когда требуется позарез — проси, не проси, хоти, не хоти, а жизнь идёт своим чередом и поплёвывает на твои мольбы.

Жизнь. Идёт. Проходит.

— Фудо-сан! — позвал Сэки Осаму. — Будьте любезны!

Архивариус вышел из рядов. Лицо Фудо было воплощением скорби. Медленным шагом он приблизился к старшему дознавателю, отвесил поклон и сдёрнул полотно с ноши господина Сэки.

Одежда? Да, одежда. Белая?

Нет, синяя!

И гербы знакомые, нашей службы. Только на гербах, украшающих кимоно, в которое я облачён, карп с драконом двигаются в одну сторону, а на том кимоно, что в руках начальства — в другую. Если надеть, пожалуй, никто и не обратит внимания. Горожане точно не обратят: мало ли кто куда плывёт, кто куда летит? Карп и дракон, дракон и карп — в чём разница-то?

— Рэйден-сан! — у голоса старшего дознавателя выросли пальцы. Взяли меня за шкирку, встряхнули, прервали лихорадочные размышления. — О чём это, позвольте спросить, вы задумались, когда я с вами разговариваю? О чашке горячего саке?

Я втянул голову в плечи. Покончить с собой можно и в синей одежде.

— Слушайте, — продолжил господин Сэки знакомым, хвала небесам, брюзгливым тоном, — и не говорите, что не слышали. Сегодня закончился ваш испытательный срок…

Меня что, испытывали? Когда, как?!

— Три дела, порученные вам, как возможному, — слово «возможному» старший дознаватель выделил так, что я почувствовал себя полным и окончательным ничтожеством, — преемнику покойного господина Абэ, завершены. Вы справились с ними превыше всяких похвал. Не задирайте нос, это официальная формулировка. Я бы сказал иначе: вы справились кое-как, но святой Иссэн уверяет, что из вас ещё выйдет толк.

Я огляделся. Настоятеля во дворе не было.

— Не слишком вы великая персона, — Сэки Осаму понял меня правильно, — чтобы ради вас старый уважаемый человек бил ноги, спускаясь с горы. Со святым Иссэном я переговорил заранее, поднявшись к храму.

«Слышали? — звучало в словах начальства. — Я, тоже человек немолодой, бил ноги, поднимаясь в гору. Ради вас, между прочим! А даже если я бил не свои, а лошадиные ноги, так лошадь казённая, из служебной конюшни. Цените, пока живы…»

— Итак, повторяю: испытательный срок закончен. От лица службы вручаю вам эти одежды. Примите их как подарок и знак того, что отныне вы — полноценная замена господину Абэ, по которому мы скорбим днём и ночью.

Общий вздох колыхнул ряды дознавателей: да, скорбим. Все глаза выплакали! Я ждал, что меня начнут уверять — мол, по вам, Рэйден-сан, мы будем скорбеть не меньше, а то и больше! — но сослуживцы молчали.

— Берегите эту одежду, — уведомило меня начальство, передавая наряд из рук в руки. — Носите бережно, штопайте, латайте. Если сносите, подарков больше не ждите. Сами знаете, средства службы оставляют желать лучшего.

— Да, Сэки-сан!

— Второй раз гербы будете нашивать на то кимоно, которое купите за свой счёт. Если хотите запастись гербами, деньги за них отдайте секретарю Окаде, он займётся. Вы меня поняли?

— Да, Сэки-сан!

— Вы принесли саке?

— Нет, Сэки-сан! Я не знал…

— Позор, Рэйден-сан! Где же ваш хвалёный нюх? Я ждал, что за вами в управу приедет целая телега с горшками, доверху полными саке. И вот, такая досада… Фудо-сан?

— Да, Сэки-сан! — откликнулся архивариус.

— Займитесь, прошу вас. Если уж господин Рэйден полностью лишён чутья…

Архивариус хлопнул в ладоши. Левый ряд дознавателей словно только и ждал — расступился. За ними у стены стояла телега с запечатанными горшками и грудой чашек.

Ну, тележка.

— Да, Рэйден-сан. Совсем забыл сказать…

— Слушаю, Сэки-сан.

Мы уже хорошенько выпили. Хорошенько — это значит, хлебнули лишнего. Я так точно перебрал. Плечи болели от дружеских похлопываний, от здравиц стучало в висках. Двор слегка покачивался, будто я плыл в лодке. Хорошо ещё, голова соображала как обычно.

Отец говорит: если тебе после выпивки кажется, что голова соображает не хуже трезвого, значит, ты пьян. Должно быть, он прав. Два раза прав: и как отец, и как бабушка.

— Вы обзавелись новой одеждой, Рэйден-сан. Теперь вам следует обзавестись новым слугой. У каждого дознавателя должен быть слуга, помните? Я не докучал вам этим требованием, пока вы числились на испытательном сроке. Но теперь…

— Да, Сэки-сан! — невпопад брякнул я.

Новый слуга? После Мигеру? Если бы я мог, я бы отказался. Ну да, всякий дознаватель должен и так далее, вплоть до того, что моего согласия никто не спрашивает. Вначале, ещё только заменив господина Абэ в делах с мстительными духами, я что ни день беспокоился — ждал, что меня вот-вот поведут выбирать слугу. Потом забыл, замотался, выбросил из головы.

Напомнили.

— Готов к выбору, — мрачно буркнул я. — Хоть сейчас.

И двор качнулся так, что я едва не упал.

— К выбору? — удивилось начальство. — С чего вы взяли, что вам предоставят выбор?

— Ну как же? Все выбирают…

— Вы теперь не все. Господин Абэ не выбирал, слугу к нему приставили отдельным распоряжением главного департамента службы в Киото. К вам тоже приставят, уже приставили, не волнуйтесь.

— Из самого Киото?!

— Нам Киото ни к чему, сами разобрались.

Ага, не волнуйтесь! Мало ли кого мне сейчас всучат! Так хоть иллюзия была: свободный выбор, судьба, удача… Ну да, помню: весь мир — иллюзия.

Сэки Осаму отвёл меня к воротам, подальше от шумной толпы сослуживцев, приканчивающих остатки саке. Чиновничью шапку он снял, нёс в руках. Если бы я мог поверить в чудеса, я бы сказал, что господину Сэки неловко. Какие только глупости не лезут в голову под хмельком!

— Вот, — сказал господин Сэки. — Ваш новый слуга.

Новый слуга подпирал забор у ворот. Похоже, он торчал тут давно, если не с самого начала, и я подивился тому, что при входе не обратил на него внимания. Слуга был выше всех, кого я знал. Уж на что архивариус Фудо не из коротышек, а надень на архивариуса шапку господина Сэки — и верх шапки едва ли сравняется с макушкой этого верзилы! Чтобы смотреть на такого, надо голову задирать…

Задирать не хотелось (ещё упаду!), и я начал осмотр с обуви. Обычные гэта на деревянной подошве. Крепкие, в таких ходить и ходить. Белые носки; нет, правда, белые. Ни пятнышка грязи. Аккуратен, чистоплотен, следит за собой; это хорошо. Штаны широкие, цвета сухой глины. Кимоно из той же ткани: дешёвой, но плотной, добротной. Пояс завязан простым узлом. За поясом веер из чёрной бумаги. Деревянная рукоять покрыта лаком. Лак нигде не облупился — ну да, аккуратен, я уже отмечал.

На широких плечах — дорожная накидка. Холщовая сумка за спиной. И над всем этим — лупатая маска карпа. А чего я ждал? Все безликие на службе у Карпа-и-Дракона носят такие маски. Мигеру, к примеру, носил. А вот чего Мигеру не носил, так это соломенной шляпы поверх рыбьей головы.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Ширóно, — откликнулся слуга нутряным басом.

Казалось, он бубнит в пустую бочку. У меня аж в животе заурчало от его голоса. А потом заурчало в голове, когда он добавил:

— Барудзирóку Ширóно.

Фамилия, отметил я. Не только имя, но и фамилия. В сочетании с ростом, осанкой и опрятностью, а главное, с веером, который приличествовал слуге как рыбе зонтик, всё сложилось в единую картину. Странно, что я не понял этого раньше.

— Самурай?

— Ронин, — буркнул Широно.

Глазки карпа взирали на меня с высоты, будто на юркого малька.

— Самурай без хозяина? Можешь радоваться, теперь у тебя есть хозяин. Впрочем, ты больше не самурай. Ты давно уже не самурай, правда? Любой, кто пойдёт на корыстное фуккацу, нарушив закон будды Амиды, теряет не только лицо, но и сословие. Даже трупожоги и уборщики выше такого человека.

Я знал, что веду себя оскорбительно. Другой каонай на месте Широно снёс бы мои слова с глухой бездумной покорностью, понимая, кто он есть на самом деле, но в этом верзиле крылось слишком много гордости для безликого. Я вдвойне оскорблял его, ставя на место в присутствии Сэки Осаму, во дворе, полном хмельных дознавателей. Это было необходимо, мне до зарезу требовалось, что называется, с порога объяснить Широно, кто он, кто я…

Чепуха. Ничего такого не требовалось. Гром и молния! Я мстил ему за то, что он не Мигеру, что Мигеру больше нет рядом со мной. Меньше всего в этом был виноват Барудзироку Широно, но боль требовала выхода. Есть ли лучшее лекарство против своей боли, нежели боль, причинённая кому-то другому?

Мне было стыдно. Мне было больно. Издёвки в адрес Широно помогали, как мёртвому припарки. Хорошо ещё, старший дознаватель не вмешивался. Смотрел, слушал, молчал.

— Привыкай служить, — следовало остановиться, но я не мог. — Привыкай, иначе тебе будет трудно со мной.

— Не будет, господин, — прогудел Широно.

Ага, вот я уже и господин. Верзила понял, к чему я клоню.

— Почему? Ты считаешь меня слабым? Мягкосердечным?

— Я уже был слугой, господин. Пять лет, день в день.

— Ты был слугой?

Он кивнул. Маска карпа качнулась с потешной величавостью.

— Ты ведь сам назвал себя ронином, откуда у тебя господин?!

Он пожал плечами:

— Я стал слугой по распоряжению главы службы Дракона-и-Карпа.

Он так и сказал: Дракона-и-Карпа.

Ты понимаешь, кто я, да, Широно? И моё дарёное кимоно с новыми гербами тебе не требуется — ты всё знаешь без гербов? Наверное, то, что заменяет тебе лицо, сейчас кривится в ухмылке, надёжно укрытое под рыбьей личиной.

— Кому ты служил до меня? — спросил я, уже зная ответ.

— Дознавателю Абэ, господин. Вашему предшественнику.

— Все пять лет?

— Да, господин.

— И за эти годы он не сумел привести тебя к твоей заветной цели?

— Нет, господин.

Мог бы и не спрашивать. Достигни Широно цели, ради которой безликие идут на службу к дознавателям, и я бы лишился возможности разговаривать с ним в мире живых. Это всё саке, туманит разум. Болтаю невесть что.

— Ты грамотен?

— Да, господин.

Проклятое саке! Конечно, он грамотен. Пять лет службы у дознавателя…

— Возьми мою одежду.

— Ту, что на вас, господин?

Издевается? Мстит за мою насмешку? Или туповат по жизни?!

— Ту, что мне подарили. Она лежит на перилах крыльца. Отнеси ко мне домой. Я расскажу, куда идти.

— Мне известно, где вы живёте, господин.

— Откуда?

— Я сказал, — вмешался Сэки Осаму. — На случай, если вы останетесь здесь, а его отошлёте.

И тогда я совершил самый дерзкий поступок в своей жизни.

— Я могу отказаться? — спросил я у начальства. — Отказаться от этого слуги?

Я ждал гнева, ярости, угроз. Вместо них я услышал грустный вздох.

— Нет, Рэйден-сан, не можете. Это не ваш выбор, это моё решение. Я его не отменю. И потом, что бы дал вам отказ? Ваше сердце не примет никого, потому что вы помните, как ушёл из жизни ваш предыдущий слуга. Заменить человека другим человеком нельзя, если в деле участвует сердце. И что же? Вы станете отказываться от одного слуги за другим? Выискивать причины, доводы? Если даже дать вам право выбора, вы не сумеете выбрать. В конце концов вы ткнёте пальцем наугад, а потом будете всё время мучиться из-за этой нелепой случайности.

— Откуда вы знаете?

— Я старший дознаватель, — господин Сэки вздохнул ещё раз. — Это значит, что я долго был просто дознавателем. Я сменил достаточно слуг, чтобы приобрести необходимый опыт. Я видел, как меняют слуг мои сослуживцы, это тоже сыграло свою роль. Вас ждёт та же судьба, не сомневайтесь. И потом…

Я отступил на шаг, когда начальство стало прежним.

— И потом, что это ещё за капризы? Берите, что дают, и благодарите!

— Спасибо, Сэки-сан!

— Не слышу!

— Премного благодарен, Сэки-сан!

— Уже лучше. Считайте, что Широно достался вам от покойного дознавателя Абэ в наследство. Наследство — это хорошо, поняли?

— Да, Сэки-сан! Наследство — это хорошо!

Что ещё я унаследую? Жену дознавателя Абэ? Детей? Имущество? Имя?! Я уже представлял, как после смерти меня кладут в могилу к дознавателю Абэ, дабы мы окончательно воссоединились, но печальную картину разрушил истошный вопль за воротами:

— Фуккацу! Я хочу доложить о фуккацу!

— Это к вам, Рэйден-сан, — заметил Сэки Осаму, поворачиваясь, чтобы идти.

— Ко мне?!

— К кому же ещё? Вы тут самый трезвый. Секретарь Окада примет заявление, а потом направит заявителя к вам в кабинет. Уверен, это дело не окажется слишком утомительным. Что-то подсказывает мне, что оно вряд ли пойдёт по ведомству Дракона-и-Карпа. Обычное фуккацу, каких двенадцать на дюжину…

— Но я…

— А вы что себе думали? Три особых дела в год, а всё остальное время сиди-прохлаждайся?! И не надейтесь! Живо приступайте к выполнению своих обязанностей!

— Слушаюсь, Сэки-сан!

Не дожидаясь, пока стражники откроют ворота, я рысцой припустил к управе. Обернулся, махнул Широно рукой: «Задержись! Прихвати одежду и следуй за мной!»

Верзила всё понял в лучшем виде.

— Ваше имя?

— Котонэ. Котонэ с Малого спуска.

— Я вижу перед собой мужчину, но вы представляетесь женским именем. Почему?

— Потому что я женщина! Мать этого мерзавца…

Тщедушный человечек тычет сухонькой лапкой себе в грудь:

— Видали? Убийца! Скажите, у вас нет еды?

— Еды?

— Хоть чего-нибудь, а? Горстку риса? Дюжину чёрных ос?

— Чёрные осы? Что за ерунда?!

— Вы никогда не ели чёрных ос? Жареных шершней? О, как они похрустывают на зубах…

И добавляет свистящим шёпотом:

— Умираю от голода…

Я прихватил из дома пару рисовых колобков, завёрнутых в бамбуковые листья. Во время попойки всё думал достать их из рукава, закусить, да как-то не собрался. Неловко есть в компании, когда остальные пьют без закуски. Если же разделить колобки между сослуживцами, выйдет по три рисинки на брата. Только брюхо дразнить! И наконец…

Короче, вот они, колобки.

— Берите. Э, куда вы хватаете! Один берите, второй мне.

Он глядит на второй колобок, не моргая. Глаза блестят от слёз. Так тонущий смотрит на доску, проплывающую мимо, вне досягаемости рук несчастного. И что вы думаете? Я сжалился? Решил остаться голодным в пользу бедолаги? Вы правильно думаете. Я прибираю второй колобок, откладываю в сторону, накрываю листьями. Сурово хмурю брови: нечего, мол, руки тянуть!

— Вы сказали: убийца. Это ваш сын убийца?

— Кто же ещё? Он, гадина…

С набитым ртом он (она?) говорит на удивление разборчиво. Ну да, заявитель и в кабинет ко мне явился с набитым ртом. Что бы там у него ни было — прожевал, проглотил, запросил новой еды. Харчевня ему тут, что ли?!

— Имя вашего сына?

— Мэмору.

— Имя вашего мужа? Отца Мэмору?

— А на что вам его имя? Он и помер-то давно. Животом маялся, кряхтел да и помер…

— Имя вашего мужа! Отвечайте!

— Коширо, разносчик тофу[3]. Этот, — лапка снова тычется в грудь, — сынок мой, гори он в аду, тоже разносчик. Вся семья наша тофу промышляет… Да вы кого хочешь в квартале спросите! Наш творог самолучший…

Как он разносчиком-то трудится, а? Такой плюгавый? Видал я разносчиков — на плечах шест, на шесте корзины по три штуки с каждой стороны, в корзинах товара горой… Доска для нарезки, нож, кипа промасленной бумаги. С другой стороны, среди тех, кого я видал, тоже богатырей не наблюдалось. А таскали — любо-дорого поглядеть! Сенсей Ясухиро говорит, сила не в мышцах, а в сухожилиях. Ну, не знаю, может, и так…

— Оставим творог в покое. Вы заявляете о фуккацу и обвиняете вашего сына в убийстве. Я всё правильно понял?

— Куда уж правильней! Я старая мать этого негодяя, зовут меня Котонэ. Он меня давно уморить хотел. И никчёмная я, и лишний рот в семье… Вот, добился своего, выползень.

Разносчик перхает дробным старушечьим смешком:

— И не думал, небось, что так выйдет. Не думал, а? Вот теперь я в твоём теле, сукин ты сын! Ладно, не сукин, нечего на себя напраслину возводить… В твоём я теле, змей подколодный! О чём сообщаю властям по всем правилам.

Случайность, отмечаю я, не спеша выяснить, каким способом разносчик Мэмору прикончил свою злоязычную матушку. Разносчик ты или князь, только никто в здравом уме не решится на убийство, памятуя о законе будды Амиды. Значит, убил непредумышленно. Успею выяснить, не к спеху.

«Уверен, — сказал мне господин Сэки, — это дело не окажется слишком утомительным. Обычное фуккацу…» Похоже, вы правы, Сэки-сан. И знаете, строго между нами: я хорошо понимаю этого разносчика тофу. Я знаком с его мамашей всего ничего, но мне уже самому хочется её удавить.

— Соседи подтвердят, что вы — это вы?

— Соседи? А чего ж им не подтвердить? Я про них всё помню, всё до последней гадости! Как начну говорить — не остановят. Пусть только попробуют отрицать, я им всё выложу, каждый грешок на ладошку…

Она (он?) тарахтит без устали, оправдывая имя[4]. Я не слушаю. Ладно, пусть будет он — к чему всё время дёргаться, путать женское и мужское? После выдачи грамоты о фуккацу старая Котонэ с Малого спуска окончательно превратится в Мэмору. Мать станет сыном, обретёт все необходимые права на дом, имущество, жену Мэмору, наконец, если разносчик женат. Мне неприятно думать про это — очень уж история напоминает мою собственную, когда после похорон бабушки мой отец стал сперва бабушкой, а затем, согласно грамоте, вновь отцом, мужем моей матери.

Моя любимая бабушка и эта вредная старуха? Ничего общего!

Дознание превращается в пустую формальность. Если бы не ядовитая заноза в сердце — вообще чепуха.

Желая отвлечься от дурных мыслей, я поворачиваюсь к Широно. Новый слуга устроился в углу моего крошечного кабинетика, на полу, подстелив жёсткую циновку. Придвинул к себе низенький столик, разложил письменные принадлежности, стопку листов бумаги и усердно работает кистью: записывает мою беседу с перерожденкой. Тушечницу с уже разведённой тушью он притащил от секретаря Окады, решив не тратить время на приготовление туши самостоятельно. Смотри-ка! Не к писцам побежал, к секретарю. Чудо из чудес! Раньше я ни на миг не усомнился бы, что наш секретарь скорее даст отрубить себе правую руку, нежели поделится с кем-нибудь своей драгоценной тушью. Похоже, Барудзироку Широно (фамилия! у каонай! с ума сойти…) пользуется в управе определённым уважением.

Для безликого — немыслимое дело!

Ну да, пять лет при дознавателе Абэ. Будем честными, у Широно служебного опыта побольше моего. Если же учесть, какими делами занимался господин Абэ — и какими теперь занимается Торюмон Рэйден, весь такой красивый, с новой, купленной за казённый счёт одеждой — опыт Широно мне очень даже пригодится. Главное, не вспоминать Мигеру, не сравнивать его с Мигеру, не хотеть со всей силой безнадёжной, мучительной страсти, чтобы он превратился в Мигеру…

Я знаю, что бывает, когда человека охватывает страсть, способная вытеснить все остальные чувства. Полагаю, Широно, ты тоже это знаешь. Как ты и уместился-то за этим столиком? С твоим ростом, телосложением? Записи можно не проверять — вряд ли я найду там хоть что-то, к чему можно прицепиться, попенять тебе за нерадивость, скверный почерк или отсутствие должного усердия. Я постараюсь к тебе привыкнуть, Барудзироку Широно. Очень постараюсь.

Но извини, обещать не могу. Вот и сейчас: вспомнил, как Мигеру скрипел гусиным пером, выводя заморские каракули, и сердце защемило. Чему там должно быть подобно сердце самурая? Сухому дереву? Стылому пеплу?

Плохой из меня самурай.

— …делаете из тонких ломтиков тофу мешочки, обжариваете в масле. Будьте осторожны, они крошатся. Вáрите мешочки в разбавленном соевом соусе и сладком рисовом вине. День храните в доме, три дня на холоде. Пусть впитают аромат…

— Мешочки?

Заявитель что-то бормочет. Масло, рисовое вино. Я не слушаю. Или слушаю? Хочется есть, очень хочется есть. Живот прилип к спине, кричит: наполни! Не глядя, я хватаю оставленный про запас колобок. Бамбуковый лист летит на пол, но мне не до того. Отламываю сразу половину колобка, запихиваю в рот. Жую, глотаю, рискуя подавиться. Давлюсь, кашляю.

Это, наверное, после саке. Выпил лишнего, на еду потянуло.

Надо поделиться с Широно. Ох, как трудно себя заставить! Колобок — ничтожная порция. Тут и одному мало! Зря я отдал Мэмору второй. Преодолевая желание проглотить весь остаток целиком, я отламываю от него совсем немножко, чтобы обмануть самого себя, сую в рот, а остальное протягиваю слуге. Он берёт свободной рукой, благодарит. Я его не слышу. Что же я слышу?

— …вáрите мешочки во второй раз. Затем варите рис, — мелкий старушечий шёпоток лезет в уши, тычется цепким кулачком. — Приправляете уксусом, солью и лекарством от болезни лёгких[5]. Можете добавить моркови…

Как же хочется есть!

— …имбиря, маринованного в сливовом уксусе, и варёного корня лотоса. Набиваете рисом мешочки, посвящаете их божественной лисе Инари…

— Мне записывать рецепт, господин?

Гулкий бас Широно раскатом грома встряхивает кабинет. Вышибает чужие кулачки из ушей, заставляет тело содрогнуться. В низу живота откликается эхо, растворяет в себе чувство голода. Да что я, в самом деле?

— Какой ещё рецепт? Ничего не записывай, здесь не поварская. Мэмору с Малого спуска, или Котонэ, если угодно — хватит нести околесицу! Всё, что требуется, я услышал. Всё, что необходимо, записал мой слуга. Сейчас мы отправимся в твоё жилище для дальнейшего дознания. Ты меня понял?

— Поняла я, как не понять, — разносчик втягивает голову в плечи. — Чего тут понимать? Вы только не деритесь, я вас боюсь. У вас третьего колобка нет, а? Хоть крошку бы…

Ну да, Мэмору, ты всё ещё считаешь себя женщиной. К такому долго привыкаешь.

— Мне тебя до праздника Обон[6] ждать?!

— Уже иду!

— Шевелись!

— Бегу, спешу! Вот только пирожок куплю…

Мы останавливались в который раз. Мэмору не мог пропустить ни одного уличного торговца. Прикончив пирожок, он, яростно торгуясь, купил брусок твёрдого «хлопкового» тофу, какой добавляют в тушёные овощи, и стал пожирать его прямо на ходу. Чавкал, давился, с жадностью глотал — и при этом умудрялся бурчать: кисловат, мол, и кусок мелковат, и где этот прохвост видел такие цены?!

Смотреть на чавкающего перерожденца было неприятно. Я старательно глазел по сторонам, пропуская мимо ушей ворчливое бормотание Мэмору. Земля пáрила под солнцем, не до конца просохнув после недавнего дождя. Влажный и тёплый воздух был напоен ароматом глициний. Их соцветия клочьями вечерних сумерек свешивались через невысокие ограды. На смену глициниям, чьё время уходило, спешили пушистые шары расцветающих гортензий: белые, розовые, небесно-голубые.

Само сложилось:

И что вы думаете? Зловредная память, хихикая старушечьим голоском перерожденки, немедля подсунула мне стихи Басё. Посвящённые — ну да, разумеется! — глициниям и гортензиям. Вот уж воистину: «Без слов — цветок»! Молчи, Торюмон Рэйден, не лезь к великим со своими поэтическими потугами! Глядишь, за цветок сойдёшь.

Хоть за какой-нибудь.

Никогда не записываю свои стихи. И никому их не читаю, только вам.

Я оглянулся — проверить, не отстал ли мой новый слуга — и мысленно обругал себя за скудоумие. Куда там — отстал! При его-то росте и журавлиных ногах? Напротив, Широно приходилось сдерживать шаг, чтобы не обогнать своего господина. Он, кстати, очень ловко держался у меня за спиной: привык за годы службы у господина Абэ.

— Болван!

Это я не слуге. Это я Мэмору. Обжора, чтоб он подавился, встал как вкопанный, когда я повернул голову к Широно. Ну, я на него и налетел; в смысле, на Мэмору. Мой подопечный, понимаете ли, вздумал купить полдюжины шариков онигири[7]…

— Тупая башка!

Мэмору сыпал извинениями, кланялся — и не прекращал отчаянный торг, проклиная жадность торговца и несусветную цену за дрянной товар. Я схватил его за шиворот и поволок дальше.

Миновав квартальные ворота, мы принялись кружить по мешанине улочек и закоулков, кривых и грязных. Здесь торговли съестным не было и Мэмору заметно приуныл. Я уж стал опасаться, что он забыл дорогу — с перерожденцами такое случается — но нет, он встрепенулся и припустил вперёд с такой резвостью, что я едва за ним поспевал.

Вот Широно, наверное, было в самый раз.

— Мисо, мисо[8]… — бормотал Мэмору себе под нос. — Чую, пахнет!..

— Подайте, добрый господин!

Нищие обретаются на базарах или рядом с лавками — там подают лучше. Ну, ещё возле храмов. Этой глупой женщине — разлохмаченному кому пёстрого тряпья — вздумалось промышлять в здешней глухомани, где половина жителей вряд ли богаче её. На что и рассчитывала? На то, что сюда забредёт богатенький и добросердечный самурай? И ведь забрёл же!

— Явите милосердие!

Отлепившись от забора, цветастое недоразумение сунулось мне под ноги, протягивая деревянную миску для подаяний. На её беду, я пытался не отстать от Мэмору и двигался едва ли не бегом. Нищенка промахнулась, подкатившись прямо под длиннющие ноги Широно.

Невиданное дело: просить подаяния у каонай!

Слуга отшатнулся, боясь наступить на дуру, и споткнулся на камнях. Деревянная подставка-перекладина на правой сандалии громко хрустнула и сломалась. Широно покачнулся — и долгий-предолгий миг я был уверен, что он сейчас упадёт. Даже мысленно продолжил начавшееся движение, воочию представив: вот Широно заваливается набок, влетает плечом в забор, некрашеный и занозистый даже на вид; от удара с него слетает служебная маска карпа, безобразная серая личина каонай выставляется на всеобщее обозрение…

Он не упал. Чудом удержался на ногах, вернее, на левой ноге, исполнив замысловатый танец — серию прыжков по колдобинам. Замер, застыл, высоко вздёрнув колено правой ноги.

Как есть журавль!

— Простите, добрый господин, простите! Не гневайтесь!

Прощения нищенка просила у меня. При этом она уставилась на Широно, не в силах оторвать от него взгляда. Ну да, безликий слуга дознавателя скачет на одной ножке — такое не каждый день увидишь!

— Прошу простить мою неуклюжесть…

На нищенку Широно не глядел. По-прежнему стоя журавлём на болоте, этот подлец ухитрился поклониться мне со всем подобающим почтением, не теряя, впрочем, собственного достоинства.

— Неуклюжесть? Скорее я должен восхититься твоей ловкостью.

— Вы мне льстите, господин. Извините за задержку, я готов следовать за вами.

И он сбросил с ног обе сандалии — целую и сломанную — без колебаний встав в грязь, как был, в белых носках.

Ничего, потом выстирает.

Я кивнул ему и ринулся за Мэмору, который — вот ведь гад! — и не подумал нас подождать. Клянусь, я едва не потерял его в здешнем лабиринте, а когда наконец догнал, перерожденец расплылся в ухмылке:

— Пришли! Мы пришли!

Проворно нырнув в незапертую калитку, он поспешил к дому — надо полагать, своему, — нимало не интересуясь, следует ли за ним господин дознаватель.

— Мисо! — донеслось уже из дома. — Супчик!

Во дворе моё внимание первым делом привлекли шесты. Крепкие бамбуковые шесты длиной в полтора человеческих роста были составлены под тростниковым навесом у колодца, сложенного из плоских камней. С такими шестами мы, бывало, упражнялись в додзё сенсея Ясухиро. Неужто Мэмору тоже посещает додзё?

Позор! Торюмон Рэйден, ты совсем рехнулся?

Что-то я сегодня плохо соображаю. Саке перебрал, что ли? Мэмору — уличный разносчик, он на шесте корзины с товаром таскает. Вон, кстати, и корзины — под вторым навесом вдоль забора. Ни дать ни взять, гнёзда исполинских птиц. В каждую взрослый мужчина забраться может; а если сложится в три погибели, его и видно не будет.

Из-под крышки колодца повалил густой белый дым. От неожиданности я отступил на шаг, потянул носом. Запах показался знакомым. Ну точно! Это не колодец, а коптильня для тофу. Вот вам и первый день после испытательного срока! Что ни мысль — всё мимо.

Соберись, тряпка!

Судя по ароматам, долетавшим из фальшивого «колодца», там коптился жареный творог с чесноком и пряными травами. Рот наполнился слюной, в животе взвыли гулящие коты. Надо было и самому купить пирожков! Сейчас я отлично понимал Мэмору, спешившего перекусить при всяком удобном — а хоть и неудобном! — случае, даже рискуя навлечь на себя гнев должностного лица.

Небось, за обе щеки суп наворачивает, перерожденец! Хоть бы из приличия угостил, что ли? О чём я думаю?! Я пришёл сюда проводить дознание, а не брюхо набивать…

Из дома объявилась женщина: серая застиранная одежда из домотканого полотна, соломенные лапти. Волосы хозяйки были наспех сколоты деревянными, больше похожими на занозы шпильками в подобие самой простой причёски. Завидев меня, женщина упала на колени, ткнулась лбом в землю:

— Господин!

После чего, с ещё бóльшим проворством вскочив на ноги, она кинулась к коптильне: проверить, не подгорел ли тофу.

— Торюмон Рэйден! — гаркнул я. — Дознаватель службы Карпа-и-Дракона!

Небось, за три дома слышно было. Пусть слушают, мне ещё свидетели понадобятся. Лучшие свидетели, как известно, соседи: проверено многократно.

Женщина замерла над коптильней. Втянула голову в плечи, словно в ожидании удара. Бережно опустила на место крышку, развернулась ко мне, вновь упала на колени.

— Ты жена Мэмору?

— Да, господин.

— Как тебя зовут?

— Асами, господин.

— Тебе известно, что твой муж сделал заявление о фуккацу?

Пауза. С медлительностью смертельно больного человека Асами подняла голову. Я успел поймать её взгляд, где испуг мешался с растерянностью, после чего хозяйка вновь уставилась в землю.

— Нет, господин.

Ответ был лишним. Я и так понял, что Мэмору не поставил жену (невестку…) в известность о своём решении.

— Я задам тебе вопросы. Потом ты задашь вопросы своему мужу. Тебе ясно?

Ещё один перепуганный взгляд:

— Вопросы? Моему мужу?!

Предложи я ей сжечь храм, и то она поверила бы быстрее.

— Да, Асами, — произнёс я как можно мягче. — Вопросы твоему мужу Мэмору. Он сам пришёл в нашу службу, сам захотел, чтобы мы провели дознание. Не бойся, я подскажу, о чём спрашивать.

— Да, господин. Как скажете, господин.

Она всё равно боялась. Тут я ничего не мог поделать.

— Твой муж сейчас в доме?

Я прекрасно знал, где находится Мэмору. Я просто надеялся, что безобидный вопрос успокоит женщину.

— Да, господин. Он ест.

Уже лучше. Хоть пару слов от себя добавила.

— Пусть ест, это ничего. И пусть никуда не уходит. Ты тоже будь здесь. Занимайся домашними делами, как обычно. А я схожу за свидетелями — и приступим. Ваши соседи хорошо знают Мэмору?

— Да, господин.

— Они знали его мать?

— Мать Мэмору? Она умерла, господин!

— Мне известно, что она умерла. Ваши соседи хорошо её знали?

Пауза. Растерянность. Сомнение. Мне не требовалось видеть лица Асами, чтобы всё это уловить.

— Не знаю, господин. Наверное, господин.

— Продолжай, не бойся.

— Эйта её хорошо знал. Мы у него тофу на продажу берём.

Не дожидаясь следующего, вполне очевидного вопроса, Асами указала рукой в сторону соседнего дома. Ну, уже что-то. Для начала хватит.

— Жди меня. Оба ждите: ты и твой муж. Я вернусь со свидетелями.

— Заявление о фуккацу? Свидетелем? А что, могу и свидетелем!

Эйта — румяный старичок-колобок — был живым воплощение бога Дарумы, подателя счастья и радости. Обнажён по пояс, являя взорам внушительный живот, Эйта степенно оглаживал то своё впечатляющее вместилище счастья, то седенькую бородку. Когда он радостно улыбался, а он это делал постоянно, от глаз разбегались весёлые лучики морщинок. При этом Эйта не забывал помешивать кашицу из перетёртых соевых бобов — варево бродило в огромном котле, под которым едва теплился огонь очага.

— Сейчас, оденусь только…

И завопил во всё горло:

— Айна! Айна! Иди сюда, пригляди за котлом.

Кисловатый запах, что шёл от котла с будущим тофу, был не слишком аппетитным. Тем не менее, голод мой разгорелся с новой силой. Что за напасть такая сегодня?! Отвернувшись, я сглотнул наполнившую рот слюну. Из дома вприпрыжку выбежала совсем ещё юная девушка в нарядном кимоно цвета весенней листвы. Дочь? Вряд ли. Внучка, не иначе. Зарделась, увидев меня, низко поклонилась — и, с привычной ловкостью подвязав рукава, сменила деда у котла. Плоской деревянной мешалкой она орудовала не хуже Эйта, при этом успевая коситься на меня и улыбаться украдкой.

Вот ведь! Настоящий дом радости. Сам не заметил, как настроение поднялось. С немалым трудом я стёр с губ ответную улыбку. Я при исполнении! Некогда нам девчонкам глазки строить.

— Как оденетесь, идите во двор Мэмору. Ждите там.

Пока Асами бегала в дом за циновками и подушкой (циновки — всем присутствующим, подушка — лично господину дознавателю), пока расстилала циновки во дворе, то и дело прерываясь на досмотр коптильни — не пригорает ли тофу… Подготовка к началу дознания затягивалась, ускорить её вряд ли было возможно, и я от нечего делать бродил по двору — сколько там того двора? — а позже свернул за дом. Узкий проход между забором и западной стеной жилища вывел меня в скромный сад. Три абрикоса, одна сакура — и буйные заросли бурьяна, где с лёгкостью укрылась бы небольшая армия хитоцумэ-кодзо: одноглазых мальчишек-призраков, тех ещё пакостников, если верить рассказчикам страшных историй.

Бурьян шевельнулся.

— Кушай, — произнёс детский голос. — Ну кушай же!

Кажется, в этом доме все помешались на еде.

Я сунулся в бурьян и обнаружил мальчика лет пяти. Нет, не призрак: оба глаза на месте, просто красные, заплаканные. Малец был голым по пояс, в широченных штанах цвета мокрой земли. Ну да, сосед Мэмору тоже встретил меня с обнажённым торсом. Принято у них так в квартале, что ли? Увы, комплекцией ребёнок ничуть не напоминал жизнерадостного толстяка — даже в миниатюре. Рёбра сквозь кожу пересчитать можно.

— Кушай, бабушка!

Грубо вырезанная кукла — деревяшка с паклей вместо волос — была наряжена в жалкое подобие женского кимоно. В дырку, изображавшую широко разверстый рот куклы, мальчик совал какие-то крошки. Крошки вываливались, падали в густую траву, терялись в ней. Но мальчик был настойчив:

— Кушай, бабушка! Пожалуйста!

— Не хочет? — посочувствовал я.

— Не хочет, — кивнул малец с убийственной серьёзностью.

Поднял на меня взгляд:

— Вы кто?

— Торюмон Рэйден. А ты?

— А я Арэта. Вы к папе в гости пришли?

— Ты сын Мэмору?

— Ага. И мамин.

— Да, я пришёл к твоему отцу. Но не в гости, а по делу.

— У меня тоже дело есть! — вздохнул Арэта. — Я бабушку кормлю. Только вы папе не говорите, хорошо?

— Почему? Разве ты делаешь что-то плохое?

— Папа заругается.

— Думаешь?

— Ага. Стукнуть может. Больно!

По спине пробежали зябкие мурашки, словно из гущи бурьяна вдруг пахнуло холодом. Такой себе привет из недавнего прошлого.

— Это твоя бабушка? — я указал на куклу.

Мальчишка опять кивнул:

— Да. Я её сам сделал.

В памяти хищной рыбкой всплыла кукла-талисман Каори, моей приёмной сестры. История с неукротимым духом её брата Иоши, самонадеянным монахом-двоедушцем… С тех пор я на любую куклу поглядывал с подозрением. Кажется, я знаю, почему разносчику Мэмору не нравится безобидное занятие сына. Мне оно тоже не нравится. Папа заругается, может стукнуть? На месте папы я бы пресекал такие штучки в самом начале.

Что за чушь в голову лезет?! Отец Арэты и есть сейчас бабушка Арэты. Если не врёт, конечно. Её дух — в его теле, а не в этой дурацкой деревяшке. В руках у мальца — обычная кукла, это не опасная сарубобо. О да, в результате двух последних дел я стал истинным знатоком талисманов.

А насчёт того, врёт Мэмору или не врёт — при дознании выясним.

— Хорошо, я не скажу твоему отцу. Но, боюсь, бабушка не станет есть. Ты ведь знаешь, что она умерла?

Зря я так. Если мальчишке неизвестно о смерти бабушки, ему следовало бы услышать это от родных, а не от чужого самурая.

— Угу, — по-взрослому кивнул Арэта. — Знаю. Она и сейчас не ест, и раньше не ела. Холодная лежала. Есть не хочет, не может. Я ей: «Кушай, бабушка!» А она молчит. Не кушает. И сейчас тоже. Жалко. Голодная…

Он склонился над куклой:

— Кушай, бабушка. Пожалуйста!

Знал, выходит. Каори тоже долго не верила в смерть брата, услужливо подсказала память. Девочка была отчасти права, и Арэта тоже в чём-то прав: его бабушка умерла, но для внука она жива. Если так, почему бы не предложить ей еды? В конце концов, все мы во время праздника Обон угощаем духов предков, явившихся к семейному алтарю.

Всё, пора за дело!

Я тихо попятился из зарослей. Думаю, Арэта не заметил моего ухода, всецело занят попытками накормить упрямую бабушку.

Бабушка во плоти (пусть и в чужой) объявилась во дворе, лишь когда я рявкнул на всю улицу:

— Мэмору, бездельник! А ну быстро сюда!

И добавил с нескрываемой злостью:

— Мне тебя до ночи дожидаться?!

Разносчик возник в дверях, что-то дожёвывая на ходу. Я нахмурился так, что мне и небесный покровитель-громовик позавидовал бы.

— Прошу прощения! — обжора сыпал поклонами. — Я уже туточки!

Я указал Мэмору на циновку. Все заняли свои места — и тут сбоку, на краю поля зрения, что-то шевельнулось. Не что-то, а кто-то. Широно! Совсем про него забыл. Похоже, слуга так и простоял всё время у забора без движения, прикинувшись деревом. Судя по тому, как ахнула Асами, она тоже заметила верзилу только сейчас. Понятное дело, циновку для этого длинномерного невидимки никто не принёс.

Непорядок! Какой ни есть, а Широно мой слуга. Ему сидеть на голой земле — господина позорить. Жестом я отправил Асами в дом за циновкой. Дождавшись хозяйки, каонай со всеми удобствами расположился подле меня, но так, чтобы не слишком мозолить людям глаза. Это у него получалось лучше лучшего, хоть в клан ниндзя записывай.

Когда Широно извлёк из сумки письменные принадлежности, я наконец смог приступить к дознанию.

— Итак, заявитель Мэмору, разносчик тофу…

— Котонэ! Котонэ я, мать этого…

— Заявитель! Не сметь перебивать дознавателя!

— Прощения просим…

— Итак, заявитель Мэмору, разносчик тофу с Малого спуска. Ты утверждаешь, что произошло фуккацу, и ты — Котонэ, мать Мэмору, в его теле?

— Да! Да! Так и есть! Вот же подлец…

Кисть слуги порхала над листом рисовой бумаги. О протоколе можно не беспокоиться.

— Сейчас я буду задавать вопросы заявителю. Потом вопросы зададут свидетели. Внимательно слушайте ответы! Если кто-то из присутствующих сочтёт, что ответ не соответствует истине, он должен об этом заявить вслух. Всем ясно?

Я обвёл взглядом присутствующих. Каждый из свидетелей поспешил ответить поклоном. Кроме Эйта и Асами, присутствовал ещё один сосед, горшечник Сэберо. Долговязый, нескладный, усы уныло обвисли; и тело, и лицо Сэберо состояли из углов, торчащих невпопад. Кто угодно предположил бы, что и горшки из его рук выходят кособокие. Нет, горшки радовали глаз приятной округлостью: видел я товар у него во дворе, когда звал Сэберо в свидетели.

Говорят, красивые цветы хороших плодов не приносят. Горшечник служил живым подтверждением того, что у некрасивых цветов с плодами, напротив, всё в порядке.

— Ты утверждаешь, — обратился я к хозяину дома, — что твой сын Мэмору тебя убил?

— Убил, мерзавец! Как есть убил!

— Каким способом?

— Утопил, чтоб ему в аду скорпионов в кишки напихали!

— Он сделал это намеренно?

— Ась? Это как?

— Он нарочно тебя утопил или случайно?

— Нарочно, гадюка! Давно избавиться от старухи хотел! Лишний рот, пользы никакой… Это про родную-то мать! Эх, сейчас бы пожевать чего…

Мой желудок откликнулся неподобающим бурчанием.

— Итак, ты утверждаешь, что твой сын утопил тебя, понимая, что делает? Зная о последствиях? О фуккацу? И всё равно утопил?

Глазки Мэмору забегали. Вряд ли сын старухи был безумцем, забывшим о фуккацу. С другой стороны, утопил же он мать, раз дух старухи сидит в его теле? Наличие намерения не столь уж важно: факта перерождения это не меняет. И всё же этот момент стоит прояснить.

— Что скажешь, Мэмору? Или, если угодно, Котонэ?

Мать без сомнения зла на сына-убийцу. Когда злость застит разум, случайность легко принять за преступный умысел.

— Про фуккацу всем известно, ваша правда, — перерожденец тяжко вздохнул. — Позвал меня этот негодяй на берег реки. Облаками, значит, любоваться. Мы любуемся, а он и саке с собой прихватил. Всё мне подливает, щедрый какой! Матушка да матушка, да любимая… Я и захмелела. Он меня подводит к берегу, где самая круча: погляди-ка, мол, какие на том берегу ивы распрекрасные! И назад, назад пятится! А меня уж ноги не держат. Смекнула я, что он замыслил, уцепилась за него, чтоб не упасть. А он с перепугу меня оттолкнул. Ну, я с кручи в воду… А есть у кого-нибудь пирожочек? Да хоть лопух варёный, а?

— Выходит, твой сын столкнул тебя в воду случайно?

— Вроде как случайно. А всё одно нарочно! Он моей смерти хотел!

Что ж, похоже на правду.

— Кто-нибудь это видел?

— Что?

— Как вы пили саке, как сын повёл тебя к берегу? Как толкнул?

— Не было там ни души! Только я и этот…

Ну да, кто ж такое при свидетелях проделывает?

— Где это произошло?

— Говорю же, на нашей речке. Рядом тут, иначе б не дошла. Там ива приметная, кривая. Валун на собачью башку похож. Как раз между ними, ивой и валуном, этот подлец — лучше б и не рожала его!..

— Достаточно. Я понял. У тебя имеются родственники?

— Родственники? Да откуда у меня родственники? Старая я, родители померли — уж и забыла, когда. Сестра была, брат… Тоже померли. Одна я на всём белом свете!

Мэмору пригорюнился, по-старушечьи подпёр сухим кулачком щёку:

— Сынок-убивец? Так он, небось, в аду уже. В аду же, верно? Жена его? Тоже мне родственница! Она ему жена, а не мне. Внучок разве что, Арэта? Больше и нет никого…

Я оглядел собравшихся. Все молчали.

— Верно ли говорит заявитель? У кого-нибудь есть, что возразить?

Асами втянула голову в плечи, уставилась в землю перед собой. Соседи пожали плечами: про невестку и внука верно сказано, а об остальном нам-то откуда знать?

Формальности, да. Пустые формальности.

А для меня — пытка.

Мэмору, злополучный перерожденец, ты совсем не похож на моего отца — отец бы оскорбился, вздумай я вас сравнить. Да я скорее отрезал бы себе язык, чем произнёс такое вслух! Асами ничуть не напоминает мою матушку, как и я — малыша Арэту. В пять лет я уж точно не сидел за домом в бурьянах и не кормил крошками деревянную куклу. Но как ни гони прочь возмутительные мысли, они всё равно лезут в голову. Ломятся грабителями, входят незваными гостями. Считай, три года прошло, всё должно было забыться — и вот нá тебе…

Отец — не отец, а бабушка. Да, мой отец не знал, что даёт матери яд вместо лекарства, но для фуккацу это не имеет значения. И то, что я сейчас сижу на месте Сэки Осаму и сам веду дознание, ничего не значит для моей упрямой памяти. Или наоборот, только это и имеет значение?

Неудивительно, что с губ моих сорвался тот, давний вопрос господина Сэки:

— Твоё любимое блюдо?

— Ась? Чего?

— Что ты больше всего любишь есть?

— Есть? — лицо Мэмору расплылось в мечтательной улыбке. — Жевать, глотать? Всё люблю! Всё! Любимое блюдо? Любое, что ни дайте, всё съем! Вот бы и сейчас перекусить, а? Чем найдётся, а?

Соседи и жена разносчика дружно закивали: мол, чистая правда. Всё любит. Всё ест. Я уже ясно видел: разносчик не врёт, в теле Мэмору — дух его матери. Можно спокойно выписывать грамоту о перерождении. Но протокол есть протокол, дознание следует довести до конца.

— Я предоставляю слово свидетелям…

— Рэйден! Рэйден вернулся!

Каори с разбегу повисла на мне:

— Какой красивый!

Я закружил девчонку, слушая её счастливый визг — и ворчание матушки, всемерно поддержанное О-Сузу, нашей старой служанкой. Юные девушки так себя не ведут, со знанием дела утверждали опытные дамы. Юным девушкам приличествует скромность, потупленный взор и усердие в домашних делах. И что самое прискорбное: некому как следует наказать юных невоспитанных девушек за их развязность, достойную осуждения. А всё почему? Всё потому, что мужчины в доме бессовестно потакают буйным девицам в их непростительных забавах, а женщины в доме слишком добросердечны для наказаний, и значит, тоже в общем-то потакают…

При этом О-Сузу не забывала чистить и потрошить угрей, купленных у рыбаков прямо на пристани, а матушка готовила к рыбе сладкий соус. В корзинке перед ней ждали своего часа древесные грибы, водоросли и мисочка со стружкой тунца.

— Какой красивый!

Я и впрямь был красивый. Чего зря скромничать?

Покинув жилище разносчика Мэмору, я отправил Широно в управу, велев ему вкратце пересказать суть дела секретарю Окаде и просить секретаря подготовить для меня — точнее, для Мэмору — грамоту о перерождении. Все спорные или неизвестные секретарю сведения в грамоте пусть оставляет в виде пустых мест, я завтра утром всё заполню. Широно умчался, наконец-то не сдерживая свой журавлиный шаг, а я, мучимый голодом, направился перекусить в лапшичную дядюшки Ючи, где и встретил старого знакомца — полицейского Хизэши.

Да-да, того самого, который зимой из рядового досина возвысился до звания ёрики, после чего оказал мне услугу, согласившись приглядывать за одним не в меру ретивым лавочником, любителем собачьих боев. Услуга эта изрядно обогатила Хизэши, превратившись в регулярный, а главное, не известный начальству источник дохода — прознай о лавочнике в управе городской полиции, и Хизэши пришлось бы делиться. Так что я мог не считать себя в долгу у приятеля — мы были квиты.

«Братья! — завопил Хизэши. — Мы теперь с тобой братья!»

Я начал лихорадочно прикидывать, с чего это вдруг Хизэши записал меня в братья, но он сам прояснил ситуацию. Каким-то чудом — полицейские все чудотворцы в смысле сплетен — Хизэши разузнал, что меня сегодня публично поздравляли во дворе нашей управы и даже (пресветлый Будда!) пили саке за казённый счёт. С чем меня поздравляли, он не знал, но справедливо решил, что с повышением. Суть повышения также осталась для Хизэши тайной, только он и не стремился вызнать всю подноготную. Его повысили зимой, меня повысили на пороге лета — братья, кто ещё, если не братья!

Он, понятное дело, старший, я младший.

Как младший, я заплатил за выпивку. Потом заплатил ещё раз. Потом Хизэши взял добавку, как старший. Потом нас угостили за счёт заведения. Дальше гуляла вся публика, какая только собралась в лапшичной, а дядюшка Ючи не брал платы за каждую третью чашку лапши и каждую пятую бутылочку саке. Потом Хизэши увидел мою новую одежду, подаренную преемнику господина Абэ от лица службы — я забрал её у Широно, прежде чем отправить слугу в управу, потому что из лапшичной собирался идти домой.

Я и опомниться не успел, как меня раздели и сразу одели, но уже в дарёное.

«Какой красивый! — горланил Хизэши, предвосхищая мою встречу с приёмной сестрой. — Да ты просто бог Идзанаги! Как чудесно, я встретил прелестного юношу!»[9]

И гуляки вторили ему:

«Хорош! Давайте женим красавца! Зовите певичек…»

Тут я и удрал. Певичек всё равно позвали, только я уже этого не видел. В голове играли флейты и стучали барабаны, но я всё-таки сообразил, что старую одежду надо прихватить с собой. Никуда бы она не делась, хозяин лапшичной прислал бы одежду завтра ко мне домой с мальчишкой-посыльным, но я хорошо представлял, во что превратится наряд, случайно сброшенный на пол кем-то из забулдыг, после явления весёлых девиц и бурного восторга собравшихся.

Увидь это тряпьё моя матушка — попрёков не оберёшься!

— Хидео-сан ещё не вернулся?

Сняв с себя Каори, недовольную завершением потехи, я повернулся к матери. Та только руками развела: сам, мол, видишь! В последнее время образ жизни отца резко изменился: он теперь не проводил ночи в патруле, зато уходил на службу рано и засиживался допоздна.

Да, засиживался. А что, я ещё об этом не рассказывал?

Не только мы с Хидэши получили повышение. Отец был третьим в нашей компании, хотя назвать его братом я бы не рискнул. Мне и без того хватало нашего сложного родства. Господин Хасимото, начальник городской стражи, не ограничился благодарностью, объявленной старшине Хидео в моём присутствии. Уж не знаю, что больше повлияло на решение господина Хасимото: благодарность, высказанная вслух, или общие заслуги моего отца? Так или иначе, месяц назад он вызвал старшину к себе в кабинет и объявил, что у него — у начальника, в смысле — освободилась должность третьего младшего помощника. И господин Хасимото никого не хочет видеть на этой должности, кроме как Торюмона Хидео, самурая опытного, сурового к подчинённым, знающего всю кухню (он так и сказал: кухню!) охраны порядка не понаслышке.

Отец пал ниц и возблагодарил.

Новые обязанности требовали от отца личного присутствия в управе. Он уже не мерял шагами тёмные улицы в компании сослуживцев, а сидел в отдельном помещении, деля его с двумя другими помощниками начальника стражи. Сидел и, что называется, марал бумагу. Закрывал старые, утратившие смысл маршруты караулов и прокладывал новые; рассчитывал время, достаточное для патрулирования тщательного, с вниманием к мелочам, а не такого, когда стражники последнюю треть дороги бегут сломя голову, волоча за собой на верёвке задержанного пьяницу, потому что не успевают завершить свой дозор к положенному часу. Менял состав караулов, следя, чтобы новичок попадал в общество людей опытных, а двое забияк, готовых в любой момент помериться силами, не шлялись переулками бок о бок, ища малейший повод опозорить звание стражника.

Помощники господина Хасимото, как мне передали сведущие люди, сперва опасались отца, полагая, что он возжелает подсидеть одного из них и двинуться дальше по служебной лестнице. Но вскоре стало ясно, что хмурый и неразговорчивый Хидео к карьере не стремится, интриг не плетёт, зато работу свою делает лучше лучшего. Заодно он делал и треть работы сослуживцев, позволяя им сбегáть домой раньше срока, к заждавшимся жёнам, или в весёлый квартал к «цветам сливы».

Падать ниц помощники не стали, но тоже возрадовались.

Если кто здесь и был недоволен, так разве что мой отец. Привыкнув к ночному образу жизни, он с трудом перешёл на дневной. Кроме того, сидячая работа претила его характеру. И под страхом смерти он не признался бы в том, что с большей радостью прочёсывал бы в кромешной тьме квартал за кварталом, охраняя покой горожан, нежели помогал бы это делать другим стражникам, сам оставаясь в управе. Отказаться от повышения он не мог, поэтому стал мрачней обычного, а на кисть с тушечницей смотрел, как на заклятых врагов.

О, вспомнил! Ещё недовольство изъявляли стражники караула, ранее возглавляемого моим отцом. Даже то, что старшиной стал Нисимура Керо, а не кто-то посторонний, назначенный сверху, не примирило караул с потерей. Впрочем, мнением стражников в управе не интересовались, а их сетования, которые я слышал, когда они забегали к нам повидаться с отцом и выпить чашечку-другую, не выходили за пределы нашего дома.

Раньше обычного отец теперь покидал управу лишь в тех случаях, когда шёл в додзё сенсея Ясухиро — обучать молодых самураев владению плетями, палкой и боевым ухватом. Сенсей и начальник стражи наконец-то восстановили добрые отношения в полной мере, и господин Хасимото выписал отцу разрешительную грамоту. В такие дни отец возвращался домой даже позже, чем со службы. Посещая додзё, я видел, как ученики после занятий донимают его расспросами, которые выходили далеко за пределы секущего удара или двойного перехвата. И мой отец, из которого слова не вытянешь иначе как клещами, рассуждал о высоких жизненных принципах, низменных страстях и благородных устремлениях. В такие мгновения я старался прятаться за чужими спинами — завидев меня, отец вновь становился прежним молчуном.

Не знаю, что в этом мире могло смутить Торюмона Хидео. Но мне, похоже, это удавалось.

— Ладно, — вздохнул я. — Дождёмся возвращения отца.

Это значило, что ужин откладывается. Он и так откладывался — судя по возне женщин с угрями, матушка с О-Сузу не собирались никого кормить, прежде чем глава семьи объявится во дворе. Даже если в доме и есть иная еда, а угри предназначались на завтра — ни мне, ни Каори не достанется и крошки. Хоть я и отменно закусил в лапшичной — и отменно выпил, каюсь! — призрак дневного голода ворочался в животе. Хихикал, бормотал старушечьим голоском, драл по живому острыми коготками…

Гром и молния!

Я-то закусил, перетерплю. Но ведь я теперь не один!

— Широно?

— Я здесь, господин.

Он стоял у забора, как всегда неприметен.

Он ждал распоряжений, а я, словно городской дурачок, пялился на его ноги. На белые носки из плотной ткани, в которых Широно проходил весь день по улицам Акаямы из-за сломавшейся сандалии. Стемнело, но не слишком, и я отчётливо видел: носки белые, по-прежнему белые, хотя по всем правилам к вечеру они должны быть чёрными от грязи.

Этого не могло быть. И тем не менее…

— Я починю, господин. Не надо беспокоиться.

Широно неправильно истолковал мой взгляд. Протянул вперёд сандалии, которые держал в руках, зажав ремешки в кулаке:

— Я починю. Это несложно. Вот, смотрите: уже целая…

Наверное, мой пристальный взгляд смутил его. Широно забеспокоился и, желая как можно быстрее отвлечь от себя внимание нового хозяина, допустил ошибку — сделал то, чего делать не следовало бы. Он хлопнул ладонью по той сандалии, которая утром сломалась на улице. От этого удара опорный брусочек не мог встать на место, не мог закрепиться, как родной, будто и вовсе не ломался — и тем не менее встал и закрепился, как сустав под ловкими действиями костоправа.

— Видите, господин?

— Да, — ошалело пробормотал я.

За свою жизнь я сносил много разных гэта. Из ивы и липы, с широкими и узкими «зубами», как назывались опорные брусочки; с ремешками из кожи и ткани; на низкой подошве для хорошей погоды и на высокой для дождей. Ходил и в таких, что стоит перенести вес на носок — и сразу «клюёшь» вперёд, проклиная всё на свете. Но сандалии, подобные тем, что носил Широно, я не надел бы под страхом самого ужасного наказания, потому что сломал бы себе шею, не сделав и десяти шагов.

Иппонба-гэта — их деревянная подошва опиралась на один-единственный, чудовищно высокий «зуб». В иппонба-гэта, случалось, расхаживали по сцене особо ловкие актёры, восхищая публику своей изысканной походкой — или записные щёголи Акаямы, согласные лучше остаться калекой на всю жизнь, чем испачкаться в грязи.

— Ты в этом ходишь? — выдохнул я.

— Хожу, господин.

— Всегда?

— Всегда, господин.

— Завтра же куплю тебе нормальную обувь. В твоих только хурму с веток доставать.

— Не делайте этого, господин.

— Почему? Мне не жалко денег.

— В другой обуви я не могу ходить, господин. В другой обуви я спотыкаюсь.

Он спотыкается. В другой обуви, значит, спотыкается, а в этой порхает как птичка. И грязь к носкам не липнет. И «зуб» встаёт на место от лёгкого хлопка. Если остатки саке ещё бродили у меня в голове, то сейчас весь хмель выветрился без остатка.

— Сними маску, — велел я.

— Не надо, господин.

— Почему?

— Это лишнее.

— Ты у меня не первый слуга. Думаешь, в моём доме не видели безликих? Снимай, ты не можешь всё время ходить в маске. Тебе надо есть, спать…

— Позвольте мне остаться в маске, господин.

— Снимай! — рявкнул я, теряя терпение. — Немедленно!

Он подчинился.

Во дворе воцарилось потрясённое молчание. Первой его нарушила неугомонная Каори.

— Какой! — взвизгнула девчонка, не в силах сдержать восторг. — Какой красивый!

Безликий? Если я ждал появления омерзительной массы, серой и губчатой, заменяющей каонай утраченные черты лица, я непростительно ошибся. О, у Барудзироку Широно было лицо! У него было лицо, которое следовало прятать под маской карпа с ещё большей тщательностью, чем это делают каонай.

Кожа Широно была ярко-красного цвета. В сумерках она выглядела багровой, как если бы слуга кипел от ярости, не имеющей выхода. Казалось, в любой миг Широно готов сорваться, забыть о приличиях и ударить тебя чем-нибудь по голове. Ощущение усиливалось, едва на тебя падал его бешеный взгляд. Возможно, бешенством тут и не пахло, просто глаза Широно вылезли из орбит так далеко, что их блеск внушал собеседнику безотчётный страх. Страх усугублялся ещё и тем, что из-под губы Широно, даже когда он не открывал рта, торчали кончики клыков, острых и блестящих.

А нос? Всем носам нос! Длиной в ладонь, не меньше, этот нос словно был создан для того, чтобы прятаться от насмешек под длинной рыбьей маской. На свой восхитительный нос Широно мог бы повесить пять, а то и шесть шнурков с монетками — и клянусь, ни один шнурок не соскользнул бы на землю.

Передо мной стоял тэнгу[10], «небесная собака».

Вернув себе самообладание после внезапного потрясения, я отметил, что во внешности моего нового слуги всё-таки больше человеческого, чем это могло бы показаться на первый взгляд. Да и на руках Широно было по пять пальцев, а вовсе не по два, как рассказывали о тэнгу. По улице ему не стоило бы расхаживать без маски, но мне не составило труда довольно быстро привыкнуть к удивительному облику Широно.

— А что? — внезапно, ни к кому не обращаясь, заметила О-Сузу, наша неугомонная служанка. — Очень даже представительный мужчина. Ноги, руки. Ест, наверное, за двоих. И вообще, кто имеет длинный нос, тот имеет длинный…

Крепкий подзатыльник, отвешенный ей матушкой, помешал нам узнать, какими завидными качествами обладают длинноносые мужчины. О-Сузу прикусила язык, всхлипнув от боли и внезапности, а матушка рукой, вернее, только что очищенной морковкой указала на Каори: мы-то, зрелые дамы, всё понимаем, но дитя? Невинное дитя?! Держи рот на замке, дура!

— Ты человек? — на всякий случай спросил я у Широно.

Он выпрямился, расправил плечи:

— Я Широно из деревни Барудзироку! Разумеется, я человек!

Гордость превыше неба звучала в ответе.

— У тебя есть что-то, — продолжал я, не заботясь его гордыней. Сейчас мне было не до того, чтобы щадить самолюбие Широно, кем бы он ни был, — что ты захочешь скрыть от меня! Что-то, что утаишь?

— Ни на земле, ни на небе нет ничего, что природный самурай скрыл бы от своего господина! Долг превыше всего!

Он поник, сгорбился:

— Ну, или слуга от хозяина. Спрашивайте, господин.

— Твои сандалии, носки… Это обувь, одежда — или части твоего существа?

— И то, и другое, господин. Сейчас уже больше обувь. Если всё пойдёт хорошо, правильно, станет просто обувь и одежда. Для этого я и пошёл на службу к господину Абэ.

— Веер?

— Хватит, — приказали от ворот. — Не сейчас. Не при всех.

Во дворе стоял мой отец. Увлечены внешностью Широно, мы проморгали, когда Торюмон Хидэо вернулся домой. Было ясно, что отец устал. Было видно, что уже какое-то время он наблюдает за нами и в первую очередь за Широно, не вмешиваясь. Приблизясь к моему слуге, отец продолжил изучение примечательной внешности Широно. Если гордости слуги сейчас и наносился ущерб, Широно никак этого не выказывал.

— Соседи, — сказал отец, обращаясь к Широно. — Соседи твоего прошлого хозяина. Они видели тебя без маски?

— Нечасто, господин.

— И что они решили?

— Я очень незаметен, господин. В это трудно поверить, но когда я этого хочу, меня словно и нет. Если же соседи всё-таки видели мой нынешний облик…

Нынешний, отметил я. Значит, был и другой.

— Они считали, что это маска. Ещё одна маска, господин, вроде театральной, призванная скрыть отвратительную личину каонай. Если есть карп, почему не быть тэнгу?

Слово «тэнгу» он произнёс с видимым отвращением.

— Это хорошо, — кивнул отец. — Я не хочу сплетен. Пусть никто не говорит об этом за пределами нашего дома. Никто, слышали?

— Жалко, — пискнула Каори. — Такой красивый…

О-Сузу тяжело вздохнула.

— Никто, — повторил отец, словно печать поставил. — Ни единого слова. В остальном… Рэйден-сан, я прошу вас обсуждать ваши служебные дела с вашим новым слугой наедине, без участия семьи. А сейчас пора ужинать. Что, ещё ничего не готово?

Потом, взглядом показал я Широно. Все разговоры — в другой раз.

За ночь бог скуки, если есть такой, успел покрыть небо ровным слоем уныния. Серое, безрадостное, оно простиралось с востока на запад и с севера на юг, сколько хватало глаз. Прикидывалось тучами, только врёшь, не обманешь! Какие это тучи? Ни тебе грозовой черноты, ни сизых туш дождевых облаков. Под тяжестью уныния небеса явственно просели, давили на голову.

Помню, Мигеру как-то говорил, что в тех краях, где он родился и вырос, уныние считается смертным грехом. Я не понял, что значит смертный грех, но промолчал, только кивнул. Сейчас, глядя в небо, начинаю понимать. Смертный, какой ещё?

Разве это жизнь?

Не успел я выйти за ворота, как зарядил дождь, мелкий и нудный. Мы надолго, шептали капли, барабаня по земле; хорошо, если до конца дня. Пришлось вернуться за зонтом. Зонт у меня новенький, красивый, из чёрной промасленной бумаги с алым кругом по центру. Не вполне по центру, если честно, но чтобы заметить эту оплошность изготовителя, надо приглядеться.

Я в своё время не заметил, а потом было поздно.

Широно нахлобучил поверх маски соломенную шляпу жутких размеров — вряд ли меньше моего зонта! — и мы поспешили в управу. Сказать по правде, спешил один я, слуга же шагал размеренно, вразвалочку. При этом он не отставал от меня ни на шаг, всё время маяча за плечом как приклеенный. Сандалию он действительно починил — и я старался не оборачиваться лишний раз, чтобы не видеть картину, способную свести с ума: Широно идёт по мокрому булыжнику в своих головоломных гэта на единственной подпорке.

Какая вопиющая непочтительность! Господин, понимаешь, торопится, едва не бежит, а этот журавль вышагивает себе как по любимому болоту!

Журавль?

Я вспомнил лицо, скрытое за служебной маской карпа; лицо, которому лучше было притвориться безликим воплощением позора, нежели открыться людям. Настоящие каонай идут на службу к дознавателям, чтобы вернуть утраченное лицо ценой жизни. Зачем на службу пошёл ты, Широно? Чего ты хочешь? Что не успел подарить тебе дознаватель Абэ, если тебя унаследовал я? Господин Сэки не предупреждал меня насчёт твоих стремлений и их цены; впрочем, он и насчёт Мигеру меня не предупреждал. Просто сказал, что это знание способно сильно отяготить жизнь дознавателя…

За свою семью я не беспокоился — отцовский приказ не раскрывать рты попусту для них много значил. Беспокойство вызывал разве что бойкий язычок Каори, но с другой стороны — кто ей поверит? У такой дома и Небесная Черепаха проживает, и вся дюжина богов счастья…

Я взял себе на заметку выкроить свободное время — и самым тщательным образом расспросить Широно с глазу на глаз, без посторонних. Судя по тому, как легко складывалось дознание о фуккацу разносчика Мэмору, со свободным временем проблем не ожидалось.

— К вам посетитель, Рэйден-сан, — уведомил секретарь, едва я переступил порог. — Ждёт в общей приёмной.

— Благодарю, Окада-сан.

Посетителя я узнал с первого взгляда. Углы невпопад и вислые усы: горшечник Сэберо с Малого спуска. Внешность запоминающаяся.

— Доброе утро, господин дознаватель! Я должен вам сообщить…

— Идём в мой кабинет. Там и сообщишь.

Зонт я оставил в коридоре, как и Широно — свою шляпу. И всё равно, втроём мы в кабинете едва уместились. Краем глаза я наблюдал, как длинномерный Широно аккуратно складывается в углу, словно богомол или палочник. Когда слуга стал занимать совсем немного места, он достал письменные принадлежности. Интересно, у покойного господина Абэ кабинет был больше моего? Не знаю. Похоже, за годы службы Широно наловчился вести протокол в любом закутке. Полезное умение, да. Или врождённая способность тэнгу? Такая же, как и талант делаться незаметным, когда Широно стоит и не шевелится? Особенно если стоит у дерева или дощатого забора…

— Назови себя, — обратился я к горшечнику.

Кажется, он хотел спросить: «Зачем?» — но вовремя проглотил вопрос. Это он молодец. Избавил меня от лишних разъяснений.

Когда он назвался, кисть в руке Широно пришла в движение.

— Рассказывай, что ты хотел сообщить. Я слушаю.

— Умоляю простить меня, господин! Вчера, на дознании…

И он взвыл на весь кабинет:

— Я должен был сказать! Виноват! Не решился я…

— Что ты должен был сказать и почему не решился?

Зря это я. Вопросы следует задавать по одному.

— Вы ж, прошу прощения, уйдёте, господин дознаватель! Уйдёте ведь, правда? А нам с ней жить ещё! Рядом, то есть, жить. По соседству, бок о бок. Нам здесь жить, а мне и подавно! Она ж теперь ещё лет тридцать протянет, а то и больше! Её и раньше злить было, что тигру голову в пасть совать, а уж теперь-то… Съест ведь! Живьём съест и косточки обглодает!

Вспомнилось: «Что ни дайте, всё съем! Вот бы и сейчас перекусить, а?» Да, эта сожрёт без соли, ещё и добавки попросит!

— Сочувствую, — сухо обронил я. — Это всё?

— Так это… Фуккацу, господин!

— Я знаю про фуккацу. Или я чего-то не знаю?

— Разве так бывает, чтоб через месяц? Вам, конечно, лучше знать, но я подумал…

— Что значит — через месяц?!

— Ну, утонула-то она месяц назад. Котонэ, в смысле. Матушка его; Мэмору матушка, значит. А так всё правильно: речка, ивы…

— Котонэ утонула месяц назад?

— Ну да! Мэмору её на руках принёс. Спасти, говорит, хотел, вытащить. Вытащил, да поздно. Мёртвую уже. Плакал, убивался. Ну, похоронил, как полагается — и дальше зажил. Тофу носил, продавал. Только есть стал больше. Как ни увижу его, всё время что-то жуёт. Ещё заговариваться начал. А потом вы прихóдите и в свидетели меня зовёте. Это что же, через месяц — фуккацу? Нет, вам, конечно, виднее, может, так и бывает. Может, зря я это…

— Ты правильно сделал, что пришёл и доложился. Я не скажу Котонэ, кто сообщил мне подробности её смерти.

— Тысяча благодарностей, господин!

Уходить, однако, горшечник не спешил. Сопел, вздыхал, смотрел в пол. Ну конечно! Рассчитывает на награду. Перебьётся, наглец. Секретарь Окада стеной встанет: «Пускать на ветер казённые средства?! Вам ворона в ухо каркнет, Рэйден-сан, вы и ей награду выпишете?!»

— Ты исполнил свой долг, Сэберо, пусть и с опозданием. Ждёшь благодарности?

Он преданно заморгал, вытянул шею.

— Выношу тебе благодарность от имени службы Карпа-и-Дракона! Всё, убирайся.

— Премного признателен, господин… Я это…

И уже из коридора:

— Я завсегда, если что… Всё, всё, уже ухожу!..

А ты не так прост, горшечник, думал я, выбираясь из-за стола и делая знак Широно следовать за мной. И гнев вредной старухи на себя не навлёк, и сообщил что надо и кому надо. А что денег не получил — так и благодарность дознавателя хоть чего-то, да стоит. За сокрытие фуккацу положено наказание. Судя по тому, как горшечник отзывался о матери Мэмору, он надеялся теперь долго её не увидеть. Чужими, значит, руками, в смысле, руками закона…

Горшечник был не прост, дело же, напротив, по-прежнему выглядело простым, но уже с другой стороны. Привет, неукротимый Иоши, кукла-талисман, привет, сестрёнка Каори! Утонувшая месяц назад старуха в теле сына, чужие интонации в голосе Мэмору, вероятно, двоедушца; мальчик кормит куклу-бабушку…

А я-то ей грамоту о фуккацу собрался выписывать!

Сердце в груди превратилось в карпа. Он с гулкой яростью бил хвостом, собираясь превратиться в дракона и извергнуть наружу жаркое пламя. Я выскочил под дождь, забыв раскрыть зонт. В первый миг мне показалось, что капли с шипением испаряются, едва коснувшись моей кожи.

Ну да, у меня богатое воображение.

Дождь остудил мой пыл; я опомнился, раскрыл зонт. Куда ты бежишь, глупец?! Обстоятельства берут тебя в осаду, ставят на укатанную дорогу, пинками в зад гонят по самому привычному пути. Гляди, дознаватель: всё сходится! Воистину копия дела о кукле-талисмане! Тут и гадать нечего…

Гадать действительно нечего. Я не гадальщик, а дознаватель. Лёгкие дороги ведут в тупик, а то и куда похуже. Сбрасывать со счетов нельзя ничего, и тем не менее мой долг — не жонглировать прежними подвигами, а выяснять новые факты и обстоятельства, находить связи между ними. Устанавливать истину, какой бы она ни оказалась.

Вот, иду выяснять и устанавливать.

И уж я выясню!

Асами была во дворе: как и вчера, хлопотала под навесом у коптильни. Завидев меня, бухнулась на колени, ткнулась лбом в землю.

— Встань. Ты выказала достаточно почтения.

Жена разносчика встала. Ссутулилась, глядя в землю. Грязь испятнала штаны на коленях, ладони, лоб. Отчистить её Асами даже не пыталась. Уверен, когда-то эта женщина была красива. Она и сейчас ещё не старая. Но поблекла, выцвела жухлой листвой под дождём. Утро Асами миновало слишком быстро[11]. В лице, во всей позе, во взгляде, в скованности движений прятался страх.

Прятался?! Криком кричал, похвалялся: я, я тут главный! Асами боялась мужа, боялась свекрови, живой или мёртвой; боялась меня — и, кажется, боялась за сына. Вон он, пристроился в трёх шагах от коптильни. Кормит свою ненаглядную бабушку.

— Твой муж дома?

— Простите, господин! — она снова упала на колени. — Ушёл разносить товар.

— Когда он возвращается?

— Как распродастся, господин. Обычно в Час Лошади[12]. Приходит взять добавку и перекусить.

Сейчас середина Часа Змеи[13]. Дождь, народу на улицах мало. Хорошо, если Мэмору расторгуется к концу Часа Лошади. Погорячился я. Надо было спокойно ждать перерожденца в управе. Вчера я назначил ему явиться в начале Часа Обезьяны[14], чтобы без спешки подготовить грамоту о фуккацу. Но пришёл горшечник, и вскрывшийся обман старухи вывел меня из себя, швырнул под дождь, на другой конец города…

Ждать Мэмору в его доме? Вернуться в управу?

Хороший дознаватель всегда найдёт, чем заняться на пользу делу. Раз уж я здесь…

— Где похоронили мать Мэмору?

Дождевая вода с навеса стекала Асами на лоб. Одна капля попала женщине в глаз. Асами моргнула, отползла назад. Она хотела пригласить меня зайти в дом, под крышу, но не осмелилась. Ничего, зонт меня вполне устраивал. Широно встал в углу двора и по своему обыкновению замер. Я его уже различал без помех; наверное, привыкаю.

— На кладбище, господин.

— Понятно, что не в реке. На каком? Где?

— На Санъюри. Тут недалеко.

Почему кладбищам дают поэтические названия? Журавлиный Клин, к примеру. Или Санъюри — Три Лилии. Надо будет у настоятеля Иссэна спросить.

— Недалеко? Это хорошо. Покажешь мне её могилу.

Она затряслась, как в приступе лихорадки:

— Господин, я…

— Тебе нужно присмотреть за коптильней?

— Да, господин! Простите, господин!

Оказывается, гнева мужа — или свекрови в его теле — она всё-таки боится больше, чем меня. Недоглядит за тофу — гнев не заставит себя ждать.

— Это надолго?

— Нет, господин! Тофу почти готов.

— Я подожду. Ты помнишь, где похоронили Котонэ? Сможешь найти её могилу?

— Да, господин!

И решилась с самоубийственной отвагой:

— Может быть, вам лучше подождать в доме? Я быстро!

В дом я входить не стал. Поднялся на веранду, сложил зонт. Асами заглянула под крышку, уверилась, что тофу прокоптился в меру — и принялась выкладывать плотные благоухающие брикеты цвета старого мёда на широкую доску. Насколько я знаю, после копчения тофу требуется остыть. Если кладбище и правда рядом — успеем обернуться туда-обратно. А там, глядишь, и Мэмору объявится.

Краем глаза я уловил движение рядом. Маленький Арэта тоже перебрался на веранду — и устроился рядом со мной, деловито сжимая в одном кулачке огрызок лепёшки, а в другом — давешнюю куклу.

Вот, кстати, и проверим.

— Ты дашь мне свою куклу, Арэта?

— Берите!

Мальчик с готовностью протянул мне деревяшку, завёрнутую в грубую ткань. На миг я растерялся: не ожидал, что он так легко отдаст своё сокровище. При ближайшем рассмотрении это оказался кусок древесного корня, лишь отдалённо напоминающий человечка. Там, где у куклы предполагалась голова, были неумело выковыряны три углубления: глаза и рот. Небось, сам Арэта и потрудился. Правый глаз получился больше левого. Во рту застряла сухая хлебная крошка.

Из одежды на кукле была ветхая тряпочка.

Я покосился на мальчишку. Нет, он не следил за мной с нетерпением. Не ждал, приплясывая, когда же ему вернут вожделенную куклу. Каори вела себя иначе: «Вы принесли мою куклу?!»

И ещё:

«Носилась с ней, под одежду прятала. Не тронь, не попроси — сразу в рёв».

— Ты сам её сделал?

— Ага!

— Отлично получилось. Ты не против, если я заберу твою куклу? Я хочу показать её одному мудрому человеку. Он такими вещами очень интересуется. Я потом верну, не сомневайся!

— Да берите насовсем! — беззаботно махнул рукой Арэта, явно кому-то подражая. — Она всё равно не ест. Я себе другую бабушку сделаю. Лучше!

— Спасибо. А тебе разве не жалко?

— Жалко, — Арэта насупился, потёр кулачком замурзанную щёку. — Бабушку жалко. Холодная, не ест…

— Бабушку — это понятно. А куклу?

— Чего её жалеть? Я таких сколько угодно наделаю! Берите.

Неловко вышло. Надо бы подарить что-нибудь мальчику в ответ, жаль, ничего подходящего с собой нет. Я-то думал, он в куклу обеими руками вцепится, а он: «Берите насовсем…»

Уже понимая, что в деревяшке нет ничего особенного, что вся связь с делом о кукле-талисмане пошла прахом, я бережно спрятал куклу в рукав кимоно. Показывать её святому Иссэну, как я поначалу собирался, не было никакого смысла. Но не менять же на ходу собственное решение? Вернуть подарок мальчику? Это было бы оскорбительно для него и унизительно для меня.

— …Господин! Я закончила. Идёмте, я вас отведу.

И сыну:

— Сиди дома, Арэта, со двора никуда не выходи. Понял меня?

— Да, мама.

В углу двора ожил Широно, заставив Асами охнуть от неожиданности.

Когда мы подошли к кладбищу, с лилиями стало всё ясно.

Три Лилии? Тридцать три, триста тридцать три… В весеннюю слякотную теплынь на кладбище выпал снег. Белый траурный цвет был здесь более чем уместен. Мне казалось, что для лилий ещё рановато, но тут они цвели вовсю. Густой сладковатый аромат с прячущимися в нём бальзамическими нотками мешался с запахами дождя и сырой земли. Эта смесь ударяла в голову не хуже крепкого саке.

Меня даже повело в сторону, к краю дорожки, и я с трудом выровнял шаг.

Дождь шелестел по моему зонту, шляпам Широно и Асами, листьям и цветам. В каждом случае шелест был разный, его оттенки складывались в мелодию покоя и умиротворения. Удивительное дело, но здесь, в обители скорби, уныние, нависшее над Акаямой, без боя уступало место иному настроению. Во владениях смерти — свои правила, отличные от правил мира живых.

Сейчас я был даже рад этому.

Раскрывшиеся венчики лилий с желтоватыми сердцевинами, покрытые слезинками дождя, походили на высыпавших на сушу бледных морских звёзд. Некстати вспомнилась хиганбана, чей запах вёл жертв в сети мстительного духа, а в итоге к гибели. Хиганбана ведь тоже лилия, только паучья. Кладбищенский цветок. Но нет, багровых цветов с длинными «ресницами», зловещих и прекрасных, нигде видно не было.

Я тихо порадовался ещё раз.

— Пришли, господин. Вот её могила.

От входа мы успели отойти всего ничего — и сотни шагов не наберётся. Сбрызнутые небесной влагой белые погребальные покровы остались позади, воздух почти очистился от тяжёлого аромата. Обычная мокрая земля, сочная зелень травы.

Надгробия.

Здесь хоронили людей скромного достатка. Никакой роскоши, каменных оград, величественных надгробий. Плиты, невысокие столбики из камня или дерева с вырезанными на них отрывками из молитв и святых сутр. Таблички с посмертными именами. Кое-где — старые кладбищенские фонари. Из-под покрывавшего их мха проглядывал серый выщербленный камень.

Могила Котонэ выглядела свежей, что и неудивительно: всего месяц прошёл. Холмик, плита. Столбик мне по колено. А что ещё я ожидал увидеть?

Почему мне кажется, что чего-то не хватает?

— Когда она утонула?

Я в упор посмотрел на Асами. Женщина мгновенно потупилась. Хорошо хоть, на колени не упала.

— Месяц назад, — произнесла Асами едва слышно.

Слова горшечника подтверждались.

— Её похоронили как положено?

— Да, господин.

— Священник? Молитвы? Похоронный обряд?

— Да, господин. Священник прочёл молитвы, провёл обряд. Мой муж плакал.

Я снова уставился на могилу — будто надеялся, что из-под земли прозвучит ответ: чего именно здесь не хватает? Духи способны говорить с живыми (способны, я знаю!), но тут нет никого, кто мог бы мне ответить. Под холмиком покоится безмолвный и бездушный прах, а дух Котонэ пребывает в теле её сына.

Я огляделся по сторонам. Приметил в отдалении за деревьями небольшой храм, какие есть почти при каждом кладбище. Разглядел загнутые коньки крыши цвета мокрой глины, ступени, ведущие ко входу. Со стороны храма, пробиваясь сквозь ровный гул дождя, долетало журчание ручья.

Ну, храм, ну ручей. Чем мне это поможет?

Я в третий раз глянул на могилу. Постоял, пытаясь поймать за хвост ускользающую мысль. Не поймал.

— Я увидел всё, что хотел. Возвращаемся.

Не иначе, вчерашнее утро получило сегодня новое рождение. Всё повторялось в точности. Унылый мелкий дождь зарядил, едва я вышел за ворота. Возвращение за зонтом. Моя постыдная спешка. Невозмутимо вышагивающий позади Широно…

— К вам посетитель, Рэйден-сан, — уведомил секретарь, едва я переступил порог. — Ждёт в общей приёмной.

— Благодарю, Окада-сан.

Если ко мне снова заявился сосед-горшечник… Нет, не горшечник.

— Я велел тебя явиться в Час Лошади! А ты когда пришёл?

— Умоляю сжалиться…

— Иди вон отсюда! Вернёшься, когда назначено.

— Прошу, простите!

Кажется, Мэмору стоило немалого труда заставить себя опуститься передо мной на колени. С чего бы это? Какой-то разносчик… Ничего, справился. Опустился. Ткнулся лбом в пол.

— Не гоните, прошу! Я пришёл с заявлением. Она ушла!

— Кто ушёл? Кто пришёл?

— Я пришёл! А она ушла!

— Она? Да кто же это?!

— Она… Он… Дух моей покойной матушки!

— Следуй за мной.

Надеюсь, я ничем не выдал волнения, пока шёл по коридору, даже не проверяя, следует ли за мной Мэмору. Без спешки расположился за столом в своём кабинете. Выдержал паузу, не глядя на разносчика и лишь краем глаза следя за устраивающимся в углу Широно. Всё, слуга готов записывать. Потянуть время? Помучить Мэмору ожиданием? Это бывает полезно — проверял не раз. Вон, разносчик уже весь извертелся на циновке для посетителей.

Ладно, достаточно.

— Приступим. Назови себя.

— Мэмору я! Мэмору с Малого спуска! Разносчик тофу!

— Позавчера ты приходил с заявлением о фуккацу. Утверждал, что ты — Котонэ, мать Мэмору в его теле.

— Не было фуккацу! Не было! Она вас обманула!

— Не нужно так кричать.

— Простите…

— Допустим, ты действительно Мэмору…

— Мэмору я! Кого хотите, спросите…

— Не сметь перебивать дознавателя!

— Простите, виноват…

Интонации? Тембр? Вроде, мужские — с поправкой на общую тщедушность Мэмору. Старушечьи шепотки, смешки? Нет, ничего такого. Хочется ли мне есть? Хочется, но не слишком.

— Допустим, ты действительно Мэмору. Допустим, ты говоришь правду, и позавчера твоими устами говорил дух твоей покойной матери…

— Моими — чем? Ох, простите, молчу, молчу…

— Допустим, всё так и есть. А теперь объясни мне, Мэмору с Малого спуска: каким образом дух твоей матери оказался в твоём теле, если фуккацу не было?

— Он… она… Её дух… Он это… овладел мной! Я ничего не мог сделать! Ничего сказать! Она за меня ела, ходила, говорила… Это не я вас обманывал — про фуккацу! Это всё она! Моя матушка. Хотела подлецом меня выставить, убийцей!

Я покосился на Широно. Его кисть так и летала над листом бумаги.

— Допустим. Почему же дух матери вселился в тебя? Почему хотел очернить?

Мэмору засопел, опустил взгляд.

— Не ладили мы с матушкой. Ругались часто. Вот, видно, и затаила на меня зло. Явилась после смерти и это… Вселилась. Чтобы жизнь мне портить! Знаете, как страшно было?!

— Не сомневаюсь. А теперь она где?

— Ушла! Как есть ушла! Нет её больше! Испугалась!

— Испугалась? Чего?

— Вас!

— Меня?

Я чуть умом не тронулся.

— Вас! Как услышала вчера, что обман ей с рук не сойдёт, так и оставила меня в покое! Тысяча благодарностей! Избавили вы меня от неё, зловредины…

— Дух твоей матери устрашился наказания за сокрытие фуккацу?

— Как есть устрашился! Вы бы, небось, меня в ссылку на север, в голодные края отправили? За обман, да? Или на Остров Девяти Смертей, где все с голоду пухнут? Вот она и испугалась! Помирать в моём теле второй раз? Нет уж, дураков нет! Сбежала, мерзавка, ищи-свищи! И фуккацу никакого не было. Я матушку не убивал — она сама утонула! Я её спасти хотел, да не успел…

Дознаватель Рэйден, гроза мстительных духов? Отлично звучит, спору нет! А я-то прикидывал по дороге в управу, какое назначить старухе наказание за сокрытие фуккацу. Учитывая, с одной стороны, добровольную явку, а с другой — попытку обмана. Штраф? Общественные работы сроком от полугода до года, если штраф не сможет выплатить? Порку плетьми? Если порку, то прилюдную или нет?

Но уж всяко не ссылку, тем более на Остров Девяти Смертей. Только откуда Мэмору и его матери об этом знать? Я в своё время тоже не знал. Правду говорят: страх порождает чёрных демонов[15]!

— Значит, дух ушёл?

— Ушёл!

— Теперь мне придётся провести повторное дознание, чтобы удостовериться: ты — это действительно ты, Мэмору с Малого спуска.

— Воля ваша, только это я и есть.

— Вот и выясним, так ли это.

— А когда выяснять-то будете? Прямо сейчас? А у вас поесть чего-нибудь не найдётся? А то с утра ни крошки во рту… Она всё жрала, а мне как не в себя. Морила меня, соки пила…

— Тут тебе не харчевня!

— Ну, может…

— Пошёл отсюда! Когда надо, тогда и выясню!

— А всё-таки…

— Чтоб духу твоего здесь…

Разносчика как ветром сдуло. Может, я и правда гроза духов? Нет, не стоит себе льстить. Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, постепенно замедляя дыхание. Живот отпускало с неохотой.

Отпустило.

— За мной, — приказал я Широно, вставая.

Если горшечник не идёт к дознавателю, дознаватель сам идёт к горшечнику. Идёт? Бегом бежит! Нетерпение и азарт гнали меня вперёд не хуже шайки грабителей, преследующих запоздалого прохожего. К ним присоединилась злость — нахлёстывала плетью по спине, добавляла прыти.

Длинноногий Широно едва не отстал.

Дождь прекратился, но едва закончились мощёные улицы, под ногами принялось хлюпать да чавкать. Пришлось замедлить шаг: сандалии скользили в грязи, того и гляди, в лужу шлёпнешься. И как только Широно в своих чудовищных гэта ухитряется не падать, даже не оскальзываться? Прикажу, пусть и меня научит…

Горшечник никуда не денется, уговаривал я себя. Допрошу его чуть позже — какая разница? Но сердце плевать хотело на доводы рассудка. В итоге мне с немалым трудом удалось их примирить на срединном пути: буду спешить, но не сломя голову.

До Малого спуска я добрался быстро: ещё Час Лошади не пробил. Заставил себя остановиться у поворота, перевести дух. Негоже дознавателю заявляться к свидетелю, храпя как загнанная лошадь!

Ну вот, порядок. Можно…

Я едва успел увернуться от нагруженной горшками тележки-двуколки, неожиданно возникшей из-за угла. Впору было решить, что некий злоумышленник нарочно подкарауливал здесь Торюмона Рэйдена, чтоб опрокинуть в грязь!

Тележку резво толкали два работника, коренастых и кудлатых, похожих друг на друга как близнецы. Близнецы и есть. Даже одеты одинаково: серые куртки, штаны цвета окружающей грязи. Не так заметно, когда запачкаешься.

— Простите, господин, простите! Тысяча извинений! Они не нарочно, господин! Просто болваны! Прут не глядя… Вот я вас, косоруких! Да кланяйтесь же, дурачьё! Просите прощения!

Позади работников приплясывал, заламывая руки, хозяин тележки — судя по одежде, торговец средней руки. Близнецы, запоздало вняв словам хозяина, тоже принялись кланяться и бубнить извинения. Оставленная без присмотра тележка, не успев ткнуться ручками в землю, попыталась скатиться назад, под уклон, но далеко не укатилась: левое колесо наехало на ногу одному близнецу, правая ручка чувствительно въехала под дых другому.

Оба дружно заорали.

Хозяин всплеснул руками, разрываясь между двумя необходимостями: обругать бестолковых работников и продолжить извиняться перед господином. С трудом сдержав смех, я махнул ему рукой — извинения приняты, катитесь своей дорогой! — и, обогнув злополучную тележку, направился к дому горшечника, до которого было рукой подать.

Судя по содержимому тележки, тщательно переложенному соломой, Сэберо только что заключил неплохую сделку, продав едва ли не половину товара, который я видел у него во дворе.

— Доброго дня, господин! Ваш приход — большая честь!

Я нашёл горшечника на заднем дворе, возле печи для обжига, из которой Сэберо выгребал скопившуюся золу. Завидев меня, он мигом вскочил, отряхнулся, окутавшись, словно демон из ада, облаком невесомого пепла.

— Добрый день, Сэберо. Помнишь, что ты говорил в управе?

— Конечно помню, господин! Я к вашим услугам!

— Хорошо. У меня к тебе возникли вопросы.

— Прошу в дом, господин! Что знаю — всё отвечу, не сомневайтесь.

В дом я не пошёл, расположившись на веранде. Сэберо суетился, стараясь угодить: притащил вышитую подушку — мне, две циновки — себе и Широно. Предложил заварить чаю, но я отказался. Угодливость Сэберо мне не нравилась. Пытается задобрить дознавателя? Я не раз имел возможность убедиться: так ведут себя те, кому есть, что скрывать.

Но иногда — просто с перепугу и от чрезмерного почтения. Архивариус Фудо любит говорить, что почтение чрезмерным не бывает, но тут я позволю себе с ним не согласиться.

— Ты говорил, после смерти матери твой сосед Мэмору начал больше есть? И по временам заговариваться?

— Так и есть, господин! Чистая правда.

— А когда это с ним началось?

— Так я уже сказал: после смерти его матушки!

— Это началось сразу? Сразу после того, как его мать утонула?

Сэберо наморщил лоб.

— Дайте-ка вспомнить… Нет, не сразу. Точно, не сразу! Дней через десять… Или больше? Не помню точно, уж простите.

Очень интересно!

— Мэмору с матерью ладил? Или нет?

— Ну как это, господин дознаватель? Чтоб с родной матушкой и не поладить?

А сам в сторону смотрит, взгляд отводит.

— Не врать мне!

Я с маху хлопнул ладонью по доскам веранды. Звук вышел что надо. Хлипкая веранда сотряслась, горшечник аж подпрыгнул:

— Простите, господин, простите! Ну, не то чтоб совсем ладил…

— Точнее, Сэберо! За ложные свидетельства знаешь, что бывает?! Я ведь всё равно дознаюсь.

Ну да, на то я и дознаватель. Иногда полезно дать волю чужому воображению: человек сам себе таких кар напридумывает, каких отродясь не заслужил. Ну что, горшечник, представил, что тебя ждёт, если врать станешь?

— Слушаюсь, господин! Неладно Мэмору с матушкой своей жил, ох, неладно… Все в окрýге знали, все соседи… И я знал. Только молчали. Не лезли. Это ж их дело? Семейное? Верно?!

Я сделал непроницаемое лицо, ничем не давая понять, согласен я со словами Сэберо или нет. И он сорвался: заговорил, заторопился, сбиваясь и брызжа слюной от усердия:

— Уж не знаю, с чего у них всё началось… Поссорились они. Крепко! Мэмору, в смысле, с матушкой его. С год назад, вроде… Точно, с год! Мы все слышали, как они друг на друга орут. Так рассорились, что и не помирились больше. До самой её смерти, да!

Сэберо судорожно сглотнул, дёрнув кадыком.

— А потом Котонэ заходить перестала. К соседям, в смысле. Ко мне, к Эйта, к остальным. Раньше-то она часто… Когда по делу, а чаще так просто. Ох, языкатая была! Вредная! Вы уж простите, господин. Нехорошо так о мёртвой, но вы ж велели — всю правду. Вот я и…

Заискивая, он искал взглядом моего одобрения. Я по-прежнему сохранял бесстрастный вид. Хотелось надеяться, что сейчас я хоть немного походил на господина Сэки в те моменты, когда начальство вело дознание.

Не дождавшись поддержки, Сэберо тяжело вздохнул:

— Перестала, значит, заходить. То ли сын её запирал, то ли сама на нас всех зла была…

— За что?

— Что не вмешались, сына не пристыдили. Её сторону не взяли. А кому оно надо, в чужие ссоры влезать? Никому не надо! Через время видим — исхудала Котонэ. И чем дальше, тем больше. Нищенки на базаре, уж простите, краше выглядят. Может, заболела, думаю? Мало ли? А потом слышно стало, как она ночами воет! Страшно так, жалостно…

Он дёрнул себя за левый ус:

— Еды у сына просила. А тот или не отвечал, или кричал: нету, мол! Нету для тебя еды! А сам-то ничего, не голодал. И жена его, и сынок…

— Так что ж он её, голодом морил? — не выдержал я. — Родной сын?!

— Морил, ещё как морил! — Сэберо непонятно почему усмотрел в моих словах поддержку и обрадованно закивал. — Не знаю, как она год продержалась-то! Видно, всё-таки давал ей что-то, малость малую… А может, парнишка украдкой подкармливал…

— Внук, Арэта?

— Ну да, он самый. Он-то бабушку любил, это точно…

— А Асами?

— А что Асами? Нет, она мужа всегда боялась. Что скажет, то и делает.

— Значит, сын морил мать голодом. И что дальше?

Не давать матери еды — или почти не давать — это ведь не убийство? Могла, в конце концов, по соседям побираться, на базаре попрошайничать, воровать, властям на сына пожаловаться… Нет, не убийство. Значит — никакого фуккацу. Такой, значит, Остров Девяти Смертей внутри одной семьи, одного дома. Личный Остров для родной матери.

Меня передёрнуло. Очень надеюсь, что это не отразилось на моём лице.

— А что дальше? Дальше он на речку её повёл — мириться. Это сам Мэмору так потом рассказывал. Врал, думаю, но точно не скажу. Может, и правда? А она возьми и утони… Толкал он её, не толкал — кто теперь дознáется?

— Я дознáюсь. Это всё?

— Всё, господин. Клянусь, ничего не утаил!

То ли Мэмору устал ждать, пока мать помрёт от голода, то ли всё же опасался возможного фуккацу — мало ли?! — и решил подстроить дело так, чтобы мать сама упала в реку и утонула. И в итоге просчитался. Или не просчитался?

«Десять дней или больше…»

Кажется, пришла пора наведаться в обитель Вакаикуса.

С визитом в обитель у меня не вышло. Посыльный юркой ящеркой выскользнул из ворот Правительственного квартала, когда я поравнялся с ними и совсем уж собрался пройти мимо. До управы рукой подать, но делать мне там было совершенно нечего. Незаконченное дознание ждало завершения, вопросы без ответов жгли язык. Сейчас я нуждался в советах святого Иссэна, как никогда раньше.

Но судьба и господин Сэки решили иначе.

Увидев меня, посыльный просиял: воистину, и собака натыкается на столб[16]! Теперь не нужно бить ноги, с языком на плече искать дознавателя Рэйдена непонятно где.

— Рэйден-сан! Господин Сэки велел вам передать! Он ждёт вас у себя с докладом в начале Часа Овцы[17]!

Резко остановившись, я ощутил себя той самой собакой, налетевшей на столб. Всеми мыслями и чаяниями я был уже в обители Вакаикуса, излагал историю этого дела, выслушивал мудрые советы…

Но с начальством не поспоришь, особенно если у тебя их два.

— Да, я понял.

Пришлось идти в управу. Час Лошади уже пробил, до начала Часа Овцы оставалось не так много времени. Раз не удалось навестить святого Иссэна лично, напишу ему записку. Кратко изложу всё самое существенное и спрошу совета. Пусть назначит время, когда мне к нему явиться, или ответит письмом — как сочтёт нужным.

Закончив писать, я вложил послание в бамбуковый футляр и вручил его Широно.

— Быстро отнеси это в обитель Вакаикуса святому Иссэну. Дождись ответа и сразу ко мне. Всё ясно?

— Да, господин.

«Господин»? А ведь верно! Он… она ни разу…

— Стой! Дай сюда письмо.

Я торопливо сделал приписку внизу послания и вернул письмо Широно.

— Теперь иди. Поспеши!

Далёкие удары храмового колокола, возвещавшие начало Часа Овцы, застали меня в приёмной господина Сэки.

— Рэйден-сан? Ваша точность делает вам честь. Надеюсь, с делом, которое вы ведёте, всё обстоит так же хорошо, как с вашей пунктуальностью. Отчёт готов?

Можно подумать, он не заметил, что я заявился к нему с пустыми руками. Карп, высунувшись из волн на стене, наблюдал за мной с насмешливым интересом: как-то я буду выкручиваться, не оправдав высоких ожиданий?

Выкручиваться я не стал.

— Виноват, господин Сэки! — я ткнулся лбом в пол. — Дознание ещё не закончено.

— Я был о вас лучшего мнения, Рэйден-сан.

— Виноват!

— Вы тянете с вердиктом третий день!

— Я достоин самого сурового наказания!

— Это уж мне решать, чего вы достойны. Докладывайте, почему затянули расследование?

В брюзгливости вопроса прятался интерес. Кто другой и не заметил бы, но три года службы под началом Сэки Осаму сделали меня знатоком перемен начальственного настроения. А ещё я прекрасно понимал, что господин Сэки намеренно позволил мне услышать его интерес. Уж чем-чем, а голосом этот человек владел не хуже ведущих актёров Кабуки — и сейчас счёл возможным слегка ободрить меня, ничтожного.

Я с готовностью ободрился и изложил.

— Значит, всё-таки Дракон-и-Карп, — задумчиво подытожил господин Сэки после долгой паузы. — А ведь выглядело как заурядное фуккацу… Вам следует поставить в известность святого Иссэна.

— Да, Сэки-сан! Это воистину мудрое решение!

— Не морочьте мне голову, льстец. Уверен, вы уже были у него или вот-вот собирались.

— Я отправил в обитель слугу с посланием. Жду ответа.

— Хорошо. Не вздумайте предпринимать какие-либо действия без его одобрения!

— Да, Сэки-сан! И без вашего?

— Когда это вас интересовало моё одобрение? По-моему, это дело необычно даже для Дракона-и-Карпа. Я требую от вас предельного внимания и осторожности!

— Слушаюсь, Сэки-сан!

Широно вернулся так быстро, что ввёл меня в заблуждение. Я уж было решил, что он не нашёл святого Иссэна, а то и вообще не добрался до обители — и собрался устроить слуге хорошую взбучку. Но он, поклонившись, вручил мне футляр с ответом настоятеля. Широно, хитрец, ты что, на лошади скакал? Кто позволит разъезжать на лошади слуге, да ещё и в маске каонай?! Или ты умеешь летать, как говорят рассказчики удивительных историй?

Я вскрыл футляр.

Вот оно, свидетельство истинной святости! Законы кармы и суть милостей будды Амиды непостижимы для простых смертных. Точно такой же загадкой оказалось для меня и ответное письмо настоятеля Иссэна. Храм? Ручей? Святой человек, никаких сомнений!

Несмотря на общую загадочность послания, вопросы в нём содержались конкретные. Я вспомнил кладбище Три Лилии, могилу без таблички с посмертным именем — опять забыл спросить у мерзавца-перерожденца, куда она подевалась! — храм за деревьями, журчание ручья…

Написав новое письмо, я предупредил Широно: если к его возвращению начнут закрывать квартальные ворота — пусть идёт прямо к нам домой. Но он успел сбегать и вернуться — незадолго до закрытия управы. Второе послание настоятеля содержало подробные и вполне понятные инструкции. Завтра нам предстоял интересный день.

— Поставь корзины на место. Пойдёшь со мной.

Мэмору вздрогнул. Втянул голову в плечи, словно ожидая удара, медленно обернулся. Выполнять указание он, впрочем, не спешил. Так и стоял, держа на плечах шест с корзинами, доверху полными творога. Ноша ощутимо гнула разносчика к земле. Хорошо, что я застал его дома. Ушёл бы торговать — ищи его по всему городу!

Мэмору что-то прожевал, сглотнул — на шее дёрнулся острый кадык.

— Доброго вам утречка! А можно узнать, зачем?

— Можно, — смилостивился я. — Тебя желает видеть святой Иссэн, настоятель обители Вакаикуса.

— Чем недостойный разносчик тофу заслужил такую великую честь?

Страх, растерянность. И на лице, и в голосе. Вполне ожидаемо.

— Тем, что заврался! — не отказал я себе в удовольствии. — Тем, что уже и не понять, кто ты таков на самом деле!

— Мэмору я! Мэмору! — он мотнул головой вправо-влево, указывая на корзины в подтверждение своих слов. — С Малого спуска!

И ногой для убедительности притопнул: вот он, Малый спуск! Живу я здесь, сами видите!

— Вот настоятель Иссэн в доброте своей и согласился помочь выяснить, кто ты есть на самом деле. Он святой, всех насквозь видит! Если ты и правда разносчик — тебе опасаться нечего. Ты же не боишься встречи со святым Иссэном?

— Я? Боюсь?! Это честь для меня. Праздник! Идёмте.

Он сгрузил корзины под навес и решительно направился к воротам. Всем своим видом Мэмору показывал: это я-то боюсь? Просто хочу, чтоб всё поскорее закончилось.

Что ж, тут я был с ним согласен.

Сегодня дождя не было, но и солнце не показывалось. По небу слоями, один над другим, неслись серые тучи. Казалось, наверху идёт большая драка сразу на нескольких небесах — и над головами смертных летят клочья рваных кимоно. Странно, что небожители сплошь рядились в однотонные одежды. Или это они нападение демонов отбивают? Тогда всё хорошо: от демонов серые клочья летят, а благородные небожители потерь не несут!

В земном мире царила влажная теплынь. Не будь ветра, налетавшего с горных склонов, была б духота. А так — тревожное предчувствие. Грозы? Чего-то ещё?

Дышалось легко, полной грудью.

— Обитель Вакаикуса — это ведь далеко? За городом?

— Да.

— А как же моя работа? Мне торговать надо. Иначе что я есть буду? Чем семью кормить?

Поначалу Мэмору шёл за мной молча. И вот — не выдержал.

— Мы идём не в Вакаикуса. Тут недалеко.

Оборачиваться я не стал: и так услышит. Последним в нашей маленькой процессии шёл Широно, отрезая разносчику путь к отступлению.

«Возьмите с собой несколько крепких помощников», — было написано в послании настоятеля. Это старик погорячился. Что я, сам с замухрышкой-Мэмору не справлюсь?! Святой Иссэн его и не видел-то. Если б видел, не стал бы про помощников писать. Да и где я их возьму? Других дознавателей на помощь позвать? Отцовских стражников? Попросить Хизэши, чтобы кого из полиции мне выделил? Хизэши не откажет, выделит. Только когда помощники увидят, с кем дело иметь придётся…

Вся Акаяма месяц надо мной потешаться будет!

— Не в Вакаикуса? А куда?

Дома расступились. Кривая улочка вывела нас прямиком к Трём Лилиям — замшелые ворота кладбища виднелись в сотне шагов впереди.

— Святой Иссэн ждёт тебя неподалёку.

— На кладбище? Святой Иссэн ждёт меня на кладбище?!

Голос Мэмору плеснул неподдельным ужасом. Ну да, мало кто приходит в восторг от посещения кладбища.

— Я не сказал: на кладбище. Я сказал: неподалёку.

Вспомнил! Я ведь собирался спросить его.

— Кстати, куда подевалась табличка с посмертным именем?

— Какая табличка?! С каким именем?!

— Табличка с могилы твоей матери. С её посмертным именем. Таблички там нет.

— Не знаю! Я не знаю!

Голос Мэмору сорвался на визг:

— Была! Сам видел!

Врёт, уверился я. Всё он прекрасно знает. Но не учинять же дознание прямо на ходу? Придём на место — всё расскажет, никуда не денется. Если не мне, так старому настоятелю.

Вдоль кладбищенской ограды тянулась тропинка: скользкая, глинистая. Похоже, она вела к храму, примеченному мной ранее. В ворота я заходить не стал, свернул правее. Мэмору выдохнул с явным облегчением. Ноги заскользили по мокрой глине, я едва не упал. В итоге пошёл по траве, рядом с тропинкой. Мэмору молчал-молчал, а там опять забормотал у меня за спиной:

— Может, лучше завтра, а? Сегодня мне работать надо. И кушать очень хочется. Я Эйта должен, за тофу. Если не распродам, не смогу долг отдать. Не смогу долг отдать — есть нечего будет… А есть уже хочется. Очень хочется…

— Потерпишь! — рявкнул я через плечо, заглушая бурчание в собственном животе. — Или ты думаешь, святой Иссэн будет ждать тебя до завтра?!

— Святой Иссэн — это да, конечно… Честь, великая честь!.. А где он меня ждёт?

— Недалеко. Считай, пришли.

Кладбище по левую руку закончилось. Тропинка свернула, нырнув в заросли молодого бамбука. По обе стороны потянулся сплошной частокол растущих едва ли не впритирку стволиков, сливаясь в единую зелёную массу, расчерченную частыми вертикальными линиями. Закончились бамбуковые заросли шагов через тридцать так же резко, как начались: словно их мечом обрубили.

Впереди простирался обширный болотистый луг. Слева сочилось прядями тумана кладбище. И ветер этот туман не берёт! Справа начинался лесок. Сосны и криптомерии здесь росли как на подбор — словно состязались, кто из них вымахает прямее и выше.

А на другой стороне луга на невысоком каменистом холме стоял храм. Он вырастал из холма, казался его естественным завершением. Серый камень стен понизу оброс мхом; крыша цвета мокрой земли походила на шляпку гриба мацутакэ[18]. Ступени, ведущие к храму, были вытесаны из плоти самого холма, составляя с ним одно целое.

До слуха донеслось знакомое журчание. Я различил тусклый блеск ручья, извивавшегося у подножия.

Это ж в какую рань должен был подняться святой Иссэн, чтобы оказаться здесь, на другом конце города, к исходу Часа Дракона? К слову, я сегодня тоже встал рано, так что начало Часа Дракона храмовый колокол возвестил лишь недавно. Выходит, это я буду ждать настоятеля в храме, а не он меня. Ничего, подожду. Вот опоздание с моей стороны было бы воистину непростительно.

— Это что же, храм? Зачем — храм?

Если возле кладбища в голосе разносчика звучал страх, то сейчас он, похоже, готов был удариться в панику. Что это с ним сегодня?! Заявиться в управу, врать в глаза дознавателю — не побоялся. А тут…

— Здесь с тобой встретится святой Иссэн.

Я обернулся к Мэмору. Заговорил медленно, раздельно, выговаривая каждое слово с предельной чёткостью, как будто имел дело с глуховатым дурачком:

— Идём. Ты же хотел поскорее всё выяснить?

— Хотел, да, хотел…

Он замедлил шаг:

— Выяснить, да… Только не в храме! Зачем — в храме? Не надо — в храме! Может, прямо тут, а? Я тут подожду, а вы святого Иссэна приведёте…

— Шевелись, кому сказано!

Тропинка петляла змеёй в сочной траве. Не успел я сделать и пяти шагов в полной уверенности, что разносчик следует за мной, как Мэмору с невероятной прытью сорвался с места и помчался к опушке леса. Первым моим порывом было броситься за стервецом в погоню. Я даже сделал два поспешных шага — и нога по щиколотку увязла в болотистой почве. Какой там бежать! Тут и идти не особо получится.

А Мэмору всё нипочём! Несётся, едва касаясь сандалиями земли, — и не вязнет. Гляди, уже добрался до опушки…

— Стоять!!!

Куда там! Так он меня и послушал.

«Возьмите с собой несколько крепких помощников…» Какой же я глупец! Меня ведь предупредили, а я? Решил, что люди станут смеяться, понадеялся на себя, дурака… Смотри теперь, как он удирает, и кляни свою гордыню!

Что я скажу настоятелю?!

В тот момент, когда от невыносимого стыда я уже готов был свести счёты с жизнью, Широно сорвался с места. Мэмору оказался на диво проворен, но я ещё ни разу не видел, чтобы кто-то бегал так, как мой новый слуга. Шаги его, и без того широкие, удлинились неимоверно, а ноги замелькали с такой скоростью, что слились в призрачный веер. Слуга буквально поглотил расстояние между тропой и опушкой — и нырнул в лес вслед за беглецом.

Сосны и криптомерии стояли редко, подпирая стволами небо. Лес был на удивление светлый — несмотря на отсутствие солнца — и я хорошо видел, что там происходит. Заметив погоню, разносчик прибавил ходу, запетлял меж стволами. Широно же, оказавшись в лесу, будто слился с ним, попав в родную стихию. Рыба в воде, он не бежал — скользил, тёк. Казалось, он движется по прямой, не сворачивая, а деревья сами уступают бегуну дорогу.

Мышь и ястреб, пришло на ум.

Ястреб настиг мышь играючи. Пал на добычу, мощным пинком сбил разносчика с ног. Мэмору перевернулся на спину, отчаянно заверещал, брыкаясь и отбиваясь. Словно молот, взлетел и опустился увесистый кулак: один, всего один раз. Мэмору обмяк, растянувшись на земле. На миг я даже испугался: не перестарался ли Широно?

Не убил ли беглеца?!

Как ни в чём не бывало слуга вскинул тщедушное тело на плечо и направился обратно — быстрым шагом, но уже не бегом. По ухваткам можно было не сомневаться: проделывать такие штуки для Широно не впервой. На службе у господина Абэ натаскался, не иначе. Опыт не спрячешь, а значит, и удар был отмерен точнёхонько.

Жив разносчик, просто сознания лишился.

— Мерзкий каонай!

В первый миг я решил, что Мэмору очнулся. Но нет, жалкое тельце продолжало кулем свисать с плеча Широно. Руки и ноги разносчика безвольно болтались при каждом шаге моего слуги. И тем не менее Мэмору отчаянно вопил и ругался.

— Отпусти меня, дрянь! Грязная тварь! Гадина!

Голос у него сделался нутряной, нечеловеческий:

— Гадюку тебе в печёнку! Земли могильной полный рот!

Затем я услышал знакомый старушечий визг:

— Чтоб вы все сдохли! Все!..

Когда Широно подошёл ближе, я разглядел, что глаза Мэмору закрыты. Лицо — оплывшая маска. Рот приоткрыт, из него тянется, покачиваясь в такт шагам Широно, ниточка слюны. Губы разносчика не шевелились — так, слабо подёргивались. Тем не менее, изо рта Мэмору продолжали извергаться брань и проклятия, словно их выкрикивал не разносчик, а некто, спрятавшийся внутри него.

У меня по спине прошёл невольный холодок. Я знал, кто там, внутри. По крайней мере, думал, что знаю. Заткнуть ему рот, чтоб не орал? А вдруг задохнётся? Ну его! Перетерплю, не помру. А там — как святой Иссэн скажет.

— За мной, — велел я Широно.

И направился по тропинке к храму.

— Доброе утро, Рэйден-сан.

Он стоял на ступенях храма, сложив руки перед грудью — не в молитве, а так просто, по привычке. Он едва заметно улыбался. Ряса цвета шафрана из простой грубой ткани, соломенная шляпа, лицо изрезано многочисленными морщинами. К левой ноге настоятеля, словно ластящаяся кошка, льнула вместительная котомка. Судя по виду — весьма увесистая. Как и дотащил-то?! Неужели не мог послушников в помощь взять?

Кроме настоятеля, никого видно не было. Может, сопровождающие сейчас в храме?

— Доброе утро, Иссэн-сан! Я думал, буду вас ждать. Но вы всегда успеваете первым!

— Бессонница, — голос настоятеля прозвучал виновато, как если бы он оправдывался перед вышестоящим. — В мои годы час здорового сна — уже подарок судьбы. Я видел от храма, как ваш подопечный пытался сбежать. Мои поздравления, Рэйден-сан. Вам очень повезло с новым слугой. Такое наследство от покойного господина Абэ — истинное сокровище. И поверьте, я знаю, что говорю.

— Благодарю, Иссэн-сан.

Я тайком попенял себе, что так и не выбрал время переговорить со своим длинноносым наследством с глазу на глаз. Где Широно заполучил столь примечательную внешность? Как пошёл на службу? Как попал к господину Абэ?! Дело разносчика Мэмору, которое поначалу казалось подарком судьбы, превратилось в истинное проклятие, забирая все силы и время без остатка.

— Раз вы уже здесь, — продолжил настоятель, — думаю, не стоит откладывать. Мы можем приступить прямо сейчас.

Очень хотелось спросить, к чему мы собираемся приступать. Но я сдержался. Старик без сомнения всё мне объяснит, когда сочтёт нужным.

— Пусть ваш слуга отнесёт его в храм.

Я кивнул Широно, подтверждая распоряжение настоятеля. Но едва слуга с Мэмору на плече начал подниматься по ступеням к храму, как примолкший было разносчик завопил изо всех сил:

— А-а-а-а! Не надо! Жжёт! Жжёт! А-а-а-а!!!

Тело на плече Широно задёргалось, извиваясь полураздавленным червяком и молотя по воздуху руками и ногами. Не только по воздуху — часть ударов доставалась Широно. Видно было, что слуге стоит большого труда удерживать бьющегося Мэмору.

— Назад! — торопливо махнул рукой настоятель.

Я, не раздумывая, повторил его жест и приказ.

Широно попятился, оступился, но всё же не упал, а ловко сбежал со ступеней к подножью холма, развернувшись на ходу спиной к храму. Едва он сошёл с лестницы, Мэмору перестал биться, снова безвольно обвиснув мокрым тряпьём. Он лишь тихо и жалобно скулил, будто исхлёстанная плетью собака.

— До сих пор у меня были сомнения, — пробормотал настоятель, кивая в такт каким-то невесёлым размышлениям. — Но теперь… Рэйден-сан, у вас найдётся прочная верёвка? Я, признаться, не захватил…

Верёвки у меня не нашлось. Нас — уже во второй раз за сегодня — выручил Широно. Сгрузив разносчика наземь, он слегка наступил на него — чтобы снова не сбежал, если вдруг очнётся! — а сам сбросил с плеч котомку и извлёк из неё изрядный моток верёвки, на вид вполне крепкой. Зачем понадобилась верёвка, было очевидно, и святой Иссэн не замедлил подтвердить мою догадку:

— Свяжите его, чтоб не сбежал. А я пока буду готовить обряд.

— Какой обряд?

Всё-таки я не сдержался. Вот ведь стыд, а? К счастью, старый монах — старший дознаватель! — ничуть не рассердился на глупого юнца, незнакомого с обходительностью.

— Обряд сэгаки, Рэйден-сан.

Храм был чист и пуст: ни пыли, ни паутины. Пол тщательно подметён. Голый алтарь без покрывала, табличек, свитков: три ступеньки из полированного тёмно-красного туфа. Две скромные статуэтки будд и одна — бодисаттвы Каннон. Две пустые курильницы. Две каменные чаши для подношений, тоже пустые.

Видно, что храм не заброшен, но приходят сюда редко. Зато прибираются регулярно. Или это святой Иссэн успел постараться?

— Можете задавать свои вопросы, Рэйден-сан, — в пустом храмовом пространстве тихий голос настоятеля прозвучал неожиданно гулко, эхом отразившись от стен. — Вы мне нисколько не помешаете.

— Тысяча благодарностей, Иссэн-сан! Вы очень добры ко мне, бестолковому!

Широно привязал разносчика к молодой иве в двух шагах от ручья. Нахлобучил на голову Мэмору его же шляпу — когда и подобрать успел? Начал накрапывать дождь: мелкий, нудный. Разносчик ещё не пришёл в себя, а может, притворялся: обвис на верёвках, тихо поскуливал на выдохах, не размыкая ни век, ни губ.

Мы оставили его под присмотром Широно и поднялись в храм, сняв обувь у входа. Я предложил помощь настоятелю, но он отказался: не доверил мне свою котомку, сам внёс её внутрь и занялся приготовлениями. Я хранил почтительное молчание, не желая мешать, но святой Иссэн первым заговорил со мной.

— Вам известно, что значит обряд сэгаки[20]?

Я судорожно вспоминал давнюю науку старика.

— Это ведь «кормление гаки», голодных духов? Я верно помню?

— Верно, Рэйден-сан.

— Значит, мать Мэмору, её дух…

— После смерти стал гаки? Прочтя ваше послание, я сразу это заподозрил. А сейчас, когда этого беднягу начало корёжить уже на ступенях храма — убедился окончательно. Хотя есть ли в мире что-либо окончательное?

Последнюю фразу легко было списать на обычное философствование настоятеля, но по голосу монаха я понял, что оговорка существенна.

— Вам везёт на редкие случаи, Рэйден-сан, — похоже, старику хотелось выговориться, поделиться своими соображениями с внимательным слушателем. — Не знаю, правда, рады ли вы сами столь сомнительной удаче… Но что есть, то есть.

Продолжая говорить, он извлёк из котомки две узкие кипарисовые полочки на низких ножках-поперечинах. Полочки смахивали на подошвы слишком длинных сандалий. Это ж какая ступня должна быть, чтоб такие носить? Впрочем, на подошвах не вырезают строки из молитв. Сэгаки-дану, вспомнил я. «Подставки для гаки». Видел похожие в храме на празднике Обон. Следом из котомки явились две простые глиняные чашки, грубые и пористые. За ними — связка ароматических свечей для воскурений.

— Обычно гаки не вселяются в людей, а донимают их, так сказать, снаружи. Мне пришлось раскопать весь свой ничтожный архив, чтобы отыскать этот свиток…

Свиток не замедлил явиться, но, как оказалось, не тот, о котором говорил настоятель. Судя по заголовку, искусно выведенному алой тушью, это был текст молитвы.

— Я отыскал запись всего об одном таком случае. Полвека назад в пригороде Киото некий нищий умер от голода на пороге лапшичной. Он просил у хозяина хоть горстку объедков, но хозяин отказал ему. Через несколько дней дух умершего вселился в хозяина — и тот, обуреваемый страшным голодом, всё ел и ел, пока едва не скончался от обжорства.

— Позвольте спросить: а другие люди рядом с ним тоже испытывали голод?

— Да, об этом написано в свитке.

— Со мной рядом с Мэмору происходит то же самое! Думаю, не только со мной.

— Вы правы. Я тоже ощутил голод, когда ваш слуга принёс этого несчастного.

— И что же, удалось избавиться от того духа, о котором написано в вашем свитке?

— Удалось. Но не сразу.

Настоятель извлёк из котомки две некрашеные деревянные коробки: побольше и поменьше. Из большей он наполнил обе принесённые чашки варёным рисом, из другой добавил сверху несколько квашеных слив. После чего поместил чашки на «подставки для гаки», уже стоявшие на нижней ступени алтаря.

Я прислушался к своим ощущениям. Нет, голод не стягивал мои кишки в узел, а рот не спешил наполниться слюной. Есть хотелось не больше обычного. Всё-таки нас с Мэмору сейчас разделяет приличное расстояние. Или это храм нас защищает?

— Хозяина лапшичной пытались отвести в храм?

— Пытались. Он согласился, но по дороге хотел увильнуть. Когда же его потащили в храм силой, с ним едва справились четверо крепких мужчин. На ступенях храма его начали бить корчи, и он едва не умер. По крайней мере, так пишет дознаватель из Киото. Пришлось отказаться от этой затеи. Но когда тамошний старший дознаватель службы Дракона-и-Карпа провёл обряд сэгаки, привязав одержимого духом возле храма, где проводился обряд, — голодный дух угомонился, насытился и доброй волей покинул хозяина лапшичной.

Я заметно приободрился. Если старший дознаватель из Киото справился — святой Иссэн тем более справится! А я помогу, чем смогу.

Настоятель расставил свечи в курильницы.

— Голодные духи не слишком умны. Зато они имеют редкую и неприятную способность вселяться в живых людей. Может показаться, что гаки владеют не одна, а две всепоглощающие страсти: утолить свой ненасытный голод — и отомстить тому, кого они считают своим обидчиком. Но это не так. Голод для гаки — не страсть, а наказание, посланное свыше за былые грехи. Голод без возможности удовлетворения — что это, если не наказание? Он мучит гаки, а гаки от безысходности мучит кого-то другого, на кого дух обращает свой гнев. Поэтому дух, сидящий в Мэмору, и пришёл в службу Карпа-и-Дракона заявить о фуккацу. Старая женщина хотела выставить сына-изувера убийцей матери, что, в сущности, недалеко от правды. Хотела унизить, опозорить перед всеми. Получить грамоту о фуккацу она тоже не возражала. Завладей дух грамотой, утвердись в том, что теперь Мэмору — это его мать Котонэ… Это помогло бы духу оскорблённой матери закрепиться в теле сына. Дух полностью завладел бы чужим телом, истязая обидчика ещё сильнее. Это вряд ли облегчило бы его собственные мучения, но духу ли задумываться о таком? Всё это тоже своего рода голод, и он требует насыщения, хотя и ненасытен…

Я восхищался разумом старика. Из моего доклада монах сделал точные и глубокие выводы. Гаки? О них я не вспомнил. А о способности гаки вселяться в живых людей и вовсе-то не знал! Грамота, закрепляющая статус духа в чужом теле? Нечто подобное я и сам подозревал. Привет, Иоши из Грязного переулка! Ты ведь тоже хотел грамоту? Криком о ней кричал, день и ночь?

Грамота для духа. Надо запомнить на будущее.

— Но о том, что его могут разоблачить, дух матери не подумал. А когда узнал о наказании, грозящем за обман и сокрытие фуккацу, — испугался. Решил, что его в теле сына отправят в ссылку, где он будет голодать. Вы и сами это отметили в записке. Неутолимый голод, Рэйден-сан! Для гаки это страшнее всего. Вот мать и пошла на попятный, поспешила заявить от лица сына, что никакого фуккацу не было, но просчиталась. Замечу, вы хорошо чуете обман.

— Благодарю, Иссэн-сан. Он всё время просил еды, даже когда заявил, что никакого фуккацу не было. А ещё он ни разу не назвал меня «господином» или «господином дознавателем». Впрямую не грубил, даже извинялся, но ни разу не обратился как подобает! Виноват, я поздно обратил на это внимание…

— Но всё-таки обратили. Духи умерших, даже оставаясь здесь, уже не принадлежат к миру живых. Для них не существует господина и слуги, самурая и торговца… Но самое важное, что вы выяснили, Рэйден-сан, — это то, что поведение Мэмору изменилось не сразу после смерти его матери. Как вы верно заметили в письме, фуккацу не может произойти через десять — или более — дней после смерти. Значит, это не обычное фуккацу, а неупокоенный дух в чужом теле, предположили вы. И ваше предположение полностью подтвердилось.

Святой Иссэн извлёк из котомки гладко оструганную и отшлифованную дощечку и принадлежности для письма. Оглядел алтарь. Едва заметно кивнул — сам себе.

— Всё готово. Мне нужно только посмертное имя матери Мэмору.

Этого не могло быть. Человеческий слух не обладает такой чуткостью. Но клянусь, я услышал, как над ручьём, привязанный к иве, злобно захихикал вечно голодный разносчик.

— Мне нет прощения, Иссэн-сан! Я достоин самого сурового наказания! Я забыл написать об этом в послании вам!

— О чём вы забыли написать? О том, что достойны наказания?

— О том, что на могиле Котонэ нет таблички с посмертным именем!

Некоторое время настоятель молчал. С пола я видел лишь его босые ступни, которыми старик мерил пространство храма: четыре шага вправо, неспешный разворот, четыре влево, разворот…

Ступал он бесшумней кошки.

— Да, это осложняет дело… Встаньте же наконец!

В голосе монаха прозвучало — редчайшая редкость! — открытое недовольство. Недоволен святой Иссэн был не моей преступной забывчивостью, а тем, что глупец Рэйден распростёрся перед ним на полу — вместо того, чтобы вести себя как полагается дознавателю: думать над разрешением сложившейся ситуации.

Я поспешил подняться.

— Ещё раз приношу свои глубочайшие извинения за забывчивость! Можно узнать посмертное имя у Мэмору… Вернее, у самой Котонэ в его теле. Но она может и заупрямиться, не захотеть отвечать…

— Это весьма вероятно.

Чувствовалось, что старик поощряет меня к дальнейшим рассуждениям вслух.

— Главное желание гаки — утолить вечный голод, так?

— Так.

— Один раз дух Котонэ уже испугался ссылки. Устрашился голодной смерти в чужом теле! Можно пригрозить ей ссылкой на Остров Девяти Смертей, если откажется отвечать.

— Я уже говорил вам: гаки не слишком умны и дальновидны…

У меня возникло смутное подозрение, что поначалу святой Иссэн хотел ответить мне по-другому, но передумал.

— Ссылка когда ещё будет, — развил он свою мысль. — Возможно, её и вовсе удастся избежать. Так наверняка решит гаки, Рэйден-сан.

Я ощутил себя ребёнком, несмышлёнышем, который на свой вопрос получил самый простой и не вполне верный ответ — зато такой, который ребёнок в силах понять. Обидно, да. Что вы хотели сказать мне, Иссэн-сан? Чего не сказали? Или вы хотите, чтоб я дошёл до ответа своим умом? Что ж, я постараюсь!

— Чего ещё боится голодный дух? — воскликнул я, охвачен возбуждением. — Что может угрожать ему прямо сейчас? Храм! Его корёжит и жжёт даже на ступенях!

В глазах старого настоятеля мелькнуло разочарование, но я уже не мог остановиться. Мне нужно было довести идею до конца. Впрочем, на ходу я кое-что подправил: возможно, в таком виде она больше придётся по душе святому Иссэну.

— Сначала я просто спрошу у Мэмору… у Котонэ её посмертное имя. Если она не захочет отвечать, я пригрожу ей — только пригрожу! — тем, что мой слуга отволочёт её в храм. Храм рядом, угрозу можно привести в исполнение немедленно. Гаки хорошо помнит, что с ним было на ступенях. Уверен, она назовёт имя!

Святой Иссэн молчал, продолжая расхаживать взад-вперёд. Но вдруг остановился напротив меня:

— Я был несправедлив к вам, Рэйден-сан. Несправедлив в своих мыслях. Простите меня за недостаточную чуткость, умоляю вас. Вы ведь не монах, вы дознаватель. Хороший дознаватель, уж поверьте старику. Вы и мыслите, как дознаватель. Ищете кратчайший путь, предлагаете решения. Если смотреть на один шаг вперёд — это верные решения. Пригрозить голодному духу? Напугать его? Выбить силой посмертное имя? Скорее всего, у вас получилось бы. Мы с вами выиграли бы битву, но проиграли бы войну.

Он умолк и молчал долго. Я не выдержал первым:

— Молю вас, Иссэн-сан! Просветите скудоумного! Что в моих рассуждениях было ошибкой? Это поможет мне в дальнейшем избегать подобных просчётов!

Казалось, старик только и ждал моей просьбы.

— Вам известно, в чём заключается суть обряда сэгаки? Его смысл, назначение?

— Если я ничего не путаю, — я пожал плечами, — обряд, по моему скромному разумению, проводят с целью накормить и утихомирить голодных духов — и отправить их на новое рождение.

— Накормить и утихомирить, — со значением повторил Иссэн. — Отправить на новое рождение. Только вот на новое рождение умиротворённый дух должен отправиться сам, доброй волей. Это не ссылка, Рэйден-сан, а новое рождение — не Остров Девяти Смертей. Сила и власть тут бесполезны, а угрозы приносят скверный результат. Духу нужно помочь встать на этот путь — молитвой, приношениями, ласковым словом, утешением, заботой о нём. Помочь, но не заставить. Как вы сами думаете, поможет ли духу успокоиться и вернуться в естественный круг рождений и смертей угроза боли и наказания?

Уши мои вспыхнули двумя фонарями.

— Нет, Иссэн-сан. Скорее, наоборот. Простите мне мою бестолковость!

— В другой ситуации ваше решение могло бы оказаться верным. Но не в случае с голодным духом, захватившим чужое тело. Обряд кормления должен хотя бы на время унять неизбывный голод гаки, укротить его злость, напомнить духу обо всём хорошем, что было в его человеческой жизни, о добрых делах и счастливых мгновениях… Надо, чтобы гаки отверг свою природу и захотел возродиться в человеческом теле.

— Вам известны добрые дела старой Котонэ?! Когда и с кем она была счастлива?!

С меня в этот момент можно было писать картину: «Дознаватель Рэйден делает треугольные глаза». Толковый художник озолотился бы!

Настоятель едва заметно улыбнулся.

— Вы преувеличиваете мою осведомлённость. Я ничего не знаю о жизни Котонэ — кроме того, что вы сообщили мне в письме. Но у любого человека есть в жизни радостные эпизоды. У неё ведь были родители? Она же не сиротой росла? У неё есть дети — по меньшей мере, сын. Был муж. А значит, был родной дом, детство, свадьба, рождение детей… Даже если в чём-то я ошибусь, бóльшая часть этих воспоминаний позволит духу Котонэ вернуться в радость и свет её прошлого. Надеюсь, вкупе с искренней молитвой и приношениями это подтолкнёт Котонэ покинуть тело сына — сначала чтобы вкусить подношений, а затем вернуться на круг перерождений. Но для этого нам нужно её посмертное имя. Без него обряд будет неполным.

Я понурился. И как же мне узнать её посмертное имя, если угрозы недопустимы?

— Вероятно, мне стоит проявить к ней сочувствие?

Настоятель кивнул.

— Для начала дам ей чего-нибудь поесть, — развивал я мысль. — Прямо сейчас. Пообещаю позже накормить её досыта, а затем — освободить. Заверю, что никакого наказания не будет. А взамен ей нужно всего-то назвать своё посмертное имя.

Эх, угрозами было бы куда проще! Вслух я этого, разумеется, не сказал.

— Теперь вы на правильном пути, Рэйден-сан, — настоятель тронул меня за плечо. — Но запомните: вам нельзя лгать. Не обещайте ничего, чего вы не собираетесь или не сможете исполнить.

— Я понял, Иссэн-сан! У вас остался рис? А сливы?

— Дайте! Дайте мне! Скорее!

Пленник мигом пришёл в себя, едва до него донёсся запах варёного риса, приправленного малой толикой водорослей. За дюжину шагов учуял! Это всё гаки. Голодный дух еду за десять ри[21] унюхает. На сей раз Мэмору очнулся целиком: и духом, и телом, так сказать — телом Мэмору и духом Котонэ. Первородный дух самого Мэмору гаки, похоже, затолкал куда поглубже и наружу не пускал. Это у него получалось куда лучше, чем в своё время у Иоши: когда упрямый мальчишка захватил тело жирного монаха, дух Нобу всё же иногда брал верх, хоть и ненадолго.

А если б гаки ещё и грамоту о фуккацу получил, как хотел…

Мэмору, конечно, мерзавец ещё тот — родную мать голодом морить! Но я ему не судья. А вот гаки — это уже по нашей части. Духам мёртвых, голодные они или сытые, не место среди живых.

Особенно — внутри живых.

— Дайте! Дайте!

Он забился, задёргался в путах птицей, угодившей в силки. На миг мне почудилось, что крепкая верёвка сейчас не выдержит: лопнет с громовым победным треском, а гаки, обезумев от голода, бросится на меня. Хорошо, если ограничится только рисом, который я ему несу!

«…с ним едва справились четверо крепких мужчин…»

«Съест ведь! Живьём съест и косточки обглодает!»

— Успокойся.

— Дайте! Скорее!

— Это я тебе несу. Тебе.

— Да! Мне!

— Тебе. Никому другому.

— Больше никому! Мне!

— Не дёргайся. Рис рассыплешь.

Я присел перед ним на корточки. На удивление, разносчик сразу угомонился. Ну, да, просы́пать, зря растранжирить вожделенную еду — что может быть хуже? От идеи кормить связанного при помощи палочек я отказался сразу. К счастью, в бездонной котомке святого Иссэна сыскалась плоская деревянная лопаточка. Уж не знаю, для чего она была нужна настоятелю, но для кормления гаки подошла отлично.

«Кормление голодных духов? — мимоходом пришло в голову. — Если так, обряд уже начался. Вот, кормлю».

— Знаю, знаю, — приговаривал я, отправляя в ненасытный рот одержимого очередную порцию. — Есть очень хочется. Голод мучит. Вот, подкрепись, я ж не зверь, я понимаю…

Ещё б я не понимал! Сам бы сейчас от риса не отказался. И от слив. Что дали, то бы и слопал.

Мэмору ел жадно, давясь и поспешно сглатывая. Как бы настоятельскую лопаточку не сгрыз! Кадык на горле одержимого дёргался так, словно вознамерился прорвать тонкую кожу. Я и оглянуться не успел, как рис закончился.

— Ещё! Ещё еды!

Хоть бы поблагодарил для приличия. Ну да, дождёшься от гаки благодарности!

— Будет, будет ещё.

— Когда?!

— Скоро. Совсем скоро.

— Скорей!

— Ты только скажи мне посмертное имя Котонэ — и получишь ещё.

— Имя? Какое имя?!

— Посмертное имя твоей матушки Котонэ.

— Котонэ? Так я и есть Котонэ! Давайте еду!

Дух забылся? Выдал себя? Понял, что разоблачён, и перестал притворяться?

— Нет, ты скажи мне посмертное имя. Посмертное!

Одержимый задумался. Взгляд его забегал по сторонам, словно ища подсказку. На меня гаки старательно не смотрел. Дождь шелестел и постукивал по его шляпе и зонту, который держал надо мной Широно, навевая сонливость. Вот только заснуть мне сейчас не хватало!

Я встряхнулся. Разносчик встрепенулся в ответ. От этого нашего общего содрогания что-то сместилось у меня в голове. Ручей, ива — всё превратилось в театральные декорации, а происходящее сделалось комической сценкой кёген. Той самой, которой актёры потешают почтенную публику в перерыве между двумя драмами.

Впрочем, не уверен, что сценка вышла смешной.

Старуха Котонэ:

А нету у меня посмертного имени! Нету! Давайте еду!

Рэйден (в сторону):

Врёшь, разумеется.

(старухе, грозя пальцем)

Я знаю, что похороны прошли по всем правилам. Был священник, читал молитвы. Он бы не провёл погребальный обряд без посмертного имени.

Старуха Котонэ:

Забыла! Забыла я его, имя-то! Старая, память вся в прорехах… Пожалейте бедную старуху! Дайте поесть!

Рэйден:

Дам, обязательно дам. Я обещал — и сдержу слово. А ты постарайся вспомнить имя. Скажешь — и я накормлю тебя прямо сейчас. А потом — скоро, совсем скоро! — у тебя будет много хорошей еды.

Старуха Котонэ:

Много? Это сколько?

Рэйден:

Много.

Старуха Котонэ:

Когда будет? Почему — потом? Давайте сейчас!

Рэйден:

Ты мне называешь своё посмертное имя, а я дам тебе слив. Вкусных квашеных слив. Прямо сейчас, как только назовёшь имя.

(показывает старухе сливы. В сторону, хриплым голосом):

Великий будда! Не отправить хотя бы одну себе в рот — да это труднее, чем сотню раз присесть с колодой на плечах — с той тяжеленной, что во дворе додзё сенсея Ясухиро. Может, съесть сливу у неё на глазах? Небось, сразу сговорчивей станет! Нет, нельзя. Я должен умиротворять голодного духа. А какое тут умиротворение, если у тебя на глазах твою сливу сожрали?!

Старуха Котонэ:

Мало! Всего две?!

Рэйден:

У меня есть ещё.

(трясёт у духа перед носом коробкой, в которой перекатываются оставшиеся сливы)

Скажешь — получишь всё. А когда мы закончим, я тебя развяжу и отпущу. Получишь ещё еды — и никакого наказания. Слышишь? Никакого!

Старуха Котонэ (недоверчиво):

Ссылать не будете?

Рэйден:

Если не натворишь ничего ещё — не буду! Клянусь честью самурая.

(в сторону)

Слово самурая — жалкому разносчику? Голодному духу в его теле?! А что делать?

Старуха Котонэ:

Ну, я это… попробую. Вспомнить, значит. Только вы мне сперва сливу! От голода память совсем отшибло. Хорошо?

Рэйден:

Я даю тебе сливу, ты называешь имя и получаешь остальные.

Старуха Котонэ:

Две сливы! Три!

Рэйден (качает головой):

Уговор. Ты сама сказала: сливу. Одну. Как назовёшь имя, сразу получишь всё. Чем быстрее назовёшь, тем быстрее получишь. Вот, держи.

Суёт старухе в рот квашеную сливу, спешит отдёрнуть пальцы: как бы не откусила! Сливу старуха жуёт тщательно — тянет время, а может, старается подольше сохранить во рту вкус еды.

Рэйден (выходит на авансцену, спиной к старухе):

О, как же закипает сердце! Нет ли способа узнать посмертное имя каким-нибудь окольным путём? Найти священника, который хоронил Котонэ? Где его найдёшь? Это мог быть любой бродячий священник, которого и в городе-то уже нет! Да и не запоминают они посмертные имена умерших… Зачем это им? Тут никакой памяти не напасёшься! Что ещё? Спросить жену разносчика? Из жалкой, забитой трусихи слова клещами не вытянешь. Замкнётся, запрётся: не знаю, не помню…

(топает ногой)

Нет, не годится всё это. Окольные пути? Если я хочу умиротворить голодного духа, накормить его — я должен узнать посмертное имя от самой Котонэ. Это будет добрым знаком, первым шагом к примирению. Иначе, наверное, даже узнай я все посмертные имена, сколько их ни есть на свете, голод никуда не денется.

(поворачивается к старухе)

Ну, ты скоро?!

Ф-фух, проглотила наконец. Вместе с косточкой. Хорошо хоть, не подавилась.

(выразительно трясёт перед духом коробкой).

Теперь выполняй свою часть уговора. Называй имя. И получишь остальные.

Старуха Котонэ (впивается взглядом в коробку):

Я… это… А вы не обманете?

Рэйден:

Я поклялся.

Старуха Котонэ:

Ну да, ну да… Имя? Имя, значит. Мне б ещё сливку, а?

Рэйден:

Будет слива. Как скажешь имя — так сразу.

Старуха Котонэ:

Имя, значит… Посмертное?

Рэйден:

Да, посмертное.

Старуха Котонэ:

Моё?

Рэйден:

Твоё.

Старуха Котонэ:

Имя, да… Имя… Вспомнила!

(вперяет в Рэйдена сверкающий взор)

Хотару! Хотару — имечко-то моё!

Из глаза разносчика выкатилась слезинка: чистая как капля росы. Устремилась вниз по щеке, следом — другая, третья.

— Хотару! Так после смерти назвали. Вот, вспомнила. Сливы давайте! Скорей давайте!

Сливы, так сливы. Обещал — выполняю. И остальное выполню — можешь не сомневаться, дух. Я тебе не лгал. Проведёт святой Иссэн обряд — так сразу и выполню.

Хотару. Светлячок, значит.

— Мне нельзя будет прерывать молитву, — сказал настоятель Иссэн.

Он бережно опустил на алтарь готовую табличку с именем «Хотару». Свет, который сочился в открытые двери храма, был серым, тусклым, словно процеженным через грязное сито. Тем не менее, тушь в этом свете отблёскивала самым неестественным образом, как на ярком солнце.

Похоже, эта была особая тушь, с добавлением клейкого сока бенкомасаки[22], которая не смывается водой. Святой Иссэн не замедлил подтвердить мою догадку:

— Внимательно следите за мной, Рэйден-сан. Сейчас я начну читать сутру для заблудших, сбившихся с пути духов. Буду молиться, чтобы гаки обрёл спасение, обещанное милосердной бодисаттвой Каннон. Когда, не прерывая чтения, я поклонюсь бодисаттве, — взглядом он указал на статуэтку Каннон, стоявшую на алтаре, — берите табличку. Отнесите её к ручью, шагов на двадцать выше того места, где привязан разносчик — и пустите вниз по течению. Да, не забудьте: надписью вверх.

Ага, для того и водостойкая тушь — чтобы надпись не смыло. Старик наверняка всё рассчитал: к тому моменту, когда табличка поплывёт по ручью, тушь как раз подсохнет.

— Да, Иссэн-сан! Я всё сделаю. Потом мне вернуться в храм?

— Нет. Оставайтесь рядом с одержимым. Наблюдайте за ним. Но так, чтобы он вас не видел. Ни вас, ни вашего слугу. Ни во что не вмешивайтесь, просто смотрите и слушайте.

— Да, Иссэн-сан! Сейчас предупрежу Широно. Я быстро — туда и обратно!

Вернувшись, я опустился на пол за спиной старого настоятеля. Свечи в курильницах уже тлели, наполняя храм дымным ароматом. В нём слышались[23] запахи сандала и лаванды, корицы, кедра и сосновой смолы. Развернув свиток, Иссэн принялся нараспев читать сутру. Голос настоятеля окреп, сделался звучным и торжественным. Он перекатывался под сводами храма: само сострадание, мольба о милосердии и слова утешения.

Я заслушался и едва не проморгал момент, когда настоятель, не переставая читать сутру, низко поклонился статуэтке Каннон, коснувшись лбом пола. Я поспешил отвесить поклон вслед за ним и, поднявшись на ноги, шагнул к алтарю. Почтительно, двумя руками, взял табличку с посмертным именем старухи, на всякий случай поклонился ещё раз и попятился к выходу — не теряя времени, но и без неподобающей суеты.

«Быстро — это медленно, но без остановок», — любит повторять сенсей Ясухиро. Вот я и не останавливался — надевая сандалии, спускаясь по ступеням, идя к ручью через высокую мокрую траву, молча качая головой в ответ на движение Широно: нет, зонта не надо, оставайся на месте.

Журчание воды подкатилось под ноги, заглушив монотонный шелест дождя. Ручей взбрыкивал на миниатюрных порожках, бурлил, пенился. Дальше поверхность воды вновь разглаживалась; на дне виднелись плавно колышущиеся водоросли. Я бережно опустил табличку в воду — надписью вверх, как велел старый настоятель.

И отпустил.

Здесь, за поворотом ручья, привязанный к дереву разносчик не мог меня видеть. Я присел на корточки, наблюдая за тем, как течение уносит табличку с его — её! — посмертным именем. Дощечка не переворачивалась, так и плыла надписью вверх. Из храма неразборчиво доносился голос святого Иссэна. Пожалуй, он уже закончил читать сутру и теперь перешёл к перечислению счастливых моментов из жизни усопшей, побуждая голодный дух Котонэ обратиться к радости и умиротворению.

Всё шло как надо. Я и сам был готов обратиться к радости…

Не успел я об этом подумать, как дощечку отчаянно завертело на спокойном, казалось бы, месте — словно в ручье вдруг возник гибельный водоворот. Откуда?! Табличку перевернуло — раз, другой; она резко ушла под воду, как если бы её утащил сидящий на дне водяной-каппа. Нет, вынырнула! Стремглав понеслась вперёд, с маху налетела на подмытый ручьём узловатый корень — и с громким треском раскололась пополам.

Я едва подавил невольный вскрик.

Сделалось тихо, очень тихо. Журчание ручья отдалилось, доносилось как сквозь вату. Дождь перестал шелестеть — прекратился. А в храме резко замолчал святой Иссэн.

Меня пробрал озноб.

По спине побежали холодные мурашки, когда из-под ивы издевательски задребезжал мелкий старушечий смех.

— Что, обмануть хотели? — злорадствовала старуха. — Сливами подкупить? Думали, Котонэ совсем глупая, да?

Она нам солгала, дрянь! Назвала не то имя. И как теперь узнать настоящее?

— Так я вам и сказала! — гаки словно подслушивала мои мысли. — Так и сказала! И никто не скажет! И табличку с кладбища вы не найдёте! Нет, не найдёте!

И сразу, без перерыва:

— Еда! Моя еда! Несите! Вы обещали! Обещали!..

Я ни на миг не усомнился: даже сквозь благовония старуха учуяла запах еды из храма.

— Чего ты хочешь, дух?

Голос святого Иссэна звучал с тихой усталостью, совсем иначе, чем в храме. Да и сам настоятель выглядел так, словно преодолел два десятка ри по бездорожью без сна, еды и отдыха. Обряд силы забрал? Неудача? Или это всё неутолимый голод гаки, который и мне проел кишки насквозь?

Сердце в груди замерло в испуге. Я всерьёз опасался за жизнь старого настоятеля, не говоря уже о его здоровье. Но не силой же мне оттаскивать святого Иссэна от злорадно ухмыляющегося гаки?!

— Еды хочу! — с вызовом крикнул одержимый. — Много еды!

— Только еды? Я готов тебя кормить.

— Нет, монах, не ты! Пусть этот мерзавец, злодей, сынок мой… ну, в чьём я теле, ясно? Пусть он накормит меня досыта! Он и никто другой! За свой счёт, без чужой помощи! Он и семья его, да! А больше никто не лезь! Накормит — может, и уйду. А не накормит — пусть пеняет на себя!

— Хорошо, — кивнул настоятель. — Уговор. Если твой сын и его семья накормят тебя досыта — ты покинешь это тело, оставишь мир живых и уйдёшь на новое рождение.

На миг одержимый задумался.

— Ладно, уговор, — согласилась старуха. — Накормит, уйду.

Взгляд гаки сверкнул. Коварство? Хитринка? Я открыл было рот, желая предупредить об этом святого Иссэна, но монах жестом остановил меня. Он и сам всё прекрасно видел.

— Мы заключили уговор перед храмом милосердной Каннон в присутствии двух свидетелей: дознавателя Рэйдена и его слуги. С этого момента уговор вступает в силу и не может быть нарушен.

Одержимый недовольно засопел, но тут же приободрился: настроение духа было переменчивей весенней погоды.

— Уговор, так уговор. Развяжите меня и кормите!

— Ты в теле своего сына. Это он должен тебя кормить.

— Он и его семья! — сварливо уточнил одержимый. — Ладно, развязывайте, не сбегу! Домой пойду. Есть буду!

Свобода и еда. И никакого наказания. Да, я обещал, помню. Я-то рассчитывал, что духа освободит обряд, а развяжу я Мэмору, когда он вновь станет самим собой. Я строил планы, лелеял надежды, а получилось вон как…

Слово надо держать.

— Широно, развяжи его.

Сделай всё, что сможешь, с горечью подумал я, а в остальном положись на судьбу.

— Что-то у нас не складывается, Рэйден-сан.

Изумлён этим заявлением настоятеля, человека, как я был уверен, всезнающего, я даже пропустил мимо ушей крайне лестное для меня слово «нас».

— Что именно, Иссэн-сан?

— Я всё думаю об этой несчастной Котонэ. Гаки не становятся просто так. Жаждешь отомстить? В этом случае ты можешь стать онрё, мстительным духом. Но гаки, вечно голодные гаки с их омерзительной способностью захватывать тела своих жертв — пусть они и нечасто это проделывают… Тут одной мести маловато.

Мы стояли во дворе жилища Мэмору. О том, что уже который час после нашего возвращения происходило в самом доме, думать не хотелось.

— Что же ещё?

— Гаки становятся не просто из-за страстного желания. Оно важно, но этого недостаточно. Гаки становятся в наказание, это не выбор, а приговор. Настоящим гаки может стать только очень плохой человек. Понимаете? Очень плохой, отягощённый ужасными грехами. Жадный, корыстный, себялюбец. Тот нищий, о котором упоминалось в списке из Киото… Помните, я вам говорил?

Я кивнул.

— Рэйден-сан, он в молодости был грабителем. Не брезговал ничем, выносил из бедных жилищ всё подчистую. Избивал хозяев, желая вызнать, где те прячут последние монеты или старое тряпьё. Удивительно ли, что после смерти он стал гаки? Приговор, точно говорю вам. Вы же видите, Котонэ мучает жертву, но и сама она мучается в не меньшей степени…

Я подумал о том, сколько мытарств старуха Котонэ причинила соседям своим дурным характером. Этого хватит для того, чтобы умершая восстала как гаки?

— Нет, — понял меня старик, — скверного характера мало для такого беспощадного приговора. А в нашем случае Котонэ — скорее жертва. Это её морил голодом жадный сын. Это её он довёл до истощения, заставил выть по ночам, страдая. Запретил семье подкармливать беднягу, презрел сыновнее послушание. Подвёл мать под утопление… И вот очевидная жертва после невыносимых страданий становится вредоносной гаки? Нет, тут решительно что-то не так…

Он шагнул вперёд:

— И знаете, что я думаю? Это не менее важно, чем посмертное имя несчастной Котонэ.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь в вашу беседу…

Увлечён беседой с настоятелем, я пропустил момент, когда толстяк Эйта, сосед Мэмору, вошёл во двор жилища разносчика и приблизился к нам.

— Не хочу показаться невежей, — начал он, кланяясь. — Не сочтите, что я подслушивал из пустого любопытства, о нет! Просто вы беседовали, не таясь, а я решил, что вы должны знать; в особенности вы, святой Иссэн…

— Что? — спросил я. — Что мы должны знать?

Монах подбодрил толстяка поощрительным жестом.

— Это было давно, — Эйта не знал, как начать. Куртка, которую он сегодня надел, отправляясь к Мэмору, была толстяку маловата, Эйта носил её враспояску. И сейчас сосед всё время гладил свой внушительный живот, словно это что-то для него значило. — Очень давно, понимаете? Зима выдалась холодной. Еды мало, тепла мало, всего мало. Котонэ год как овдовела. Наши семьи испокон веку жили бок о бок: мы делали тофу, они торговали. Мужа Котонэ забрала грудная болезнь, а вдова плохо справлялась с разноской…

— Вы помогали ей? — ласково спросил настоятель.

— Нет, — признался Эйта, багровый от стыда. — Мне надо было кормить свою семью. Хотя должен был: всё-таки на её шее сидело трое детей…

— Трое? — удивился я.

— Маленькому Мэмору тогда исполнилось лет пять, не больше. У него были две старшие сестры. Близнецы, они родились в один год. Они и умерли в один год, той проклятой зимой…

— От грудной болезни? Как их отец? От холода?

— От голода, — выдохнул Эйта. Он гладил и гладил свой живот, не в силах остановиться. — Мать перестала их кормить. Всю еду она отдавала сыну, в котором души не чаяла. Малую толику оставляла себе: жалкие крохи, лишь бы не утратить возможность работать. Всё остальное — сыну, только сыну. Мы с женой по ночам затыкали уши, лишь бы не слышать, как девочки просят есть…

Я похолодел.

— Так она что, уморила дочек голодом?

Эйта кивнул. Из глаз толстяка текли слёзы, щёки дрожали. Кажется, он уже жалел, что завёл этот разговор.

— Она морила дочерей голодом, — пробормотал он, дёргая свою седенькую бородку. — Чтобы спасти сына. Когда сын вырос, он стал морить голодом бесполезную мать. Ту, которая спасла ему жизнь ценой жизни двух дочерей. Святой Иссэн, вы должны разбираться в подобных вещах. Это ведь не случайно, а?

Старый настоятель печально улыбнулся соседу:

— Ничто в жизни не случайно. То, что вы подошли к нам — тоже. Спасибо, теперь многое становится на свои места…

Из дома на двор выскочила встрёпанная Асами. На лице женщины застыла маска страха и омерзения. Не видя, не замечая нас, действуя неосознанно, будто живой символ послушания, она кинулась к коптильне, которая давно остыла. Рядом с коптильней на промасленной бумаге, развёрнутой прямо на земле, лежали жалкие остатки: два бруска жареного тофу и один белый, сырой, трясущийся студень. Подхватив их на поднос из бамбуковой щепы, Асами вихрем кинулась в дом.

— Неси! — кричали из дома. — Живей!

И визгливо:

— Что, риса не осталось? Хочу риса!

— Всё съела, — прошептала Асами, словно впервые заметив наше присутствие. — Всё, до последней крошки. Куда столько лезет, а?

И скрылась в жилище.

— Я отдал им весь свой творог, — печально сказал Эйта, провожая женщину взглядом. — Даже бобовую кашу, и ту отдал. Собрался створожить, так она унесла. И рис отдал, и овощи. Даже соль нигари отдал. Хотел использовать для кашицы, но она затребовала и соль тоже. Скажите на милость, кто ест соль?

— Продал, — уточнил я.

— Продал, — согласился толстяк.

— Дают просто так, а продают за деньги.

— Продал, — эхом откликнулся Эйта. — Мне семью кормить надо.

— Вы несправедливы к этому человеку, — обратился ко мне монах. В голосе старика звучала укоризна. — Мы пообещали духу Котонэ, что её сын, верней, его семья накормит её за свой счёт. Не за счёт милосердия соседей, помните? Если Эйта-сан, горшечник Сэбэро или, скажем, мы с вами начнём кормить старуху нашим подаянием, это может лишь ухудшить ситуацию. Слово нужно держать, у нас нет выбора.

— Купи ещё! — вопили в доме. — Покупай!

Ответа Асами я не расслышал.

— Врёшь! — надрывалась старуха. — Есть деньги, есть! Знаю, где прячешь!

И диким визгом:

— Доставай! Покупай! Корми меня!

Старуху кормили уже несколько часов. Я трижды заходил в дом, зная, что миг спустя выскочу оттуда, давясь от отвращения — и всё равно шёл, будто меня тянули на верёвке. Тело Мэмору, захваченное голодным духом его матери, валялось в спальне на провонявшей подстилке. Он ел и гадил, не вставая; ел и ходил под себя, не стесняясь ничьим присутствием. Временами его рвало прямо на пол; тогда он хватал горстями всё, что изверг — и засовывал обратно в рот.

Видеть это было невыносимо.

К воротам подошёл бродячий торговец маринованными овощами. На плечах он тащил шест с двумя не слишком большими корзинами. За торговцем посылали, он спешил как мог.

— Эй, — завопил он. — Еду заказывали?

— Не вмешивайтесь, — напомнил монах. — Это не наше дело.

На двор вылетела Асами с мисками в руках. Сломя голову кинулась за ворота, сунула торговцу жалкую связку монет, чуть не порвав верёвку. Дождалась, пока тот наполнит миски своим товаром — и унеслась обратно с едой для ненасытной Котонэ.

— Одежду продай! — кричала старуха. — Дом! Корми меня!

— Что здесь происходит? — ошалело спросил торговец.

— Милосердие, — объяснил настоятель.

— Да?

И торговец удрал как можно быстрее, не оборачиваясь. Кажется, этот человек иначе представлял себе милосердие.

— Нет ничего! — услышали мы голос Асами. — Совсем ничего!

— Дом продай! — откликнулась старуха. — Себя продай! Есть хочу!

Ноги сами понесли меня в дом. «Не вмешивайтесь», — помнил я завет монаха, более того, фактический приказ моего начальства. Но я и не собирался ничего предпринимать. Я просто понимал, что если не буду время от времени заходить в жилище и смотреть на то жуткое противоестественное кормление, которое развернулось там, — в один малопрекрасный миг я выскочу на улицу и кинусь прочь, забыв, кто я, презрев служебный долг, крича во всю глотку от ужаса, как глупый мальчишка.

В тёмном коридоре мне почудилось, что я иду не один. Оглянувшись, я никого не увидел — должно быть, сказалось душевное волнение. В комнате, где валялось тело Мэмору, ничего не изменилось, разве что вони стало больше — если, конечно, такое было возможно. Мэмору сейчас полусидел, привалясь боком к стене. Кто другой уже прорвал бы бумагу, натянутую на хлипкую раму, но тщедушное телосложение Мэмору позволяло ему сидеть без видимых разрушений. Если что здесь и разрушалось, так это тело хозяина дома.

В углу била поклоны Асами.

— Себя продай! — хрипела старуха. — В весёлый квартал!

— Матушка! Ничего больше нет…

— Дом продавай! Всё продавай! Есть хочу!

— Матушка…

— Бабушка…

Из-за меня вперёд выступил маленький Арэта. Оказывается, в коридоре я действительно был не один — пользуясь тем, что никто не обращал на него внимания, Арэта проскользнул в жилище, прячась за господином дознавателем. Голый по пояс, все рёбра наперечёт, сейчас он стоял между мной и сотрясаемым в судорогах телом отца. В руках мальчик держал маленькую плошку. Куклы с ним не было.

Я пригляделся.

В плошке лежала горстка риса и два распаренных прошлогодних абрикоса — точно такое же приношение, какое святой Иссэн сделал в храме, когда поставил пару чашек на «подставки для гаки». Только монах принёс в храм сливы, а не абрикосы. Наверное, мать Арэты тайком отложила для сына немного еды и велела съесть где подальше, вне досягаемости цепких лап голодного духа.

— Бабушка, — повторил Арэта. — Кушай, бабушка!

— Дай! — завопил дух. — Дай сюда!

— Кушай, ты голодная. Ты сейчас тёплая, настоящая. Ты можешь кушать…

— Не трогай! — взвыла Асами. — Не тронь, мерзавка!

Ещё недавно — сама покорность, женщина лютой тигрицей ринулась между бьющимся в корчах телом её мужа и маленьким сыном, отдающим жалкие крохи пищи в бездонную прорву. В последний момент я успел кинуться наперерез. Схватил Асами в охапку, оттащил в сторону, к дверям — и удивился, сколько же сил потребовалось мне, чтобы удержать хрупкую женщину, не позволить ей нарушить ужасное кормление. Наверное, удержать сенсея Ясухиро — и то было бы проще.

Воистину, женщина захочет — сквозь скалу пройдёт!

«Не вмешивайтесь!» — предупреждал меня святой Иссэн. Но он же и сказал: «Слово нужно держать, у нас нет выбора». Я стоял в доме, где мать уморила голодом двух дочерей, желая, чтобы выжил сын. Я стоял в доме, где сын морил голодом бесполезную мать — и, не дождавшись печального конца, решил поторопить приход смерти. Я стоял в доме, где на моих глазах пытались накормить голод во плоти, живой обезумевший голод, вышний приговор, а значит, что я мог сделать?

Ничего.

— Кушай, бабушка…

— Нет! Не давай ей! Ешь сам!

— Вот…

Арэта протянул старухе плошку. Скрюченные пальцы потянулись к рису и абрикосам, отдёрнулись, потянулись вновь. Ветер прошёл по моим волосам, хотя в спальне не было и признака сквозняка.

Пальцы, похожие на когти, коснулись замурзанной щеки внука.

— Ешь сам, — сказала старая Котонэ, повторив слова невестки, обвисшей в моей хватке. — Ты растёшь, тебе надо много кушать. Ешь, маленький, бабушка не голодна.

Гроза отступала.

Барабаны моего тёзки, бога-громовика Рэйдена, ещё басовито рокотали в поднебесье, но грохот их мало-помалу затихал, удалялся на запад, в сторону моря. В прорехи туч, гонимых верховым ветром, вонзились косые лучи солнца. Упёрлись в землю золотыми стропилами, поддерживая быстро светлеющую крышу небосвода.

Мокрый луг перед храмом засиял. Бесчисленные капли на траве сверкали и переливались, словно россыпи драгоценных камней и перламутра. Разбухший от дождевой воды ручей играл солнечными бликами.

По ручью с торжественной медлительностью плыла табличка. Посмертное имя было начертано несмываемой, ярко блестевшей тушью.

Мэмору сидел под ивой на берегу. Нам не пришлось его вязать и тащить: разносчик явился к храму доброй волей. Идти ему было тяжело, ноги держали плохо, подкашивались, но от помощи Мэмору отказался наотрез. Он даже помылся перед выходом и оделся в новенькое платье светло-кремового цвета. Должно быть, лучшее, какое нашлось в доме. Одежду покрывал лёгкий контурный узор из листьев плюща.

Кусочек осени посреди весны, уже готовой стать летом.

Мэмору был тих и молчалив. Сидел, слушал слова молитвы, долетавшие из храма. Смотрел на воду. Когда табличка с именем поравнялась с ним, голос настоятеля у алтаря Каннон возвысился, обретя сходство с печальным кличем журавлиного клина. Разносчик глубоко вздохнул, провожая табличку взглядом, поник головой, но сразу выпрямился. На лице его печаль мешалась с облегчением, сожаление — с надеждой. Не знаю, какой художник сумел бы это изобразить. Разве что великий мастер, какие наперечёт по всей Чистой Земле.

Молитва закончилась, но служба продолжалась. К голосу старого настоятеля присоединились два других: женский и детский. Слов было не разобрать.

Табличка с именем скрылась за излучиной ручья. Голоса смолкли. Из храма вышли трое. Мэмору остался неподвижен. Тогда, не вытерпев, по ступеням вниз сбежал мальчишка лет пяти. Приблизясь к сидящему под ивой разносчику, замедлил шаги, робко тронул Мэмору за руку.

— Папа? Пошли домой.

Сидящий моргнул. Встал. Не глядя взял ладошку сына в свою.

Я смотрел, как они идут прочь.

Домой я зашёл переодеться.

По-хорошему мне следовало бегом бежать в управу — составлять доклад для господина Сэки. Но я не мог избавиться от ощущения, что насквозь провонял запахами еды пожранной, еды извергнутой, ещё какой-то еды, будь она проклята. Наверное, я теперь целый месяц не буду есть совсем, иначе стошнит.

Чай пить буду.

Хорошо ещё, что в эти дни, измотавшие меня сверх всякой меры, я носил одежду повседневную, обычную. Не хватало ещё испортить новьё, подаренное на службе, во время первого же дела. Матушка моя, конечно, способна отстирать что угодно, но тут меня брали сомнения.

Из ворот нашего дома выезжал сенсей Ясухиро. Гнедая лошадка под ним играла, фыркала, била копытом. У лошадки было прекрасное настроение. Что удивительно, сенсей тоже был в превосходном расположении духа.

— Здравствуйте, Рэйден-сан! — поприветствовал он меня, не покидая седла.

— Рад видеть вас в добром здравии, сенсей!

— Всё ли в порядке у вас на службе?

— Всё, сенсей, — гаркнул я, ничуть не покривив душой.

Заезжал к отцу по делам додзё, подумал я про сенсея. Странно, конечно: если дела, то уж скорее Ясухиро пригласил бы отца в додзё, а не сам заявился бы к нам в дом. Да и отец — если он сейчас дома, а не на службе или занятиях…

Два раза странно. Впрочем, я так устал, что мне было не до всех странностей мира. Упади небо на землю, я и глазом не моргнул бы.

— Я рад, что у вас всё хорошо, Рэйден-сан, — улыбнулся сенсей, сдерживая лошадь. — Вы не поверите, но у вас всё даже лучше, чем вы думаете. Вы просто ещё об этом не знаете.

Скверное подозрение закралось мне в душу. Переутомился, должно быть. Чего дурного я могу ждать от сенсея? Но Ясухиро уже оставил хорошие новости в покое и разглядывал моего слугу — пристальней, чем следовало бы самураю смотреть на безликого, пусть даже в маске.

— Отличное телосложение, — заметил сенсей. — Плечи, грудь. Просто замечательно. Человек с таким телосложением мог бы прославиться. Я имею в виду, настоящий человек. Тот, у которого есть лицо.

Я похолодел от страха. Зная гордыню Широно, умноженную на незаслуженное оскорбление, пусть даже сенсей и не знал, о чём говорит… Вот сейчас мой слуга завопит: «Я Барудзироку Широно, настоящий человек!..» — и как мне потом разнимать этих двоих? Полицию звать, что ли?!

— Да, господин, — прогудел Широно. — Вы совершенно правы.

— Что? — не понял Ясухиро.

— Если есть лицо, прославиться нетрудно.

— Не смей отвечать мне, каонай! Только из уважения к твоему хозяину…

— Да, господин.

Не сразу я понял уступчивость слуги. А когда понял…

Широно мог остаться незамеченным, этот талант — врождённый или приобретённый — у него никто не отнимал. Привалился бы к забору, сенсей и внимания бы не обратил. То, что Широно позволил сенсею увидеть себя, заинтересоваться, вслух оценить рост и стать — это уже было частичным вызовом. Что после высокой оценки сенсея смогло бы обидеть Широно? Ничего. В особенности оскорбительное упоминание о безликости, которой на самом деле не было. Уверен, слуга оценил повадки и телосложение сенсея в не меньшей степени, чем сенсей — его собственные.

Словно подслушав мои мысли, Широно отступил к забору — и Ясухиро утратил к нему интерес.

Мы распрощались и я вошёл во двор. Там мои дурные подозрения только усилились. Матушка сияла, будто монетка, начищенная песком. Ухмылялась О-Сузу, тайком подмигивая мне и корча уморительные рожи. Каори не кричала, какой я красивый, — напротив, она обеими ладошками зажимала себе рот, как если бы боялась выдать заветную тайну. Но самым подозрительным было то, что отец, мой угрюмый молчун-отец, тоже не скрывал своей радости. Хуже того, он нарядился словно на праздник — во всё то, что носить, откровенно говоря, ненавидел.

— Рэйден-сан! — воскликнул он, останавливая меня взмахом руки. — Вы исключительно вовремя! У меня к вам вопрос.

— Слушаю, Хидео-сан, — со всем возможным почтением откликнулся я.

— Скажите, вы никогда не задумывались…

Иногда задумываюсь, чуть не брякнул я. Начальство считает, я это делаю реже, чем следует.

— О чём? — вместо этого спросил я.

— О том, что вам пора жениться?

Ноги подкосились, в колени напихали ваты.

— Нет, Хидео-сан! Что вы! Я полагаю…

— Да-да, вы справедливо полагаете, что дела службы превыше всего. Долг самурая для вас не пустой звук. Это делает вам честь, Рэйден-сан. Я горжусь таким сыном.

— Но я…

— Поэтому я и сенсей Ясухиро подумали об этом важнейшем деле за вас. Можете не беспокоиться, всё уже сговорено. Прекрасная партия, это честь для нашей семьи…

Куда бежать, обречённо подумал я. Куда?!

Некуда.

Редкие колючие крупинки возникали словно из небытия.

На миг они тускло взблёскивали в мутном свете луны — и исчезали во мраке, подхваченные ветром. Ледяным языком ветер облизывал склоны, поросшие жёсткой тёмно-зелёной шевелюрой сосен и пихт. Путался в густо сплетённых ветвях, в хвойных шапках; воя от раздражения, срывал с них непрочный снежный покров — и, теряя силы, проваливался вниз. Скользил меж древесных стволов, с унылым посвистом гнал призрачные змеи позёмки по гладкой корке наста.

Луна, окружена туманным ореолом, подслеповато щурилась. Вглядывалась в разрывы туч, пыталась рассмотреть, что же происходит там, на земле.

Деревня пряталась в седловине меж двух пологих склонов, укрытая от досужих взглядов и буйства верховых ветров. Полсотни домов — основательных, с толстыми стенами. Такие строят на северном Эдзоти, где землю трясёт реже, чем на южных островах Чистой Земли, а вот замёрзнуть насмерть можно каждую зиму. Аккуратные прямоугольники огородов: ступенями лестницы они взбирались по склону позади домов. Узкие полоски полей, стылые и пустые в это время года, далеко вытянулись вдоль русла замёрзшего ручья.

Ни одно окошко в деревне не теплилось уютной желтизной. Даже робкие отсветы, и те не просачивались сквозь бамбуковые шторы и плотно закрытые ставни. Ночь, все спят — что зря жечь лучины да масло? Да что там огонь? Ни дымка, ни звука — деревня словно вымерла. Лишь ветер, вырвавшись наконец из-под деревьев, невозбранно гонял меж домов льнущие к насту вихри — бледные призраки морских офиур[24].

Но что это?

Ветер встрепенулся, вздыбился, взметнул снежную пыль до самых крыш. Вслед за ним и луна вперила взор в южный склон. Казалось, там роятся десятки ярких светляков.

Светляки? Посреди зимы?!

Ветер взвыл идущей по следу волчьей стаей. Метнулся на свет: узнать, увидеть, что там. Задуть, заморозить эти огни, чуждые холодному времени года; выпить из них тепло и жизнь…

Нет, не светляки. Факелы.

Десятки факелов в руках бредущих людей. Ветер осознал это слишком поздно. Налетел, обжёгся, прянул прочь, растрепав пламя косматой охристой шерстью. Пара факелов погасла, но остальные лишь загудели на ветру рассерженными шмелями. Теперь, вблизи, сделались отчётливо видны тёмные фигуры крестьян. Пять дюжин? Шесть?

Больше?!

Похоже, здесь собралась вся деревня, от мала до велика. Люди целеустремлённо карабкались выше и выше, таща за собой на верёвках жилистую домашнюю скотину. На спинах несли детей, узлы и короба со скарбом; кое-кто — кошек за пазухой. Ну да, не у каждого в доме есть кошка. А вот собак было много, хоть и меньше, чем людей. Псов тащить не требовалось: они бежали сами, без принуждения, не меньше хозяев спеша покинуть оставшуюся под горой деревню.

Куда они идут? Зачем? Почему оставили свои жилища? У ветра с луной не нашлось ответов на эти вопросы. А люди продолжали восхождение, упорно вбивали ноги в снег, с хрустом ломали жёсткую корку.

И вот — вершина. Те, что шли первыми, остановились, подняли факелы над головами. Подтягивались остальные, толпа густела, собиралась в плотный человеческий рой, освещаемый мечущимися на ветру сполохами. Когда огни слились в единое колышущееся зарево, впереди проступили стены древнего святилища. Каменные ворота — два столба с массивной надвратной балкой и крышей — открывали путь к храму.

Повелительный выкрик толкнул людей в спины, сдвинул с места. Толпа начала редеть: люди разбредались, обтекая святилище с востока и запада. В свете факелов проступили десятки шалашей, окружавших храм. Нашлись и запасы дров под навесами. Вскоре запылали десятки костров, разгоняя ночную тьму.

Дюжина мужчин прошла под воротами и поднялась по ступеням в храм. Внутренность святилища озарилась трепещущим светом, оттуда понеслось гулкое гортанное пение. Без сомнения, это были слова молитвы, сопровождаемой щедрыми приношениями.

Кому молились эти люди посреди зимней ночи? О чём просили?

На кострах забулькали котелки, потянуло сытным запахом варева. Кое-кто, укутавшись потеплее, забрался в шалаши — спать. Остальные нет-нет, да поглядывали с опаской туда, где притаилась покинутая деревня. Но пламя костров слепило глаза — разглядеть, что происходит внизу, не было никакой возможности.

Несутся по небу клочья туч.

Мелькает в прорехах свет луны: мутный, больной. Срывается снег. Кроме туч да позёмки — никакого движения. Кроме посвиста ветра да шелеста крон — никаких звуков. Зима сковала землю ледяными объятиями. Под деревьями царит тьма. Зато седловина, где притаилась деревня, — полноправные владения луны, залитые желтоватым топлёным молоком. Молоко тускнеет, выцветает, вновь густеет, когда луна с досадой отгоняет клок рвани, заслоняющий её лик.

На опушке леса лунное молоко мешается с тенями. Здесь всё неверно и зыбко, снег расчерчен полосами и пятнами, как шкура зверя. Зверь шевелится, готов проснуться. Поскрипывают стволы, тени ведут замысловатую игру.

Показалось? Нет, опять.

Мёрзлое дерево так не скрипит, не трещит. Так хрустит и поскрипывает плотный наст под чьими-то шагами.

На северном склоне в мешанине теней что-то движется. Это движение не вписывается в рисунок скользящих по снегу теней. Тёмная фигура меж тёмных стволов останавливается на краю неверного света и зыбкой тени. Замирает, делается почти неразличимой. Делает шаг вперёд, открываясь луне и ветру.

Более всего существо походит на человека в крайней стадии истощения. Дикарь, обитатель лесов? Большая обезьяна? Движется оно на полусогнутых ногах. Кособоко загребая, взрывает снег, взламывает твёрдый наст и оставляет за собой вместо цепочки следов две вспаханные борозды.

Кто бы это ни был, он сутулится, скрадывая свой рост, а может, просто горбат. Непомерно длинные руки волочатся по снегу, с мерзким скрипом царапают когтями обледенелую корку.

Когти? У человека?! У обезьяны?!

Когда на пути ночного гостя возникает ограда из жердей, он на миг приседает ниже обычного — и перемахивает ограду одним стремительным прыжком. В воздухе тварь похожа на громадного паука, летящего сквозь ночь. Ноги гостя такой же удивительной длины, как и руки; широченные ступни — словно доски для нарезки тофу. Луна высвечивает дряблую, землистого цвета кожу. С тела тут и там свисает бахрома отделившихся лоскутьев.

Тварь линяет или разлагается заживо.

Проворства гостю не занимать. Он пересекает улицу, принюхивается, широко раздувая ноздри, — и без колебаний направляется к дому на западной окраине. Высокий забор он одолевает с той же лёгкостью, что и низкую ограду. Под тяжёлыми шагами стонут от ужаса ступени и доски веранды.

Гость трогает дверь. Что, заперто?

Недоброе ворчание исторгается даже не из глотки — из живота твари. Яростный рык — и дверь с треском влетает внутрь дома. Тварь входит в жилище. Слышится жадное чавканье. Хруст. Рыдания, словно кого-то терзает невыносимая боль. Сопение. Крик отчаяния. Снова чавканье.

Вой, полный невыразимой тоски.

Звуки безмерного страдания мешаются со звуками трапезы, сливаются в противоестественную какофонию. Кажется, что кто-то поедает сам себя заживо, не в силах остановиться.

Зябкое мглистое утро застаёт крестьян во время спуска с горы. Когда люди обнаруживают разорённый дом и заходят внутрь, деревню оглашают скорбные вопли и плач.

— Если бы дело зависело только от меня, — произнёс мой отец, отставляя чашку, — я бы уже был в дороге. Но господин Хасимото…

Отец со значением поднял брови. Сенсей со значением кивнул. Кивнул и я — надеюсь, что тоже со значением. Знать бы ещё, с каким!

Мы сидели у нас дома, в главной зале. Пили чай. От более существенного угощения сенсей вежливо отказался, от саке тоже. Комнату, где мы собрались, трудно назвать главной залой, особенно после того, как я побывал в усадьбе господина Цугавы. Но с другой стороны, где проводятся важные совещания?

То-то же!

— Господин Хасимото не отпускает меня со службы. «Поездка — дело долгое, — сказал он, — а вы мне нужны здесь. Ваш вклад в реорганизацию ночной стражи неоценим, это накладывает на вас дополнительные обязательства. День-два — ещё ладно. Но отплыть на Эдзоти и вернуться? Эдак вы и в месяц не уложитесь!» Что я мог возразить?

— Ничего, — согласился Ясухиро. — Служба превыше всего.

Теперь кивнул отец.

— Вы не можете оставить службу, — развивал мысль сенсей. — Я не могу оставить додзё. Надеюсь, мне не надо объяснять почему. Понимая это, я хотел снарядить в дорогу моего сына Цуиёши. Он уже начал собираться, но вчера…

Я никогда не слышал, чтобы сенсей так вздыхал: с огорчением, и в то же время с плохо скрытым раздражением.

— Я говорил ему, чтобы он не дразнил этого Дзюнъитиро! Как я ни старался, воспитывая Цуиёши, какие усилия ни прикладывал, я не сумел достичь желаемого. Мой сын временами бывает излишне самонадеян. Если он видит кого-то, равного себе, он непременно желает доказать своё превосходство. Мне это знакомо, в юности я был таким же…

Ещё один вздох, горше первого:

— Он и Дзюнъитиро сошлись на коротких палках, когда я отсутствовал в додзё. Конечно же, в моём присутствии эти два молодых бычка не осмелились бы на такую глупость! Я бы им живо рога пообломал! Увы, они точно выбрали момент. Мой дерзкий, мой ревнивый сын предложил сопернику бой без ограничений — разумеется, не считая ограничения, наложенного буддой Амидой. И что же? Цуиёши лежит с разбитым коленом, а Дзюнъитиро прислал мне покаянное письмо, выражая готовность покончить с собой, если на то будет моя воля.

— Что сказал лекарь? — поинтересовался отец.

Судьба Дзюнъитиро отца нисколько не взволновала. Меня, признаться, тоже — вне сомнений, молодой бычок остался жив, хотя и получил такой выговор, что уж лучше смерть.

— Ах, Хидео-сан! Лекарь уверяет, что Цуиёши встанет с постели не раньше, чем через три недели. И даже после этого он не будет готов к дальней дороге. Какое там дальней! Он и на рынок-то пойдёт с костылём…

Ехать некому, понял я. Ехать, плыть, возвращаться. И знаете, от этой мысли я испытал немалое облегчение.

Речь шла о моей невесте, которую я в глаза не видел. Отец и сенсей, кстати, её тоже не видели. Живи невеста в Акаяме или хотя бы на нашем острове Госю — всё решилось бы куда проще. Но девушка обитала на северном острове Эдзоти, усложняя задачу доставки её к брачному алтарю. Племянница сенсея Ясухиро, она стала бы поясом, связавшим наши семьи воедино, только пояс продавался в очень уж далёкой лавке.

Кроме того, что невеста — племянница Ясухиро, я знал о ней немного. Круглая сирота, родители недавно совершили двойное самоубийство. О нет, ничего позорного, если мерить обычными мерками! Просто неудачное стечение обстоятельств. Зимой на Эдзоти вспыхнуло восстание коренного населения — и эдзо, «волосатые варвары», не нашли ничего лучшего, как ринуться убивать самураев и их семьи. Знали ли эдзо про закон будды Амиды? Разумеется, знали. По мнению их вождя Сягусяина, души нихондзин[25], пришлых захватчиков, оказавшись в телах местных жителей, каким-то образом проникнутся идеями равенства — вероятно, с помощью тамошних богов. Опять же, перерожденцы будут угнетаться наравне с эдзо, а потому одумаются и выступят против своих. Наивность идей Сягусяина граничила с безумием, но, как ни странно, мятеж поддержало довольно большое количество буйных «волосатых варваров».

И что же? Служба Карпа-и-Дракона мгновенно составила кучу грамот о фуккацу, записав погибших и воскресших под их прежними именами, с сохранением сословия, невзирая на перемену тел. Самураи остались самураями, их близкие — близкими, а боги эдзо проявили удивительное равнодушие к происходящему.

Мятеж захлебнулся ввиду полной бессмысленности. Сягусяин был схвачен властями и отправлен на остров Девяти Смертей, где и наложил на себя руки.

Родители Ран — так звали мою далёкую невесту — оказались в числе жертв мятежа, то есть новоявленных перерожденцев. Семья строгих правил, несмотря на грамоту, подтверждающую прежний статус, они покончили с собой, не желая жить в телах эдзо. Дочь они перед этим отправили к друзьям семьи в деревню.

Сговор о свадьбе готовили давно, просто я ничего не знал об этом. Ну да, кому надо ставить в известность жениха, если старшие родичи уже всё решили? Отец считал великой честью породниться с семьёй Ясухиро; опять же, это укрепляло его позиции в додзё. Сенсей ещё в начале чаепития заявил, что считает меня прекрасной партией для Ран. Почему? Во-первых, я человек высоких моральных качеств (тут я покраснел), а во-вторых, он не сомневается в моей блистательной карьере и высоком положении, которое ждёт меня в будущем (тут я всё понял).

Сенсей не лгал, он недоговаривал. Давняя история с додзё, вернее, со школой воинских искусств «Дзюнанна Йосеи»[26], которую мой прадед не мог передать родной дочери и в итоге передал своему лучшему ученику, отцу сенсея — моей женитьбой на Ран сенсей хотел связать наши семьи воедино. Тем самым он как бы частично искупал былую несправедливость, делая школу семейной во всех мыслимых отношениях.

Не знаю насчёт себя, но Ясухиро воистину был человеком высоких моральных качеств.

— Ехать некому, — подвёл итог отец. — Ехать должен кто-то из родственников, иначе это будет выглядеть как оскорбление. Из всей моей родни остаётся только Ивамото Камбун, но я скорее обращусь за помощью к князю преисподней, чем к этому человеку. Даже если он вдруг согласится, что само по себе невероятно, — я сойду с ума от беспокойства, пока он будет в дороге!

— Да, — сенсей вздохнул в третий раз. — Я вас понимаю.

— И что же нам делать? Ждать, пока ваш сын не излечится полностью? Как жаль, что меня тоже не было в додзё, когда эти двое устроили поединок! Я бы им не позволил…

— Я расспрашивал учеников, — по лицу сенсея читалось, что поединок, верней, поражение сына и наследника тревожит Ясухиро больше, чем он хотел бы показать. — Бойцы скрестили палки трижды, после чего мой сын получил два удара по колену: справа и слева. Продолжать поединок он не смог. Хорошо хоть трижды скрестили, это не так позорно. Я знавал случай, когда скрестили только один раз — и дело закончилось тем же самым. Два удара по колену…

— Где это было? — заинтересовался отец. — Когда?

— Лет десять назад, точнее не вспомню. Я был молод, дерзок и глуп, совсем как мой сын. Узнав, что в монастыре близ Киото есть монах-воин, который слывёт большим мастером коротких палок, а главное, согласен на поединки за разумную оплату, я отправился в путь.

Сенсей прикрыл глаза, вспоминая.

— Когда я прибыл в монастырь, передал деньги кому следует и явился в зал — там уже ждали шесть человек, желающих того же, что и я. Монах-воин оказался человеком огромного роста и ужасающей силы. Он не щадил гостей: двоих вынесли на двор без чувств, третий ушёл сам, но едва держался на ногах. Я размышлял, что поможет мне совладать с этим гигантом, представляя одно действие за другим, примеряясь к ситуации…

Отец улыбнулся:

— Уверен, вы справились наилучшим образом.

— Нет, Хидео-сан. До меня дело вообще не дошло. Передо мной на поединок вышел молодой ронин из деревни Барудзироку. Его звали Широно…

Я навострил уши.

— Невысокого роста, но крепкий и широкоплечий, он не производил впечатления опасного бойца. Я слыхал, что он странствует по Чистой Земле, обучаясь путём схваток, временами чрезмерно опасных, но не придал этому значения. Мало ли кто странствует, сражаясь? Мало ли кто рискует? Я ждал, что монах изобьёт его до полусмерти, предоставив мне возможность проверить собственные силы, но случилось иначе.

— Два удара, — кивнул отец. — По колену.

— Сразу же, как только палки скрестились, — подтвердил сенсей. — Я знавал умелых бойцов, но не встречал таких быстрых. Монах завопил, упал, попытался встать. Это у него не получилось. Кстати, деньги мне вернули. Хоть какое-то утешение…

Отец налил всем чаю.

— Барудзироку Широно, — повторил он. — Я слыхал о нём. Ещё в те годы, когда я был…

Отец замолчал, раздумав уточнять, кем он был в давние годы. Все собравшиеся и так это знали.

— Я не имел возможности отправиться на поиски этого человека, чтобы проверить своё мастерство, — продолжил он после паузы. — Не имел по понятным причинам. Зато мой родич Камбун, который вам хорошо известен, был свободен в поступках. Он отправился в путь, покинув Госю, и вернулся спустя три с половиной месяца. Злой сверх обычного, как мне сообщили, замкнутый и разочарованный. Он ничего не рассказывал о своих похождениях, не говорил, нашёл ли он Широно. Полагаю, что нашёл.

Барудзироку Широно, подумал я. Невысокого роста, как заметил сенсей, но крепкий и широкоплечий. Если судить по росту, мой долговязый слуга никак не мог быть тем ронином. Да и только ли по росту? Явись тэнгу в монастырь драться на палках — его выгнали бы если не пинками, так молитвами. Разве что он сменил внешность — вроде бы тэнгу такое умеют… У наших ворот сенсей обратил внимание на Широно, отметил его стать и повадку. Вряд ли он вспомнил того ронина, сопоставил двух людей. Но что-то ведь подсказало сенсею, что этот человек при иных обстоятельствах мог бы снискать славу? Что-то, спрятанное глубже, чем просто внешность?

Где ты заполучил это тело, Широно? Эти глаза, этот нос?!

— Я не могу ехать за невестой для сына, — отец вернулся к тому, с чего начал. — Вы, Кэзуо-сан, тоже не можете. Ваш сын не в состоянии. Обратиться нам не к кому. Люди, у которых сейчас находится ваша племянница, также не могут привезти её к нам. Более того, это было бы неприлично: они совершенно чужие люди, не связанные родством ни с женихом, ни с невестой. И что же остаётся?

Я тихо возрадовался.

— Рэйден-сан, — отец повернулся ко мне. — За невестой поедете вы.

Я подавился чаем.

— Что вы такое говорите? — воскликнул господин Сэки.

И добавил с кипящим презрением:

— Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость!

Секретарь Окада и архивариус Фудо, также приглашённые в кабинет начальства, дружно закивали, соглашаясь: да, неслыханная и немыслимая! Какой позор!

Забыл сказать: мы пили чай. Ни капли саке, как и у нас дома во время встречи с сенсеем; ни горстки закусок. Уверен, это означало крайнюю официальность встречи.

— Вы просите меня отпустить вас со службы! — продолжил господин Сэки, пронзая воздух указующим перстом. Попади он в меня, палец вышел бы из моей спины. — На срок, который вы и сами-то определить не можете! И для чего? Для того, чтобы отправиться на Эдзоти за вашей невестой?! Да что вы себе позволяете!

Карп на стене высунулся из волн. «Давайте я сплаваю! — предложила рыба, гнусно ухмыляясь губастым ртом. — Сплаваю и вернусь драконом!»

— Умоляю о прощении, — пробормотал я, кланяясь.

Карп знал, что я только притворяюсь сокрушённым. Втайне я ликовал. Некому, некому ехать за невестой! Походим в холостяках! Ситтонтон, ситтонтон! Са-ёй-ёй! Просьбу о предоставлении мне отпуска по личным причинам, суть которых я изложил самым подробным образом, я подал секретарю три дня назад. Три дня маеты, ожидания, пока начальство вызовет дознавателя Рэйдена к себе. И вот — неслыханная дерзость, немыслимая глупость, что вы себе позволяете…

Са-ёй-ёй!

— Да что вы себе позволяете! — вдвое громче повторил господин Сэки, сжав кулаки. Казалось, он собирается избить меня до полусмерти. — Вы собираетесь ехать за невестой в одиночку? Ещё путь туда — ладно, понимаю. Но путь обратно? Долгий путь молодого человека, оставшегося наедине с юной девушкой, которая назначена ему в жёны? До свадьбы? Остановки в гостиницах, ночи на корабле, привалы в пути…

Взгляд начальства метнул молнию:

— Это недостойно! Это разврат! Это противоречит традициям!

Я потупился.

— Жениха и невесту, — развивал мысль Сэки Осаму, — представляют друг другу в присутствии двух семей, а также уважаемого свата. Жених дарит невесте девять обручальных подарков. Семья невесты дарит жениху ответные подарки в половину стоимости его даров, а также водоросли комбу в знак процветания. Хорошо, в вашем случае при встрече будут присутствовать опекуны невесты. Хорошо, вы прихватите подарки с собой в дорогу. Но вы-то будете один! Вы понимаете, как это неприлично?

— Я буду со слугой, — пробормотал я. — Широно едет со мной.

Господин Сэки закатил глаза. Архивариус Фудо закатил глаза. Секретарь Окада закатил глаза так, что они чуть не вылезли из орбит.

— Слуга? — старший дознаватель задохнулся впервые на моей памяти. — Какое значение имеет слуга? Да ещё такой, как у вас? Вы что, представите его в качестве уважаемого свата? Хотел бы я на это посмотреть! Нет, Рэйден-сан, вы непременно отправитесь за невестой. И в этой поездке вы будете не один…

Сперва я не понял. Потом понял и содрогнулся.

— Не один? Кто же поедет со мной?

Только не начальство, молил я всех богов.

— Святой Иссэн, — возгласил Сэки Осаму, — изъявил милостивое согласие быть вашим спутником. В компании с таким человеком, живым буддой, всё недостойное становится достойным. Благодарите настоятеля, бейте ему поклоны на каждом привале. Ухаживайте как за родным дедушкой. Уяснили?

— Да, Сэки-сан!

— Подорожные грамоты уже выписаны: вам и святому Иссэну. Слуга в грамоте не нуждается, он вписан в вашу. Бумаги возьмёте у секретаря.

Тоска сожрала меня целиком. И чего старику дома не сидится? Нет, надо меня сопровождать…

— Вы что, — господин Сэки хлопнул в ладоши и, не скрываясь, хихикнул, — думали, я помешаю вашему счастью? Вы плохо меня знаете, Рэйден-сан. Фудо-сан, вы женаты?

— Да, Сэки-сан, — откликнулся архивариус.

— А вы, Окада-сан?

— Да, — кивнул секретарь. — Уже двенадцать лет.

— Я тоже не из холостяков, — подытожил господин Сэки. — Знаете, Рэйден-сан… Даже упади небо на землю, мы отправили бы вас к невесте из простого и свойственного людям чувства злорадства. Я сказал: злорадства? Я оговорился. Я имел в виду чувство сострадания и великой радости за вас. Фудо-сан, вы запаслись саке для сегодняшнего случая?

Архивариус кивнул.

— Несите, прошу вас. Мы должны проводить нашего драгоценного жениха в трудный и опасный путь. Знаете, как говорят в народе? Продай последний котелок, но найди хорошую жену!

Все рассмеялись.

Опасный путь, подумал я. Трудный и опасный. Надеюсь, начальство не обладает даром пророчества. И всё-таки — святой Иссэн… Нет, не ожидал я от старика такой пакости.

— Что это? — спросил настоятель Иссэн.

— Это лошадь, — объяснил я.

Мы стояли у входа в обитель Вакаикуса — я, монах, Широно и две лошади. Лошадей я взял в казённой конюшне, собираясь оставить их в порту, где нас ждал корабль. Добравшись до Эдзоти, я бы взял новых лошадей на ближайшей почтовой станции.

— Лошади, — старик пожевал губами. — Зачем?

— До порта далеко, — объяснил я. — А мы ещё и отплываем из восточной гавани, которая за мысом. Если вы пойдёте пешком, Иссэн-сан, это утомит вас и задержит нас. На Эдзоти я тоже собирался воспользоваться верховыми животными. Вы ездили верхом?

Для старика я выбрал самую смирную и низкорослую кобылку, какую только нашёл в конюшне. Конюхи заверяли, что спокойней лошади не найти.

— Ездил, — вздохнул монах. — Очень давно.

Подумав, он уточнил:

— Один раз.

— Я хотел взять для вас паланкин, — признался я. — Паланкин с носильщиками. Но ваша проклятая скромность… Ой! Извините, Иссэн-сан, вырвалось. Я решил, что на паланкин вы не согласитесь.

Монах кивнул:

— Не соглашусь. Вы верно решили.

— Рикши тут не проедут. Ни тут, ни на Эдзоти. Остаётся лошадь.

Старик с сомнением посмотрел на лошадь. Лошадь с сомнением посмотрела на старика.

— И как я на неё вскарабкаюсь? — поинтересовался монах.

— Вот так!

Я пал на четвереньки, подставляя спину в качестве ступеньки.

— Широно! Поддержи святого Иссэна.

Обошлись без моей помощи. Широно взял старика за бока, с лёгкостью поднял в воздух — и усадил в седло, не позволив настоятелю стать ногой мне на спину. Судя по вздоху облегчения, это понравилось монаху. Мне, кстати, тоже.

— Ну как?

Я встал. Святой Иссэн поёрзал в седле, робко взял поводья. Лошадь переступила с ноги на ногу. Монах съехал набок и непременно упал бы, если бы не Широно, успевший подхватить его на лету.

— Нет, Рэйден-сан, — старик притоптывал то одной ногой, то другой, словно не веря, что снова стоит на твёрдой земле. — Я лучше пойду пешком. Иначе вам придётся хоронить меня ещё здесь, в Акаяме. Похороны — не лучшее начало для свадебного путешествия, уж поверьте!

— Пешком?

— Да.

— И на Эдзоти пешком?

— Да.

— Так мы и за полгода не доберёмся!

— Ну зачем сразу пешком? — прогудел Широно, роясь в своей котомке.

— А как? Паланкин не годится, рикша отпадает, лошадь не подходит…

— Вот так, господин.

Слуга достал из котомки фуросики — банное полотенце чудовищных размеров, из плотной хлопковой ткани. Держа его в руках, он повернулся спиной к святому Иссэну и присел на корточки:

— Хватайтесь, прошу вас!

Монах уцепился за шею Широно.

— Теперь ноги, — командовал слуга. — Обхватите меня за талию.

Смеясь, монах подчинился.

— Я встаю. Держитесь крепче!

Широно выпрямился. Настоятель висел у него за спиной, как ребёнок у любящей матери.

— И самое главное…

С фуросики он обращался ловко и умело. Закинул назад, пропустил тут, подтянул там, завязал здесь, крест-накрест. В результате монах оказался внутри крепкой полотняной сумки, позволяющей старику удобно сидеть, вернее, висеть. Даже отпусти святой Иссэн руки, перестань держаться за шею Широно — он всё равно бы не упал.

Должно быть, в сумке он мог бы и задремать на ходу.

— Я впал в детство, — рассмеялся Иссэн. — В моём возрасте это бывает.

Я во все глаза смотрел на Широно с его смеющейся ношей.

— И сколько ты сумеешь пройти? — спросил я. — С настоятелем?

— Сколько потребуется, господин. Не надо беспокоиться.

И знаете что? Я ему поверил.

Стража у городских ворот таращилась на нас во все глаза, напрочь позабыв о служебной невозмутимости. Словно двухголового великана увидели, право слово. Одна голова — рыбья, медная, другая — человеческая, стариковская. Доблестные стражники даже на протянутые им грамоты не сразу внимание обратили — продолжали глазеть.

После, конечно, опомнились. Устыдились.

Я опасался, что в отместку за своё неподобающее поведение и потерю лица они устроят нам досмотр с пристрастием. Нет, обошлось. Пропустили, в грамоты лишь для вида глянули. На свой счёт я не обольщался, но святого Иссэна они наверняка узнали. Задерживать почтенного настоятеля, к тому же когда тот висит на спине у верзилы в маске карпа — ещё больше лицо терять.

На улицах, по которым мы шли, люди оборачивались нам вслед. Провожали изумлёнными взглядами. Пересудов теперь на неделю хватит! Святой Иссэн был готов идти по городу своими ногами — я, мол, не настолько немощен, Рэйден-сан! Но я боялся опоздать на корабль — он отбывал с началом Часа Овцы.

Вторую лошадь святой Иссэн поручил заботам молодого послушника, велев отвести животное в конюшню и сообщить, от чьего имени её возвращают.

Поначалу я не мог решить, как нам следует двигаться. Широно полагалось следовать за господином. Но Широно нёс святого Иссэна, а вынуждать настоятеля следовать за молодым самураем — да ещё и его подчинённым! — я счёл неприличным. Придержать лошадь, чтобы самому оказаться позади? Ехать рядом, вровень? Я мучился, не в силах найти единственно правильное решение.

К счастью, мои сомнения разрешил святой Иссэн:

— Не тревожьтесь понапрасну, Рэйден-сан. В каком бы порядке мы ни путешествовали, всё равно найдутся умники, которые упрекнут вас в несоблюдении приличий. Мысленно или вслух, в глаза или за вашей спиной. Будьте выше этого. Будьте на коне!

И улыбнулся.

Подо мной был не конь, а кобыла, но это не имело значения. Подать мудрый совет в виде шутки — вполне в духе старого настоятеля.

— Положитесь на трёх друзей: разумение, случай и интуицию, — закончил старый монах, — и действуйте по обстоятельствам. Уверен, дорога всё расставит по местам.

В итоге к городским воротам мы подъехали-подошли бок о бок: я и мерно вышагивающий слуга с Иссэном на закорках.

— Расскажите что-нибудь, Рэйден-сан, — попросил старик, когда мы миновали караул. — Скрасьте нам дорогу. До порта далеко, вашему слуге не до разговоров, а из меня плохой рассказчик.

— Ну да! — усомнился я.

— Плохой, если я вишу таким забавным образом, — уточнил старик. — Дыхание быстро сбивается, я начинаю задыхаться. А вы молоды, да ещё и верхом. Уверен, у вас есть что нам порассказать. Вот например: у вас тёмные круги под глазами. Вы плохо спали этой ночью? В вашем возрасте, Рэйден-сан, спят без задних ног на голой земле, не то что на тёплом матрасе. Неужели вас так взволновало предстоящее путешествие? Признайтесь, вы мечтали о невесте?

— Вы воистину живой будда, — изумился я. — Откуда вы знаете, что я хотел поделиться с вами событиями этой ночи? Я просто не знал, с чего начать.

— Может, с начала? — предложил Иссэн. — Мой скромный опыт сочинителя подсказывает, что этот вариант наилучший.

Ночью нас всех разбудил загадочный шум.

Всех — это значит всех буквально. Меня, отца, матушку, Каори, О-Сузу… Да, и Широно тоже. Никогда не слышал ничего похожего! В звуках, что неслись со двора, мешались птичий клёкот, гневные вскрики, змеиное шипение, утробный грозный рык, леденящий душу скрежет — когтей? стали?! — и хлопанье исполинских крыльев.

Неужели в нашем скромном дворе сражались сказочные чудовища?!

В узком коридоре я едва не столкнулся с отцом. Темень стояла — хоть глаз выколи, да и то промахнёшься! Мы с трудом разминулись. Отец шагнул наружу первым: босой, в нижнем кимоно, зато с плетями в руках. Стоит ли говорить, что я выглядел точно так же? Встал с отцом плечом к плечу, оглядел двор. То, что учинило подобный шум, должно быть большим. Его и ночью не проморгаешь — особенно когда небо в звёздах, а двор залит лунным серебром.

И что вы думаете?

Единственный, кто обнаружился вне дома, — это Широно, которого я поселил в пристройке на задах. Голый по пояс, в служебной маске, с веером, торчащим из-за края штанов — и с увесистой палкой в руках. Лупоглазая морда карпа, отблёскивая медью, поворачивалась из стороны в сторону — слуга осматривался и тоже не видел незваных гостей, кого следовало бы лупить палкой.

Строения, забор, деревья в саду — всё целёхонько.

Приснилось? Всем сразу?!

Мы дважды обошли двор — что там обходить?! Заглянули в каждый закуток, в каждую щель. Ничего не обнаружили, пожали плечами и отправились спать. Заснуть, правда, удалось не сразу. Однако шум не возобновлялся, и в конце концов я сам не заметил, как соскользнул в страну сновидений.

Подскочил ни свет ни заря. Да, сегодня мне отправляться в путешествие. Да, стоит выйти пораньше, если я не хочу опоздать на корабль. Но немного времени у меня всё же было, и в первых лучах зари я заново принялся за тщательный осмотр места происшествия.

Дознаватель я или кто?

Обломанная ветка на сакуре. Ещё одна. Ночью сослепу не приметил. Доски в заборе рядом с деревом — целых три! — уже вовсе и не целые. Треснули, топорщатся свежей щепой. Земля взрыта так, словно тут табун лошадей порезвился. Нет, не табун! Откуда у лошадей когти? Ишь, царапины какие длиннющие! В палец глубиной…

Осмотр я завершил у ворот. Здесь разрушений не было, зато я обнаружил кое-что другое. Клетка с Лазоревым драконом была открыта. Лазоревый дракон? Ну да, тот самый, которого я приобрёл в качестве амулета, когда занимался делом куклы-талисмана. Вначале я хотел отнести дракона на службу и поселить в своём кабинете, но господин Сэки отсоветовал. Мол, дракон и так уже на службе, а теперь ему нужен дом. Если он обретёт дом, где его любят и уважают, — будет защищать хозяев от любых напастей куда лучше, чем вися без толку в служебном кабинете.

Я внял — попробовал бы я не внять своему начальству! — хотя и не знал, говорит господин Сэки серьёзно или насмешничает надо мной. Дракон поселился у нас. Зимой и во время сильных дождей — в главной зале. Летом, как сейчас, — во дворе. Я смастерил подобие маленькой караульной будки и торжественно поместил в неё клетку с драконом-амулетом.

Моя приёмная сестрёнка Каори в драконе души не чаяла. «Какой красивый!», да. Я не удивлялся, помня её давнюю привязанность к кукле. Она разговаривала с амулетом, выказывая всяческое почтение, делилась новостями, спрашивала совета — и ежедневно ставила перед клеткой две крохотные чашечки с приношениями. Одну со свежей водой, другую — с рисом, рыбой, овощами, как получится.

Уверяла, что дракон ей отвечает. Каори известная выдумщица.

Караульную будку я установил у ворот на столбе. Клетка с драконом располагалась на уровне лица входящего человека. Будку я сделал открытой с двух сторон — для лучшего обзора, а также для того, чтобы дракона-охранителя было удобнее доставать и возвращать обратно. Сегодня, впервые на моей памяти, дверца клетки была распахнута настежь.

Лазоревый дракон никуда не делся. Сидел внутри в прежней позе. Выражение его морды вроде бы изменилось, но я счёл это утренней игрой света и тени. Игра создавала впечатление мрачного удовлетворения, как от тяжёлой, утомительной, но хорошо сделанной работы.

Я уже говорил, что у меня богатое воображение?

Морда и лапы дракона оказались чем-то измазаны. Свет с тенью тут уж точно были ни при чём. Я извлёк фигурку из клетки, положил на ладонь. Бурые пятна: краска? фруктовый сок? кровь?!

К лапам прилипли комочки грязи.

Тщательно отмыв дракона в колодезной воде, я вытер его насухо чистой тряпицей и водрузил на место. Закрыл и запер клетку. Постоял, подумал — и ничего не надумав, наполнил чашечки Каори: свежая вода и остатки вчерашнего риса.

Сам не знаю, зачем я это сделал.

Проснулась семья. Вещи в дорогу я собрал ещё вчера. Пора было умываться, завтракать и отправляться за лошадьми. О результатах осмотра я никому ничего не сказал.

Настоятель слушал меня с большим вниманием. Досточтимый Иссэн вообще благодарный слушатель. Широно тоже весь обратился в слух. Под маской я не видел его лица, но вне сомнений, слуга был напряжён и старательно держался рядом со мной, чтобы не пропустить ни слова.

Я и сам бы заинтересовался, расскажи мне кто подобное.

— Я помню ваш амулет, Рэйден-сан, — тихо произнёс монах, покачиваясь на спине Широно. — Храмовый дракон из Киёмидзу-дэра. Даже если его сделали в другом месте, но изготовили и освятили с любовью и тщанием… Вам стоит возблагодарить судьбу.

— Я готов вознести благодарственные молитвы в первом же храме, какой нам встретится по пути! Только подскажите, кому и за что?

— Рюдзину, богу-дракону. Это ведь его подданный оказал вам неоценимую услугу? Не знаю, какой гость решил проникнуть в ваш дом без спроса, но уверен: Лазоревый дракон надолго отбил ему охоту наносить подобные визиты. Ещё, думаю, вам стоит сделать подарки Каори. Насколько я могу судить, отношение девочки к дракону-защитнику сыграло важную роль.

Неужели он всё это всерьёз?! На шутника святой Иссэн походил меньше всего.

— Я понял, Иссэн-сан. Моя благодарность не заставит себя ждать. И о Каори я тоже не забуду.

Кто бы мог подумать, что случайная покупка амулета и детская игра девочки обернутся истинным благом для нашей семьи? Или монах всё-таки преувеличивает? Что же произошло во дворе прошлой ночью?

Я был уверен, что никогда не узнаю ответа.

До порта мы добрались загодя: колокол едва пробил Час Лошади.

Времени до отплытия оставалось достаточно. Я пустил кобылу шагом вдоль причалов, высматривая «Добрый Эбису»[27]. В этот час судов в порту было маловато: рыбаки ушли в море с рассветом, а кто-то и затемно, не спеша вернуться. Торговые лицензированные корабли по большей части тоже отчалили в утренние часы, желая до наступления темноты достичь порта назначения. У причалов лениво покачивались суда, которые сегодня отплывать не собирались, — и «Добрый Эбису».

Как я выяснил, плыть до Эдзоти нам предстояло три с половиной дня, если погода не испортится, с ночёвкой всякий раз в другой гавани. До ближайшей «Добрый Эбису» должен был добраться на закате.

Несмотря на малое количество кораблей, порт жил бурной жизнью. Мне приходилось то и дело посылать кобылу, фыркавшую от изобилия острых запахов, правее или левее. Мы огибали штабеля бочек, от которых несло квашеной рыбой, деревянных коробок, тюков ткани, мешков с рисом и плотно закрытых корзин с неведомым содержимым. Радуясь хорошей погоде, всё это добро подтащили — и продолжали тащить! — ближе к причалам, чтобы завтра без промедления погрузить на борт. Хозяева грузов отлично знали заранее, где какое судно будет швартоваться.

Коренастые грузчики с поклажей сновали туда-сюда ордами деловитых муравьёв. На меня и Широно с настоятелем на плечах они не обращали ни малейшего внимания. «Тоже нам невидаль! — говорил их вид. — Один несёт мешок, другой монаха — обычное дело».

Железную уверенность грузчиков в том, что всадник сам, если что, придержит лошадь, желая избежать столкновения, не поколебало бы даже личное опровержение будды Амиды. Я бранился сквозь зубы, когда очередной крепыш, гружёный чудовищной ношей, бросался под копыта, даже не думая замедлить шаг или отклониться от своего маршрута хоть на пядь.

«Добрый Эбису» я распознал издалека. Он был куда больше других кораблей, оставшихся в порту. Не сравнить со скорлупкой, что в своё время переправляла меня через пролив на Хонсю! А тем более — с лодкой береговой стражи, доставившей нас на Остров Девяти Смертей. Широченный — хоть учебные поединки на палубе устраивай; двухмачтовый, с тремя надстройками. Две — так себе сарайчики, а третья — размером с наш дом, клянусь! Что там на фасаде? Ага, изображение улыбающегося бога с раскрытым веером в руке.

Ошибка исключалась.

Скучавший на носу матрос без особого рвения отправился звать капитана. Зато с самим капитаном — жилистым, словно скрученным из просмолённых канатов — задержек не возникло. Да, корабль идёт на Эдзоти. Да, места для вас заказаны гонцом из Правительственного квартала. Плату за место вам назвали верную, еда входит в оплату. Отплываем в Час Овцы. Не опаздывайте, ждать не станем.

— Я посижу здесь, — вздохнул настоятель. — Для того, чтобы сдать лошадь в конюшню, не нужна помощь старого монаха.

Широно присел, позволяя старику встать на землю, и развязал полотенце.

— Я быстро, — заверил я. — Туда и обратно.

Конюшня находилась на другом конце порта. Сдав лошадь сонному конюху, я расписался где положено, поглядел, как конюх отцепляет бирку с номером от лошадиной сбруи и вешает на крючок — и отправился обратно.

Когда до «Доброго Эбису» оставалась сотня шагов, мне заступили дорогу.

Он шагнул наперерез из-за штабеля коробок. Высокий, хоть и пониже Широно, этот самурай напомнил мне Ивамото Камбуна. Не лицом или одеждой — хищной собранностью движений. Длиннополое кимоно из узорчатого шёлка цвета палой листвы. Голова повязана красным выцветшим платком. За широким поясом — тяжёлый боккэн[28] и веер. Левое плечо туго перетянуто окровавленным бинтом из льняной ткани, прямо поверх одежды.

Сразу видно: тот ещё забияка!

Он хмурил кустистые брови. Взгляд его был устремлён мне за плечо. Уловка, чтобы я обернулся? Позволил застать себя врасплох?!

— Бывший человек, да? Тварь без лица?

Голос был сух, безучастен. Казалось, самурай беседует сам с собой, говорит о ком-то, кого рядом нет, кто ему безразличен. Но я знал, о ком речь.

— Спрятал мерзость под маской? Снимай!

В его голосе лязгнул металл. Привычен к приказам, понял я. Что ещё? Гнев? Скорее намёк на подступающий гнев. Да что он себе позволяет?! Разумеется, самурай не может знать, что Широно обладает лицом, пусть и своеобразным. Но Широно — мой слуга!

Я расправил плечи.

— Моё имя — Торюмон Рэйден! Я дознаватель службы Карпа-и-Дракона.

Самурай посмотрел на меня — так, словно впервые увидел.

— Это мой слуга. Он чем-то задел вас? Я накажу его.

— Прикажите ему снять маску.

— Маска ему положена по службе, — ответил я. — Он её не снимет.

В душе закипала злость. Боюсь, я был способен на безрассудный поступок.

— Пусть покажет лицо. Ту дрянь, что у него вместо лица. Пусть покажет!

— Это невозможно.

— Почему ещё?

— Это запрещено служебными уложениями.

— Служебные уложения? — самурай выглядел удивлённым, словно впервые слышал подобное. — Что за глупости?! Это ваш слуга? Тогда вы вольны приказать ему что угодно! Велите ему снять маску.

— С какой это стати?

— Потому что я так хочу!

— А я не хочу.

— Вы не желаете проявить вежливость? Оказать пустячную услугу человеку благородного происхождения?

Кто бы говорил о вежливости! Мало того, что наглец, так у него ещё и вороны в голове гнездо свили! В трезвом уме требовать подобное?!

Я потянул носом. Нет, саке от наглеца не пахло. Безумец? Это хуже, чем пьяный. Пьяный проспится, безумец — никогда. И вообще, лишившись разума, люди становятся крайне опасны. Мне ли не знать? Опасностью от самурая несло явственней, чем хмельным от записного пьяницы.

Но это ведь не повод терять лицо и праздновать труса?!

— По-вашему, правила вежливости допускают обращаться к незнакомцу с подобной просьбой? Подобным тоном? Даже не назвав себя?

Его ладонь потянулась к рукояти боккэна. Я взялся за плети. «Подумав — решайся, решившись — не думай!» — часто повторяют мой отец и сенсей Ясухиро. Без сомнений, они правы. Я думал достаточно.

— Возможно, скромный монах сумеет разрешить ваш спор?

Будь это уловка, на неё попались бы мы оба. В тот миг, когда мы обернулись на голос, любой из нас легко пропустил бы удар противника. Вот только удара не последовало.

Святой Иссэн подобрался тише мыши. Он стоял в пяти шагах. Смиренная поза, наивная доброжелательность лица, изрезанного морщинами, светлый детский взгляд — одержимый местью дух-онрё, и тот при виде настоятеля раскаялся бы и прослезился.

Мы замерли, как в немой сцене театра Кабуки. Нас было трое, и вот осталось двое: я да монах. Незнакомец исчез: был и нет. С опозданием я понял, что самурай метнулся за штабель коробок, из-за которого появился — и сбежал.

Пальцы свело на рукоятях плетей. Если грубиян так быстр — хорошо, что святой Иссэн явился вовремя. Накостылял бы он мне своим деревянным мечом по первое число! Не настоятель, конечно, а этот нахал. Возбуждение бурлило, пенилось, язвило моё сердце. Било в голову крепче недобродившего саке. Уверяло: мы б ещё поглядели, кто тут кому накостыляет! Беги следом, догони, поставь соперника на место…

Я глубоко вдохнул. Выдохнул. Раз, другой, третий.

С седьмого раза отпустило.

— Благодарю вас за помощь, — я поклонился старому монаху. — Этот человек не оставил мне выбора.

— Выбор всегда есть, Рэйден-сан. Но я рад, что моё появление позволило разрешить ссору мирным путём. Чего он хотел?

— Требовал, чтобы мой слуга снял маску.

— Весьма странное желание.

— Думаю, он был не в себе.

— Скорее всего, вы правы.

В голосе настоятеля я не слышал уверенности. Подтверждая свои слова, настоятель кивал с излишней готовностью и старанием. Он словно пытался убедить внутреннего спорщика. Безумием легко объяснить любую странность. Но всегда ли ведущий себя странно — безумен?

Однажды я позволил Мигеру встать мне на плечи, чтобы залезть на дерево и достать важную улику. Увидел бы кто со стороны — точно решил бы, что я ума лишился. Каонай попирает ногами плечи самурая?!

Я снова посмотрел на штабель, за которым скрылся забияка. Скрылся и унёс кое-что, чему я дал имя безумия, и может быть, ошибочно.

Догадки я мог строить хоть до праздника Сэцубун[29], а «Добрый Эбису» уже готовился отчалить. Мы поспешили на корабль.

В самом скором времени попутный ветер наполнил широкие белые паруса. Каждый парус перечёркивало не меньше полудюжины горизонтальных планок-рей, из-за чего паруса до смешного напоминали исполинские шторы. Морская гладь колыхалась, дышала, играла тысячами бликов. Солёные брызги, орошая моё лицо, не раздражали — напротив, несли приятную прохладу. Корабль быстро набрал ход, родной берег превратился в туманную полоску далеко за кормой.

Вспомнилась давняя буря: она едва не разбила судно, когда я плыл на Хонсю. Вспомнился Мигеру, чьи советы спасли нас от неминуемой гибели. В тот день я многое узнал о своём слуге. Не пришло ли время получше познакомиться с Широно?

— Широно!

— Да, господин!

— Ты говорил, что у тебя нет тайн от меня?

— Да, господин.

— Расскажи о себе.

— Что именно вы хотите знать, господин?

— О тебе-прошлом и тебе-нынешнем. Ты ведь не родился таким, верно?

— Это долгая история, господин.

— Ничего, нам далеко плыть.

Рядом с нами на палубе никого не было. Святой Иссэн пригрелся на солнышке и тихо дремал, если не притворялся. В любом случае я был уверен, что старый монах знает о жизни Широно куда больше меня самого. Даже если нет — то, что станет известно мне, старший дознаватель Дракона-и-Карпа имеет полное право знать.

Я был прав. Присутствие настоятеля Широно не смутило.

— Я родился в деревне Барудзироку, — начал он рассказ. — В семье бедного самурая.

Барудзироку Широно родился воином.

Это значило, что ему на роду была написана одна-единственная страсть: искусство ведения боя. С юных лет Широно бродил от одного додзё к другому, от храма к храму, выискивая мастеров палки и плети, после чего бросал им вызов. Победив, уходил без похвальбы и унижения противника. Проиграв, просился в ученики.

Чаще ему отказывали. Таких искателей приключений нигде не любили. Но те, кто соглашались, удивлялись быстрым успехам молодого ронина — и прощались с ним, когда понимали, что отдали всё, что могли, а Широно взял и присвоил.

Когда вор присваивает чужое добро, его проклинают. Когда ученик берёт чужую науку и делает своей, им восхищаются.

Обычно люди, подобные Широно, грубы и самолюбивы. Молодой ронин был исключением из правил. Хотя путь самурая отмечали боль и увечья, причинённые другим и полученные самим Широно, никто не мог сказать, что Барудзироку Широно оскорбил его, унизил, отнёсся с презрением или насмешкой.

Путь длился. Однажды молодой ронин выяснил, что уже не так молод. Удар его был по-прежнему силён и быстр, шаги стремительны, но синяки светлели дольше обычного, а ушибы мешали спать по ночам. Это не остановило бы Широно в его странствиях, но судьба привела ронина на гору Курама к северу от Киото.

Здесь он услышал рассказ о тэнгу.

Местные жители жаловались, что тэнгу шалят сверх обычного, упиваясь своей жестокостью и безнаказанностью. «Небесные псы» крали детей и уводили взрослых, сводя тех с ума сладчайшими обещаниями. Куда? Люди уходили в деревья с кривыми стволами, улыбаясь хитрому проводнику, и пропадали из виду на долгие годы. Когда же они возвращались, их мучили болезни и терзало безумие. Они не узнавали родных, бились со всего маху в каждое кривое дерево, желая вернуться обратно — знать бы, куда! — и вели себя так, что жёны и матери рыдали по ночам, не зная, что делать, чем помочь.

— Я убью тэнгу! — пообещал Широно старосте деревни.

— А толку-то, господин? — возрыдал староста. — Убьёте одного, придёт другой. Вы их только озлобите…

Широно пожал плечами:

— Придёт другой, убью другого.

— Но ведь вы потом уйдёте, господин! Вы уйдёте, а мы останемся. И тэнгу останутся…

— Да, ты прав. Я уйду, а вы останетесь. Но если тэнгу будут знать, что за их выходки им грозит смерть, они трижды подумают, прежде чем красть людей для своих забав. Я не одинок на пути воина, и тэнгу это понимают.

Широно говорил искренне, но не договаривал.

Вся его натура приветствовала возможность схватки с тэнгу, известными мастерами боевых искусств. Особенно здесь, на горе Курама, где в незапамятные времена некий Содзёбо, князь тэнгу, обучил мастерству владения мечом самого Минамото-но Есицунэ, прославленного героя. Доказать, что ты выше героев древности — такое горячит кровь лучше крепкого саке.

Закон будды Амиды? Фуккацу?

Перед тем, как воплотить свой замысел, Широно спросил совета у трёх монахов, известных великой святостью. Все трое, не сговариваясь, подтвердили, что тэнгу — равно как иную нечисть, лесную, горную или водяную — можно убивать без последствий. Запрет на убийство, наложенный буддой, касается только людей, остальные вне закона, будь они ками или ёкай — боги или нечисть.

Сказано-сделано.

Всё случилось по замыслу Широно, великого воина. В густом кедровом лесу, какими славится Курама, он отыскал тэнгу и вступил с ним в схватку. Тэнгу любопытны, а приход такого выдающегося человека в лес не мог остаться незамеченным. Не говоря ни слова, Широно выхватил меч — острый стальной меч, который взял с собой именно для этого случая! — и ударил мечом тэнгу. Можно сказать, что он ударил тэнгу душой самурая, как утверждали в древности. Схватка вышла прекрасной, достойной, чтобы её воспели в легендах и сказаниях. Всё случилось по замыслу Широно, бродячего ронина, за мелким исключением. Финал боя оказался совсем не таким, как предполагалось: не самурай убил тэнгу, а тэнгу убил самурая.

Даже странно, что Барудзироку Широно не подумал о подобном исходе.

Запрет на убийство касается только людей. Широно, вне сомнений, был человеком. Пожалуй, убийце-тэнгу, прежде чем выходить на поединок с наглецом, явившимся в заповедный лес, тоже стоило бы посоветоваться с тремя монахами. Тогда всё сложилось бы иначе. Но тэнгу не только любопытны, они ещё и легкомысленны. И вот: дух убийцы, или что там бурлило в длинноносом теле, отправляется в ад, а дух Широно с ужасом выясняет, что отныне он живёт в облике тэнгу, подарившего жертве свою плоть.

Фуккацу!

О ужас! И что, позвольте вас спросить, теперь делать?!

Какое-то время Широно скрывался в лесах. Впрочем, это не могло продолжаться долго. Пора уходить, понял самурай, когда местные тэнгу отыскали его и объявили, что он теперь один из них, такая же «небесная собака», как все. Тело значило для тэнгу больше, чем мог предположить несчастный Широно. Остаться в лесу значило попасть в плен к тэнгу, желающим вернуть блудного сына любой ценой, — и однажды согласиться с ними хотя бы для того, чтобы обрести свободу.

Широно не был уверен, что к этому времени сохранит в себе природу человека.

Но как вернуться в города? Деревни? Как встретиться с людьми, когда у тебя красное лицо и длинный нос?! Даже ели ты обладаешь даром незаметности, присущим тэнгу, — это не жизнь. Прятаться? Скрываться? Уйти в отшельники?! Такой выбор противоречил натуре воина.

Решившись на побег из лесу, Широно пошёл к святому монаху — одному из тех, у кого просил совета. Рассказал всё, как есть, снова спросил совета. Монах велел Широно ждать его в храме, а сам отправился в Киото — прямиком в службу Карпа-и-Дракона, верней, в службу Дракона-и-Карпа, о которой этот монах волей случая знал. По возвращении он объяснил несчастному самураю, куда ему следует идти и с кем разговаривать.

Глава столичной службы был добр к Широно. Понимаю, сказал он. Не осуждаю, сказал он. И предложил выход: притворившись безликим, Широно должен поступить на службу к дознавателям. Если обычные безликие в итоге возвращали себе лицо, пусть даже ценой жизни, то у Широно тоже появлялся шанс вернуть прежний облик — оставшись живым, что само по себе было подарком судьбы.

Что для этого требовалось? Верная служба. Кротость и смирение, ранее не присущие Широно. Умение терпеливо сносить презрение окружающих, видящих в тебе ничтожного каонай. А главное, сдержанность, которая не позволяла бы Широно воспользоваться умениями и талантами, присущими тэнгу, но отсутствующими у человека. Последнее давалось трудней всего. Некоторые способности, будь они прокляты, давали о себе знать, не спрашивая на то дозволения Широно.

Борись, велел глава столичной службы. Борись изо всех сил. Ты воин? Искал себе соперника по плечу? Ты его нашёл. Сражайся, забыв об усталости, не думая о поражении. Делай, что можешь, и положись на судьбу.

Широно не поверил, но согласился. Прошло три года службы у дознавателя Абэ, прежде чем он удостоверился в мудрости своего спасителя: обличье тэнгу менялось, уступая место прежней внешности самурая. Кожа осталась багровой, но уже не такой ярко-красной, как вначале. Нос укоротился, хотя и не достиг размеров, свойственных человеку. На руках и ногах, ранее двупалых, выросли недостающие пальцы. Сандалии с единственным «зубом», веер, иные детали одежды — если раньше Широно чувствовал их как части собственного тела, сейчас они всё больше соответствовали обычному назначению, пусть и не до конца.

Пять лет службы не прошли даром. На шестой год дознаватель Абэ умер.

Господин умер, служба продолжилась.

— Нет, — предвосхитил мой вопрос святой Иссэн. — Я не был одним из трёх монахов, давших вашему слуге совет перед битвой с тэнгу. Не был я и тем монахом, кто рекомендовал Широно на службу. Если б вы, Рэйден-сан, не были так потрясены рассказом Широно, вы бы легко вспомнили, что в те годы я безвылазно сидел в Вакаикуса, а вовсе не поблизости от Киото.

Старик засмеялся:

— Кстати, помимо храмовых и служебных обязанностей я ещё время от времени обучал юных самураев всяким премудростям. Хорошо я это делал или плохо — по сей день не знаю.

Я покраснел от стыда.

Стемнело, на небе зажглись звёзды. Хлопал парус, кричали чайки. Приближались огни порта, где нам предстояло заночевать. Несмотря на попутный ветер, корабль опаздывал — закат уже отгорел.

Мы сидели на палубе, на мешках с каким-то тряпьём. Было зябко, мы закутались в плащи и надвинули шляпы по самые брови. Временами мимо нас пробегал матрос, спеша по своим делам; случалось, проходил и капитан. Беседой пассажиров они не интересовались. Даже если кто-то и услышал слово «тэнгу» — наверняка решил, что мы коротаем время, рассказывая друг другу страшные или забавные истории.

Сто страшных историй. Я помню слова монаха про эту игру.

Я играю в неё не первый год.

— Широно! — окликнул я.

— Да, господин.

— В начале нашего знакомства я спросил тебя: «Есть ли что-то, что ты захочешь скрыть от меня!» Ты ответил: «Ни на земле, ни на небе нет ничего, что природный самурай скрыл бы от своего господина!» Сейчас я вижу, что ты говорил правду.

— Да, господин, — в его голосе звенела гордость.

— Я спрошу тебя ещё раз. Есть ли приказы, которые ты откажешься выполнять? Мне необходимо знать это заранее.

— Да, господин. Такие приказы есть.

Голос Широно угас, стал глухим, дребезжащим.

— Я пошёл на службу, чтобы вернуть облик человека. Если вы прикажете мне сделать что-то, для чего мне понадобятся сверхъестественные способности тэнгу, я вправе отказаться. Более того, я обязан это сделать, причём без последствий с вашей стороны. Слуга не должен перечить хозяину. Прикажи хозяин слуге кинуться вниз головой со скалы, слуга сделает это с радостью. Но возможность особого непослушания была оговорена в самом начале, ещё во время моего поступления на службу. Иссэн-сан может это подтвердить. Мог подтвердить и дознаватель Абэ, но он лежит в могиле.

— Подтверждаю, — сухо отозвался монах. — Ещё это может подтвердить Сэки Осаму.

Я придвинулся ближе:

— Я верю. Я не стану спрашивать господина Сэки, оскорбляя вас подозрительностью. Мне просто надо знать границы, в которые нас поместила судьба. Иначе я рискую попасть в неловкое положение, да ещё в такой момент, когда я этого не ожидал бы. Прошу простить меня за излишнюю настойчивость.

— Вы не должны извиняться, господин! — воскликнул Широно, смущённый моими словами. — На вашем месте я бы выяснил то же самое. Оружие следует проверять перед боем, а не во время поединка.

Старый настоятель промолчал.

У меня вертелся на языке ещё один вопрос, но Широно фактически уже ответил на него. Дознаватель Абэ умер от болезни. Мог ли слуга, воспользовавшись способностями тэнгу, излечить господина? Те сказки, какие мне довелось слышать, утверждали с полной уверенностью: да, это ему по силам. Тэнгу не только славились лекарскими талантами, они учили людей целительству — точно так же, как учили мастерству ведения боя. Некий горный отшельник даже исцелил больного императора. Но когда дворцовые священники, заподозрив неладное, окружили подозрительного лекаря и стали нараспев читать молитвы, отшельник утратил всё своё искусство. Пав ниц, он стал молить о прощении, крича:

«Все эти годы я поклонялся тэнгу, учился у них и просил, чтобы они сделали меня знаменитым! О, какая жестокая ошибка!»

Широно, скажи: просил ли тебя господин Абэ вылечить его? Просил, но ты отказал, да? «Более того, я обязан это сделать, причём без последствий…» Нет, замолчи. Не говори ничего.

Я не хочу этого знать.

Прибыв на Эдзоти, мы высадились в порту Хакодате.

Отсюда был хорошо виден холм, на котором стоял замок клана Мацумаэ, правителей острова. Во время плаванья нам поведали, что первый замок, возведённый там, издалека напоминал коробку, подарив название всему городу: Хакодате значит «коробочная усадьба». Но это случилось давно, более двухсот лет назад, и нынешний замок не имел с коробкой ничего общего.

На заставе Камэда я взял лошадь. Каюсь, я предполагал всякие сложности, без которых трудно обойтись путешественнику в чужих землях, где законы такие же, как везде, но исполняются они по-своему. Я ошибся — глянув мою подорожную грамоту, старший конюх заставы проникся ко мне внезапным уважением. Предложил любое животное на выбор; видя мою беспомощность, справился, куда мы едем, и сам выбрал гнедого одноглазого мерина со спокойным нравом и беспримерной выносливостью.

— Для горных троп лучше не придумаешь! — уверял конюх, поглаживая косматого низкорослого конька.

Я решил положиться на чужой опыт и в итоге не прогадал.

Из Хакодате по узкому перешейку, связывающему порт с основной частью острова, мы двинулись на северо-восток, в горы. Нашей целью был погасший вулкан Тэнгу-Хираяма: неподалёку от него располагалась деревня Макацу, где жили опекуны моей невесты. Меня смутило название вулкана — слово «тэнгу» слишком много значило, а в каждом совпадении я видел если не волю богов, то путеводные знаки. Меня также смутила близость деревни к вулкану, но сведущие люди объяснили, что Тэнгу-Хираяма давно забыл про извержения, а землю в тех краях трясёт ничуть не больше, чем в иных местах.

Погода не баловала. Местные удивлялись моей привередливости, заявляя, что лето как лето, даже получше иного. «Поездили бы вы зимой!» — смеялись они. И добавляли, что на Эдзоти в году семнадцать солнечных дней. Всё остальное время — не снег, так дождь, не тучи, так облака.

Кто бы спорил, думал я, кутаясь в плащ.

Мерин шёл ходко. Широно не уступал ему ни в скорости, ни в послушании. Старый настоятель так привык висеть за спиной слуги, что мог часами дремать, младенчески посапывая. По-моему, путешествие доставляло святому Иссэну огромное удовольствие. Я опасался, что диковинная обувь Широно может подвести его в горах, но стыдно признаться — когда я шёл пешком, желая размять ноги, я спотыкался куда чаще Широно.

Сказать по правде, он не спотыкался вовсе.

Равнины сменились горами, озёра остались позади. Мы забирались всё выше, ища тропу в лесах из пихты и ели, кедра и берёзы, с густым бамбуковым подлеском. Всё чаще встречались заросли непроходимого кустарника. В узких, но бурных речушках Широно каким-то чудом — не иначе, волшебством! — ловил рыбу. Камни он бросал отменно, и тогда мы, за исключением монаха, радовали брюхо нежным птичьим мясом. Я, как господин, по большей части собирал грибы. Дважды нам встретился медведь, но к счастью, зверь обошёл нас стороной, не тронув.

В деревнях, которые попадались на пути, нам удавалось разжиться если не рисом, то овощами, ячменными лепёшками и тыквами-горлянками, полными капустного сока. Сок был сброженный, но это его не портило.

Цель нашей поездки была уже близко, в нескольких часах езды, когда мы увидели эту хижину.

Сперва я решил, что это окраина очередной деревни. Нет, хижина стояла сама по себе, в месте столь безлюдном, что трудно и представить. Стены из досок и веток, обмазанных глиной, крыша из кустарника и тростника — должно быть, жилище возвели лесорубы или охотники для своих нужд. Жестом велев спутникам остановится, я долго присматривался к хижине и крохотному дворику перед ней.

Вряд ли нас ждала какая-то опасность. Внутри хижины, похоже, кто-то был, но признаков того, что здесь обитает банда лихих людей, я не наблюдал. Я вообще не очень-то понимал, как эта хижина возникла перед нами. Вот только что я видел тропу в лесу, которая то ползла вверх, то спускалась вниз; размышлял, проламываться нам через кусты или двинуть в обход, и нате вам — хижина.

Как из-под земли выросла.

— Я войду первым, — предупредил я, спешиваясь. — Когда подам знак, идите за мной.

И добавил, поразмыслив:

— Широно, поставь святого Иссэна на ноги. И будь начеку! Если что, твой жизненный опыт нам пригодится.

Мерина я привязал к жердям ограды. Шагнул к дверям:

— Есть кто живой?

Ответ пришёл не сразу:

— Скромный отшельник приветствует путников.

— Мы не побеспокоим вас?

— Входите, прошу.

Пригнув голову, я вошёл. В хижине царил густой полумрак, но было видно, что здесь обитает крайняя бедность. Она стояла передо мной в лице хозяина хижины. Ветхая, многократно чинёная одежда, лапти из полосок коры. Длинные волосы свисали ниже плеч — похоже, их давно не собирали в причёску. Лицо отшельника было на удивление благообразным и располагало к себе.

— Вы не один? — спросил он, кланяясь. — Зовите всех, от меня им не будет вреда.

— Меня зовут Кимифуса.

Отшельник ещё раз поклонился, выказывая уважение гостям.

— Умоляю о прощении, но мне нечем угостить вас. Разве что чашка воды?

Я наскоро огляделся. В хижине действительно не наблюдалось признаков съестного. Ни припасов, которые вешают на стенах или под стрехой, ни котелка, где можно было бы что-то сварить. Посуды, из которой люди обычно едят, я тоже не видел.

Как он живёт, бедолага?

— Я недостойный монах по имени Иссэн, — видя, что я не спешу вступить в разговор, настоятель взял бремя знакомства на себя. — Это мои спутники: Торюмон Рэйден, самурай из Акаямы, и его слуга.

— Монах?

Отшельник сдвинул брови, как если бы что-то понял:

— Это многое объясняет. Не будь вы монахом, почтенный Иссэн, и должно быть, человеком немалой святости — вы все прошли бы мимо моей хижины, не обратив на неё внимания. Присаживайтесь, выпейте воды. Я рад вашему приходу.

Мы опустились на циновки, остывшие из-за холодного земляного пола. Широно встал у стены, возле дверей, скрестив руки на груди. Его взгляд неотступно следовал за отшельником, когда тот двигался по хижине. Но Кимифуса занимался самыми обыденными делами, в которых не крылось никакой угрозы. Разжёг железную жаровню, пододвинул ближе к нашим ногам. Взял кувшин, разлил воду по трём чашкам. Поставил чашки у жаровни, чтобы вода согрелась. Сел напротив нас: прямо на пол, без циновки.

Я содрогнулся.

— От вас ведь ничего не скроешь, святой монах, — произнёс он.

В голосе Кимифусы звучала грусть. Но я услышал и отголосок надежды.

— Кое-что я вижу, — кивнул настоятель. — Не всё, но достаточно.

Краем глаза я заметил, что Широно тоже кивнул.

— Да, — согласился Кимифуса. Казалось, старик сказал ему ещё что-то, чего я не услышал. — Да, вы правы. Я дзикининки, несчастный людоед.

Моя ладонь легла на рукоять плети.

— Успокойтесь, достойный самурай, — движение не ускользнуло от отшельника. — Я бы сказал «не бойтесь», но это оскорбит ваше бесстрашие. Вам незачем хлестать меня, бить кулаком или пинать ногами. Пока я в этом облике, а солнце горит в небе, я безопасен для вас. Я безопасен для вас и после захода солнца, потому что вы живые. Но не скрою, ночью я могу сильно напугать неподготовленного человека.

Потому что мы живые? Я ничего не понимал.

— Дзикининки едят только мертвечину, — пришёл мне на помощь настоятель. — Живым от них ущерба нет. Хотя я слыхал о несчастных, которые умерли от страха при встрече с дзикининки.

— Вы дух? — осторожно спросил я Кимифусу. — Голодный дух?

Он засмеялся. От его смеха меня пробил озноб.

— Дух? О нет, храбрый самурай! Такими, как я, становятся при жизни. Перерождаются, не умирая, в один малопрекрасный момент. Знаете, я ведь был самураем, как и вы! Потерял господина, скитался, голодал. А потом решил: зачем же голодать, носить обноски, соглашаться на любую работу за плошку риса? Зачем всё это, если у меня есть сильные руки и горячее сердце? Так одним самураем стало меньше, а одним разбойником больше.

Я отпил воды. Полегчало, но не слишком. Беседа с людоедом, пусть даже он сам признался, что людоед, и заверил, что не опасен, — сказать по правде, это пугало меня. Храбрый самурай? Моя храбрость сейчас подвергалась чрезмерному испытанию.

Вдобавок меня мучила непривычность ситуации. Нет, не встреча с людоедом, хотя вряд ли кто-нибудь назвал бы такую встречу привычной. Раньше мне приходилось докапываться самостоятельно, кто здесь мстительный дух, кто голодный, кто притворщик, скрывающий фуккацу, кто перерожденец, а все только и делали, что мешали мне узнать правду. Здесь же от меня не требовалось ровным счётом ничего — признание без допроса, ответы без вопросов. Вся моя натура дознавателя протестовала: казалось, за меня кусают и жуют, а мне предлагается только глотать и просить добавки.

— Вы поделитесь с нами вашей бедой? — мягко спросил старый монах.

Благообразное лицо отшельника затвердело. У рта обозначились жёсткие складки, взгляд сверкнул огнём. Вне сомнений, этот человек был и самураем, и разбойником.

— Да, Иссэн-сан.

Он встал, шагнул к старику, но увидел, как напрягся Широно у дверей, и отступил назад.

— Расскажу. Уверен, вы не так просто ступили на порог моей хижины. Боюсь верить, что судьба посылает мне луч надежды, и всё-таки верю. Слушайте, это короткая история.

О, Кимифуса умел рассказывать! Как живого, я видел разбойника, грозного и беспощадного, не брезгующего самой жалкой добычей. Я видел его жертвы: стеная, они шли дальше, лишённые последнего скарба. Я слышал громовой хохот, мольбы о пощаде; слышал проклятия, когда несчастные отходили на достаточное расстояние.

— Однажды мне встретился старый монах. Не такой старый, как вы, почтенный Иссэн, но вряд ли намного моложе вас. У него с собой ничего не было, кроме посоха, одежды, которая на нём, и полотняной котомки. В котомке я нашёл связку медяков — видимо, подаяние — и горстку квашеных слив…

Упоминание о квашеных сливах заставило меня вздрогнуть. Храм, сливы, голодный дух старухи Котонэ, хитрости, с помощью которых она пыталась утаить своё посмертное имя — всё это предстало передо мной как наяву. Опять сливы? Наверное, это неспроста.

— Медяки я забрал. Сливы хотел оставить — монах уверял, что идти ему далеко, а это его единственное пропитание, пока он не попадёт в людные места. Он был готов поделиться, предлагая мне половину своих скудных припасов. Но вы даже не представляете, как мне внезапно захотелось квашеных слив! Это желание захватило меня целиком…

Да, я видел и слышал. Видел, как разбойник жадно поедает сливы, оставив монаху разве что бесполезные косточки. Слышал упрёк монаха, с каким он обратился к Кимифусе. Слышал крики боли и звуки ударов — в ответ Кимифуса избил монаха до полусмерти и бросил окровавленного на горной тропе.

— Той же ночью я превратился в дзикининки. Для этого мне не понадобилось умереть, перерождение случилось при жизни. Но мучения были таковы, что уж лучше я бы тридцать раз умер. К утру я снова принял прежний облик и решил, что всё обошлось. Не обошлось — с закатом меня стал мучить голод. Мой вид ужасно изменился, разум померк. Ноги сами понесли меня на ближайшее кладбище. О том, что случилось дальше, я не стану рассказывать. Вы, Иссэн-сан, и сами всё понимаете, раз сказали: «Дзикининки едят только мертвечину…»

Невозможное дело: слеза покатилась по щеке отшельника.

— С тех пор ночами я рыщу в поисках пищи, — он сердито смахнул слезу тыльной стороной ладони. — Вид мой отвратителен, действия заслуживают осуждения. Теперь вы понимаете, почему я не могу предоставить вам ночлег?

Я кивнул. Я бы и сам не остался здесь ночевать за все сокровища мира!

— Вряд ли я нападу на вас. Живые меня не интересуют. Но я не хочу, чтобы вы видели меня таким.

— Я слыхал, — заметил настоятель, — что дзикининки испытывают отвращение к тому, что делают. К тому, что служит им пищей, к самой трапезе…

Смех Кимифусы был страшен.

— Отвращение? Это слово не описывает и десятой доли того, что испытываю я, пожирая мертвецов. Будь они свежие или разложившиеся, каких я добываю, разрывая могилы, — я рыдаю, насыщаясь. Кричу, стенаю, вою волком. И не могу остановиться, прекратить эту пытку — что-то во мне ненасытно, оно требует продолжать. Есть падаль и мучиться, мучиться и есть — такова моя судьба, почтенный Иссэн-сан.

Старик отпил из чашки.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — спросил он.

Глаза Кимифусы вспыхнули безумной надеждой:

— Да, святой монах. Говорят, молитва человека, подобного вам, может избавить меня от гнусной участи и позволить спокойно умереть. Помолитесь за меня, Иссэн-сан! Помолитесь от всей души! Если, конечно, вам не претит молиться за разбойника и людоеда.

Старик сделал ещё глоток.

— Я непременно стану молиться за вас. За вас и ваше прощение. Кто бы вас ни наказал за грехи, я буду умолять его о милосердии. Но прошу меня простить за то, что я сделаю это на обратном пути. Если вы не в состоянии предоставить нам ночлег, нам следует до наступления ночи явиться в деревню. Мы и так, даже поспешив, попадём туда ближе к закату. В горах легко заблудиться, нам пора в дорогу.

Третий глоток. Последний.

— Возвращаясь, Кимифуса-сан, мы не пройдём мимо вашей хижины. Верьте мне! Теперь я знаю, что искать. Опять же, я сумею подготовиться к молитве, очистить сердце и разум. Признаюсь, после вашей истории я полон возбуждения и тяжких размышлений. Они могут стать грузом для молитвы, не позволив ей взлететь. Мне нужно время, дорога предоставит мне его. Вы не покажете нам кратчайший путь к деревне Макацу?

Отшельник кивнул.

— Может быть, — настаивал монах, что было совсем не похоже на обычную деликатность старика, — вы даже проводите нас до деревни?

— Всё возможно, — ответил Кимифуса с каменным, ничего не выражающим лицом. — Если это случится, боюсь, вам это не понравится.

Провожать нас он не пошёл.

До деревни мы добрались неожиданно быстро.

Большую часть дороги мне пришлось вести мерина под уздцы. Тем не менее солнце ещё не село, когда мы подошли к внешней ограде селения, составленной из щелястых столбов и жердей. Кимифуса и впрямь указал нам самый короткий путь.

Ограду никто не охранял. Проход оставался свободным, мы без помех вошли на территорию деревни и двинулись вперёд. На нас глазели: чужаки здесь были в диковинку. Да ещё такие, как мы: молодой самурай, идущий пешком рядом с гнедым мерином, и верзила в рыбьей маске, несущий за спиной старого монаха.

— Как пройти к дому старосты? — крикнул я.

Сразу несколько рук указали нужный дом. Поначалу у меня сложилось впечатление, что крестьяне куда-то собрались. Да, собрались, вместе с собаками и домашней скотиной, и лишь наше появление остановило их. Глупости, конечно. Куда идти жителям деревни, забытой в горах, на ночь глядя? После знакомства с печальным людоедом мне повсюду мерещилась всякая ерунда.

Староста ждал во дворе. Похоже, кто-то побежал вперёд сообщить ему о гостях. Когда мы вошли, он сделал три шага навстречу, непрерывно кланяясь. При этом староста удивительным образом сохранял достоинство и уверенную осанку.

Он и есть опекун Ран, моей невесты, решил я. Бывший самурай, а может, вовсе не бывший. Бедные ронины, лишившись господина и жалованья, рисковали умереть с голоду. В особенности это грозило тем, кто был отягощён семьёй. Не найдя службы, они, если владели ремеслом, открывали в городах мастерские — или уходили в деревни, ища пропитания там. Кое-кто даже подавал прошение о перемене сословия, становясь ремесленником или торговцем. До статуса крестьянина старались не опускаться, брезгуя выращивать рис или просо. Вместо этого деревенские ронины строили и чинили дома, в которых была вечная нужда, а также охотились с луком и стрелами. Всегда оставалась надежда, что в óкруге или княжестве случится что-то необычайное — и твои руки, отвага и усердие понадобятся господину.

А кто возьмёт на службу жалкого крестьянина? Времена кровавой смуты, когда подобное возвышение было возможно, стали седой древностью.

Родители Ран не доверили бы дочь человеку, добровольно отказавшемуся от самурайского статуса. Такие гордые люди, как они, для кого смерть была лучше жизни в телах «волосатых варваров», никогда не поступили бы столь низко. Вероятно, сохранив сословную принадлежность, староста вёл себя сообразно правилам, утверждённым ещё позапрошлым сёгуном для таких случаев — не возделывал землю собственноручно, не торговал плодами и зерном, но возглавлял деревню как глава общины, решая споры и устраняя разногласия.

Если так, я зря принял его за ронина. Он вполне мог состоять на службе у клана Мацумаэ, заправляющего всем на Эдзоти, в качестве самурая низкого ранга.

— Я Дадзай Хисаси, — звучно объявил староста, подчеркнув, что имеет не только имя, но и фамилию. — Полагаю, вы, молодой человек — Торюмон Рэйден, жених девушки, отданной под мою опеку. Или я ошибаюсь, и вы просто посланец жениха?

— У вас зоркий глаз и острый ум, — я поклонился в ответ. — Да, я Торюмон Рэйден. Прошу прощения за то, что мой отец, а также уважаемый сенсей Ясухиро не смогли приехать сюда. Поверьте, они уже собирались в дорогу! Но обстоятельства службы, а также семейные неурядицы…

Староста замахал руками:

— Не надо извинений! Если они не имели возможности отправиться в путь, это несомненно диктовалось важнейшими причинами. Судя по маске вашего слуги, вы дознаватель службы Карпа-и-Дракона. Почётная должность! Но кто же святой монах, которого мы видим рядом с вами?

К этому времени Широно успел развязать узлы своего банного полотенца и с превеликой осторожностью поставил старика на землю. Святой Иссэн топтался на месте, желая размять ноги, и поглядывал вокруг. Во двор уже набилось полдеревни. Вторая половина торчала за забором, ловя каждое слово.

— Я недостойный монах по имени Иссэн, — повторил настоятель слова, сказанные им отшельнику. — Зная, что жениху неприлично отправляться за невестой в одиночестве, я предложил ему свои скромные услуги.

— Уверен, вы не простой монах, — староста ещё раз подтвердил свою прозорливость. — Само небо привело вас к нам! Завтра мы будем нуждаться в молитве человека, подобного вам…

Деревня людоедов, с ужасом предположил я. И все хотят, чтобы святой Иссэн молился за них. Куда мы попали?!

От ужасных предположений меня отвлёк юноша, объявившийся на крыльце дома. Стройный, низкорослый, в шапке, надвинутой на лоб, он, казалось, был возбуждён сверх всякой меры. В руках юноша держал рогатину, изготовленную из длинной ветки, и некий громоздкий предмет, который я видел впервые.

Поставив рогатину перед собой, юноша установил предмет на неё. Больше всего эта странная штука напоминала духовой инструмент, сложный сверх всякой меры. Ствол, откуда должны нестись звуки, напоминал ствол хитирики[30], только не круглый, а шестигранный. Добавлю, что ствол у хитирики довольно-таки маленький, а тут он был достоин великана и сделан не из бамбука, украшенного корой вишнёвого дерева, а из железа. При помощи бамбуковых штифтов ствол крепился к ложу из красного дуба, которое заканчивалось странно изогнутой рукоятью. В начале ствола располагался хитрый механизм из латуни, похожий на причудливый дверной замок.

Я уж было счёл что механизм регулирует высоту звука, но тут юноша зажёг фитиль, крывшийся в механизме, и сдвинул в сторону тускло блеснувшую крышку, закрывавшую часть латунной диковины. Что-то выкрикнув, он припал щекой к рукояти, и я понял, что имею дело вовсе не с инструментом, чьё назначение — развлекать публику приятной мелодией, а с инструментом, чьё назначение — убивать.

Передо мной было хинава-дзю, фитильное ружьё[31]!

Отец рассказывал, что в незапамятные времена, до пришествия будды Амиды и воцарения нового закона, подобные ружья использовались для войны. Отец называл их не только хинава-дзю, но и тэппо, уточняя, что так зовётся оружие, изготовленное по образцу южных варваров, а также танэгасима, по названию острова, где южные варвары торговали с нами, пока Чистая Земля не попала в кольцо блокады. Позднее ружья утратили всякий смысл: стрелять так, чтобы наверняка оставить противника в живых, было решительно невозможно, а значит, стрелок рисковал больше намеченной жертвы.

Святой Иссэн, когда я в своё время заговорил с ним о хинава-дзю, добавил, что ружья использовала знать для охоты, но это увлечение быстро сошло на нет, уступив место луку и стрелам.

И вот: передо мной ружьё и стрелок!

Я сорвался с места так, словно мне в зад вставили второй фитиль и подожгли. Все мысли, какие были, исчезли из головы, оставив после себя гулкую пустоту. В два прыжка преодолев расстояние до крыльца, я взвился в воздух — и всей тяжестью обрушился на безумного стрелка. При падении я не только снёс с ног его самого, но и сбил рогатину, отчего ружьё упало вниз, во двор. Навалившись на сумасшедшего, я не сомневался, что скручу его без особых усилий — ровно до тех пор, пока маленький, но твёрдый локоть не расквасил мне нос, а колено, тоже маленькое и твёрдое, чуть не лишило меня возможности порадовать мою матушку внуками.

Вывернувшись, стрелок кинулся к ружью, но его уже поднял староста.

— Что ты себе позволяешь! — заорал он на юношу. — Как тебе не стыдно?

— Тэнгу! — вместо ответа стрелок указал на Широно. — Вы что, ослепли? Не видите, что это тэнгу? Убейте его! Убейте сейчас же! Или дайте мне сделать это!

Корчась от боли, я недоумевал: откуда безумцу известно, что Широно — тэнгу? Неужели он обладает даром прозрения?

— Тэнгу! — продолжал вопить стрелок. — Сандалии! Веер! Что, негодяй, вздумал спрятаться под маской! Прикрыться монахом? Я прикончу тебя!

Я не успел, вернее, не смог подняться, когда юноша кинулся на Широно с ножом. Из носа текла кровь, между ногами развели костёр. Всё, что я сумел, это встать на четвереньки, а затем, ухватившись за перила, кое-как выпрямиться самым позорным образом.

Но моего вмешательства не потребовалось.

Удар ножом был быстрей молнии. Не знаю, как Широно поймал безумца за руку, но он это сделал. Короткий, почти незаметный рывок заставил стрелка качнуться вперёд, и вот бедняга уже стоит на коленях, безуспешно пытаясь высвободиться и сыпля оскорблениями, а Широно с полнейшим равнодушием к брани извлекает нож из ослабевших пальцев. Отбросив оружие в сторону, слуга толкнул юношу, и тот распластался на земле у ног онемевшего старосты.

Попыток «убить тэнгу» он больше не предпринимал. Лежал, корчился, выл от злобы и бессилия.

— Я стыжусь за тебя, Ран, — к старосте вернулся дар речи. — Так-то ты встречаешь своего досточтимого жениха? Который преодолел ради тебя море и горы?! Убить его слугу? Это что, твой свадебный подарок?!

Ран?!!

Досточтимый жених?!

Похоже, первое знакомство с невестой сложилось не слишком удачно. Я шморгнул носом, утёрся ладонью, представил свою грядущую семейную жизнь во всех возможных подробностях — и решил, что для самурая всегда есть выход из тупика, если, конечно, он истинный самурай.

Покончить с собой мне никто не помешает.

Мою буйную невесту староста загнал в дом — с превеликим трудом, чуть ли не пинками. Перед тем он велел Ран забрать с собой ружьё и рогатину. Сам он не желал лишний раз прикасаться к опасному осколку древности, а может, даже побаивался. Временами, когда он думал, что я этого не замечаю, староста бросал косые взгляды на дверь дома: не высунется ли ствол, готовый плюнуть убийственной слюной?

Убедившись, что мир восстановлен и больше никто ни по кому не стреляет, он обратился к собравшимся во дворе:

— У меня гости. Я остаюсь. Я и моя семья.

Восстановленный мир рухнул. Не знаю, почему такое простое, такое естественное заявление вызвало у жителей деревни яростный протест. Все зашумели, возражая, стали махать руками и топать ногами. Кто-то выбежал за ворота, поделившись новостью с земляками, и шум превратился в гвалт. Что-то разобрать было трудновато, но я сделал вывод, что крестьяне действительно собираются оставить деревню, отправившись на ночь в горы, в продуваемые всеми ветрами шалаши, и требуют от старосты сделать то же самое.

Нас предполагалось тоже забрать в горы.

Если я правильно понял, это была какая-то местная традиция. Люди уходили из-под крыш, от тепла очагов, на ночлег под открытым небом, прихватив собак и чуть ли не всю домашнюю скотину. Нам оказывали великую честь, приравняв к скотине и согласившись взять с собой. Я уже не удивлялся поступку Ран — в деревне Макацу, похоже, у всех ум зашёл за разум.

— Я остаюсь, — повторил староста звенящим голосом. — У меня гости.

И добавил, высоко подняв голову:

— Дадзай Хисаси не опозорит себя, нарушив закон гостеприимства! Что бы ни случилось, мои гости получат в жилище семьи Дадзай еду, питьё и кров. Я лучше убью себя, чем поступлю иначе!

Гвалт смолк и начался снова. Кто-то — кажется, тот же человек, что бегал за ворота, — крикнул, что и он остаётся. Храбреца поддержали. На улице нашлись люди, раздумавшие тащиться в горы, — гости в Макацу были так редки, что считались чудом, и могучее любопытство без помех одолевало замшелый гнёт традиций. Те упрямцы, что наперекор всему желали оставить деревню, быстро оказались в меньшинстве. Не знаю, ушли они прочь или нет — дальнейшие события отвлекли меня от подобных пустяков.

— Прошу в дом, — сказал староста, обращаясь к нам. — На коленях умоляю извинить меня за отвратительный приём. Я сгораю со стыда. Единственным оправданием мне служит то, что сегодня умер мой единственный сын Кёкутэй. Надеюсь на ваше снисхождение к отцу, убитому горем.

Я поклонился:

— Примите мои глубочайшие соболезнования.

Настоятель что-то забормотал: видимо, молитву. Я посмотрел на дом старосты, размышляя, каково это будет: провести ночь рядом с трупом и бешеной девицей? Не окажутся ли утром в доме два трупа, а то и три? Кто тогда будет оформлять фуккацу?!

— Мой сын лежит у себя, — Хисаси правильно понял меня. — Он с женой жил отдельно, через дом от нас. Вы можете не бояться скверны. Смею ли я просить, чтобы святой монах завтра принял участие в похоронах? Молитва такого человека равна милости будды. Храма, куда я мог бы обратиться, поблизости нет, а священники редко забредают в нашу глухомань. Мы оплатим всё, как подобает.

Если честно, я всем сердцем желал отправиться в обратный путь как можно раньше, без задержек. Но видя лицо старого монаха, я изменил решение. Иначе нам с Широно пришлось бы тащить старика силой. А как тащить силой своё начальство, да ещё святое?

— Я буду молиться за вашего сына, — громко, чтобы слышали все, произнёс Иссэн. — Не думаю, что его душа чем-то запятнана, но погребальные обряды никогда не бывают лишними.

Это уж точно, согласился я. При нашей-то службе?

— Благодарю вас, — староста отвесил поклон настоятелю, затем мне. — Идёмте, моя жена накормит вас. Наше жилище не слишком просторно, но места хватит.

Тут он ошибся. Места не хватило — в дом набилось столько зевак, сколько влезло, а потом ещё столько же. Каждый хотел получить свою порцию — если не еды, так новостей. Хорошо хоть стены были прочнее наших, городских, а то сломали бы, клянусь! Иные крестьяне толпились на веранде, подслушивая. Впрочем, когда стемнело, они ушли, прихватив с собой счастливчиков, пробравшихся в дом.

Они так спешили, словно вдруг вспомнили о чём-то жизненно важном.

Широно остался во дворе. Ему удалось пробраться к дощатому забору, где он сел на голую землю и сразу, как по мановению волшебного жезла, перестал привлекать к себе внимание. Ко мне это не относилось, я уже обучился видеть слугу, где бы он ни расположился. Я вынес ему поесть, указал на колодец — мол, пей оттуда — и вручил пустую чашку. Жестом Широно показал мне, что собирается ночевать прямо здесь, во дворе. Этим он избавил меня от лишней заботы, потому что я не знал, как уговорить хозяина дома — или кого-то другого — пустить под крышу презренного каонай или лесного тэнгу, кем бы Широно ни сочли.

Жена старосты отнесла слуге циновку и одеяло. Я сопроводил женщину, боясь, что она может не заметить Широно.

Ран не показывалась: пряталась где-то.

— Тэнгу хотели меня украсть.

Она села рядом, на крыльцо. Признаться, мне было неловко — я вышел на двор по нужде, стесняясь пустить струю в горшок, оставленный в комнате. Там, как вы понимаете, я спал не один. Выбрался наружу, нашёл отхожее место, справил нужду — и присел на крыльцо: подышать свежим воздухом, поразмыслить о событиях прошедшего дня.

В небе, свободном от облаков, катался на боку молодой месяц. С гор дул ветер, по счастью, не слишком холодный. Когда объявилась Ран, я решил, что после отхожего места от меня может плохо пахнуть — отсюда и неловкость.

— Украсть?

— Да, — она по-прежнему была в мужской одежде. — Мы живём возле Тэнгу-Хираяма, знаешь?

Голос Ран, сухой и неприязненный, ясно давал мне понять, что она объясняется, но не оправдывается. Если все кувшинки в реках и озёрах такие же, лучше не плавать — поранишься[32].

— Тэнгу крадут детей и взрослых, но чаще детей. Если люди возвращаются, они безумны или больны. Мы с родителями проводили лето в Макацу. Я собирала ягоды, забрела дальше, чем следовало. Тут они и вышли из кривого дерева. Их было двое: веера, гэта с единственным «зубом». Красные лица, длинные носы. Они смеялись…

Речь Ран стала сбивчивой, голос хриплым:

— Как же они смеялись! Я тоже начала смеяться. У меня заболел живот, закололо под ложечкой. Но я не могла остановиться: хохотала без устали. Один тэнгу собрался уйти, второй раздумал. Он позвал меня в дерево. Я хотела туда, как не хотела ничего на свете. Отказаться? Оказать сопротивление?! Я и в мыслях такого не держала. Не знаю, что меня манило…

Я молчал. Что я мог сказать?

— Они передумали. Ушли, исчезли. Улетели? Не знаю. Должно быть, я им чем-то не понравилась. Я ударилась лицом о дерево. Я билась о ствол, расшибаясь в кровь. Я хотела туда! Я звала тэнгу, плакала, умоляла. Родители нашли меня в лесу без чувств. Потом я долго болела. Не так долго, как те, кто вернулся от тэнгу, но всё равно…

Она напряглась. Тело Ран натянулось струной:

— Я их ненавижу! О, как я их ненавижу!

Боюсь, уточнил я. Ты их боишься, Ран. Страх у людей, подобных тебе, превращается в боевую ярость, в неукротимое бешенство, туманящее разум. Сенсей Ясухиро рассказывал, что так бывает. Ещё он добавил, что не вы самые страшные противники — те, чей страх переплавляется в ледяную осторожность, стократ опасней. Я ещё спросил, есть ли люди, кому страх неведом, и сенсей ответил: «Нет».

— Когда я увидела тэнгу рядом с тобой, — она обращалась ко мне грубо, не выказывая признаков даже самой поверхностной вежливости, — я решила убить его. Убить без промедления, потому что он пришёл за мной. Убийство тэнгу дозволено, они не люди. Ты дознаватель, ты должен знать.

Три монаха, вспомнил я рассказ Широно. Три монаха, известных великой святостью. Запрет на убийство, наложенный буддой, касается только людей, остальные вне закона. Да, Ран, я дознаватель. Нет, я не знал об этом раньше. Узнал в дороге, на палубе корабля. Должно быть, близость Тэнгу-Хираяма всех делает знатоками, известен ты великой святостью или грешен от ушей до копчика.

Я даже не знаю, Ран, откуда у тебя ружьё. Где ты научилась стрелять из хинава-дзю? Я ничего не знаю.

— Он прячет лицо под маской, поняла я. Иначе все увидели бы красную кожу и длинный нос! Говорят, что тэнгу способны принять любой облик, отведя людям глаза. Но маска — это ведь проще, так? Про тебя я решила, что ты — тэнгу под личиной. Или человек, одурманенный чарами тэнгу, не понимающий, кто рядом с ним. Будь я уверена, что ты — тоже тэнгу, я бы сочла, что ты главный. Тогда…

— Тогда ты целилась бы не в Широно, — кивнул я. — Тогда ты целилась бы в меня.

Смех был мне ответом.

— Целилась? Я бы убила тебя.

— Я сбил тебя с ног, — напомнил я.

О том, что произошло после этого, напоминать не хотелось. Какой позор!

— Ты сбил меня с ног, потому что я замешкалась. Какой позор!

Она озвучила мою мысль. На крыльце сидели два позора.

— Твой слуга… В него трудно целиться. Он то есть, то его нет. Взгляду никак не сосредоточиться на нём. Но я смогла! Я выстрелила бы и не промахнулась, если бы не ты… Я ненавижу тебя! Ты и твой слуга опозорили меня перед всей деревней!

Я пожал плечами:

— Ты ненавидишь тэнгу. Ненавидишь меня. Ненавидишь моего слугу. Есть на земле кто-нибудь, кого бы ты не одарила своей ненавистью?

— Дурак! Грубиян!

Это я, значит, грубиян.

— Ран, я сегодня не опозорил тебя. Я спас тебя.

— От чего же?

— От фуккацу. От схождения в ад.

— Глупости! Тэнгу можно убить без фуккацу! А даже если я ошиблась, и он не тэнгу, а каонай, какие служат вам, дознавателям… Безликих тоже можно убивать без фуккацу! Ты что, считаешь меня безмозглой деревенской дурочкой?

— Широно, — позвал я, зная, что тот слушает наш разговор. — Приблизься.

Широно соткался из ночной темноты, будто призрак. Ран уже готова была кинуться на него — драть ногтями, рвать зубами! — но я положил ей ладонь на колено, не задумываясь о приличиях. Моё прикосновение, а главное, мои последующие слова остановили девушку, как если бы я связал её по рукам и ногам.

— Широно, — велел я. — Сними маску.

Он повиновался.

Света месяца ей хватило. Ран долго вглядывалось в лицо Широно. Наконец она глубоко вздохнула и обмякла.

— Он похож на тэнгу, — прошептала она. — И всё же… Он похож не до конца. Он посредине между тэнгу и человеком. Кто он?

— Кто ты, Широно? — спросил я.

— Человек, — твёрдо ответил он.

— Он человек, Ран. Необычный человек, в котором есть кое-что от тэнгу. Это пройдёт со временем, поверь мне. И он мой слуга, переданный мне по наследству. Это всё, что тебе нужно знать. Убей ты Широно, и его дух занял бы твоё тело согласно закону будды Амиды. Этому духу не привыкать менять тела. И как после этого я бы женился на тебе? Да я проклинал бы каждый день супружеской жизни!

— Проклинал?

Она вскочила:

— Так вот как ты хочешь на мне жениться! Вот о чём ты думаешь?!

— Погоди! — опешил я. — Я говорил о том, что случилось бы после убийства Широно! Я спас тебя от фуккацу, ты должна быть мне признательна…

Но её уже не было на крыльце.

— Вы позволите мне сказать, господин? — осведомился Широно.

— Да.

— Если вы хотите смертельно задеть вспыльчивого самурая, скажите, что спасли ему жизнь. Уверяю, он тут же кинется на вас. Если в душе царит гордыня, такое не прощают.

— При чём тут самураи? — огрызнулся я.

Он не ответил. Да я и не нуждался в ответе. Я и так всё понимал.

Выспаться в эту ночь мне было не суждено.

Вернувшись в дом, я долго ворочался на ложе. Бурление мыслей передавалось телу, и оно не находило себе места. Не знаю, сколько минуло времени — колокола, отбивающего часы, ни в деревне, ни поблизости не было. В какой-то момент оказалось, что я опять сижу на крыльце и курю трубку. Вообще-то я не курю: пробовал, не понравилось. Едкая горечь во рту да кашель — вот и всё удовольствие. Наверное, дело привычки.

Своей трубки у меня нет.

Где взял? Не помню. Одолжил у кого-то? Зачем? От расстройства, не иначе. Закуришь тут, с такими-то делами! Прямо с порога с невестой подрался, да ещё и получил от неё аккурат в причинное место! Спас её от фуккацу, а она теперь на меня волком смотрит. Как на ней жениться? Как жить по-семейному? Одно остаётся: закурить трубку да напиться до беспамятства. Знающие люди говорят: помогает. Ненадолго, правда.

Трубку добыл. Теперь бы ещё саке…

Дыма трубка давала подозрительно много. Горло он не драл — и на том спасибо! — зато свивался в замысловатые фигуры. Они меняли очертания быстрее, чем я успевал их распознать. Текли смутно знакомые лица, колыхались и таяли туманные образы. Вот проступил старый знакомец — дракон.

Лазоревый. Ладно, не Лазоревый — Дымный.

С превеликим неодобрением дракон уставился на меня. Распахнул зубастую пасть и выдохнул карпа. Подражая дракону, карп вылупился на несчастного дознавателя Рэйдена, широко округлил губастый рот.

И завопил прямо в лицо:

— Людоед! Людоед!

Вот и говори после этого: «Нем как рыба!»

Я аж подскочил. Выронил трубку.

И проснулся.

Проснулся, должно быть, не до конца. В первый момент не мог сообразить, где нахожусь. Усадьба господина Цугавы? С его сыном беда?! Крики снаружи, свет факелов рвётся сквозь неплотно закрытые шторы, рассыпает по полу веера бликов. Я у себя дома? Шум во дворе? Битва сказочных чудовищ?!

— Людоед!

— Прячьтесь! Не ходите туда!

До меня наконец дошло, где я. Людоед? Не ходить?!

Ага, как же!

Хорошо, что в доме старосты стены крепкие, не чета нашим. Я ничего не сломал. Плохо, что в доме старосты такие крепкие стены. Были бы бумажные, не ушибся бы. С другой стороны, лучше синяки, чем позор. Не хватало ещё разнести жилище гостеприимных хозяев!

Вломился в коридор. В кромешной тьме чудом нашарил свои плети на подставке у входа. Вывалился во двор. Рядом соткалась высоченная фигура. Я мысленно похвалил Широно за расторопность. Надеясь, что слуга всё разглядит и поймёт правильно, мотнул головой:

«За мной!»

Он разглядел и понял.

Выскочив за ворота, я завертелся на месте: откуда кричат? куда бежать?! Что делать, решу на месте, главное, отыскать место происшествия. Кричали со всех сторон сразу. Заполошные светляки факелов метались правее, через дом или два.

Я поспешил туда.

С дюжину факельщиков окружили приземистое жилище. Сполохи пламени выхватывали из мрака часть ограды, кусок стены, распахнутый зев входа. Из дома неслось громкое — слишком громкое! — чавканье и урчание, перемежаемые стонами и горестными воплями. Впору было поверить, что сам дом пожирает себя и людей, обитающих в нём, не в силах остановиться, вот и жалуется на свою горькую судьбу.

Меня мороз продрал по коже. Я застыл у ворот — словно на стену налетел, не в силах сделать ни шагу дальше. Я не хочу видеть, что там происходит! Не хочу!

Я должен это увидеть.

— …людоед!

— …он пришёл!

— Не подходите!

— Держитесь подальше!

— Прячьтесь!

«Кричу, стенаю, вою волком. И не могу остановиться, прекратить эту пытку — что-то во мне ненасытно, оно требует продолжать».

Это Кимифуса. Ронин, разбойник, дзикининки.

«Сегодня умер мой единственный сын Кёкутэй. Он лежит у себя. Он с женой жил отдельно, через дом от нас…»

Если бы людоед рвал на части тело моего родича — что бы я сделал?! Ушёл бы в горы, как собиралась сделать вся деревня до нашего появления? Отсиживался в шалаше?! Трясся от страха, зная, что происходит внизу?!

Гнев обжёг лицо, как будто в меня ткнули горящим факелом. Незримая стена разлетелась с треском, слышным мне одному. Я шагнул к воротам — и был крепко схвачен поперёк туловища.

Руки прижало к телу: не отмахнёшься. Рванулся — без толку.

— Прошу вас, Рэйден-сан! Не надо!

— Я должен войти!

— Нельзя! Это опасно!

Я узнал голос старосты.

— Я не боюсь! Мой долг…

— Это не ваш долг, Рэйден-сан! Простите за грубость…

— Отпустите меня! Сейчас же!

— Если с вами что-то случится…

— Да как вы смеете!

— …я себе не прощу!

Где мой слуга?! Почему бездействует?!

Потому что, подсказал здравый смысл, господину сейчас не грозит никакая опасность. Его не бьют, не унижают, не пытаются навредить. Напротив, его берегут, удерживают, чтобы не натворил глупостей. Зачем слуге мешать добровольному спасителю?

Позор, дознаватель Рэйден! Ждёте помощи от слуги?

Я крутнулся в захвате, приседая и высвобождая руки. Развернулся боком, ткнул старосту локтём под дых. Тот охнул, захват ослабел. Вырвавшись, я кинулся к воротам. Заметив нашу схватку, наперерез мне бросились двое дюжих обитателей Макацу. Уж не знаю, рискнули бы крестьяне применить силу к заезжему самураю?! Не знаю и не узнал: в этот миг вопли и чавканье, что неслись из дома, смолкли как отрезало. Отчаянный крик разорвал ночь, превратив всех в камень. В крике мешались такие боль и ужас, что предыдущий гвалт показался мне материнской колыбельной.

Чернота дверного проёма ожила. Из дома выметнулась тень, лишь отдалённо схожая с человеком. В стремительном движении она размазалась по двору, с лёгкостью записного акробата перемахнула через забор — и исчезла меж тёмными строениями, торопясь удрать в горы.

Отправиться в погоню?

Бесполезно. За этой тварью даже Широно не поспеет.

Когда я шагнул во двор, мне никто не препятствовал.

В дом за мной сунулись те двое, что пытались меня перехватить. Оба с факелами. Памятуя ночной переполох в усадьбе господина Цугавы, я погнал их прочь: «Хотите дом поджечь?! Вон отсюда! Пусть принесут закрытый фонарь. А лучше — пару фонарей».

Фонари притащили на удивление быстро. Один вручили мне, другой взял староста. Мы с ним старались не смотреть друг на друга. Обоим было стыдно.

Под ногами заскрипели доски веранды. У входа я хотел снять обувь, но вспомнил, что я и так босиком. Кое-как вытер ноги о циновку, лежавшую за порогом, шагнул внутрь. В начале коридора валялась выбитая дверь, расколотая надвое.

— По домам шарит! — зашептались во дворе. — Мало ему кладбищ!

— В первый раз, что ли?

— Первый, не первый… Совсем распоясался!

— Вот же гадина!

— Никакой управы нет…

— А что ты ему сделаешь?

— И то верно…

— Живых не трогает, хвала небесам…

— Налево, Рэйден-сан, — подал голос староста.

Перешагнув обломки, я без возражений свернул налево. Проём без двери — тоже снесена! — привёл меня в квадратную комнату: пять на пять шагов. На столе, низком и длинном — нет, на дощатом щите, установленном на подпорках, — лежало тело. Я поднял фонарь повыше. Встав по другую сторону щита, староста сделал то же самое. Он сразу изменился в лице, зажал рот свободной рукой.

Было от чего.

Одежда покойника топорщилась окровавленными клочьями. Левую руку оторвали от плеча. Она свисала вниз на остатках связок, доставая пальцами пола. Руку обглодали, местами до кости. В боку, пониже рёбер, зияла глубокая разверстая рана с явственными следами зубов. Из раны нехотя сочилась кровь, густея и спекаясь прямо на глазах. Лицо, также обгрызенное, перекосило жуткой гримасой, словно покойник вдруг ожил и пришёл в неописуемый ужас. Это зубы дзикининки придали лицу несчастного Кёкутэя такое выражение, надорвав и перекосив лицевые мышцы и кожу.

Странное дело, меня ничуть не мутило. Я смотрел, запоминал, выстраивал в голове картину произошедшего. Насмотрелся на покойников за годы службы. Да и живые разные попадались. А вот кто-то из вошедших за нами не выдержал, сдавленно булькнул. Я услышал удаляющийся топот. Следом донеслись утробные звуки, приглушённые стенами: беднягу выворачивало во дворе.

— Мои самые искренние соболезнования, Хисаси-сан, — я вздохнул. — Такое и врагу не пожелаешь.

Староста угрюмо кивнул:

— Благодарю, Рэйден-сан. Вы совершенно правы.

— Нет, это вы были правы, удерживая меня. Вряд ли я сумел бы что-нибудь сделать.

— Поэтому мы и покидаем деревню, — тихо заметил Дадзай Хисаси, — когда кто-нибудь умирает. Это давняя традиция. В здешних горах и раньше водились дзикининки. А теперь… Вы сами всё видели.

— Да, я увидел достаточно. Скажите, почему вы не сжигаете трупы? Прошу простить меня за неприятную тему, но, по-моему, это был бы наилучший выход. И духу покойного очищение, и людоеда можно не опасаться. Что он будет есть, пепел и золу?

В городах, отметил я, тоже всё больше хоронят без сожжения. Тащить каждое тело к трупожогам? Обременительно, накладно, да и скверны не оберёшься. Вызывать трупожогов на дом? Ещё дороже выйдет. Опять же, не всякий захочет, чтобы презренные эта являлись в его жилище. Может, и здесь, в деревне, та же история? Квартала трупожогов в Макацу нет, и священников нет, надо самим справляться…

Староста вздохнул:

— Боимся.

— Чего?

— Если дзикининки останется без пищи, он может прийти за живыми.

— Но он не ест живых!

Я чуть не брякнул: «Он сам мне сказал!»

— Мало ли? — усомнился староста. — Сейчас не ест, а с голодухи начнёт. Нет, лучше не рисковать!

На языке у меня вертелись другие вопросы, просились наружу. Но я понимал: не место и не время. Донимать Хисаси пустой болтовнёй, когда в доме лежит полусъеденное тело его сына, было бы неприлично.

— Дурной знак, — встретил нас шёпот во дворе.

— Знак?

— Невесту видел? Жениха видел? Приезжего?

— Ну, видел…

— Не жди теперь добра в браке! Точно говорю…

— Ага, как начнётся, так и продолжится…

Похороны заняли много времени.

Начали с рассветом. Останки несчастного Кёкутэя обмывали и обряжали в белые одежды всей деревней сообща. Таким образом скверна от соприкосновения с мёртвым, вдобавок частично сожранным телом разделялась на множество людей, а значит, доля каждого уменьшалась. Всё это время святой Иссэн находился в доме покойного, читая сутры.

Затем тело сына старосты уложили на носилки. Взвалив их на плечи, четверо крепких мужчин, меняясь по дороге с помощниками-добровольцами, отправились на здешнее кладбище — опять же в сопровождении жителей Макацу, включая детей. Весь путь, надо сказать, неблизкий, старый настоятель прошёл пешком рядом с носилками, нараспев оглашая молитвы. Голос его был еле слышен, теряясь в рыданиях семьи и земляков.

О ночном происшествии не вспоминали.

Если честно, я ожидал, что проявления горя жителями деревни, в первую очередь семьёй покойного, будут иными. Какими? Ну, более резкими, что ли, более трагичными. Ведь бедняга Кёкутэй не просто умер во цвете лет — его сожрали самым противоестественным образом. Но люди вокруг горевали так же, как на любых других похоронах, словно ночью не случилось ничего особенного. Чувства крестьян были притуплены от природы, да и визит дзикининки был для них делом обычным.

Макацу привыкла хоронить объедки.

Широно показывал монаху жестами, что готов в любой момент разместить его у себя за спиной. В конце концов, молиться можно и с удобствами, позволительными для людей почтенного возраста! Иссэн делал вид, что не замечает приглашения. Я не вмешивался, понимая, что сейчас старика не остановит и молния, ударив в землю у его ног.

Кладбище располагалось в двух третях часа[33] ходьбы от деревни, на живописном склоне, густо поросшем ирисами и розовым мхом. За могилами, как я понял, здесь ухаживали с самой похвальной заботой, не в пример большинству городских мест захоронения. Во время погребального обряда и освящения таблички с посмертным именем покойника я отошёл к зарослям местного тиса, который на Эдзоти больше напоминал кустарник, нежели дерево. Втайне я надеялся, что Ран подойдёт ко мне и мы продолжим разговор. Хотелось смягчить наши отношения после вчерашнего беспричинного скандала. Куда там! Она в мою сторону и не глядела. Если Ран и бросала взгляды, так на Широно — и я предпочёл бы, чтобы она никогда в жизни не одарила меня таким злобным вниманием.

Слуга сносил это с полнейшим равнодушием. Впрочем, равнодушие было показным — в конце концов Широно отошёл к кривой сосне и прислонился плечом к стволу. В тот же миг Ран потеряла его из виду, отчего настроение моей невесты, и без того скверное, ухудшилось вдесятеро. Если бы она сейчас всё-таки подошла ко мне, я бы, пожалуй, сбежал.

Когда мы возвращались в деревню, я старался держаться от Ран подальше.

В Макацу мы без промедлений собрались в обратный путь. Ради приличий староста предложил нам задержаться на день-другой и погостить. Было видно, что он искренне надеется на наш отказ — и мы не подвели. Ран, по-прежнему одетая как юноша, была готова выступить в любой момент. Во всяком случае, она не возражала против этого. Имущество Ран тоже было подготовлено к дальней дороге семьёй опекунов. Когда поклажу и припасы начали грузить на мерина, я понял, что в Хакодате мне придётся идти пешком.

Бедная скотина не вынесла бы ещё и всадника.

Последней каплей, исчерпавшей моё терпение, явилось громоздкое хинава-дзю — фитильное ружьё, тщательно завёрнутое в холстину, оказалось в числе приданого. Я хотел возразить, потребовать, чтобы эта штуковина осталась в деревне, объяснить, что в Акаяме ей суждено зря пылиться в кладовке, — и решил не рисковать здоровьем, навлекая на себя гнев Ран.

Предложи ей кто выбор между ружьём и женихом — я не сомневался в итоговом решении.

Старому настоятелю пытались заплатить за службу на похоронах. Старик отказался наотрез. Широно принял его к себе на плечи, обмотал банным полотенцем — и мы двинулись в путь. Перед выездом я предпринял попытку взять в деревне запасную лошадь, с тем, чтобы оплатить аренду и оставить лошадь в Хакодате. Получив вежливый отказ, я готов был купить проклятую лошадь с потрохами — и выяснил, что лошадей в Макацу нет. Если местным доводилось пахать землю или запрягать животных в телеги — они пользовались тягловой силой трёх тощих коров и одного бычка, тоже не выглядевшего силачом.

Староста выписал Ран подорожную. Для этого ему пришлось воспользоваться бумагой, тушью и кистью из котомки Широно — своих «сокровищ кабинета» в Макацу не было. В моей грамоте секретарь Окада указал цель поездки — «отправился за невестой с согласия родителей и дозволения службы». Я не ожидал лишних вопросов или проверок на заставах, особенно в присутствии монаха.

— Я хотел, — сказал святой Иссэн, когда мы в достаточной степени удалились от деревни, — посмертно рукоположить несчастного Кёкутэя в монашество, по обычаю школы Сото-сю. Это облегчает превращение духа усопшего в предка, в особенности если ты был крестьянином.

«В особенности если ты умер молодым, — звучало в его словах, — а после смерти часть твоей плоти употребил в пищу страдающий людоед».

— Сыном самурая, — поправил я.

— Пусть так, — согласился старик. — Не знаю, что меня удержало. Такое впечатление, что мне запретили это делать. Знать бы ещё, не сам ли я вообразил этот странный запрет!

— Может, лучше рукоположить в монашество Кимифусу? — предложил я. — Вдруг это умерит его тягу к мертвечине?

Старик вздохнул:

— Ваши решения оригинальны, Рэйден-сан. Они настолько оригинальны, что я временами даже и не знаю, следовать им или бежать от них на край света.

Я прикусил язык. Что я ещё мог сделать?

Хижину Кимифусы мы увидели до заката. Повезло, наверное. А может, не повезло — я был уверен, что в первый раз мы набрели на хижину совсем в другом месте. Если честно, я надеялся, что мы пройдём мимо и двинемся дальше, избежав встречи с плотоядным отшельником, но нет — его место обитания выпрыгнуло нам навстречу, как хищник, поджидавший добычу в засаде.

— Откуда здесь жилище? — удивилась Ран.

— Ты знаешь эти места? — спросил я.

— Конечно, знаю. Тут никто не живёт.

— Идёмте, — тоном, не терпящим возражений, объявил настоятель. — В этом доме мы заночуем.

— Заночуем?!

Моему изумлению не было предела. Кимифуса сам говорил, что не хочет, чтобы мы видели, каким он становится после захода солнца. Я, впрочем, не очень-то хотел его видеть и при свете дня. После того ужаса, что он натворил в деревне…

— Я обещал, — глухо произнёс старик. — Я буду молиться до утра.

— Здесь?

— Да.

— А если Кимифуса уйдёт за… э-э… За пропитанием?!

— Пусть уходит. Его природа требует пищи, моя — молитвы.

Ран слушала нас, широко раскрыв глаза. На языке у неё вертелась тысяча вопросов, но гордость не позволяла задать их, выказав перед спутниками свою неосведомлённость и любопытство. Всё, что делала Ран с языком, так это облизывала им пересохшие губы.

— Хорошо, — согласился я. — Ночуем здесь.

Моего согласия никто не спрашивал. В моём согласии никто не нуждался, разве что Широно. Но мне хотелось сохранить лицо.

Первое, что мы услышали, приблизившись к хижине, — это рыдания. Второе — хриплые вопли. Одно перемежалось с другим, как сямисен аккомпанирует флейте во время спектакля. Временами к музыкантам, исполнявшим песню безнадёжного отчаяния, добавлялся третий исполнитель — я ясно различал глухой стук, как если бы отшельник бился головой о стену хижины.

— Что там происходит? — спросил святой Иссэн.

Я пожал плечами.

— Кимифуса сожалеет о том, что случилось ночью? Кается?

Похоже, молитва во спасение дзикининки уже не казалась монаху хорошей идеей.

— Я расчехляю ружьё, — объявила Ран.

— Нет! — хором воскликнули мы со стариком.

Как ни странно, девушка подчинилась.

Мерина я привязал к кедру, растущему неподалёку от входа в хижину. Вопли и рыдания по мере приближения к жилищу отшельника звучали громче, пронзительней. Животное беспокоилось, фыркало, стригло ушами. Я ещё раз проверил привязь. Не хватало, чтобы мерин в страхе сорвался и удрал со всей поклажей. Ищи его потом по горам и лесам!

— Позвольте мне войти первым, — попросил Широно. — Если людоед буен, я с ним справлюсь. Или хотя бы задержу на время.

При слове «людоед» Ран попятилась. Но, вспомнив, что её оскорбитель Широно готов рискнуть, расправила плечи и с вызовом глянула на меня: что, слуга храбрей господина? Женщина готова составить слуге компанию!

— В этом случае, господин, — продолжил Широно, мало интересуясь поведением девушки, — уходите без промедления. Я вас потом догоню.

Я посмотрел на святого Иссэна. Монах кивнул.

— Иди, — разрешил я.

Презрение, с каким на меня уставилась Ран, было неприятным. Гордость велела мне остановить слугу и пойти самому. Но здравый смысл подсказывал, что Широно прав. В случае схватки я только помешаю: слуге придётся беспокоиться и за себя, и за неуклюжего господина.

Широно вошёл в хижину быстрым шагом, почти бегом. Наверное, боялся, что я передумаю. Я ждал шума драки, но нет — кроме рыданий из хижины не доносилось посторонних звуков. По-моему, Кимифуса даже не заметил, что под этой крышей он уже не один. Вскоре на пороге объявился Широно и жестом показал, что можно заходить, опасности нет.

В хижине царил знакомый сумрак. Ран и монах, выглядывая из-за моей спины, видели то же, что и я: отшельник забился в угол и содрогался от плача. И да, я не ошибся: он бился головой о стену. Вон, кровь течёт на лоб и щёки.

— Эй! — окликнул я Кимифусу. — Что с вами?

Взгляд, которым одарил меня людоед, был мутным, как у человека, в котором плещется столько саке, что он тонет в этом море. И так же, как у пьяницы, он вдруг, без видимой причины, вспыхнул жарким беспокойством.

— Кто? Кто вы такие?!

— Я недостойный монах по имени Иссэн, — завёл настоятель знакомую песню. — Это Торюмон Рэйден, дознаватель, с невестой и слугой. Нам нет нужды представляться, вы нас отлично знаете. Всех, кроме девушки…

— Я вас не знаю! — завопил Кимифуса. — Я вас впервые вижу!

Бледный как смерть, он изо всех сил вжимался спиной в стену. Если бы мы не загораживали ему выход, клянусь, он бы выбежал наружу и удрал от нас в лес.

— Мы совсем недавно гостили под вашей крышей, — с укоризной заметил старик. — Вы оказали нам доверие, поведав свою печальную историю. Помните, Кимифуса-сан? Вы ещё просили меня молиться за вас. Я пришёл исполнить обещание.

— Просил? Молиться?!

— Ну да! Как вы могли забыть вашу просьбу?

— Я ни о чём вас не просил! Кто вы такие?

У меня затряслись поджилки, когда он внезапно сменил тему:

— А я кто такой? Почему я такой?!

— Вы отшельник Кимифуса, — разъяснил я, чувствуя себя живым воплощением безумия. — Бывший разбойник, теперь дзикининки, пожиратель мертвечины.

— Дзикининки?!

— Именно так. Вы грабили людей. Потом вы отобрали последние сливы у бродячего монаха. Отобрали и съели…

— Вы рехнулись! — завизжал он. — Сливы? При чём тут сливы?!

Взгляд его нашарил Ран, жмущуюся к косяку двери:

— Ран! А ты что здесь делаешь?

И, не дожидаясь ответа:

— Ран, умоляю! Объясни им, кто я!

— Вы знакомы? — спросил я у девушки. Подозрение вползло в моё сердце ядовитой змеёй, свило чешуйчатые кольца. — Вы встречались раньше?

— Впервые вижу, — отрезала Ран.

Ситуация до омерзения напоминала комическую сценку «Обманутый жених и гулящая невеста». Хижина с её скромным пространством была тесна для нашей компании, когда мы посетили Кимифусу в первый раз. Сейчас, несмотря на то, что прибавилась одна Ран, теснота болезненно мучила меня. Мне было невтерпёж оставаться рядом с отшельником. Хотелось наружу, на свежий воздух.

Когда я не понимаю, что происходит, мне нечем дышать.

— Кто же вы? — спросил я. — Если не Кимифуса, то кто?

— Кёкутэй! — завопил он. Из глаз его брызнули слёзы, на щеках вспыхнули красные пятна. — Я Кёкутэй, сын Хисаси, старосты деревни Макацу!

Ран охнула, зажала рот ладонями и выскочила за дверь. Я слышал, как её тошнит в паре шагов от порога. Все слышали, но сделали вид, что оглохли.

— Ран! — кричал отшельник. — Вернись! Подтверди, что это я!

Старый настоятель вышел вперёд.

— Если за вас не надо молиться, — произнёс он, не обращая внимания на вопли отшельника, — то может быть, вы позволите помочь вам другим способом?

— Это невероятно, — сказал святой Иссэн. — Я впервые о таком слышу.

Я кивнул:

— Я тоже. Даже предположить не мог…

— Теперь это ваше дело, Рэйден-сан. Не уверен, что тут поможет молитва. Разве что совет? Но со стыдом признаю́сь, что совета у меня нет.

— Моё дело, — пробормотал я. — Это уж точно.

И добавил в сердцах, громче, чем следовало:

— Ну что нам стоило пройти мимо, а?!

Если верить сбивчивому рассказу Кёкутэя, оказавшегося в теле людоеда-отшельника Кимифусы, — его с детства мучила редкая болезнь. Чаще обычного он становился вялым, испытывал слабость или сонливость, не сразу понимал, что к нему обращаются или чего-то от него хотят. Родители, а позднее жена, тщательно следили, чтобы их сын и муж не проводил много времени на открытом солнце, особенно тогда, когда погода не только жаркая, но и влажная. К счастью, как уже говорилось, на Эдзоти в году семнадцать солнечных дней.

Также Кёкутэй избегал хмельного — даже в праздники! — старался пить много воды и высыпáться в достаточной степени, чтобы не чувствовать себя утомлённым.

Кстати, о сне.

Пять или шесть раз Кёкутэй засыпал крепче, чем это свойственно обычному человеку. Крепче и дольше: на целый день, а то и на два. По рассказам родных, дыхание его оставалось ровным, мышцы расслабленными, а веки изредка вздрагивали. Его удавалось кормить, о чём сам Кёкутэй не помнил, но жена утверждала, что он жевал, пускай без особой охоты, а также самостоятельно глотал.

Прошлым летом сон Кёкутэя напугал всю семью. Проснувшись, молодой человек узнал, что пролежал двое суток в полной неподвижности, никак не отзываясь на вопли обеспокоенной жены и предложения пищи или воды. Он не извергал нечистоты, не мочился, не пытался пошевелиться. Сердцебиение практически угасло, прощупывалось с трудом, кожа стала бледной и холодной. В отчаянии отец полоснул сына ножом по руке, надеясь, что боль приведёт несчастного в сознание.

Этого не случилось. Видимо, Кёкутэй не ощутил боли.

И вот он уснул снова.

— Семья решила, что он умер, — с грустью произнёс святой Иссэн. — Ран, подойди, прошу тебя! Сколько длилось состояние Кёкутэя, прежде чем в Макацу признали его смерть?

— Больше семи дней, — ответила Ран. — Мамоко сказала, что он окоченел.

— Мамоко?

— Его жена.

Подошла она, гордо вскинув голову и всем своим видом показывая, что вовсе не подслушивала наш разговор, а просто прогуливалась неподалёку от хижины. Мы с настоятелем тоже беседовали снаружи, возле импровизированной коновязи. Мерина я разгрузил, давая животному отдохнуть. Поклажу занёс в хижину — судя по всему, Кимифуса или Кёкутэй, как бы отшельника ни звали, не был расположен к воровству.

Да и Широно остался в хижине: если что, приглядит.

— Когда бы не Кимифуса, — произнёс я, ужасаясь собственным словам, — семья Дадзай похоронила бы сына заживо. Никто не разубедил бы их в том, что Кёкутэй — мертвец.

— Никто, — согласился монах. — Если даже дзикининки счёл его мертвецом, годным в пищу…

Ран зажала рот ладонями. Я ждал, что она снова убежит в кусты, но ничего, обошлось. Девушка побледнела так, что стала похожа на актёра, злоупотребляющего белилами. Одни глаза жили на этом лице, горели чёрным огнём.

Хвала небесам, подумал я, хоть за ружьё не хватается.

Солнце село за горы. Ещё не стемнело окончательно, но вечер торопился превратиться в ночь. Похолодало, я зябко ёжился, притоптывал ногами. Прислушивался: из хижины не доносилось ни звука, даже рыдания смолкли. Кажется, Широно что-то спросил, но ему не ответили.

— Итак, — я размышлял вслух, — дзикининки, подчиняясь своей отвратительной природе, стал пожирать мертвеца. Мертвец, как нам теперь известно, оказался живым. Признаться, я отметил гримасу ужаса на его лице — но счёл, что это зубы людоеда так исковеркали черты бедняги. Значит, дзикининки убил его, сам того не желая. Стоит ли удивляться дальнейшему?

— Не стоит, — согласился Иссэн.

— А что случилось? — спросила Ран. — Дальнейшее — это что?

Пережитый кошмар притупил её способность делать выводы. А может, я настолько привык иметь дело с перерожденцами и сложными обстоятельствами новых воплощений, что забыл, каково это: впервые столкнуться с душой, занявшей чужое тело.

— Фуккацу, — объяснил я. — Дух людоеда, ставшего убийцей, сошёл в ад, где ему самое место.

Настоятель слабо улыбнулся:

— Так исполнилась мечта Кимифусы.

— Мечта?! Ад — это мечта?!

— Разумеется, Рэйден-сан. Бедный Кимифуса мечтал о прощении. Так оно и выглядит, прощение для разбойника и людоеда. Какой-то срок мучений в преисподней, затем новое рождение на земле. Да, скверное рождение, хорошего он не заслужил. Но это надежда на дальнейшее исправление, возможность прожить жизнь достойного человека, затем другую, третью… Не удивлюсь, если тысячу рождений спустя мы с вами, Рэйден-сан, встретим святого главу монашеской общины и узнаем в нём нашего доброго друга Кимифусу!

Я не стал высказывать монаху свои сомнения на этот счёт.

— Хорошо, пусть так. Тысяча рождений — это нескоро, а нам надо что-то решать здесь и сейчас. Фуккацу? Отлично! Людоед в аду, готовится к будущей святости, а Кёкутэй воскрес в теле отшельника. Иссэн-сан, мы немедленно возвращаемся в деревню. Полагаю, родителям Кёкутэя будет трудно принять сына в новом обличье, но это всегда трудно поначалу. Когда они удостоверятся, что перед ними настоящий Кёкутэй, любимый сын и муж, их радости не будет предела…

Из хижины донёсся жуткий вопль, а затем шум драки. Заржал мерин, встал на дыбы, чудом не оборвав привязь, ударил копытами. Я кинулся было под крышу — узнать, что происходит! — но происходящее само выскочило мне навстречу.

Не могу сказать, что был рад такому повороту дел.

Вечер стал ночью со стремительностью сокола, падающего на добычу. Месяц выкатился на свою привычную дорогу, повис над вершиной Тэнгу-Хираяма. Звёзды усеяли небосвод. Казалось, тысячи серебряных иголок проткнули чёрный шёлк, вышивая невиданный узор. Всё дышало миром и покоем.

Всё, кроме живого кошмара, вырвавшегося на свободу.

Тощий и жилистый, дзикининки напоминал скелет, обтянутый кожей. Местами кожа отслоилась, разделилась на полосы и висела гниющей бахромой. Подобием этой бахромы с лысого черепа свисали редкие пряди волос. Черты лица исказились, превратились в страшную маску голода и отчаяния. Переносица провалилась внутрь, ноздри вывернулись наружу. Глаза под лишёнными ресниц веками глубоко запали, из тёмных провалов глазниц горела пара раскалённых углей.

Когда дзикининки беззвучно открывал рот, становились видны зубы, кривые и острые, кое-где обломанные.

Необычайно длинные руки свисали ниже колен — до самой земли. Пальцы, вооружённые крепкими, похожими на собачьи когтями, взрывали почву, оставляя за собой пугающие борозды. Форма этих рук чем-то отличалась от человеческой, особенно в локтевом суставе, но я не сумел разобрать, чем именно. Ноги людоеда приплясывали на месте. Так ведёт себя ребёнок, которому невтерпёж справить малую нужду. Широченные ступни шлёпали оземь с тем звуком, с каким полощется одежда на ветру.

Света месяца и звёзд хватало, чтобы рассмотреть всё это с полной ясностью.

— Я пытался!

Из хижины выскочил Широно. Одежда его была растерзана, как после ожесточённой борьбы.

— Господин! Я не сумел его задержать…

Никто бы не сумел. Радуясь тому, что Широно цел и, похоже, не слишком пострадал, я смотрел, как дзикининки, нимало не интересуясь нами, срывается с места — и ломится через кусты вверх по склону. Вот спросите, что бросило меня следом, вместо того, чтобы остаться в опустевшей хижине — спросите, и я не сумею ответить.

Глупость, наверное. Глупость и любопытство.

Я слышал, что Широно кинулся за мной. Кажется, Ран сделала то же самое.

— Останься! — крикнул я на бегу. — Останься со святым Иссэном!

Не знаю, послушалась она или нет.

Этот бег по ночным горам останется со мной навсегда. Умирать буду, вспомню. Не знаю, как я не упал с обрыва в пропасть, не сломал себе ноги на каменистых тропах. Должно быть, бог-громовик, мой небесный тёзка и покровитель, сжалился над дураком. Это длилось долго, слишком долго даже для молодого и здорового человека. Но упрямство и гордость не позволяли мне признать, что да, слишком, и пора образумиться, прекратить погоню. Лёгкие пылали двумя кострами. Под ложечкой кололо так, будто туда раз за разом впивался острый нож. Я заставлял колени сгибаться, а подошвы — отталкиваться от земли, понимая, что если хоть на миг ослаблю это безумное принуждение, насилие над телом, вопящим о пощаде, — упаду и не встану.

Если он может, колотилось в мозгу, смогу и я. Может он, смогу и я. Не знаю, откуда явилось это страстное желание доказать, справиться, не отстать от несчастного людоеда, сменившего дух, что обитал в безобразном теле, но сохранившего неуёмный голод, который терзал дзикининки.

Когда он остановился и пал на колени, упал и я.

Перекатившись на бок, не имея сил подняться, я смотрел, как дзикининки когтями роет землю. Мы были на кладбище — том самом, где утром похоронили останки Кёкутэя. Та же могила, понял я, захлёбываясь ночной прохладой. Он разрывает её, он хочет есть…

— Господин? С вами всё в порядке?

— Широно?

— Да, господин. Вам помочь?

— Не надо. Главное, не вмешивайся.

— Во что, господин?

— Пусть роет, пусть делает, что хочет… Ран с тобой?

— Она осталась с монахом.

Ну хоть что-то. Мне не хотелось, чтобы девушка видела то же, что и я. Я и сам предпочёл бы этого не видеть, только кто меня спрашивал? Напросился, глупец? Смотри, слушай.

Вот, разрыл. Сломал доски гроба. Разорвал погребальные покровы. Сунулся в яму мордой. Чавкает, сопит. Когда дзикининки зарыдал, я чуть не подпрыгнул на месте. Пожиратель падали рыдал горше, чем в хижине, когда мы его нашли. Челюсти, судя по звуку, совершали жевательные движения, горло сокращалось, пропуская еду в брюхо, но это не мешало горестному плачу. Тело дзикининки содрогалось от омерзения, чавканье прерывалось воплями отчаяния. Тем не менее, он хватал, рвал, жевал и глотал, не в силах остановиться.

Кёкутэй поедал сам себя, испытывая невыносимые муки. Если бывший разбойник Кимифуса сейчас мучился в аду, то не знаю, чьи мучения были хуже.

— Пойдём отсюда, — велел я Широно, вставая. — Тут мы ничего сделать не можем.

— Да, господин, — согласился слуга. — Нам лучше уйти.

— До хижины далековато. Второй раз я не вынесу такой бег.

— Обопритесь на меня, господин.

Вся моя гордость сгорела в погоне. Без споров я принял помощь Широно. Но когда он предложил понести меня на руках, я отказался.

Как ни странно, мы вернулись в хижину раньше дзикининки. Где он шлялся, что делал — понятия не имею. Что ещё удивительней, мы не заблудились.

Когда я рассказывал святому Иссэну и Ран, что увидел на кладбище, я постарался обойтись без лишних подробностей. Мои слушатели и так отлично поняли, чему я оказался свидетелем. Больше говорить было не о чём. Старик сел в углу, где раньше сидел хозяин жилища, и закрыл глаза: задремал или погрузился в размышления.

Я вышел наружу и присел на крыльцо. Усталость одолевала, но я понимал, что не засну. За мной скрипнули доски веранды: это вышла Ран. Сперва она стояла без движения, а после тоже опустилась на крыльцо, рядом со мной.

Какое-то время мы молчали, не зная, что сказать. Вспоминать акт людоедства не хотелось, а других тем для беседы у нас не было.

— Ружьё, — наконец произнёс я.

— Ружьё? — Ран шевельнулась. — При чём тут ружьё?

Вслед ударил град вопросов:

— Ты что, решил застрелить людоеда? Из ружья? А как же фуккацу? Ты сам говорил: фуккацу, нельзя! Ишь, чего удумал! Кёкутэй переселится в тебя, я не хочу замуж за Кёкутэя, я и за тебя-то не хочу…

Жестом я отмёл все эти предположения.

— Откуда у тебя хинава-дзю? Или это секрет?

— Наследство, — не чинясь, объяснила она.

Я понимающе кивнул:

— От отца?

Ран выразительно постучала согнутым пальцем по голове, показывая, что думает о моей догадливости:

— От матери.

— Ты получила ружьё от матери?!

— А она — от своей матери. Бабушка — от прабабушки. Хинава-дзю в нашей семье передают по женской линии.

— Традиция?

— Да.

— Расскажешь?

Если честно, я не надеялся на откровенный рассказ. И ошибся. Должно быть, Ран понравилось, что я говорю с ней так, будто мы знакомы с детства, отбросив всю церемонную вежливость, какая принята между женихом и невестой до свадьбы.

Это случилось давно, за столетие с четвертью до того дня, когда некий молодой дознаватель явился в деревню Макацу. Закон будды Амиды ещё не снизошёл на землю, щедро политую кровью, и люди усердно упражнялись в убийстве себе подобных.

Девицу, о которой пойдёт речь, звали Сэн. Отец её, суровый глава клана Икеда, был личным вассалом князя Нобунаги, за жестокость к монастырям и их обитателям прозванного врагом Будды, Демоном-повелителем Шестого неба. Клан бился за господина, не щадя жизни. Девушек и юношей, носивших фамилию Икеда, равно обучали воинским искусствам, готовя к сражениям.

Девица Сэн, как истинная онна-бугэйся[34], умело рубила мечом и колола копьём. Но главное, она без промаха стреляла из фитильного ружья. Мог ли подобный талант остаться невостребованным?

В самом скором времени, когда Сэн пребывала в расцвете юности, в её жизни произошли две важные перемены. Во-первых, она сменила фамилию — её мужем стал Мори Нагаёши, редкий силач и забияка, подобно князю Нобунаге прозванный Демоном. Во-вторых, Сэн приняла под командование стрелковый отряд численностью в две сотни человек.

Муж Сэн, естественно, был мужчиной. Все бойцы отряда, что не очень-то естественно даже для сложных времён, были женщинами. Молва прозвала их «бабочками», памятуя о том, что в гербе семьи Икеда, откуда Сэн родом, изображался мотылёк.

Отряд Сэн успешно громил врагов на поле боя — ровно до того дня, когда волей нового закона князь Нобунага погиб и воскрес в теле своего убийцы. После этого огнестрельное оружие по понятным причинам утратило своё значение для войны. Сэн пыталась обмануть судьбу, обучая грозных воительниц целиться в ноги или руки, но потерпела крах — слишком уж часто перебитая артерия и обильное кровотечение влекли за собой смерть жертвы, а значит, фуккацу.

Умелые оружейники пытались повысить точность огня из фитильного ружья, но не преуспели. Даже на семидесяти шагах она оставляла желать лучшего.

Кстати, могучий Мори Нагаёши пал смертью храбрых от пули вражеского самурая, так и не освоившего жизнь без убийства. Пал и возродился, что было чёрным по белому указано в грамоте о перерождении. Если Сэн и овдовела, то лишь на несколько дней, пока учреждённая буквально на днях служба Карпа-и-Дракона проводила дознание и оформляла бумаги.

Нрав Мори после возрождения остался без изменений, если не считать внезапную страсть к искусству каллиграфии, в котором муж Сэн быстро достиг небывалых высот.

Став сёгуном, Ода Нобунага не забыл верную службу Сэн. Он щедро одарил её, дав в награду не только обширные земельные владения и доход в десять тысяч коку риса, но и возвёл преданную соратницу в княжеское достоинство. Это значило, что сёгун наделил Сэн правом управлять землёй и распоряжаться доходами самостоятельно, а не от имени мужа — тот прошлой зимой скончался от тяжёлой болезни (новое тело оказалось с гнильцой!) — или сына, которого Сэн к этому времени родила.

Цветок мальвы, красующийся в гербе Нобунаги, первого сёгуна династии Ода, вдосталь накормил бабочку-командира.

Отряд был распущен. Но каждая женщина, сражавшаяся под началом Сэн, сохранила своё фитильное ружьё как память о былой славе. Ничем другим они не дорожили так, как памятным хинава-дзю, передавая оружие из поколения в поколение.

— Ты не можешь быть потомком Сэн, — возразил я. — Она умерла княгиней. Будь ты настолько знатной, тебя никогда бы не просватали за меня.

Ран ещё раз постучала пальцем по голове:

— Что у тебя на плечах? Пустой котелок? Конечно, я не родня великой Сэн! Я родом из семьи «бабочки», служившей под её началом. Поэтому ружьё передаётся у нас по женской линии.

Она показала мне кулак:

— И не только ружьё.

Ну да, конечно. Что-то я этой безумной ночью совсем утратил способность здраво рассуждать.

— Ой, смотри! — она вдруг вцепилась в моё плечо. — Смотри же!

— Куда мне смотреть? На что?

— Да вот же он!

Дзикининки вернулся.

Он шёл к нам из лесу, на ходу теряя ужасный облик. Рассвет ещё прятался за вершинами гор, но жемчужно-серая муть уже струилась вслед за людоедом. Казалось, она смывает бахрому гниющей кожи, укорачивает безмерно длинные руки, стирает жуткий грим с лица. Когда Кёкутэй достиг крыльца, он был облачён в тело Кимифусы, каким я помнил отшельника.

Нами он не заинтересовался. По крыльцу подниматься тоже не стал — одним прыжком перемахнул перила веранды и скрылся в хижине. Я учуял отвратительную вонь: так пахло от тела и изо рта дзикининки.

Ран закашлялась.

Когда мы вслед за ним вошли в хижину, Кёкутэй сидел в углу — по счастью, не в том, где обосновался святой Иссэн — и дрожал мелкой дрожью. Он не произнёс ни слова, не издал ни единого звука — трясся, будто его мучила лихорадка, а потом уснул.

— Что теперь делать? — спросил я.

— Не знаю, — откликнулся старый настоятель.

Два слова разбили в прах все мои надежды.

— Молиться? — предположил я. — Кимифуса хотел, чтобы вы молились за него.

— Молиться? — старик выглядел беспомощней ребёнка. — Не уверен, Рэйден-сан, что моя молитва будет услышана. Я, самонадеянный глупец, считал, что после фуккацу Кёкутэй продолжит обычную жизнь, без превращения в дзикининки…

Я кивнул:

— Да, я тоже надеялся на это. Разбойник был наказан небесами. Разбойник умер, душа его сошла в ад. Почему же бедолага Кёкутэй обречён на страдания людоеда? Он ни в чём не провинился.

— Ни в чём, — подтвердила Ран. — В Макацу не было человека добрей.

Широно нашёл плошку с остатками масла и фитилём. Чиркнул огнивом, выпустив на волю слабый язычок пламени. По стенам пошли гулять тени, усугубляя неприятное ощущение тесноты и беспомощности. Я словно сидел в темнице, под арестом, не в силах вырваться на свободу.

— Канцелярии, — вздохнул монах. — Рэйден-сан, все канцелярии одинаковы. На земле, на небе, в преисподней — никакой разницы. Это, конечно, всего лишь моё предположение…

— При чём здесь канцелярии?

Когда святой Иссэн заговорил, я живо представил себе всё, о чём рассказывал старик. Вот небесная канцелярия — точь-в-точь кабинет секретаря Окады, только вместо Окады за столом расположился величественный небожитель в одеждах из узорчатого шёлка и высокой чиновничьей шапке. Среди бумаг, которыми забиты шкафы и висячие стенные полки, стройными рядами уходящие в бесконечную даль, хранится и свиток судьбы разбойника Кимифусы. «За дерзкие прегрешения, — значится там, — решено обречь негодяя на участь мерзкого дзикининки…» Секретарь игнорирует этот свиток, он давным-давно забыл о нём, даже не думая идти разыскивать приговор, а уж тем более вносить какие-то изменения в давнюю историю. Зачем? На земле, как и предписано, продолжает жить дзикининки, пожиратель мертвечины, а сведения о том, что в прóклятом теле ныне обитает другой, ни в чём не повинный дух, в небесную канцелярию не поступали.

Они поступили в адскую канцелярию.

Вот он, кабинет, в точности похожий на небесный. Разве что секретарь за столом — грозный демон в одеждах из парчи цвета дыма и крови. Шапка? Шапка такая же, как у небожителя. Перед демоном лежит докладная записка о фуккацу, имевшем место близ горной деревушки на Эдзоти. Записка посвящена Кимифусе, Кёкутэй в ней не упоминается, поскольку живые ад не интересуют. «После совершения гнусного убийства, — значится там, — дух убийцы Кимифусы сошёл в преисподнюю, где и был согласно уложениям размещён в жарком аду. Местным служителям предписано тыкать в него раскалённым копьём, пока пламя не пойдёт у грешника изо рта и ноздрей. Таким образом совершается очищение от грехов перед новым рождением, о котором будет объявлено позже…»

История наказания Кимифусы, его превращение в дзикининки — адскому секретарю об этом ничего не известно. Наказывали-то Кимифусу небеса, они не отчитываются в своих действиях перед обителью страданий. Пожалуй, всё могло бы выясниться, подвергни демон допросу мятущийся дух Кимифусы. Но кто станет тратить время и силы на банальный случай провинциального фуккацу?

Убил? Пожалуйте в ад, мучьтесь на здоровье!

Что тут выяснять, допрашивать, слать запрос на небеса? Главное правило секретарей: не вороши бумаги, не поднимай лишней пыли! Что? Молитва настоятеля обители Вакаикуса? Это кто? Это где? А-а… В ад молитва не попадёт, а на небеса в день приходит три с половиной мириада молитв. С каждой разбираться — никакой вечности не хватит.

Тут нужно что-то посильнее молитвы.

Что?!

— Не знаю, — повторил старый настоятель.

Оказывается, я задал вопрос вслух.

Снаружи взошло солнце. Я не видел его, в хижине не было окон, но всё моё существо потянулось навстречу теплу и свету. Кажется, я заприметил выход из положения — такой же безумный, как и вся история о несчастном отшельнике и живом мертвеце.

— Собираемся, — приказал я тоном, какого от себя не ожидал. — Мы возвращаемся в Макацу. Или нет, сперва позавтракаем и отдохнём. Ему-то хорошо, — я мотнул головой в сторону спящего дзикининки, — он сыт. А я не знаю, когда нам доведётся поесть в следующий раз.

И знаете что? Все подчинились без возражений, даже Ран.

Когда мы добрались до Макацу, солнце — мутное пятно в ветхом тряпье туч — перевалило за полдень. В тот миг, когда мы миновали внешнюю ограду, над Тэнгу-Хираямой ударил гром. Облачная рвань истончилась, расползлась. Клочья быстро истаяли — и солнце явило себя жителям Эдзоти во всей сияющей красе.

Один день из семнадцати, помню.

Кажется, бог-громовик решил чуточку подыграть Торюмону Рэйдену. Я мысленно вознёс благодарность своему небесному покровителю. А втайне подумал, что сейчас мне не помешал бы ещё один покровитель, в аду. Может, он есть, просто я о нём ничего не знаю?

Я ещё не говорил вам, что, отправляясь из Акаямы, взял в дорогу подаренное мне праздничное кимоно с гербами службы? Предусмотрительность — моё второе имя! Если по правде, я хотел предстать в нём перед невестой при первом знакомстве. И что же? Я позорно забыл об этом благородном намерении! После встречи с людоедом-отшельником желание принарядиться начисто вылетело из головы. С другой стороны, всё к лучшему — драка с Ран безнадёжно испортила бы наряд, а новый, как объяснил господин Сэки, мне пришлось бы покупать за свой счёт.

И всё-таки не зря я вёз парадную одежду! Вот, пригодилась.

Купаясь в золотых лучах, мы вступаем в деревню. Впереди Торюмон Рэйден, разодетый как на княжескую аудиенцию. Шёлк блестит и переливается на солнце. Дознаватель ступает с твёрдой уверенностью. Он ни на кого не глядит. Брови грозно сведены на переносице, лицо — сама неотвратимость Закона.

Следом шагает слуга огромного роста, в одежде простой, но чистой и опрятной. Его носки, несмотря на дальнюю дорогу, белее снега. Его веер чернее ночи. Медная маска карпа, отполированная до зеркального блеска, сияет так, что глазам больно.

Слуга бесстрастен и невозмутим.

Святой Иссэн больше не качается на спине Широно. Настоятель идёт своими ногами, нараспев читая сутры. Голос его, казалось бы, по-стариковски хрупкий и дребезжащий, далеко разносится окрест во внезапно упавшей тишине. Даже мерин, гружёный поклажей, проникнувшись величием момента, идёт как истинный жеребец, гордо воздев голову. Копыта отбивают бойкий ритм, в такт с песнопениями монаха.

Ран, буйная гроза Макацу, строга и молчалива. Глаза не мечут молний, на лице вместо гнева или презрения — сосредоточенность и отрешённость. Мыслями Ран далеко.

А за мерином, спотыкаясь, бредёт человек, которого крестьяне видят впервые. Безумный взгляд, вихляющаяся походка. Волосы незнакомца всклокочены, в них застряли сухие соломинки и комочки грязи. Руки примотаны к телу прочной верёвкой. Концом верёвки Кёкутэй привязан к седлу и вынужден приноравливаться к шагу животного.

Да, пытался сбежать. Пришлось связать.

Где бы они ни стояли, на обочинах улицы или во дворах, жители деревни замирают безмолвными изваяниями, провожают вернувшихся гостей потрясёнными взглядами. Спустись в Макацу будда Амида верхом на пятицветном облаке — вряд ли это произвело бы на крестьян большее впечатление! Те, кто возделывал огороды выше по склону, бросают работу. Оборачиваются, каменеют. Кажется, на гостей смотрят даже те, кто работал на дальних полях вдоль ручья.

Пусть смотрят.

Процессия приближается к дому старосты. Останавливается. Статуи оживают, за спиной слышатся опасливо-изумлённые шепотки:

— Гляди, вора поймали!

— Разбойника!

— Судить привели…

— Судить? К нам?!

— Зачем к нам-то? Пусть в город волокут!

— А ты жениха видал?

— Ну да…

— Вон какая шишка, жених-то!

— В чинах, небось. Мы и не знали, не ведали…

— И что?

— А то! Где хочет, там и судит!

— Ран не узнать. Присмирела…

— Замуж хочет. Тут любой захочет.

— Любая, дурень!

— Ладно тебе! Я бы тоже не отказался…

На крыльце объявляется взволнованный староста. Я делаю шаг вперёд, громогласно объявляю:

— Я Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона! Данной мне властью я назначаю проведение дознания по делу о фуккацу! Приказываю явиться во двор семьи Дадзай всем ближайшим родственникам Кёкутэя, сына старосты. Также должны явиться соседи, кто хорошо его знал!

Миг потрясённого молчания.

Лихорадочная суматоха.

Будь здесь Сэки Осаму, он бы мной гордился.

Двор у старосты большой — не чета нашему. Но когда жители Макацу, придя в себя от потрясения, дружно бросились записываться в свидетели, во дворе воцарилась безумная сумятица.

Пришлось наводить порядок:

— Приказываю всем, кроме родственников, выйти за забор! Стойте там и ждите!

Послушались с явной неохотой. Брели прочь нога за ногу, бестолково мялись в воротах, норовили задержаться под любым предлогом. Я повысил голос:

— Всякий, кто останется во дворе после моего хлопка, будет обвинён в препятствовании дознанию! Для него будет избрано наказание, соответствующее вине!

Я широко развёл руки для хлопка. Миг, другой — и крестьян словно ураган за ворота вынес. Так-то лучше!

По подсказке старосты я отобрал троих — тех, кто был накоротке с семьёй Дадзай — и велел им вернуться. Остальные, сгрудившись за забором, проводили надувшихся от гордости счастливцев завистливыми взглядами. Дознание я решил проводить во дворе — погода позволяла. Пусть все видят и слышат. Жёны старосты и Кёкутэя принесли из дома целый ворох подушек и циновок, расстелили и разложили там, где я указал. Когда мы расселись по местам, я удостоверился, что Широно готов вести протокол.

Что ж, приступим.

— Дознание по делу о фуккацу объявляю открытым. Заявитель, назовите себя.

Всё это время Кёкутэй сидел связанным, разве что Широно немного ослабил верёвки, чтобы не препятствовали току крови в жилах. Перерожденец моргал и вертел головой. Когда я в третий раз потребовал назвать себя, он выдавил что-то неразборчивое и снова умолк, с изумлением разглядывая собственные пальцы с грязными, обкусанными ногтями.

Это создавало серьёзную проблему. Я надеялся, что способность рассуждать здраво вернётся к перерожденцу в достаточной степени, чтобы он мог отвечать на вопросы.

— Я вижу, что заявитель потрясён тем, что с ним произошло. Он не способен внятно представиться. Исходя из указанных обстоятельств, я лично оглашу то, что он успел заявить, будучи в относительно ясном уме. Этот человек утверждает, что он — Дадзай Кёкутэй, сын Хисаси, и с ним произошло фуккацу. Сейчас его дух находится в этом теле.

Миг потрясённой тишины сменился ропотом возмущения. Роптали и здесь, во дворе, и за забором. Жена Кёкутэя охнула и зажала себе рот обеими руками. Лицо матери Кёкутэя сделалось белее рисовой бумаги. Больше она ничем не выдала своих чувств. Сильная женщина, отметил я.

Лицо старосты, напротив, густо налилось дурной кровью.

— Что вы себе позволяете?! — сдавленно просипел он.

Казалось, ему не хватает воздуха. Я всерьёз обеспокоился, что старосту хватит удар. Впрочем, беспокоиться следовало о другом.

— Исполняю свой долг, Хисаси-сан.

— Долг? В чём же он заключается?!

— Я провожу дознание по поводу фуккацу, случившегося с вашим сыном.

— Вы в своём уме?! Какое фуккацу?!

— Обыкновенное. Я не первый год работаю с такими вещами.

— Мой несчастный сын умер от болезни!

— Это вы так считаете.

— Кёкутэй умер своей смертью! Его никто не убивал!

Ропот усилился. Так рокочет морской прибой, предвещая шторм.

— Вам неизвестен ряд обстоятельств, Хисаси-сан. Позвольте мне их изложить.

— Обстоятельства?! Что за чепуха?!

Если раньше его что-то сдерживало, сейчас он как с цепи сорвался:

— Я оказал вам гостеприимство! Принял, как уважаемого гостя! Как жениха Ран, которую я поклялся опекать и беречь! Я доверил её вам, считая вас порядочным человеком и достойным самураем!

Он не кричал, он ревел диким зверем:

— Так-то вы отплатили мне за доверие?! Мне и моей семье?!!

Краем глаза я уловил смутное движение. Увы, я не мог себе позволить отвлечься даже на миг. Нельзя было отводить взгляд от разъярённого старосты. Без сомнения, Хисаси счёл бы это знаком моей лживости, попыткой увильнуть.

— Прошу вас, Хисаси-сан, успокойтесь. Я здесь для того, чтобы установить истину. Выслушайте меня, а потом решайте.

— Выслушать? Я услышал достаточно!

Не сдержавшись, староста вскочил на ноги. Руки его обшаривали пояс в поисках плетей — к счастью, плети остались в доме. Хисаси сжал кулаки: хрустнули суставы, костяшки налились опасной белизной.

— Истина в том, что вы издеваетесь надо мной! Над моим горем!

— Издеваюсь? И в мыслях не держал.

— Думаете, если вы чиновник из города, вам всё дозволено?!

— Было заявление о фуккацу. Я обязан провести дознание.

— Заявление?!! От кого?! От него?!!

Он ткнул пальцем в сторону безмолвного Кёкутэя. Тот в испуге таращил глаза, переводя взгляд с отца на меня и обратно. Если кто-то и походил на отъявленного безумца, так это Кёкутэй, заключённый в теле Кимифусы. В иной ситуации я бы тоже трижды поразмыслил, прежде чем дать такому веры.

Время шло, надо было отвечать.

— Да, от него.

— Какой-то безвестный бродяга заявил, что он — мой сын?! И вы ему поверили?! Явились разбираться?!

— Хисаси-сан, это мой служебный долг. Кто, как не вы, должны меня понять? И потом, это вовсе не безвестный бродяга. Ещё два дня назад этот человек был людоедом, который пожирал мертвецов на вашем кладбище и у вас в домах. Теперь же…

Да, я понимал, что случится после моих слов. Но мог ли я промолчать? Однако я не предполагал, что волна гнева захлестнёт с головой, лишит разума не только старосту, но и толпившихся за забором крестьян.

— Неслыханное оскорбление!

Толпа взревела нестройным хором:

— Он лишился ума!

Забор опасно затрещал. Кто-то уже ломился в ворота.

— И привёл другого безумца!

Святой Иссэн возвысил голос, пытаясь образумить крикунов. Увы, слова старика потонули в нарастающем гвалте.

— Людоед? Какой это людоед?!

— А то мы людоедов не видели!

— Грязный бродяга!

— Думает, если чиновник, ему всё позволено?!

Широно встал рядом со мной. В руках слуга сжимал крепкую жердь, обломанную до приемлемой длины. Где и раздобыл? Мои руки потянулись к плетям. Нет, нельзя! Едва я возьмусь за оружие, это послужит им сигналом. Набросятся, не отобьёмся. Не убьют — со сломанными руками-ногами вполне можно жить. С трещинами в рёбрах. Без зубов.

И никакого фуккацу.

Я заставил себя скрестить руки на груди. Стоял, смотрел. Если их можно остановить, то только так.

— Мой сын — людоед?! Немыслимо!

— Самозванец!

— Этот самурай — самозванец!

— Обманщик!

— Лжец!

— Хорош женишок у Ран!

— Он её выкрасть хотел!

— Бей самозванца!

Нет, не остановлю.

Ворота распахнулись. Толпа хлынула во двор бешеным половодьем. Вне себя от гнева, Дадзай Хисаси шагнул ко мне, занёс кулак…

Сверкнула молния. Оглушительный раскат грома рухнул с небес. Следом упала тишина. Лишь погромыхивало, удаляясь, где-то за Тэнгу-Хираямой. После дикого шума мне показалось, что я оглох; что в жилище семьи Дадзай явилась прекрасная и безжалостная Юки-Онна — дух гор, Снежная Дева, мастерица превращать людей в ледяные статуи — и заморозила всех гибельным дыханием вьюги.

— Он говорит правду. Всё так и было.

Она стояла на веранде: лицо белей снега. В руках дымилось хинава-дзю. Ствол фитильного ружья был направлен поверх голов жителей Макацу. Такой Ран я ещё не видел! Забыв о дознании и разъярённых крестьянах, я любовался девушкой. Если бы не ружьё, мысль о женитьбе впервые могла показаться мне привлекательной. А даже и без ружья? Она сама ружьё — никогда не знаешь, в кого выстрелит!

— Да, — подтвердил старый монах. — Чистую правду.

И продолжил, пользуясь моментом:

— Этот человек завил о фуккацу. Сказал, что он — Дадзай Кёкутэй, сын уважаемого старосты Хисаси. Я слышал это собственными ушами.

— Я тоже слышала! — выкрикнула Ран. — Всё так и было! Мы свидетели!

— Дознаватель Рэйден, — добавил настоятель мягким тоном, — не желал оскорбить вас, Хисаси-сан. Мог ли он оставить заявление без внимания? Служебный долг превыше всего.

От слов монаха люди горбились, как под непосильной ношей, отводили взгляды.

— Мама? — вмешался Кёкутэй. — Дай мне воды.

— Ты хочешь пить? — машинально спросил я перожденца.

— Хочу умыться. Мама, слышишь?

Жена старосты ахнула, глаза её закатились. К счастью, она не упала — муж успел подхватить.

Я трижды успел пожалеть о принятом решении. И трижды мысленно обругал себя за малодушие и слабость характера. Всякое дело следует доводить до конца. Особенно дело, от которого зависит судьба ни в чём не повинного человека.

Вот, довожу. Уже который час довожу. А оно не доводится.

Сначала мы возились с женой старосты, приводили её в чувство. Потом мне наперебой приносили извинения всей деревней от мала до велика. Некоторые отметились по два раза. Когда я понял, что конца этой каторге не будет, я рявкнул во всю глотку, что извинения приняты, а любой, кто вздумает просить прощения ещё раз, заплатит денежный штраф — и приступил к дознанию.

Приступил? Не тут-то было!

Вытянуть из свидетелей разумные вопросы к перерожденцу оказалось не легче, чем добиться от Кёкутэя внятных ответов. Как оказалось, в деревне все всё друг о друге знают. Стоило старосте, женщинам или кому-то из соседей задать перерожденцу толковый вопрос, ответить на который мог только Кёкутэй и никто больше — из-за забора в тот же миг неслись правильные ответы. Каждому было известно до тонкостей, как Кёкутэя знакомили с его будущей женой, что он делал с ней в первую брачную ночь, как он в детстве поранил ногу, как, купаясь, едва не утонул в реке, какое у него любимое блюдо…

Я призывал к порядку. Хмурил брови, бранился. Требовал молчания. Крестьяне в смущении клялись, что немы как рыбы, обещали не вмешиваться. Но едва звучал очередной вопрос, всё начиналось заново.

Воистину, излишнее усердие хуже небрежения!

Дознание продиралось сквозь препоны со скоростью хромой черепахи. Перерожденец сумел-таки ответить без подсказки на пару-тройку вопросов. Ответы ясно показывали: перед нами сын старосты в теле отшельника-людоеда. Лично я в этом нисколько не сомневался с самого начала. Но мой замысел требовал, чтобы дознание было начато и завершено по всей форме.

Иначе его не стоило и затевать. Согласно уложению, мне был нужен ещё хотя бы один верный ответ…

— Если ты Кёкутэй, ты помнишь, как дрозда поймал?

— Поймал?

— Давно, в детстве. Как ты его поймал? И что это была за птица?

— Ты же сам сказал: дрозд!

— Мало ли что я сказал? Теперь ты скажи!

Перерожденец моргает: раз, другой. Он уже немного пришёл в себя. Я тоже моргаю. Плохо вижу, глаза устали. Люди похожи на орду смутных призраков. Черт лица не разобрать. Темнеет, что ли?

— Ну, дрозд… Он крыло сломал.

— Точно!

Сосед радуется так, словно ему мешок золота подарили.

Я тоже радуюсь.

— Я, Торюмон Рэйдэн, объявляю дознание завершённым! В ходе дознания было достоверно установлено, что заявитель пережил фуккацу, о чём своевременно заявил в службу Карпа-и-Дракона. Широно, протокол готов?

— Да, господин!

— Пиши грамоту: «Сим удостоверяется…»

Хриплый рык прерывает меня. Кто-то задал вопрос? Нет, это не вопрос. Тело Кёкутэя выгибает судорогой. На губах выступает пена, в глазницах вспыхивают багровые угли. Конечности перерожденца удлиняются, хрустят суставы. Рык превращается в жалобный вой.

Из-за забора долетает дружный вздох ужаса. Не сдержавшись, истошно кричит жена Кёкутэя. Староста отшатывается. Я смотрю не на перерожденца, который в присутствии родни и земляков принимает облик дзикининки. Этим меня уже не удивить. Я смотрю поверх забора, туда, где за горами исчез алый краешек солнца. Длинные сумрачные тени ползут через долину, тянут жадные пальцы.

Проморгал. Опоздал.

— Широно, пиши! «…что в теле отшельника Кимифусы обитает дух Кёкутэя из семьи Дадзай, проживающего в деревне Макацу». Записал?

— Да, господин.

Невозмутимости Широно сейчас позавидовал бы и старый настоятель. Ну да, опыт. Пять лет при дознавателе Абэ. Даже страшно представить, чему он был свидетелем.

— Продолжай!

Тело несчастного продолжает меняться. Отшелушивается, повисает клочьями серая кожа. Редеют волосы на голове. Сальные пряди ложатся на костлявые плечи. Западают глаза, заостряются скулы. Из-под верхней губы выступают жёлтые обломанные клыки…

— «…в связи с установленным надлежит признать за указанным Кёкутэем…»

Дзикининки рвётся на волю. С треском лопается верёвка. Людоед взвивается в воздух: прыжок, и он уже за забором. Крестьяне бросаются врассыпную.

— Широно, за мной! За ним!

— Да, господин.

Без сомнения, дзикининки спешит к знакомой могиле. Милосердный будда, как же мне надоело бегать на здешнее кладбище! С другой стороны, всё к лучшему — сумерки быстро густеют, но я не сбиваюсь с пути. Не знай я, куда направляется людоед, потерял бы беглеца на первой же сотне шагов.

— Широно!

— Здесь, господин!

— Пиши: «…признать за указанным Кёкутэем сословие и родство…»

Задыхаюсь. Кашляю, кричу:

«…права и обязанности, как имущественные, так и семейные…»

— Да, господин!

— «…включая долг супружеский и сыновний…»

— Да, господин!

— Рядом! Беги рядом!

Он повинуется. Отстав, за нами следует с дюжину самых храбрых крестьян. Староста с ними? Я не в силах его разглядеть — лиловые сумерки валятся на землю, густеют, превращаются в ночную тьму.

Бросаю торопливый взгляд на Широно. Спотыкаюсь, едва не падаю. Зрелище достойно богов: Широно в своих деревянных сандалиях с единственным «зубом» бежит с такой удивительной лёгкостью, словно у него под ногами мощёная улица. На предплечье согнутой левой руки он несёт поднос для еды, собранный из кедровых дощечек. На подносе трепещет лист рисовой бумаги. Пальцы сжимают тушечницу с откинутой крышечкой. Пальцы правой руки с непринуждённым изяществом держат кисть.

— Пиши!

— Диктуйте, господин.

— «…вследствие чего…»

Колотьё в боку. Хриплю. Жадно глотаю воздух.

Ночной бабочкой порхает кисть. Ложатся на бумагу ровные столбцы иероглифов. Я не вижу их, как не увидел старосту среди крестьян, но знаю: столбцы ровные. В грамоте нет ни единой помарки. Кажется, что Широно не бежит сломя голову по горным тропам — его под руки несут небожители с острова Хорай[35], стараясь не тряхнуть драгоценную ношу.

Этого не может быть.

Это есть.

«Если вы прикажете мне сделать что-то, для чего мне понадобятся сверхъестественные способности тэнгу, я вправе отказаться».

Что же это, если не способности тэнгу?! А если это часть человеческого искусства, отточенного годами странствий и службы у дознавателя Абэ, то не спрашивайте меня: возможно ли такое?

Что мне вам сказать?!

— «…именем службы утверждаю и заключаю…»

Ночь заливает тропу чёрной тушью. Как же быстро падает ночь в этих краях! Из темноты — прямо из-под ног! — выскакивают ребристые камни надгробий. Не успев сдержать шаг, расшибаю колено о ближайшее. Останавливаюсь. Сгибаюсь в три погибели, упираюсь руками в бедра. Храплю загнанной лошадью.

Добежал.

В ушах звенит. В висках колотятся острые молоточки. Мне не сразу удаётся расслышать скребущие звуки, сопение и шорох осыпающейся земли. С усилием разгибаюсь: да, он здесь. В двух десятках шагов от нас. Глух ко всему на свете, дзикининки усердно трудится, разрывая могилу. Знакомое место, никаких сомнений. Не знал, что семья Дадзай успела вновь засыпать могилу Кёкутэя после прошлого разгрома.

— Широно! На чём ты остановился?

— «…есть не кто иной, как Кёкутэй из семьи Дадзай», господин.

— Я этого не диктовал!

— Умоляю о прощении. Я записал много грамот за господином Абэ. Я знаю их содержание и взял на себя смелость…

— Молодец! Пиши после отступа: «Грамоту выписал Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона из города Акаяма».

— Есть, господин!

— Проставь сегодняшнюю дату.

— Готово, господин.

— Я должен прочесть грамоту. Так положено.

Забираю бумагу, подношу к лицу. Тысяча адских демонов! Что я увижу в темноте? Не знаю, как справился Широно, но я не сова и не кошка. Подписать грамоту, не читая? На ощупь?! Всё моё существо восстаёт против такого преступного небрежения. Значит, нельзя.

— Я зажгу фонарь, господин?

Вернусь, паду ниц перед Сэки Осаму. Поблагодарю за слугу.

— Зажигай!

И добавляю, не могу не добавить:

— Твоё старание выше всяческих похвал.

— Я лишь хочу быть полезным, господин.

Нет, не показалось. Широно смущён. Сбросив с плеч котомку, он извлекает из неё маленький фонарь. Поднос с тушечницей и кистью? Ага, они уже на земле. Широно достаёт кресало. От разрытой могилы несутся чавканье и стоны. Дзикининки уже добрался до трупа. Взлетает к небесам горестный вой. Не смотрю — хватит, навидался! — но меня начинает подташнивать.

Казалось бы, привык…

Кремень чиркает о кресало: раз, другой. Во тьме вспыхивают искры, слепя глаза. Звуки ужасной трапезы на миг смолкают и возобновляются вновь. Фонарь разгорается, я до рези в глазах вглядываюсь в грамоту. Широно подсвечивает мне.

Всё, как я и думал. Ровные столбцы иероглифов. Точное соответствие уложениям службы. Ни одной помарки. Грамота составлена безукоризненно. Ночью, на бегу, да.

— Давай кисть, я подпишу.

— Вот, господин. Я уже обмакнул её в тушечницу.

— Поднос!

— Кладите, господин.

Вывожу свою подпись. Не хватает только печати. Личной служебной печати дознавателя Рэйдена. Да, мой слуга хорош. Но и господин у него не промах! Как же славно, что я облачился в дарёное кимоно с гербами! Левый рукав. Карман в рукаве крепко зашит, чтобы не потерять содержимое. Ну как — крепко? Ткань трещит, рвутся нитки. Надеюсь, рукав остался цел. А хоть бы и нет!

Вот она, моя печать.

— Прошу вас, господин. Нет, не сюда.

— Почему?

— Здесь чёрная тушь. А здесь я заранее развёл красную. Для вашей печати.

Охристый свет фонаря искажает цвета. Обмакиваю печать в тушь, стряхиваю лишние капли на траву. Прикладываю печать к грамоте. На бумаге остаётся чёткий оттиск.

Встаю в полный рост. Ушибленное колено откликается резкой болью. В правой руке — печать, в левой — грамота о перерождении. Дракон и карп на моей одежде отблёскивают золотом и пурпуром. Переливаются, перетекают друг в друга: вечный круговорот превращений.

— Я, Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона, официально объявляю этого человека Кёкутэем из семьи Дадзай! В чём мною составлена грамота о перерождении, заверенная подписью и печатью! Сим удостоверяется!

Широно без приказа делает шаг вперёд, поднимает фонарь повыше. В темноте вспыхивают два багровых уголька: глаза дзикининки. Чавканье. Хруст. Сопение. Горестный стон. Согнувшись в три погибели, людоед припал к земле, вцепился в обглоданный труп. Терзает клыками мёртвую плоть.

В чём я ошибся?

По телу дзикининки пробегает волна судорожной дрожи. Так бежит по воде рябь от ветра. Людоеда выгибает дугой. Хрустят суставы и позвонки: громко, страшно. Дзикининки падает на четвереньки, его неудержимо тошнит. Куски непереваренной падали и бурлящая жижа потоком извергаются наружу. Кажется, этому не будет конца.

Ещё никогда в жизни я не смотрел с таким восторгом на блюющего человека.

Укорачиваются руки и ноги. Когти втягиваются, принимают вид обычных ногтей — грязных, обгрызенных. Редкие пряди на голове превращаются в спутанную шевелюру. Разглаживается кожа. Последние спазмы: желудок пуст, но Кёкутэя продолжает выворачивать наизнанку.

Он кашляет. Жадно глотает воздух. Падает на груду развороченной земли. Тело его опять содрогается: на этот раз от рыданий. Лёжа на собственной могиле, рядом со своим недоеденным телом, Кёкутэй плачет как ребёнок.

Да, как ребёнок.

Обратный путь сложился удачно.

Погода баловала нас, выделив два, нет, даже два с половиной солнечных дня из оставшегося запаса. Я радовался этому, но с трудом, стараясь не делать резких движений — моё самочувствие в начале пути оставляло желать лучшего. Обильные празднества, устроенные в нашу честь жителями Макацу, радующимися возвращению Кёкутэя и избавлению от людоеда, сильно ударили по здоровью Торюмона Рэйдена. К счастью, свежий воздух и глоток-другой саке, которым нас снабдила благодарная семья Дадзай, быстро вернули мне прежнюю бодрость.

Мерин шёл без понуканий, Широно — и подавно. Ран вела себя вполне приемлемо, разве что всё время забегала вперёд, где и поджидала нас. В сборе ягод, грибов и съедобной зелени ей не было равных. Кроме этого она поминутно норовила расчехлить ружьё и отправиться за дичью. Боясь, что девушка встретится с медведем или кабаном, я отговаривал её, но пару раз не преуспел.

В эти дни мы все — кроме монаха, разумеется! — лакомились нежным мясом кроликов. А Ран хвасталась, что в Макацу её звали матаги, то есть охотницей.

В порту Хакодате нам тоже повезло: «Добрый Эбису» стоял у причала. О морском путешествии мне рассказывать нечего: оно не отличалось от плаванья на Эдзоти. Прибыв в Акаяму, я тепло распрощался со святым Иссэном, без промедления сдал Ран на руки своей матушке, отправил О-Сузу доложить семье Ясухиро о приезде долгожданной племянницы — и бегом побежал в управу, где меня, вне сомнений, уже честили на все корки.

В кабинете господина Сэки всё было, как обычно — то есть как в театре Кабуки. Отдёрнулся трёхцветный занавес, карп на стене высунулся из воды. Отзвучал вступительный монолог — доклад актёра в образе докэката. Кто это такой? По театральным канонам — потешный бездельник и дурачок (не спрашивайте, кому досталась эта роль!).

Всплеснул рукавами актёр в образе дзицугото — мудрый и честный мужчина с твёрдым характером. Из какого ряда ни смотри, хоть от дальней стены — воистину старший дознаватель! Его поддержали арагото и вагато — могучий боец и утончённый красавец, иными словами архивариус и секретарь.

И прозвучало внезапное, чего дурачок никак не ожидал:

— Вы видитесь с Ран? — спросил настоятель.

— Редко, — признался я. — И всегда в присутствии кого-то из семейства сенсея Ясухиро. Ран до свадьбы поселилась у них.

— Вас это огорчает?

— То, что Ран поселилась у сенсея? Она его племянница.

— Не пытайтесь казаться глупее, чем вы есть, Рэйден-сан. Вас огорчает редкость ваших встреч? Невозможность поговорить наедине?

— О да! — солгал я. — Ещё как!

На самом деле всё время, прошедшее после нашего возвращения в Акаяму, я до оторопи боялся остаться с Ран наедине. В дороге рядом с нами неизменно были спутники, в городе их роль выполняла семья Ясухиро, но это ведь не могло продолжаться вечно? Страх позорит самурая, только я как ни старался, не мог с ним совладать. Подозревал, что ничем хорошим дело не кончится. Наверное, после свадьбы я однажды проснусь и выясню, что мне отстрелили какую-нибудь важную часть тела. Не такую, чтобы я умер, но вполне достаточную, чтобы это отравило мне жизнь до конца моих дней.

— Знаете, где я побывал вчера, Рэйден-сан?

Мы сидели на циновках из тонких бамбуковых планок, скреплённых витыми шнурами. Циновки принёс в дар обители какой-то добрый человек, рассчитывающий на ответную милость будд и бодисаттв. Солнце краешком высовывалось из-за храма, одаривая гнутые карнизы крыши дорогой позолотой. Пора было возвращаться в город.

— Где? — без интереса спросил я.

— В книжной лавке.

Этого ещё не хватало! Сейчас святой Иссэн подарит мне очередную книгу, а я и те до конца не прочитал.

— Я нашёл там сборник «Историй о чудесах», — старик жмурился, как кот, укравший жирного лосося. — Покупать не стал, всего лишь перелистал. Как я мог забыть? Третья история от начала. Монах по имени Мусо Кокуси, путешествуя по равнинам провинции Мино, набредает на хижину отшельника. Отшельник грубо гонит Мусо прочь. Позже Мусо становится свидетелем визита дзикининки в деревню, опять встречается с отшельником, тот признается ему в людоедстве и просит молиться за него…

— Монах, — я вздохнул. — Отшельник-людоед. Визит в деревню. Какой оригинальный сюжет! У автора истории богатая фантазия. Я бы до такого в жизни не додумался бы. И чем дело кончилось?

— Если я расскажу, — возразил настоятель, — вам будет неинтересно читать.

— Не беспокойтесь, Иссэн-сан, рассказывайте.

— Монах стал молиться за душу несчастного. При первых же словах исчезли и хижина, и отшельник. Мусо читал молитвы над заброшенной могилой.

— Помогло? Отшельник избавился от тяги к мертвечине?

— Не знаю, Рэйден-сан. История умалчивает об этом.

— Я назвал фантазию автора богатой? Беру свои слова обратно. Как вы думаете, согласись вы помолиться за Кимифусу с самого начала — он тоже исчез бы вместе с хижиной?

— Вряд ли, — после долгого молчания заметил старик. — Я бы не рассчитывал на такую удачу. Должно быть, хорошо, что я подзабыл историю Мусо Кокуси. Иначе я непременно стал бы молиться, полагая, что хижина — морок, а на самом деле мы сидим вокруг могилы. Представляете, какое меня ждало бы разочарование?

— Да уж! Хотя, если честно, нам и без того хватало могил.

— Поговорим о чём-нибудь другом? — предложил старик.

— С радостью! Только в другой раз, мне пора идти.

— Долг зовёт? Вы истинный самурай, Рэйден-сан. Полтораста лет назад вы ходили бы с парой острых мечей за поясом. Уверен, вы бы никому не дали спуску. Встреться вам дзикининки, вы бы мигом отрубили ему голову!

— Насмехаетесь?

Настоятель улыбнулся:

— И в мыслях не держал. Вы бы отрубили ему голову, я бы корил вас за это всю дорогу. Но втайне я бы радовался…

— Чему?

— А вдруг моя молитва не спасла бы несчастного? Как жить после этого? Дело не в том, свят ты или не свят. Дело в другом: больно, если не можешь помочь себе, но вдесятеро больнее, когда не можешь помочь просящему. Нет, нет, отрубленная голова — наилучший выход!

Он тихо засмеялся.

Голова, подумал я. Отрубленная. Святы вы, Иссэн-сан, или не очень — вы никогда ничего не говорите просто так. Надо было мне уйти пораньше, ещё до ваших подозрительных шуток.

Иосикава Кэн с неудовольствием глядел на догорающий закат.

Ещё недавно морская гладь полыхала жидким огнём, переливаясь всеми оттенками пурпура и кармина. На багровое солнце, коснувшееся горизонта, было больно смотреть. Приходилось щуриться, приставлять ладонь козырьком к бровям, моргать. Величественное зрелище небесного пожара завораживало. Иосикава щурился, приставлял и моргал. Раз моргнул, другой, третий…

И вот, пожалуйста!

Солнце до половины утонуло в море. Алые блики потускнели, налились тёмной киноварью. Между ними лениво плескалось море чёрной туши, густея на глазах. Небо на востоке подёрнулось пеплом. Ближе к зениту пепел превратился в сажу, сквозь неё проступили колючие искры звёзд.

Это значит что?

Это значит, что к ужину они опоздали.

Пока свернут сети, пока развернут лодку, пока догребут до берега… Придётся давиться холодной бобовой кашей. И товарищей свежей рыбкой не удастся порадовать. А главное, не удастся порадовать господина Яманаку, начальника поста береговой стражи. Рыба, конечно, не пропадёт, но хризантемы дороги к празднику. Господин Яманака к ужину относится с большим уважением. Он будет недоволен. Что в свою очередь значит…

Усилием воли Иосикава оборвал цепочку дурных мыслей.

— Всё! Сворачиваемся!

Сакагути Рюхэй и Кимура Со вытаскивали сеть, полную бьющейся рыбы. С дружным недоумением они воззрились на Иосикаву — и едва не упустили последний на сегодня улов. Нет, справились. Гора трепещущих тел на корме, тускло отблёскивая в последних лучах заката, выросла ещё на треть. Особо резвая скумбрия ухитрилась извернуться и плюхнулась за борт.

Упорство и воля к жизни заслуживают награды, философски рассудил Иосикава. Рыбы достаточно: ишь, как корма просела! Хорошо, что на море штиль. Иначе пришлось бы избавляться от части улова, чтоб не пойти ко дну!

— Ещё разок, а? — с надеждой осведомился Кимура. — Эбису нам сегодня улыбнулся.

Более сообразительный Сакагути ткнул приятеля кулаком в плечо. Указал на пунцовый краешек солнца, готовый исчезнуть за горизонтом.

— Зато господин Яманака вряд ли станет нам улыбаться.

Кимура был прав: рыбалка удалась на славу. Здесь, у восточной оконечности острова Девяти Смертей, улов всегда был хорош, но сегодня добряк Эбису расщедрился от души. Сардины, сельдь, треска, сайра и даже анага, морские угри — рыба косяком шла в сети! Потому и задержались, проморгав — в прямом смысле слова! — недолгую вечернюю зорьку.

Сакагути тоже был прав: господин Яманака не заключит их в отеческие объятия. Даже восхитительный улов не смягчит раздражение начальника. Все кругом правы, а виноватым окажется Иосикава. Из троих стражников, примеривших на себя рыбацкие плащи, он старший. Ему командовать, ему и ответ перед начальством держать.

Это всё жадность, вздохнул Иосикава. Жадность и азарт.

— Разворачиваемся!

Кимура и Сакагути взялись за вёсла, Иосикава устроился у руля, с немалым трудом высвободив себе место. От его веса корма просела ещё сильнее. Вода плескалась на полторы ладони ниже борта.

— Давай помалу…

Перегруженная лодка выполнила неуклюжий разворот. Беременной черепахой судёнышко двинулось вдоль скалистого берега, огибая остров. Сейчас лучше не торопиться. Вот станет виден сигнальный костёр — возьмём на него курс и немного разгонимся, благо штиль позволяет. А пока…

— Костёр! Я вижу костёр!

Иосикава до рези под веками вгляделся в быстро густеющие сумерки — туда, где должен был находиться береговой пост, — но ничего не разглядел. У Кимуры что, глаза на спине? Совиные, не иначе!

— На острове костёр, Кэн-сан! Ссыльные палят.

И точно: обернувшись, Иосикава сразу увидел охристые языки пламени по левому борту.

— Это на мысу, что ли?

— Вроде, да.

— Сигнал? Случилось что-то?

— Случилось! Иначе с чего б им костёр жечь?

— Топлива у них не густо…

Сердце глухо бухнуло в груди. Добряк Эбису не оставил их своей милостью! Вот он, шанс. Если они задержатся, исполняя служебный долг, если принесут важное известие — это ведь совсем другое дело, верно? Долг — превыше всего! Тут даже строгий господин Яманака не найдёт, в чём их упрекнуть.

— Идём на костёр!

Когда лодка выполнила новый разворот, Иосикава, выпустив из рук рулевое весло, зажёг фонарь — и, подвесив его на шест, передал гребцам. Шест с фонарём закрепили на носу, чуть наклонив вперёд: освещать путь, а также дать ссыльным знать, что их сигнал замечен.

Видели? Бдительная стража тут как тут. Ждите, мы на подходе.

— Вперёд! Гребите живее!

— А не потонем?

— Оглохли? Налегли!

Иосикава и сам побаивался, что лодка пойдёт ко дну. Но приказ поторопиться не мог не прозвучать. Втайне Иосикава надеялся, что гребцы — по крайней мере, умник Сакагути — сообразят: приказ приказом, а жить-то всем хочется!

Ф-фух, догадались. Идём как раньше.

До мыса тем не менее добрались быстро. Лодка закачалась на пологой зыби. Прибой в свете фонаря отблёскивал жирными масляными бликами. Лоснились чёрные валуны; выше, шагах в двадцати, полыхал сигнальный костёр. Искры с треском летели во тьму небес. Вокруг костра суетились ссыльные, неприятно похожие на демонов из преисподней.

— Береговая стража! — крикнул Иосикава. — Что там у вас?

— Мертвец!

— У нас мертвец!

— Труп нашли!

Иосикава поморщился, плюнул в воду с досады. Тоже мне, событие! Зря гребли, они тут как мухи мрут. Конечно, смерть надлежит оформить согласно правилам. Дело привычное, вполне могло бы подождать до завтра. Но для доклада начальству такая причина задержки тоже сойдёт.

— Награда!

— Нам награда положена!

— За известие!

Иосикава глянул на шевелящуюся груду рыбы:

— Будет вам награда! Кто там умер?

Ответ пришёл не сразу: ссыльные пытались вспомнить имя покойника.

— Вроде, Тибой звали…

— Ловкач Тиба, точно!

— Он недавно на острове…

Ямасита Тиба по прозвищу Ловкач? Верно, двух недель не прошло, как его сюда доставили по приговору суда. Сам Иосикава и доставлял, в бумагах расписывался, потому и запомнил. Две недели — и уже покойник? Быстро он, обычно ссыльные живут на острове дольше. Хотя, конечно, всякое случается.

— От чего помер? От голода? Руки на себя наложил?

— Руки?!

На берегу расхохотались. Хохот отдавал безумием.

— Чьи-то руки здесь точно потрудились!

— Одни ли руки?

— Что вы плетёте?! — разозлился старшина. — Говорите толком! Иначе на награду не рассчитывайте!

Когда прозвучал ответ — краткий, ясный и исчерпывающий — Иосикава не поверил своим ушам.

— Рэйден-сáма! Рэйден-сама!

— Ну что ещё?

— Вас вызывают в управу!

Вообще-то мальчишке-посыльному не следовало обращаться ко мне по имени. Даже с уважительной приставкой «сама», возвышавшей меня до небес. Ладно, пускай.

— В чём дело?

— Не сказали! Велели срочно!

У нас всегда срочно.

— Беги вперёд, доложи: уже иду.

— Да, Рэйден-сама!

Унёсся. Только пыль столбом. Осень, а жара хуже летней.

Голый по пояс, я рубил дрова. Отец на службе, дрова на мне. Отложив топор, я с кряхтеньем подхватил лохань с водой и опрокинул на себя. Хорошо! Ага, вот и полотенце. Надо одеться поприличнее, а то явлюсь к господину Сэки грязный, потный, в одних штанах до колен — то-то позору будет!

— Широно!

— Здесь, господин!

— Жди меня за воротами. Я быстро!

— Да, господин.

Одеваясь, я думал, что хорошо было бы отправиться по вызову верхом на Широно. А что? Я, конечно, тяжелее святого Иссэна, так и управа, небось, не на Эдзоти. Управа поближе будет, домчался бы с ветерком. Эх, мечты!

— На кого ты похож! Дай-ка я…

Знаете, что такое «глаз урагана»? Это когда в центре тихо, а вокруг бушует буря. Так и я: стоял тише мыши, а ураган вокруг меня бушевал вовсю. Без стеснения содрал с жертвы холщовые штаны, оставив в одной набедренной повязке. Мои босые ступни ураган укрыл в белых носках. Набросил на беднягу Рэйдена нижнее кимоно; надел и одёрнул верхнее, укороченное. Завязал узел пояса; вынудил сплясать на месте, пока ноги прятались в складчатые хакама из чёрного шёлка в белую полоску. Ловко заправил кимоно в хакама, завязал второй узел: так, чтобы узлы пояса и шнуров, поддерживающих хакама, не мешали друг другу. Не забыл ураган и про безрукавку со стёгаными плечами-крыльями.

Я и глазом моргнуть не успел, как сделался писаным красавцем.

— Шляпу дать? — спросила Ран.

— Не надо.

— А если дождь?

— Ну какой дождь! На небе ни облачка…

— А вдруг?

— Хорошо, давай.

— Плети не забудь!

— Скажешь тоже! Когда я их забывал?

Плети я взял в коридоре со стойки. Там же я забыл шляпу: ну зачем она мне?

— Промокнешь, — крикнула вслед жена, — домой не возвращайся! Понял?

Я понял. Обувая новенькие сандалии из кожи и полосок бамбука, я слышал, как в комнате родителей, одобряя дерзкое поведение невестки, хмыкает матушка. Ей вторил звонкий смех Каори, а на кухне, расположенной вне дома, шумно радовалась О-Сузу.

Все были против меня.

Дело самурая — служба. Дело всей жизни: от рождения до смерти, днём и ночью. Даром, что ли, само слово «самурай» значит «служивый человек»?

Всё остальное — дело жены самурая.

Стирка, уборка, стряпня. Шитьё, штопка. Закупка продуктов. Беременность и роды. Воспитание детей. Работа в огороде. Забота о стариках и больных. Распределение жалованья на весь год. Хлопоты по дому. Новая посуда взамен разбитой. Новый зонт взамен прохудившегося.

Да мало ли?!

Выход на улицу, за пределы двора? По праздникам. В установленные дни для молитв в храме. Ещё дозволено навестить родню, заранее оговорив сроки посещения. Никогда в одиночку — это неприлично. Кого взять с собой? Мать, свекровь, на худой конец, соседку. Если же к самураю пришли друзья, жене хозяина дома следует лишний раз не показываться им на глаза. Завести с гостем беседу? Ни в коем случае, во избежание недоразумений.

Я тысячу раз благодарил небо за то, что родился мужчиной.

Обременённые семьёй ронины, лишённые средств к существованию, искали спасения в ремёслах — изготавливали фонари или занимались рыбной ловлей. Кое-кто обучал молодёжь в школах воинских искусств, как мой отец. Но по большей части ронины шли в охранники и телохранители, защищая торговые корабли от пиратов, купеческие караваны — от разбойников, богатые дома и лавки — от грабителей. Случалось, они просто придавали важности успешному торговцу самим своим присутствием рядом с ним. На домашние хлопоты у ронинов, возникни у них желание помочь жене, не оставалось времени.

Разве что у тех, чьи фонари скверно раскупались?

Чуть не забыл: мужья, случалось, рубили дрова. Я, например, рубил, и мой отец. Ещё перекрывали крышу, если не хватало денег нанять кровельщиков.

Самураи высокого ранга и знатные господа нанимали в усадьбы большое количество слуг и служанок. В этом случае тяготы по хозяйству доставались им, хотя, признаемся честно, и жёнам хватало с лихвой, несмотря на знатность и богатство. Слугами обзаводились и самураи низкого ранга, вроде нас. В Акаяме хватало бедняков, готовых служить за кров и пищу. Если к плошке риса и крыше над головой добавлялась перемена одежды, пусть даже нечастая, служанка полагала себя любимицей богов.

Но даже при участии О-Сузу моя матушка тонула в делах и заботах. Ран дала ей поднять голову над бурной водой, сделать глоток воздуха. Не всякая свекровь была бы благодарна невестке за такой подарок. Многие, как тайком поведала мне болтливая О-Сузу, считали иначе:

«Мы хлебнули горя, пусть хлебнёт и она! Ишь, какого муженька мы подарили этой вертихвостке! Да она нам на три рождения вперёд обязана…»

Ваша матушка не такая, сказала О-Сузу, багровея лицом от гордости за хозяйку. Вашей матушке Ран как родная. Когда О-Сузу предположила, что будь Ран сыном, она значила бы для матушки поболе меня, а так всего лишь вровень — я понял, что пора уходить, не то наслушаюсь.

Молодой замужней женщине не следует ходить на рынок и в торговые ряды иначе как в сопровождении свекрови. Ран бегала на рынок, по лавкам, а также на причал к рыбакам за свежим уловом, прихватив с собой только О-Сузу, а то и одна-одинёшенька, оставив служанку дома в помощь моей матушке. Если честно, обе были этому искренне рады, поскольку им не приходилось бить ноги, пытаясь угнаться за непоседой.

Молодой замужней женщине вообще незачем ходить на рынок за продуктами — бродячие торговцы всё принесут к воротам дома. Ран приучила торговцев, что ей не лень прогуляться туда, где товар и свежее, и дешевле. Переноска тяжестей? Ран обзавелась бамбуковым шестом и плетёными корзинами. Она таскала на плечах такую гору покупок, что у соседей глаза на лоб лезли от изумления. В итоге, не желая терять покупателей, бродячие торговцы первым делом бежали к нашему дому, пока товар не обветрился на улице. При виде моей жены, стоящей в воротах, они сразу сбрасывали цену.

За двадцать шагов орали:

— Госпожа Ран! Один мон[36] в вашу пользу! Целый мон, а?

Ран милостиво кивала. Или хмурила брови, и тогда один мон превращался в два. С приходом Ран мы стали тратить заметно меньше денег, и не только на еду. У моей жены прорезался талант к экономии, не обременяющей семью. Я бы даже сказал: незаметной для семьи. А может, это мы были транжиры, нуждающиеся в строгом порядке ведения дел.

Каори в Ран души не чаяла. Я перестал быть самым красивым. Самой красивой стала «старшая сестрица», она была вне конкуренции. Глядя, как по двору и дому носится неугомонный, деятельный, беспокойный вихрь, я внезапно обнаруживал, что в голову к Торюмону Рэйдену забрались мысли, недостойные самурая, чей долг — думать о службе днём и ночью.

Что, если я удачно женился?

В первые дни нашего брака я и помыслить о таком не мог.

Свадьбу сыграли на переломе лета.

Перед этим моя семья и семейство Ясухиро отыгрались на нас с Ран в полной мере, даже с избытком. Соблюли тысячу известных традиций и сотню неизвестных, крайне сомнительных — должно быть, придуманных на ходу. Обменялись всеми возможными подарками, измерив точную стоимость прямых и ответных даров до ломаного медяка. Торюмоны отправили семь писем, куда были вложены деньги на свадебные расходы; Ясухиро долго сомневались, отвечать тремя или четырьмя. Прислали три, но денег вложили строго половину от наших.

Наняли накодо — почтенного свата. Сват нанял гадателя, чтобы тот установил: подходим ли мы с Ран друг другу по годам рождения? Гадатель сказал: подходим. Тогда сват нанял другого гадателя — подыскать благоприятный день для обрядов. Гадатель дал свату бумажку с нужной датой. Бумажка стоила дороже книжной лавки. Тогда сват устроил мне случайную встречу с невестой. Почему случайную? Ну, мы как бы мимоходом встретились на прогулке. Во время встречи я должен был впервые увидеть Ран, изучить её внешность и манеры — и уведомить свата, если невеста мне не подходит. Встречу я расценил как самое изощрённое издевательство в мире.

Как будто я мог отказаться!

Мне пошили чёрные одежды с семейными гербами. Ран пошили белые одежды с капюшоном. Капюшон бесил Ран, но её мнения никто не спрашивал. Под этим головным убором, как объяснили моя матушка и жена сенсея, невеста прячет «рожки ревности». У меня нет никаких рожек, вскричала Ран. Я вам что, корова?

У каждой женщины есть, возразили ей.

Перед свадьбой нас десять раз предупредили, чтобы мы не вздумали танцевать, даже под хмельком, а также избегали в своих речах слов «резать», «возвращать» и «разрыв». Почему? Дурная примета, брак долго не продлится. К этому моменту я бы сам с удовольствием кого-нибудь зарезал или разорвал.

Брать на свадьбу ружьё Ран категорически запретили.

Да, чуть не забыл: в гости пригласили Ивамото Камбуна, человека опасного и неуживчивого. Приглашение выслал мой отец, заметив, что Камбун, как ни крути, наш родич, пусть и дальний. Обойти его — позор для семьи и оскорбление для Камбуна.

Я разрывался на части, не зная, что и предпринять. С одной стороны, Камбун не раз говорил о ненависти, какую он испытывал к нашей семье. Камбун убивал безликих, покушался на Мигеру, ранил в поединке сенсея Ясухиро — дядю невесты! — да и мне грозился отрубить руку или ногу. С другой стороны, мы бились плечом к плечу в Фукугахаме, а позже Камбун заступился за меня на собачьих боях. Памятуя о его вражде с сенсеем, я надеялся, что Ясухиро воспротивится этому приглашению.

Нет, сенсей поддержал моего отца.

Я уже ждал схватки, которая непременно случится между Камбуном и сенсеем, едва они сойдутся вместе — какая свадьба без драки?! — но удача внезапно улыбнулась мне. Ивамото Камбун прислал свадебный подарок и письмо, где желал новобрачным счастья и процветания, а также приносил извинения за то, что по личным причинам не сможет присутствовать во время брачных обрядов.

Похоже, с облегчением вздохнул не один я.

И вот в присутствии гостей — собралось пол-Акаямы! — мы выпили из трёх чаш по три глотка саке. Всё, понял я, холодея. Отступать некуда.

Войдя в спальню, я задвинул за собой дверную раму.

Ран сидела на ложе, успев переодеться в верхнее кимоно из красного шёлка, как и подобает замужней женщине. На этом дань традиции заканчивалась. Пояс Ран был туго затянут и завязан, что наводило на невесёлые мысли.

Матушка предупреждала меня, что молодая жена в первую ночь должна распустить пояс перед визитом мужа, демонстрируя готовность доставить ему удовольствие. Встречает жена супруга словами «Как я счастлива вас видеть, мой господин и повелитель!» Обо всём этом матушка успела заранее переговорить с будущей невесткой — и невестка выслушала советы свекрови с должным вниманием.

Так или иначе, про мужа и повелителя Ран даже не заикнулась.

Какое-то время я стоял столбом, не зная, что делать. Кормить друг друга сообразно правилам? Вон еда на подносе: рис, овощи… Нет, лучше не надо. Есть, сказать по правде, не хотелось. Стараясь не делать резких движений, я приблизился к ложу, опустился на колени и сел рядом с Ран. Задним числом я сообразил, что сижу на пятках в официальной позе, будто на приёме у чиновника высокого ранга. Это мало подходило для молодых, оставшихся наедине.

Пересесть? Ещё глупее выйдет.

Понадобится время, чтобы я понял: Ран была смущена не меньше, а то и больше моего. Всё, что со стороны казалось колючей шубой ежихи, обидной холодностью и замкнутостью, служило доспехом этому великому смущению. Увы, житейская мудрость приходит с опытом, которого я в ту ночь не имел. Нет, я не был девственником! Как я уже рассказывал, сослуживцы и приятели время от времени затаскивали меня в весёлый квартал, где саке и вольные нравы певичек толкали гостей на путь плотских утех. Но одно дело певички, и совсем другое — законная жена!

— У нас на Эдзоти, — внезапно сказала Ран, — жених должен подтвердить свою решимость вступить в брак.

— Да? — заинтересовался я. — Каким образом?

— Он поселяется в доме будущих тестя с тёщей и живёт там два или три года. Случается, что и все пять. Потом устраивается праздничный обед, вот и вся свадьба.

«Хорошо, что ты сирота», — чуть не брякнул я.

— А после свадьбы?

Такой вопрос показался мне уместным.

— После свадьбы молодожёны продолжают жить с тестем и тёщей. Отдельно они селятся тогда, когда родители жены признают мужа главой семьи и позволят ему отселиться.

— У нас всё наоборот, — сообщил я очевидное.

Кажется, Ран тоже проглотила слова, которые собиралась произнести. Даже закашлялась невпопад. Я заворочался, стараясь скрыть усилившуюся неловкость. За пазухой что-то шуршало и кололось. О, совсем забыл! Я вытащил лист дорогой рисовой бумаги, свёрнутый в трубку, развернул его и стал обмахиваться, словно веером.

— Что это? — без особого интереса спросила Ран.

— Мокуроку. Список всех наших родственников с обеих сторон. Здесь указан их возраст и степень родства. Мокуроку — взаимный подарок жениха и невесты.

Ран выпрямилась:

— Я не дарила тебе никаких мокуроку!

— И я тебе не дарил, — согласился я. — Это так считается: взаимный подарок. На самом деле его составили мой отец и сенсей Ясухиро. Они потратили столько времени, сколько не тратят на перепись шпилек жён и наложниц в замке князя. Адский труд, да? Мы будем хранить список на семейном алтаре.

Устыдившись, что пользуюсь реликвией не по назначению, я отнёс список в угол спальни и положил на тумбочку. Вернувшись обратно, я снова полез за пазуху, но уже не за бумагой. Плечо болело, я начал его растирать.

— Что там? — спросила Ран. — Синяк?

Интереса в её голосе не прибавилось.

— Ага, — я кивнул. — И связки растянуты.

— Подрался? Поднял тяжесть? Перед свадьбой?!

В вопросах ясно звучал упрёк.

— Это всё Ясухиро Цуиёши, — стал оправдываться я. — Он, кстати, наш родственник, можешь посмотреть в списке…

— Без списка знаю! — огрызнулась Ран.

Сразу по возвращении с Эдзоти сын сенсея начал звать меня «младшим братом», а моего отца «почтенным дядюшкой». Сенсей, и тот пару раз назвал меня «дорогим племянником». Это впрочем, не мешало обоим на каждом занятии скручивать беднягу Рэйдена на манер морской раковины, сгибать в три погибели и награждать пинками и тумаками. Пока я охал да стонал, добрые родичи взваливали мне на спину непомерный груз советов и поучений.

— Он показывал освобождение от захвата за одежду. Я держал, он освобождался. Бедное моё плечо! Спина тоже бедная, я всё время падал…

— Покажи!

— Я держу или ты?

— Я!

Она ухватила меня за кимоно на груди. Пальцы Ран оказались неожиданно цепкими. Я перехватил её кулачок, слегка хлопнув по нему.

— Сперва вот так…

Я повернулся к ней боком. Подался назад, выпрямляя Ран локоть и растягивая руку.

— Дальше так…

Я забрал её руку под мышку своей свободной руки. Приналёг, стараясь не повредить связки. Рука моей жены была выкручена в достаточной степени, чтобы причинять ей лишнюю боль.

— А я так! — возразила Ран.

Она крутанулась на ложе, оказавшись ко мне спиной. Давление на локоть и плечо ослабло, я едва не выпустил её кулак. Пришлось схватить за запястье; точнее, перехватить.

— А я так…

Взять на удушение не получилось. Ран ударила меня затылком. Понадобилась немалая ловкость, чтобы избежать этого. Хорош бы я был с разбитым носом!

— А я так!

Мне удалось повалить её. Ноги Ран взметнулись вверх, моя собственная шея угодила в прочный, весьма неприятный захват.

— А я так…

Всё-таки я тяжелее, чем она. Тяжелее и сильнее. Привстав, я оторвал Ран от ложа. Чувствуя, что начинаю злиться, слегка постучал узкой девичьей спиной о тюфяк, застеленный чистой простыней. Раз, другой, третий.

Интересно, что сейчас думают мои родители? Вряд ли отца с матушкой можно удивить шумом, доносящимся из спальни молодожёнов. В их-то годы, с их-то жизненным опытом?!

Уверен, нам это удалось.

— А я так! — просипела Ран.

Меня дёрнули. Предполагалось, что я упаду рядом с ложем. Во время боя, говорит сенсей Ясухиро, вы не поднимаетесь до уровня ваших ожиданий, но опускаетесь до уровня ваших умений. Короче, я упал прямо на Ран. Пояс её распустился во время схватки, одежды сбились, разошлись: и верхнее кимоно, и нижнее.

— …что ты делаешь?..

Дальше всё получилось наиобычнейшим образом, словно мы были женаты лет десять, не меньше. За ночь мы сражались ещё трижды. Сам себе удивляюсь.

Утром отец задержался перед тем, как уйти на службу. Отвёл меня на задний двор, показал пару новых приёмов — из тех, какие освоил в додзё своего отца, ещё в бытность моей юной бабушкой. Ну, вы поняли. Сказал: пригодится. Сказал: результат тебя обрадует.

Кажется, он что-то знал.

Когда отец ушёл, я подскочил на месте, услышав гром выстрела. Думал, отец немедленно вернётся — нет, ушёл и ушёл. Из дома выбежала матушка, глянула на небо: гроза, что ли? За матушкой топталась встревоженная О-Сузу. Жестом я показал им, что всё в порядке, можно не тревожиться, вздрогнул от второго выстрела — и побежал на задний двор.

— Места маловато, — упрекнула меня Ран, перезаряжая хинава-дзю. — Разве это стрельба? Это так, пальцем тыкать. Надо что-то придумать.

У чучела, которое я обычно хлестал плетьми и бил палкой, была разворочена голова. Из дыр наружу торчала солома. Мелкие соломинки кружились в воздухе, словно издеваясь надо мной.

— Ты каждое утро стреляешь? — спросил я.

Ран потупилась:

— Стараюсь.

— Традиция?

— Традиция.

— По женской линии?

— По женской. А что?

— Соседи, — объяснил я.

О родителях и служанке я решил не вспоминать.

— Привыкнут, — отмахнулась Ран.

Вряд ли, вздохнул я. И был неправ: соседи привыкли. А что им оставалось? Когда Ран узнала, что по кварталу побежали сплетни, унижающие моё — нет, вы поняли? моё!!! — достоинство, она навестила злоязыких, желая принести им свои извинения. Вместе с извинениями Ран принесла ружьё.

Сплетни заглохли.

— О! Хвала небесам! Это то, что нужно!

Из лавки, где торговали веерами, вылетел суетливый карлик: торс и голова взрослого мужчины, кривые ноги золотушного ребёнка. Кинулся наперерез, заступил дорогу:

— Господин! Прошу прощения!

— Я тороплюсь, — неприветливо откликнулся я.

— Я не отниму у вас много времени! — он говорил со мной, но взгляд его пожирал Широно. — Веер, господин! Веер вашего слуги!

— Что такое с веером моего слуги?

— Я дам вам за него хорошую цену!

— Этот веер не продаётся, — уведомил я.

И жестом отстранил торговца. Я надеялся, что он всё поймёт и угомонится. Не тут-то было!

— У меня есть покупатель, господин! Покупатель на этот веер! Я хозяин лавки! Мы оба не останемся в накладе, уверяю вас…

Я посмотрел на Широно. Широно отрицательно мотнул головой. Учитывая маску карпа, это выглядело комично. Что ж, я не сомневался в ответе своего слуги.

— Веер не продаётся, — с нажимом повторил я. — Уйдите с дороги.

На нас глазели. Показывали пальцами. Мало-помалу собиралась толпа. Зеваки спорили, выясняя, зачем самураю было красть из лавки дешёвый веер. Красть? Ну конечно же! Самурай украл, а хозяин лавки требует вернуть. Самурай сунул веер слуге, чтобы его не заподозрили. Кто захочет прикоснуться к мерзкому каонай? Никто! Считай, веер извозили в собачьем дерьме. Но лавочник всё видел, и мы тоже всё видели. Такой приличный с виду самурай! Молодой, но ушлый: отвернёшься — и пиши пропало…

— Зачем слуге веер? — не унимался торговец. — Да ещё безликому в служебной маске? Я всё вижу, господин, вы же дознаватель, правда? Только у вас такие слуги, это все знают…

Если меня что-то и сдерживало, так это страх опозориться. Поднять руку на карлика? Будь на его месте обычный человек, уже кубарем летел бы к своей лавке.

— Разве ваш слуга самурай? Актёр? Знатная дама?! Нет, он жалкий каонай! Покупатель, господин! Богатый покупатель! Он актёр Кабуки, веер нужен ему…

— Прочь! — не сдержавшись, рявкнул я.

— …нужен для спектакля о несчастной любви. Он в точности описал мне веер, какой он хочет. Вы же знаете этих актёров, они сумасшедшие…

— Уйди с дороги!

— Господин! Прибыль, вы понимаете? Прибыль для вас, прибыль для меня!

— Мне что, проучить тебя плетьми?

— Не надо плетей! Господин, скажу вам по секрету: покупатель даже не намерен пользоваться этим веером. Ваш веер дешёвый, он послужит образцом. Актёр закажет копию из узорчатого шёлка и лакированного дерева!

Карлик тарахтел без умолку. Хватал меня за рукава:

— Копию с лунным пейзажем по чёрному фону! Я позже выкуплю у него ваш веер. Клянусь, выкуплю! Я верну его вам за треть цены…

Меня срочно вызвали. Я торопился на службу. Меня ждал господина Сэки, который не простит опоздания. И сейчас эта упрямая заноза в моей ягодице выглядела утончённым издевательством.

Я выхватил малую плеть. Бить карлика я не собирался… Нет, собирался. Это я понял, когда торговец со всех своих коротких ног рванул обратно в лавку. Я был уверен, что хочу его только припугнуть, но если бы он задержался — я хлестнул бы надоеду, не задумавшись ни на миг.

Раздражение и тревога — что-то меня ждёт в управе? — требовали выхода.

Зеваки разразились приветственными кличами. Им не надо было ходить в театр, чтобы посмотреть спектакль. Им вполне хватало улицы.

— Известие, которое я должен вам сообщить, самого неприятного свойства. Собирайтесь в дорогу, завтра мы выезжаем. Разумеется, вместе со слугами, это не стоит отдельного упоминания.

Театр, понял я.

Господин Сэки на походном стуле. Пейзаж на стене. Карп борется с течением, косит на меня лупатый глаз. Рыбы не мигают, но сейчас карп готов совершить великий подвиг — подмигнуть дознавателю Рэйдену: узнаёшь? Для карпа это труднее, чем преодолеть десяток водопадов и превратиться в дракона. Ничего, справится.

А я? А что я? Узнаю́, конечно.

Нет, шустрый служитель не спешит бежать, отдёргивая трёхцветный занавес. Молчат барабаны за сценой. И Сэки Осаму не намерен вставать, обмахиваться веером и устремлять на меня гневный взгляд.

Но представление уже началось.

В театре актёры повторяют заученные реплики — раз за разом, на каждом спектакле, из года в год, с тщательно выверенными интонациями. Вот и господин Сэки встретил меня теми же словами, что и два с половиной года назад.

Да, ещё ширма. Как я мог забыть про ширму?

Расписная, в человеческий рост — она стояла на помосте в дальнем правом углу. На месте, которое я хорошо помнил. Когда я впервые попал в кабинет старшего дознавателя, ширма стояла на шаг дальше. В тот раз за ней скрывался святой Иссэн. Зато в другой раз…

Да, в точности как сейчас.

Помнится, тогда господин Сэки был раздражён сверх всякой меры. Сейчас он тоже был раздражён, но не больше обычного. А может, и меньше, иначе не устраивал бы для меня весь этот театр.

Для меня одного. Архивариус Фудо в кабинете отсутствовал.

— Полагаю, мы отправляемся в ад?

Я решился нарушить ход пьесы и немедленно пожалел о своей дерзости. Брови начальства сошлись на переносице грозовыми тучами: вот-вот громыхнёт.

— Что вы себе позволяете?! Потрудитесь объясниться!

Гром ещё порыкивал, ворчал в глубине клубящихся туч, но гроза, кажется, миновала. Я ткнулся лбом в пол.

— Нижайше прошу прощения, Сэки-сан! Я лишь имел в виду, что нам, возможно, предстоит поездка на остров Девяти Смертей!

— Как вы пришли к такому выводу?

В голосе старшего дознавателя проскользнула лёгкая заинтересованность.

— Благодаря вашим тонким подсказкам, Сэки-сан!

— Каким же именно?

— Мне было велено срочно прибыть в управу. Вы встретили меня словами, которые я не позабыл. Если вы желали испытать мою память, смею надеяться, я успешно выдержал испытание. В прошлый раз мы с вами отправились на остров Девяти Смертей. Но сперва вы, как я помню, заявили, что мы отправляемся в ад! Умоляю о снисхождении! Если я ошибся, я достоин самого сурового наказания!

— За наказанием дело не станет. Что ещё?

— Ширма, Сэки-сан.

— Моя ширма? Что с ней не так? Она всегда здесь стоит!

— Ах, моя дерзость ужасает меня самого! Раньше ширма стояла ближе к стене. Так, как сейчас, она стояла всего единожды. Большому человеку — больше места, не правда ли? Досточтимый Хигаси-сан! Я искренне рад вас приветствовать! Встреча с вами — великая честь для меня.

Басовитый хохот сотряс стены кабинета.

Из-за ширмы, пыхтя и отдуваясь, выбрался Куросава Хигаси, правительственный инспектор надзора. За прошедшее время инспектор не изменился. Я отлично помнил, с какой лёгкостью бывший борец сумо орудовал в Фукугахаме тяжеленным дубовым брусом, разбрасывая врагов. Кукла-неваляшка Дарума против тряпичных куколок! Широкое, обманчиво-добродушное лицо, цепкий прищур глубоко посаженных глаз…

Хотелось верить, что сейчас инспектор улыбается искренне, без всякого притворства.

Под верхним кимоно из тёмно-бордового, почти чёрного шёлка угадывалось второе, цвета морской волны. Наверняка имелось и третье. За поясом — знакомые мне дорогущие плети с тончайшей резьбой на лакированных рукоятках.

Господин инспектор, вы всё тот же щёголь.

— Я не меньше вашего рад нашей встрече, Рэйден-сан. Ваша наблюдательность и выводы, сделанные на столь шаткой основе, впечатляют.

Инспектор качнул ширму, намекая на шаткость основы.

— Я слушал вас с огромным удовольствием. Кстати, ваши речи сделались куда более вольными, чем прежде. Взрослеете, да? Младший дознаватель утратил приставку «младший»? И вы правы: повод для встречи выдался не слишком весёлый.

— О, Хигаси-сан!

Я отметил «бóльшую вольность речей». Шутка или нет, а всё равно не стоит дёргать тигра за усы.

— Вы подвергаете мою скромность чрезмерным испытаниям. Надеюсь, на сей раз нам не придётся рубиться насмерть стальными мечами?

— И я надеюсь, Рэйден-сан. Тем более, что кое-кто уже проделал это за нас.

— Прежде чем вызвать свидетелей происшествия, мы с господином Сэки введём вас в курс дела. Не волнуйтесь, Рэйден-сан, я не отниму у вас много времени.

Рассказ инспектора — господин Сэки вводил меня в курс дела молча — оказался кратким и исчерпывающим. Куросава Хигаси прибыл в Акаяму около месяца назад. Разумеется, я об этом ничего не знал и не пересекался с инспектором в городе. Инспектор — не тот человек, чьё появление сопровождает рой слухов. Вроде бы и не тайна, но знают об этом лишь те, кому следует. А такие люди умеют держать язык за зубами.

Короче, Куросава и я ходили по городу разными путями.

И занимались разными делами.

Как выяснилось, доблестной полиции Акаямы удалось изловить особо опасного вора, разбойника и грабителя. Им был Ямасита Тиба по прозвищу Ловкач. Бессовестного негодяя мало интересовало имущество лавочников средней руки или чиновников низкого ранга. Ловкач, птица иного полёта, брезговал даже зажиточными торговцами! Перебираясь с острова на остров, он полностью оправдывал своё прозвище, обворовывая усадьбы и зáмки людей знатнейших и богатейших. Уносил Тиба золото, украшения и фамильные драгоценности, не размениваясь на пустяки. В Акаяме неуловимый вор ухитрился проникнуть в зáмок самого князя и уйти с добычей. Правда, тут неуловимость Тибы закончилась: Ловкач попался на сбыте краденого.

Уж слишком приметными оказались шпильки княжеской супруги!

Весть о поимке Ямаситы Тибы не могла пройти мимо «цепкого взгляда» — людей из правительственного надзора. Инспектор Куросава, пребывавший в служебных разъездах, волей случая оказался неподалёку. Нет, не в городе, но спустя три дня инспектор был уже в Акаяме. Он не вмешивался в ход дознания и суд над преступником, хотя и ознакомился с материалами дела. Одно присутствие инспектора заставило полицию и суд трудиться в поте лица, завершив дело в кратчайшие сроки. Разгневанному князю вернули имущество его супруги, что частично уняло высочайшую ярость. Преступника даже не стали пытать: едва палачи приготовили деревянную пирамидку, чтобы посадить на неё Ловкача, и громадные булыжники, чтобы навалить их ему на колени, как Ловкач незамедлительно сознался во всём, оставив палачей с носом.

Приговор прозвучал. Ямасита Тиба отправился в ссылку навстречу голодной смерти.

Инспектор был вполне удовлетворён. Быстрота и неотвратимость сурового наказания — в острастку другим охотникам до чужого добра! — это то, что нужно. Дело сдано в архив, можно уезжать. О других делах, задержавших Куросаву в городе, инспектор мне не поведал. Заметил лишь, что когда он разделался и с ними, его настигло новое известие.

Убийство!

И не где-нибудь, а на печально известном острове Девяти Смертей. Убит был никто иной как Ловкач Тиба, не успевший пробыть в ссылке и двух недель.

Убийство значит фуккацу. К кому приходят доклады о подобных происшествиях? Кто будет вести дознание? Не надо обладать мудростью будды, чтобы понять: новое дело попадёт в руки службы Карпа-и-Дракона.

Если дух зловредного Тибы перебрался в чужое тело, инспектор желал знать: в чьё именно? Не изыщет ли Ловкач лазейку, сбежав с гибельного острова? Да, конечно, с острова не бегут, на то и Девять Смертей. Но и князей обворовывают не каждый день.

Инспектор старался учесть всё, даже самое маловероятное.

На сей раз всё по-другому, отметил я, когда Куросава завершил свой рассказ. Никаких тайн, все карты раскрыты. По крайней мере, так дело выглядело на первый взгляд. Впрочем, имея дело с правительственным надзором, ни в чём нельзя быть уверенным до конца.

Былое дело Тэнси? Ямасита Тиба преступник, каких мало, но до многократного перерожденца Тэнси ему — как от Акаямы до Эдо пешком. Фуккацу? На острове, окружённом водой? Под бдительной охраной стражи?! Да, убитый не станет спешить с заявлением, в этом можно не сомневаться. Ничего, разберёмся.

В первый раз, что ли?

— Теперь, когда мы понимаем, с чем придётся иметь дело, не пора ли пригласить свидетелей? Как думаете, уважаемый Сэки-сан? Они уже здесь?

Господин Сэки был мрачен. Вежливая предупредительность Куросавы не обманула даже меня, а уж моё начальство — и подавно. Здесь и сейчас распоряжался инспектор. Мнением хозяина кабинета он интересовался, лишь соблюдая приличия.

— Да, они здесь. Узнав о вашем прибытии, я велел им ждать.

И старший дознаватель громко возвестил:

— Пусть свидетели войдут!

Похоже, свидетели ждали под дверью — хотя, входя в кабинет, я никого не видел. Иначе как объяснить, что не минуло и трёх ударов сердца, как раздвижная дверь отъехала в сторону и в кабинет вошла троица мужчин в серых кимоно с гербами береговой охраны. Увидев нас, они бухнулись на колени. Тут и одного господина Сэки хватило бы с лихвой, а уж если рядом высится гора, вне сомнений, самого высокого ранга…

Я-то ладно, я не в счёт. На их месте я бы тоже бухнулся — и лбом в пол.

— Встаньте. Подойдите. Назовите себя.

Инспектор деликатно молчал. Я, понятное дело, тоже.

— Иосикава Кэн, господин! Старшина береговой стражи.

— Сакагути Рюхэй, господин!

— Кимура Со, господин!

— На каком посту служите?

— Второй Восточный, господин! Напротив острова Девяти Смертей.

— Вы прибыли в Акаяму с докладом.

Господин Сэки не спрашивал. Он утверждал. Тем не менее, старшина счёл нужным подтвердить:

— Да, господин!

— Кратко изложите суть. Потом я задам вам вопросы.

— Слушаюсь, господин! Три дня назад на острове, где обитают ссыльные, произошло убийство. Начальник поста, господин Яманака, отправил нас в город. Мы добрались до Акаямы сегодня утром — и сразу поспешили к вам.

— Вы уверены, что это было именно убийство?

— Да, господин!

— Вы видели тело?

От меня не укрылось, что старшина вздрогнул. Прежде чем ответить, он проглотил ком, застрявший в горле.

— Да, господин.

— Все видели?

— Только я, господин.

— Тогда вы и рассказывайте. Всё по порядку, ничего не упуская. Важна каждая подробность. Вам ясно?

— Да, господин!

— …убийство, говорите? — рявкнул в смятении старшина. — И где же тело?!

— Тут!

— Рядом!

— Поглядите сами!

Тени у костра принялись махать руками, на что-то указывая. Если ссыльные не врут…

А даже если врут? В любом случае надо удостовериться. Придётся высаживаться, с тоской понял Иосикава.

— Всем отойти от берега!

Сунувшиеся было к воде тёмные фигуры замерли. Принялись карабкаться обратно. Ступать на остров Девяти Смертей отчаянно не хотелось, но служба есть служба. Ссыльные рассчитывают на награду. Они не дураки нападать на стражу. Опасности нет.

Ну, почти нет.

— Причаливаем. На берег сойду я один. Когда я покину лодку, отплывите на это же место и ждите. И глядите в оба! Ещё подплывёт кто-нибудь, полезет через борт…

— Да, Кэн-сан!

— Сделаем!

— Я быстро.

— Вы это… Поосторожней там.

— Знаю.

Не дожидаясь, пока лодка ткнётся носом в прибрежные валуны, Иосикава спрыгнул в воду. Каким-то чудом устоял на ногах; не давая себе растерять решимость, двинулся вперёд, оскальзываясь на покатых камнях.

Ф-фух, выбрался. Где лодка?

Ага, отплыла.

Ссыльные не спешили подойти. Толпились шагах в семи. Это хорошо, отметил Иосикава. Это очень хорошо. Он ещё не знал, что всё остальное — очень плохо. Не знал, но догадывался.

— Показывайте, где тело.

— Сюда, господин.

Тело обнаружилось на краю зыбкого круга света, отбрасываемого костром. Кто-то догадался выдернуть из костра пылающую головню. Встал рядом, поднял головню повыше. Иосикава спиной чуял недобрые, настороженные взгляды, слышал тяжёлое дыхание людей. Слишком много. Слишком близко. Если набросятся — не отбиться.

Нельзя показывать свой страх. Он — старшина береговой стражи. Он здесь по делу. Вот оно — дело. В смысле, тело.

Грязная, но ещё крепкая одежда. Не лохмотья какие-нибудь — таким сокровищем мало кто из ссыльных мог похвастать. Без сомнения, мужчина. Лежит, вольготно раскинув руки и ноги. Лицом вверх. Вернее, грудью вверх. Он лежал бы лицом вверх, будь у него лицо.

Вместе с лицом отсутствовала голова.

Иосикаву передёрнуло. По спине пробежал зябкий озноб.

— Посвети-ка…

В свете головни Иосикава сумел разглядеть ровный, глянцево отблёскивающий срез у самого основания шеи. В центре среза белела кость. Шейный позвонок? Кровь успела стечь, впитаться в землю. Всё было видно в мельчайших подробностях.

Старшину замутило. Он едва сдержал рвотный позыв.

— Вот ведь, — только и сумел выдавить он.

Больше всего Иосикаве хотелось броситься прочь, прыгнуть в лодку и скомандовать товарищам грести что есть силы. Прочь, прочь! Да он сам сядет на вёсла, будет грести за двоих!

Пересилить себя стоило Иосикаве многих седых волос. Негоже самураю праздновать труса, да ещё и на глазах у ссыльных преступников! Вдох, выдох. Вдох, выдох. Надо что-то сказать. Что?

— Кто обнаружил тело?

— Я! Я, господин!

— Твоё имя?

— Рюмэй! Рюмэем кличут! Мне положена награда!

И заполошным визгом:

— Верно ведь? Положена!

— Тебе? — откликнулась толпа.

— Тебе одному?!

— А кто костёр разжёг?!

— А кто…

— Тихо! — гаркнул Иосикава. — Будет вам награда! Где его голова?

— Голова?

— Не было головы!

— Точно, не было!

— Не нашли?

— Ну да…

— Так найдите! Тело не трогать! Утром сюда прибудет лодка. Чтоб к тому времени нашли голову! Всем ясно?

— Ясно…

— Нам бы награду…

— Еды бы нам…

— Будет вам еда! Найдёте голову — получите ещё.

— Мы найдём!

— Найдём!

— Весь остров обыщем…

Иосикава замахал стражникам: плывите к берегу! Забравшись в лодку, он под радостные вопли ссыльных забросил на берег с десяток ещё живых рыбин.

— Гребите! — велел он. — Возвращаемся!

Да уж, услышав такую новость, господин Яманака мигом забудет об их опоздании! Перед глазами старшины стояло обезглавленное тело и срез с белеющей в середине костью. Иосикава подозревал, что ночью он не сможет сомкнуть глаз.

Старшина как в воду смотрел.

— Значит, срез был ровным и гладким?

За время доклада к господину Сэки вернулась его обычная невозмутимость. Так ли важно, кто командует в чужом кабинете? Есть дело о фуккацу, которое следует раскрыть. И уж это дело у службы Карпа-и-Дракона никто не отнимет, невзирая на ранги и чины.

— Да, господин.

Старшине было далеко до хладнокровия старшего дознавателя. Но и он старался не выдавать своих чувств.

— Чем, по-вашему, можно нанести такую рану?

— Не знаю, господин! Я впервые видел такое.

— У вас есть предположения? Поделитесь с нами.

— Мне кажется… Простите, господин, я знаю, это звучит глупо. Было темно, но я подумал, что голову Тибе отрубили. Одним ударом! Тесаком, очень острым, как у мясника. Возможно, топором. Или…

Старшина умолк, не решаясь сказать то, о чём сейчас думали мы — трое побывавших в аду Фукугахамы.

— Ну же, смелее!

— Мечом, господин! Стальным мечом! Но это только моё предположение! Глупость, господин. Откуда на острове стальной меч?!

И правда — откуда?

«…надеюсь, на сей раз нам не придётся рубиться насмерть стальными мечами?»

«И я надеюсь. Тем более, что кто-кто уже проделал это за нас».

Я всего лишь пошутил. Но ответ инспектора не был шуткой. Он знал, уверился я. Ещё до рассказа старшины. Без сомнения, пока стражники береговой охраны ехали с докладом в Акаяму, кто-то успел сообщить о происшествии в службу правительственного надзора. Гонец службы, известивший инспектора, успел раньше.

— Мы приняли ваши слова к сведению, старшина, — сообщил господин Сэки. — Вам есть что добавить к уже сказанному?

— Да, господин!

— Что именно?

— Голова нашлась, господин!

Старшина втянул затылок в плечи, словно опасался за собственную голову. Это не помешало ему продолжить доклад.

— Нашли!

— Нашли!

— Голову нашли!

— Вот она!

Лодка едва успела отойти от острова. В свете догорающего костра было хорошо видно, как приплясывают чёрные тени заключённых. Демоны в аду? Куда там! Для адских служителей пытки грешников — повседневная работа. Вряд ли демоны так радовались чужим мучениям, как ссыльные своей жуткой находке.

Костеря на чём свет стоит чрезмерную расторопность дураков, Иосикава скомандовал товарищам — в который раз за сегодня! — разворачивать лодку. Не могли до утра подождать! Повторно высаживаться на берег старшина не собирался, но необходимо было удостовериться, что голова и впрямь отыскалась.

— Показывайте!

Он встал в полный рост. Сохранять равновесие в лодке, покачивающейся на зыби, было не так-то просто. На это уходили все силы. Иосикава бросил короткий взгляд на голову, поднятую кем-то из ссыльных за длинные волосы — и поспешил опуститься обратно на скамью. Вот же! И скверны не боятся! Хотя что им терять? Они и так, считай, в аду — или скоро туда отправятся. Старшина знал, что на острове процветает людоедство. Умер? Добро пожаловать в пустое брюхо!

Поднятая за волосы голова? Это как торговцу овощами взять с прилавка тыкву, нахваливая товар покупателю.

— Опознали?

— А как же!

— Он это!

— Ловкач Тиба!

— Он! Кто ж ещё?!

— Где нашли?

— Тут, рядом!

— Где — рядом?!

— Да тут же!

— В пяти шагах от тела валялась!

— Не заметили сразу…

— В темноте-то…

— Нашли голову? — рявкнул Иосикава, теряя терпение. — Значит, и шест найдёте. Вкопайте в землю рядом с телом. И привяжите к нему голову. Да повыше! Чтоб издалека видно было!

— Где мы шест возьмём?!

— Вкопать? Тут одни камни!

— Справитесь как-нибудь!

— Справимся, господин! А вы нам…

— Ещё рыбки, а?

— Вы обещали!

— Если голову найдём!

— Обойдётесь! — жёстко оборвал наглецов старшина. — Утром полýчите. Ждите, придёт лодка. И чтоб всё в сохранности у меня было! И тело, и голова. Знаю я вас…

— Да мы что, господин?

— Мы же…

— Мы ничего…

— Ничего такого!

— Всё сохраним!

— А вы нам…

Не слушая заверения ссыльных, старшина дал команду грести обратно. Он искренне надеялся, что возвращаться в третий раз не придётся. В том, что его указания будут выполнены, Иосикава не сомневался.

За лишнюю рыбку эти голодные оборванцы не то что шест — священный храмовый столб отыщут, из земли выроют и в другом месте вкопают!

— Ссыльные выполнили ваши указания?

— Простите, господин. Мне это неизвестно.

— Неизвестно?

Голосом Сэки Осаму можно было резать мясо. Вся троица стражников не замедлила ткнуться лбами в пол. Я едва удержался, чтобы не последовать их примеру.

— Умоляю о прощении, господин! Я не имел возможности проверить. На рассвете следующего дня начальник поста господин Яманака отправил нас в Акаяму. Лодка к тому времени ещё не отплыла на остров! А с берега не разглядишь…

— Хватит, я понял. У вас есть что добавить?

— Нет, господин.

Старший дознаватель уже собрался отпустить стражников, но вовремя поймал мой выразительный взгляд. Со всей возможной скромностью я отвесил поклон:

— Дозволено ли мне будет задать вопрос свидетелю?

— Спрашивайте, Рэйден-сан.

В присутствии стражников господин Сэки был со мной по-отечески доброжелателен. Вот всегда бы так! Да, знаю, тогда бы господин Сэки перестал быть господином Сэки. Но помечтать-то можно?

— Скажите, старшина… Вы заметили следы крови, когда осматривали тело?

Иосикава задумался, морща лоб и хмуря брови.

— Простите, господин, я не уверен. Было темно…

— Свет костра? Свет головни?

— Их было недостаточно, господин.

— Земля возле тела? Одежда убитого?

— Ещё раз простите, господин. Может, что-то и было. Не могу вспомнить.

— Шея убитого кровоточила?

— Нет, господин!

— Ссыльные не сказали вам, где именно они нашли тело?

— Нет, господин. А спросить я не догадался.

Он уткнулся взглядом в пол:

— Виноват!

— Что именно вы хотите узнать, Рэйден-сан? — вмешался старший дознаватель обычным брюзгливым тоном. — Поделитесь с нами.

— Слушаюсь, Сэки-сан! — я повернулся к начальству. — Понимаете, если Тибу убили там, где старшина видел тело, тогда неудивительно, что голова отыскалась неподалёку. В темноте её поначалу могли не заметить. Но тогда остались бы следы крови: на земле, на одежде убитого. Много крови! Пусть даже шея ко времени обнаружения трупа и перестала кровоточить…

— Продолжайте.

— Я допускаю, что старшина, потрясён увиденным, мог не обратить на это внимания. В неверном свете головни и костра? Вполне мог. Но также я допускаю, что крови и впрямь не было.

— Вы предполагаете, — вмешался инспектор, который до того молчал, — что Ловкача убили в другом месте? А тело перетащили на мыс, желая таким странным образом предъявить береговой страже?

— Да, Хисаси-сан!

— Голову тоже принесли? Тоже подбросили? Кто?

Я невольно подался вперёд:

— Что, если это сделал сам Тиба?

— Переродившись в теле убийцы? — если толстяки и впрямь, как говорят, тугодумы, к инспектору Куросаве это не имело отношения. — Я слышал, что сразу после фуккацу разум перерожденца как в тумане — и проясняется лишь со временем. Это так?

— В большинстве случаев, — откликнулся Сэки Осаму.

— Но не всегда?

— Не всегда. Нам знакомы и другие случаи.

«И вам тоже!» — едва не добавил я.

— Тогда версия, какую выдвинул Рэйден-сан, имеет смысл. Если после фуккацу Ловкач не потерял самообладания, он вполне мог сыграть с нами такую шутку. Это в его духе, насколько я могу судить. Осталось выяснить, кто убийца, в смысле, кто теперь Ловкач Тиба — и откуда в месте ссылки взялся стальной меч?

Меч, с отчаянием подумал я. До каких же пор стальные мечи и отрубленные головы будут преследовать несчастного Торюмона Рэйдена?!

— Можете идти, — приказал господин Сэки стражникам.

Отпустив свидетелей, он некоторое время молчал. Ни инспектор, ни тем более я не нарушали звенящую тишину. Наконец её нарушил хозяин кабинета:

— Мы выезжаем завтра утром. Нам могут понадобиться дополнительные сведения о Ямасите Тибе. Знакомства, связи, в первую очередь преступные. Возможно, он был знаком с кем-то из ссыльных. Я поручу нашему архивариусу заняться этим. К отъезду у нас будут все сведения, какие можно добыть за столь короткий срок.

Говорилось это, вне сомнений, для инспектора.

— Архивариус Фудо? — не замедлил отозваться Куросава. — Я нисколько в нём не сомневаюсь. До завтра этот достойный человек вывалит нам на стол всю требуху Ловкача.

Стало ясно, что у инспектора к этому времени будет в распоряжении не меньшая порция требухи. Люди правительственного надзора не уступали нашему Фудо в потрошении архивов.

Дома я велел Широно идти за мной на задний двор.

Втайне я побаивался, что Ран увяжется следом. Не хотелось ссориться с обидчивой женой, отсылая её прочь. Но мне кровь из носу требовалось побеседовать со слугой с глазу на глаз, без свидетелей. Тем более что отношения Ран и Широно за это время не улучшились. Они жили как кошка с собакой, стараясь встречаться пореже и не заговаривать без особой нужды.

Приказы жены — на первых порах Ран пыталась командовать слугой — Широно исполнял только в том случае, если приказ подтверждал я. Если же меня рядом не было, Широно молчаливым равнодушием к любым поручениям демонстрировал, что он не просто слуга, а личный слуга дознавателя, приданный оному дознавателю по распоряжению государственной службы. Значит, его забота — повиновение господину, начальству господина, возможно, сослуживцам господина, но не членам господского семейства, тем паче женщинам.

Видя, что эту палку ей не сломать, Ран перестала обращаться к Широно в моё отсутствие. Незаметность тэнгу играла Ран на руку: стараниями моей жены она превращалась в полную невидимость.

Думаю, Ран считала, что Широно нравится унижать её — ещё с первого знакомства. Как-то я попытался объяснить жене про больное место Широно — его гордость, уязвлённую поражением, закованную в тягчайшие цепи. Увы, я не смог этого сделать, не раскрыв тайну истории бродячего самурая, включая превращение в тэнгу. На подобную откровенность я не имел права, разве что с разрешения начальства и самого Широно.

В итоге я просто замолчал.

Разубедить Ран недомолвками и молчанием? Такой подвиг был не по силам и будде Амиде.

Мой отец никогда не отдавал приказов Широно. Матушка заменяла приказы просьбами — и не знала отказа. Не знала отказа и Каори — к моему изумлению, слуга исполнял любую блажь девчонки. Он даже катал её на плечах и фыркал, будто лошадь.

К счастью, ещё в воротах я предупредил Ран, что отправляюсь в дальний путь. Сопровождаю высокое начальство, сказал я. Когда вернусь? Не знаю. Не раньше, чем закончу дознание. Сейчас Ран была занята сверх меры, собирая меня в дорогу. Наш поход на задний двор её не заинтересовал. Судя по звукам, доносящимся из дому, дело спорилось. Одежда, более подходящая для путешествия, тёплый плащ от непогоды, шляпа (и только попробуй опять забыть!), перемётная сума, которую легко навьючить на лошадь, запасы еды, огниво в кошельке из кожи буйвола с серебряными застёжками (пусть спутники завидуют!) — мне не требовалось видеть сборы, чтобы понять: всё летает, готовится, укладывается.

Временами мой слух ловил голос матушки. Вряд ли Ран нуждалась в советах, но матушка беспокоилась — она всегда беспокоится, когда я уезжаю — и таким способом выражала свои волнение и заботу. Слов было не разобрать, да я и не пытался. Женщины заняты, и очень кстати.

Надо успеть, пока им не до нас.

— Широно?

— Да, господин.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Нет, господин.

— Ничего такого, — с нажимом повторил я, — что мне следовало бы знать? Неведение может привести к беде. Ты же не хочешь, чтобы меня застали врасплох?

— Кто, господин?

— Вот и мне интересно: кто?

— Когда мы возвращались из управы, господин, — произнёс Широно севшим голосом, не глядя на меня, — вы зашли в лавку с веерами.

— Да, — согласился я. — Зашёл.

— Меня вы оставили на улице.

— Да. Оставил.

— Я решил, что вы, господин, всё-таки решили продать мой веер. Но вы этого не сделали.

— Ты такого плохого мнения обо мне? — удивился я.

Широно пал на колени:

— Смею ли я? Но тогда зачем вы зашли в лавку?

За его спиной возвышалось чучело, которое я регулярно избивал плетьми, а Ран расстреливала из ружья. В сочетании покорного Широно и бессмертного чучела крылся какой-то символ, но какой? Терпи побои и останешься самим собой? Вряд ли. Чучело давно отправилось бы на свалку, не подновляй его мы с Ран. Путь чучела не годится для Барудзироку Широно. Верней, Широно не годится для пути чучела.

Я отступил на шаг:

— Зачем? Хотел видеть хозяина лавки. Надо было убедиться кое в чём.

— Увидели, господин? Убедились?

— В полной мере. Хозяин — человек обычного роста и телосложения. Я спросил, есть ли карлики среди его продавцов. Нет, ответил он. Он вообще за всю жизнь не встретил ни одного карлика. Теперь давай сопоставим… Нет, сперва сними маску.

— Да, господин. Уже снял.

— А ведь я такой не один, — задумчиво пробормотал я, глядя на красное лицо и длинный нос. — Нет, не один…

— О чём вы, господин?

— Говорю, я не один, кто хочет видеть тебя без маски. Смотри сам…

Я начал загибать пальцы:

— Нищенка ломает тебе сандалию. Ты чудом не упал, едва не потеряв маску. Самурай в порту требует, чтобы ты снял маску, и исчезает при появлении святого Иссэна. Впервые вижу грозного задиристого самурая, который бежит от монаха! А ты?

Ответа я не дождался. Пришлось продолжить:

— Одной малопрекрасной ночью я просыпаюсь от подозрительного шума во дворе. Никого нет, кроме тебя — и ты готов лупить палкой незваного гостя. Утром морда охранного амулета вся в крови. Кстати, припоминаю: наглец-самурай в порту был ранен. Как раз после ночного происшествия! Забавное совпадение, не находишь?

Широно потупился, громко засопел.

— И вот — карлик. Назойливый карлик притворяется хозяином лавки и просит продать твой веер. Тот самый веер, который для тебя — часть тела. Сейчас меньше, чем прежде, я помню. Но всё-таки!

Стоя на коленях, он был лишь самую малость ниже меня. Я качнулся к Широно, приподнял его голову за подбородок. Уставился в выкаченные глаза слуги, похожие на птичьи яйца:

— Тебе не кажется, что кто-то очень интересуется твоей внешностью и природой? Самурай, нищенка. Незваный гость. Он, похоже, догадывается, что ты спишь с открытым лицом. У тебя должок перед Лазоревым драконом, знаешь? Карлик проверяет, можно ли забрать у тебя веер. Кто все эти люди? Кто их послал?

Я ждал чего угодно. Кроме того, что услышал.

— Это не люди.

Широно сел на пятки и отвесил мне поклон до земли. Когда он выпрямился, лицо его, несмотря на все приметы тэнгу, было лицом самурая, готового к бою.

— Это один и тот же человек, господин. И он не человек.

— Кто же он?

— Полагаю, это тэнгу. Вам известно, что тэнгу могут принимать разные обличья?

Я кивнул.

— Ты тоже можешь? — спросил я.

— Уже нет. Третий год как утратил эту способность. Я даже не уверен, что все они — нищенка, самурай, карлик — один и тот же тэнгу в разных обликах. Я их видел, да, и я сомневаюсь. Раньше я ответил бы вам точно, но сейчас… Я могу лишь подозревать, господин. Талант прозревать тэнгу под личиной — он ушёл вместе со способностью набрасывать личины на себя. Я радовался этому…

— А теперь сожалеешь?

— Нет, — прозвучал твёрдый ответ.

— Это твой враг? Он преследует тебя, чтобы отомстить?

Широно хрипло рассмеялся:

— Если я прав, и это тэнгу — он убеждён, что он мой друг. Лучший друг на свете! Вероятно, за мной охотятся, господин. Ещё с тех пор, когда я сбежал из леса в Киото.

— Тебя хотят убить? Тэнгу можно убить без фуккацу.

— Меня хотят вернуть.

— Куда?!

— Вернуть в лес. Тэнгу должен жить со своими!

Смех стал громче, болезненней:

— А какие они мне свои? Я человек!

— Рассказывай, — велел я. — Всё, что знаешь, о чём догадываешься.

Рассказ Широно был сух и бесстрастен, как служебный доклад. Но за каждым словом крылся шторм еле сдерживаемых страстей. Наверное, поэтому скудные факты и хрупкие предположения складывались для меня в яркую и правдоподобную историю. Я представлял себя на месте Широно — нет! — на месте дознавателя-тэнгу, гончего пса, отправленного князем Содзёбо вслед за дерзким беглецом.

У меня был длинный нос и красное лицо, веер и сандалии с единственным «зубом». У меня было упорство, способное потрясти небеса.

Это мне приказали: вернуть любой ценой, не считаясь со временем и усилиями. Это я искал Широно, понятия не имея, куда он делся. Это я, всей душой стремясь обратно в родной лес, день за днём, год за годом скитался среди мерзких, дурно пахнущих людей, меняя облик за обликом. Я напал на след добычи, узнал про службу Дракона-и-Карпа, но приблизиться к главе службы, втереться в доверие, чтобы выудить сведения про новоиспечённого слугу, не смог — святые монахи, подобные ему, видят таких, как я, насквозь, под любой личиной.

Но я выяснил, зачем Широно понадобилась служба. Человек? Неслыханная дерзость, немыслимая глупость! Тэнгу желает утратить то, что делает его тэнгу? Оскорбительная наглость!

Тем более его следует вернуть на княжеский суд.

Это я искал хитреца, укрывшегося под маской карпа, в Эдо и Нагасаки, на Хонсю и Эдзоти, Кюсю и Сикоку. Я не знал, куда отправят Широно, но понимал: он уедет подальше от Киото и кедровых лесов Курамы. Первые годы поисков я надеялся на чутьё — маска не стала бы препятствием для наблюдателя, обладавшего нюхом вроде моего. Увы, время шло, Широно утрачивал способности тэнгу, как лес осенью теряет лист за листом, пока не останется голым. Я начал сомневаться, что опознаю его под маской, полагаясь только на чутьё.

Опять же, тэнгу — шутники и проказники. Под маской вполне может скрываться другой тэнгу, а вовсе не Широно. Я схвачу его, решившего позабавиться тем, чем славится мой народ — обманом глупых людишек! — и что? Выяснится, что я схватил не того, кого искал? Не предателя, а брата?

Да я позору не оберусь!

Мало выяснить, что маску носит тэнгу. Сандалий и веера, которые нельзя продать или подарить — мало. Надо увидеть лицо Широно, опознать его. Если беглец до сих пор слуга, значит, он не изменился в такой степени, чтобы я не сумел его опознать.

— Это всё домыслы, — закончил Широно. — Не исключаю, что мы имеем дело с цепочкой неприятных совпадений. Правда, тогда я не знаю, как объяснить историю с Лазоревым драконом. Хотя… Мстительные духи, обиженные на вас, господин, — они ведь легко найдутся, правда? При вашей-то службе? Что, если кто-то из них решил нанести вам визит?!

— Когда ты служил дознавателю Абэ, — перебил я его, — такое уже случалось? С тебя пытались сбить маску? Проверить, тэнгу ли ты?

— Нет, господин. Полагаю, что преследователь лишь недавно добрался до Акаямы. Господин Абэ к этому моменту уже умер.

Я мысленно проклял свою удачу. Пять лет преследователь бродил незнамо где, позволяя Широно служить дознавателю Абэ самым преспокойным образом — и оказался в Акаяме, когда слугу передали мне? Торюмон Рэйден, да ты просто любимец судьбы!

— Я готов покинуть вас в любой миг, — Широно истолковал моё молчание, как страх. — Я не имею права подвергать вас опасности, господин. Прикажите — и я подам прошение святому Иссэну или господину Сэки. До тех пор, пока моё прошение не будет удовлетворено, я останусь в бараках для кандидатов в слуги.

— Считаешь, я боюсь за свою шкуру?!

Лицо вспыхнуло, кровь ударила мне в голову. Обидеть меня сильнее Широно не мог. Я чуть не ударил его: наотмашь, изо всех сил.

— Записал в трýсы?

Я кричал шёпотом, чтобы не услышала Ран:

— Красной тушью? Той, что для печатей?!

— Разве я посмел бы, господин? Мне известна ваша отвага…

— Вот и держи язык за зубами!

Двор показался мне тесен. Сдавило так, что нечем дышать.

— Лучше молчи! Да и что мне сделает твой охотник на беглых тэнгу? Убьёт? Он прекрасно знает, что этого делать нельзя. Это я могу убить его, прикончить безнаказанно, и об этом он тоже знает!

Я сам себе не верил. Торюмон Рэйден? Могучий убийца тэнгу? Но если бы в глазах Широно сейчас мелькнула хоть тень недоверия, не говоря уже о насмешке — клянусь, я ударил бы его.

— В худшем случае он заберёт тебя, отнимет силой. Утащит в леса Курамы. А для меня подыщут нового слугу. Тоже мне беда!

Он отмалчивался. Смотрел в землю.

— Домыслы, — голос сел, как незадолго до того у Широно. Хотелось верить, что мой голос, сиплый или какой, не дрожит. — Предположения. Дом из листков бумаги. Дунет ветер, вспыхнет искра, вот и нет дома. Будем надеяться, что это так.

Не с твоим везением, возразил кто-то.

Кто бы это мог быть?

После ужина, когда мы остались наедине, Ран уселась напротив меня и начала перечислять собранное в дорогу. Сам я не взял бы и половины, но перечить не стал. Взвесив в руках перемётную суму, я изумился. Сума оказалась подозрительно лёгкой. Такого не добьёшься и самой тщательной укладкой! Ран — колдунья?!

— И это всё…

Заканчивать вопрос не потребовалось: жена поняла меня с полуслова. Ну, или видела насквозь.

— Вторую суму понесёт твой слуга.

— Что?!

— Не хватало ещё, чтобы господин тащил всю поклажу, а слуга путешествовал налегке!

Я представил себе размеры и вес сумы, предназначенной для Широно, — и ужаснулся.

— Но я ведь буду верхом…

— Лошадь следует беречь! — отрезала Ран.

Я хотел возразить, что слугу тоже стоит поберечь, но благоразумно промолчал. Пусть будет, как считает нужным Ран, а по дороге я разберусь.

В эту ночь наша беддо[37], то есть «постельная борьба», вышла особенно жаркой — нам предстояла разлука. В итоге я едва не проспал. Ничего, Ран разбудила.

Перераспределять поклажу довелось, ещё не выехав из города — во дворе управы. Здесь нас ждали лошади и два тюка плотной ткани: походные палатки. Одна, побольше, для господ, другая для слуг. К тюкам прилагались связки бамбуковых кольев. Возникло краткое замешательство: как разделить груз между слугами и лошадьми, чтобы никто не отставал, задерживая остальных?

И тут за дело взялся инспектор. В результате Широно достались палатка и перемётная сума полегче, слуге господина Сэки — вторая палатка и заплечная котомка, слуге инспектора — связка кольев и что-то ещё. Ещё одну связку я приторочил к седлу у себя за спиной. Кобылу мне выделили крепкую — пусть и не настолько, как мерин-дракон инспектора, — а сам я весил куда меньше моих спутников.

Ну да, господин Куросава всё время в разъездах. Кому и знать, как распределить груз? Запоминай, дознаватель Рэйден, учись. Пригодится. Эта дорога не последняя.

В самой поездке ничего примечательного не произошло. Знакомый путь к восточному побережью. Узорчатая парча осенних лесов. Тёмную зелень сосен и пихт прорывали алые вспышки клёнов-одиночек и перемежали золотые россыпи гинкговых рощ. На рассвете горы и леса тонули в туманной дымке. Днём, в свете нежаркого осеннего солнца, проступали такие краски, что дух захватывало. Я бы сочинил подходящие к случаю стихи, но вовремя вспомнил:

Басё, вы угадали. А мне лучше промолчать.

Забыл сказать: господин Куросава обзавёлся новым слугой. Как он выглядел? Никак. Взгляд соскальзывал с него, как подошва с мокрого камня. Зацепиться решительно не за что. Ни худой, ни толстый, роста среднего. Лицо непримечательное, одежда блеклых тонов. Попробуй описать такого — и неминуемо потерпишь поражение. Отвернёшься — забудешь о его существовании.

Да был ли он вообще?

На второй день пути я начал подозревать, что у слуги даже имени нет. Когда он был нужен инспектору, господин Куросава бросал в пространство: «Эй!» — и щёлкал пальцами. Случалось, что не щёлкал. Возгласа хватало: слуга возникал рядом и молча исполнял приказание.

Немой он, что ли?

Господину Сэки тоже прислуживал новый каонай. В его новизне, признаюсь, я не был уверен. Куда, спрашивается, подевалась моя хвалёная наблюдательность? Серый балахон, лупоглазая маска карпа. Прошлый слуга вроде бы был шире в плечах и самую малость выше, но меня могла подводить память. Если это новый каонай, значит, прежний обрёл лицо в смерти подобно Мигеру? Думать о таком не хотелось. Знаю, безликие за тем и идут к нам на службу.

И всё равно — не хотелось.

Дважды мы вставали на ночлег в лесу. Вероятно, у инспектора были веские причины отказаться от гостеприимства почтовых станций. Уж не знаю, чего хотел Куросава: срéзать путь, что, кстати, возбранялось предписаниями, дозволяющими путешествовать только по проезжим трактам, предъявляя грамоты на каждой заставе — или спасти постояльцев от своего жуткого храпа, способного пробудить мёртвого. Палаток мы не разбивали, не желая поутру тратить время на сборы. Спали, завернувшись в одеяла — благо, погода благоприятствовала.

Стояли последние тёплые дни осени.

Вечером третьего дня мы добрались до знакомой станции. От неё до поста береговой стражи было рукой подать. Стемнело, и господин Сэки решил, что будить доблестных стражей посреди ночи не имеет смысла — всё равно до утра нас на остров не повезут. В итоге третью ночь мы провели под крышей, со всеми удобствами.

Я помнил замечательно вкусный завтрак в местной харчевне. Повар и на этот раз не разочаровал. Утро едва вступило в свои права, когда мы — бодрые, сытые и готовые действовать — подъехали к посту. Наше появление не осталось незамеченным: караульный в дозорной башенке заорал так, что с деревьев заполошно взлетела стая ворон.

Начальник поста объявился быстрее, чем мы успели спешиться. Строго между нами: его чрезмерная расторопность мне сразу не понравилась.

— Рад вас приветствовать, господа!

Улыбка на лице начальника поста выглядела настолько вымученной, что мне даже стало его жалко.

— Господин инспектор! Господин старший дознаватель! Господин…

— Дознаватель.

— Господин дознаватель! Меня зовут Яманака Гохэй! Как добрались?

— Без происшествий, — буркнул Сэки Осаму.

— Не желаете ли поесть? Выпить чаю? Отдохнуть с дороги?

— Благодарю вас.

Неприязненная вежливость старшего дознавателя лишила Яманаку дара речи. Кажется, Сэки Осаму тоже что-то заподозрил.

— Всё, чего мы хотим, — продолжил господин Сэки, — так это немедленно приступить к исполнению своих служебных обязанностей.

— Как пожелаете, господа! Как пожелаете!

Пальцы начальника поста теребили свисавшие вниз концы пояса. Не могли остановиться, словно жили своей собственной жизнью.

— Мы намерены переправиться на остров. Пусть корабль будет готов к немедленному отплытию.

Корабль, тайком усмехнулся я. Плавали, знаем. Парусная лодка, вот и вся посудина. С другой стороны, в прошлый раз все разместились, и в этот раз…

Яманака съёжился от страха:

— Мне больно вам об этом сообщать, господа. Но корабль, увы, в ремонте. Он не сойдёт на воду и через пять дней…

— Лодки есть? — господин Сэки возвысил голос. — Обычные лодки?

— Да, господин!

— Выделите нам две лодки. Одну для нас и одну для наших слуг…

Старший дознаватель глянул на инспектора, оценивая его внушительное телосложение, и поправился:

— Три лодки. Господин Куросава поплывёт отдельно. Значит, три лодки и две пары стражников на вёсла. Наши слуги сами справятся с греблей. Если у вас не хватит лодок, возьмите у здешних рыбаков. Стражники останутся с нами на острове, пока мы не закончим допрос ссыльных и необходимое дознание. Да, ещё соберите запас провизии, которой нам хватит на первых порах. Если что, мы пришлём лодку за новыми поставками. Осмотр тела и головы преступника вряд ли займёт много времени, но остальное дознание… Мы задержимся на острове на длительный срок.

— Осмотр? Тела? Головы?

На Яманаку было больно смотреть. Лицо начальника сделалось цвета мышиной шкурки. Лоб густо усеяли бисеринки пота, хотя с утра на берегу было свежо.

— Не самое приятное занятие? — господин Сэки пожал плечами с отменным равнодушием. — Согласен. Но таков наш долг.

Я представил себе, до какой степени разложились останки Ловкача за это время — и мимо воли задышал глубже. Словно пытался надышаться свежим воздухом впрок, пока в ноздри не ворвалось трупное зловоние.

— Тело? Голова?

— Тело и голова!

Господин Сэки начал терять терпение.

— Тело и голова, тело и голова, — начальник поста повторял эти слова, как безумец, не в силах замолчать. — Тело, голова… О небо! Что же делать?

— Объяснитесь!

Инспектор помалкивал, я тоже. Начальнику с лихвой хватало грозы по имени Сэки Осаму.

— Тело пропало! Голова пропала! Всё пропало!

— Что? Неслыханная дерзость!

— Молю о снисхождении!

— Немыслимая глупость!

— Я достоин самого сурового наказания! — Яманака бухнулся на колени, ткнулся лбом в жухлую траву. — Велите мне прервать мою жалкую жизнь!

— Ваша жизнь?! — в голосе старшего дознавателя звучала неприкрытая брезгливость. — Если вы достойны наказания, его определит ваше начальство. Нас интересует совсем другое. Как пропали тело и голова? Когда? При каких обстоятельствах? Кто это обнаружил?

И громом с ясного неба:

— Докладывайте!

Погода радовала, в отличие от известий.

В лучах осеннего солнца море отблёскивало синеватой сталью, но глаз не слепило. Прохладная голубизна небес дышала покоем и умиротворением. Лишь на сáмом горизонте упорно ползла и всё никак не могла доползти в зенит стайка кудрявых облаков.

Облака походили на дымы далёких вулканов.

В ясный день остров был хорошо виден даже с берега. Сейчас он постепенно вырастал перед нами. Я уже мог различить знакомый хаос прибрежных скал и кособокую ножку исполинского гриба — наполовину обвалившийся конус потухшего вулкана. Как и в прошлый раз, гриб не спешил отрастить смертоносную шляпку дымного облака. Надеюсь, он погодит с этим по меньшей мере до нашего отбытия.

Лодки грозных чиновников, ввергших в трепет трусоватого Яманаку, шли вровень, разойдясь, чтобы вёсла не цепляли друг друга. Отстав на три корпуса, за нами следовала лодка со слугами: каонай господина Сэки и слуга инспектора гребли, Широно сидел на руле. В нашей лодке у руля расположился господин Сэки, отправив меня на нос. А вот с инспектором при отплытии вышла заминка.

— Прошу вас, господин! — суетился начальник поста, предлагая Куросаве устроиться на корме утлого судёнышка.

— Утопить меня решили?!

Я видел, что гнев инспектора напускной, но Яманаке было не до подобных тонкостей. Даже не знаю, как его не хватил удар прямо на месте. Не обращая внимания на мольбы о прощении, инспектор шагнул с пристани в лодку — и устроился в её середине, вплотную к гребцам. Лодка качнулась, ощутимо просела в воде, но не пошла ко дну и не перевернулась, сохранив равновесие.

Гребцы выдохнули с облегчением.

— Срединный путь ведёт к спасению! — сияя, возвестил довольный инспектор. — Крайности же гибельны, в том нет сомнений!

Судя по тону, Куросава с его опытом путешествий отлично знал, чем может закончиться его попытка усесться на корме, равно как и на носу.

Перед этим на берегу начальник поста, отчаянно потея и заикаясь, доложил нам об «ужасном стечении обстоятельств». Как выяснилось из его бормотания, на следующее утро после происшествия, вскоре после отъезда гонцов в Акаяму, на остров отправилась лодка с другими стражниками. Им было поручено осмотреть тело и голову при свете дня, допросить ссыльных и составить протокол. Сам начальник поста остался на заставе, в чём горестно винил себя задним числом.

Если честно, его присутствие на острове вряд ли бы что-то изменило.

Прибыв к месту назначения, стражники выяснили, что и голова, и тело бесследно исчезли. Не считать же следом оборванный клок волос, которыми голову Ловкача привязали к шесту?! Допрос ссыльных прошёл впустую. Островитяне заверяли, что ничего не видели, ничего не трогали и понятия не имеют, куда делись останки. Судя по их огорчённому виду, они говорили правду. Умирающие от голода люди уже предвкушали дополнительную награду. А теперь что? Теперь ничего.

Исчезновение останков было не в их интересах.

Разве что, допустил я, кто-то решил, что целое — ну, почти целое! — тело, которое можно зажарить и съесть, куда лучше десятка рыбин или мешочка крупы. Тем паче рыбу и крупу придётся делить на всех, а украденное тело достанется одному, самому хитроумному.

— Им веры нет! — хрипел Яманака, кланяясь. — Все они преступники и людоеды! Любому из них соврать — что монаху молитву прочесть….

Когда он закончил, я с разрешения Сэки Осаму допросил стражников, обнаруживших пропажу мертвечины. Следы крови? Нет, не заметили. Виноваты, господин! Охранялось ли тело ночью? Ссыльные утверждают, что нет. Вбили, мол, шест, привязали голову, запекли рыбу на углях от сигнального костра, съели и разбрелись спать. Проснулись, вернулись на мыс, а тела уже нет.

И головы нет.

Моя собственная голова уже начинала пухнуть. Вопросов с каждым часом становилось всё больше, а ответы…

За ответами мы и плыли.

— Всем отойти от пристани! — рявкнул кто-то из стражников.

Я моргнул. Оказывается, мы уже подходили к острову. На знакомом дощатом причале столпилось десятка два тощих оборванцев. Сейчас они с неохотой пятились, подчиняясь приказу, и разглядывали нас, сгорая от любопытства.

Место для лагеря выбрал инспектор Куросава.

В виду моря, но не у самого берега, в трёх сотнях шагов от пристани, обнаружилась ровная — ну, относительно ровная! — каменистая площадка. С юга её огораживали корявые обломки скал высотой в полтора человеческих роста, похожие на выщербленные зубы. С запада уходил вверх крутой склон. Север и восток были открыты всем ветрам и досужим взглядам, но лучшего места не нашлось.

Какое-то прикрытие есть, и на том спасибо.

Ссыльные толпились поодаль: переминались с ноги на ногу, переговаривались хриплым шёпотом. Меня пробрал озноб от мысли о том, что любой из них мог оказаться Ловкачом Тибой. Мужчина, женщина; презренный каонай, какие тоже имелись среди ссыльных… Похожий на скелет доходяга с замотанной тряпками головой. Приземистый коротышка: у него, похоже, сохранилось больше сил, чем у первого, но и он прятал отсутствие лица в тряпках. Если Ловкач неким хитроумным обманом убедил кого-то отрубить ему голову (кстати, чем?!), то, воплотившись в чужом теле, Тиба должен был лишиться лица.

А если убийца и до того был безликим? Что тогда?!

Пока слуги ставили палатки, я решил задать вопрос господину Сэки. Раньше я уже вертел в уме эту загадку философского, но также и практического толка: что произойдёт, если обычный, не служебный каонай убьёт человека? Но спросить не решился: начальство могло счесть мой интерес досужим любопытством, и вместо ответа я получил бы хорошую взбучку. Сейчас — другое дело. Сейчас мой интерес имел прямое отношение к дознанию.

Господин Сэки всё понял с полуслова.

— Хороший вопрос, Рэйден-сан. Я сам подумал о том же.

Старший дознаватель пожевал губами.

— Если каонай убьёт человека в порыве гнева, отчаяния или по воле случая — душа безликого отправится в ад, а убитый возродится в его теле. Обычное фуккацу с одним существенным отличием: оказавшись в теле каонай, убитый в течение трёх дней вновь обретёт лицо. Будда Амида мудрее нас с вами, Рэйден-сан. Если убитый невиновен, ему не дóлжно страдать без лица.

— Какое лицо он обретёт? Своё прежнее? Или лицо того человека, каким был каонай в предыдущей жизни?

— Увы, мне это неизвестно. Такие случаи — редкость. В документах, что мне довелось изучить, на это не было указаний.

— А если…

— Если жертва подстроила своё убийство путём обмана или посул, то убитый, возродившись в теле безликого, останется каонай. Наказание неизменно: корыстно пользуясь законом будды Амиды, теряешь лицо. Подобный случай за всю историю нашей службы был всего один. К счастью, он зафиксирован в документах.

Возможно, уже не один, подумал я.

— Мы с вами, Рэйден-сан, мыслим сходно. Здесь преступникам уже нечего терять. Но преступник-каонай… Ему нечего терять вдвойне. Он в аду — и после смерти тоже отправится в ад. Тиба мог убедить безликого, что незачем длить телесные страдания. Ад — это не только мучения, это ещё и хрупкий шанс на возрождение. Что, если Тиба предложил безликому не вполне обычный способ самоубийства?

— Или поклялся всеми клятвами, что если каонай согласится его убить, Тиба, к примеру, поможет семье безликого. У него остались припрятанные ценности?

— Наверняка. Но для этого Ловкачу потребовалось бы сбежать с острова.

— В своё время одному счастливчику удалось доплыть до берега. Правда, его быстро поймали. Но в облике каонай…

— Да, так легче затеряться.

— В лицо не опознают, потому что лица нет. Безликими брезгуют, их бьют и гонят прочь, или — куда чаще! — не обращают на них внимания. Вот только…

Я знал, что сейчас буду противоречить сам себе. Но мне очень хотелось поделиться своими мыслями с господином Сэки, пока он настроен благожелательно.

— Что — только? Договаривайте.

— Откуда он взял меч?! Я не верю, что это был мясницкий тесак. А даже если тесак?!

— Оружие — не наша забота. Этим вопросом займётся инспектор Куросава. Что-то ещё?

— Да, Сэки-сан! Как может человек добровольно лишиться лица?! Стать презренным каонай не по глупости или неосторожности, не в результате просчёта, а понимая, на что идёт?! И ради чего? Ради шаткой возможности быть не узнанным, если — если! — ему удастся совершить побег! Кто на такое пойдёт?!

Старший дознаватель молчал долго. Взгляд его сделался задумчив, устремился вдаль — туда, где облака истончались в белёсую кисею, готовые раствориться в небесах, как соль в воде. Когда я уже решил, что не дождусь ответа, господин Сэки заговорил:

— Вы даже не представляете, Рэйден-сан, на что готовы люди ради призрачного шанса. Шаткая возможность? Для иных это прочное основание их замыслов.

И без всякого перехода, привычным тоном:

— Допросы начнёте с безликих. Вам ясно?

— Да, Сэки-сан!

Ни на что особо не рассчитывая, я сходил на мыс, откуда исчезли тело и голова. Зола на месте кострища. Обугленные рыбьи кости. Бамбуковый шест с огрызком грязных волос.

Больше ничего.

Когда я вернулся, лагерь был готов. Между палатками остался проход, упиравшийся в скалы. У скал оборудовали место для допросов: циновка получше для старшего дознавателя, циновка похуже для слуги, ведущего протокол. Каонай господина Сэки уже установил перед собой доску для письма и теперь размещал на ней «сокровища кабинета»: подставку с кистями, чашечку с водой, тушечницу, стопку листов бумаги.

Не в палатки же ссыльных приглашать?

Моё рабочее место обнаружилось за господской палаткой, у начала склона. Расторопный Широно тоже был готов записывать. Неподалёку переминалась с ноги на ногу пара здешних каонай, которых я приметил раньше.

Я устроился поудобнее: сидеть предстояло долго.

— Ты! Подойди.

Живой скелет с обмотанной тряпками головой приблизился. Перестук гальки под его ногами неприятно напоминал стук костей. Куда тебе головы рубить, доходяга! Самому бы до вечера не помереть. Или ты хочешь, чтобы приезжий дознаватель так думал?

— Твоё имя в прошлой жизни?

— Изао, господин.

Голос — шелест ветра в сухом тростнике.

— Кем ты был раньше? До того, как потерял лицо?

— Плотником, господин.

— За что осуждён?

— За кражи, господин. Много краж.

У начальника поста береговой стражи хранились копии приговоров всех ссыльных, кто пребывал на острове, а также выписки из дел. Мы забрали их, включая бумаги на осуждённых каонай. Свиток Изао был сейчас развёрнут передо мной.

Пока всё сходилось.

Многие задаются вопросом: к чему ссылать безликих на остров Девяти Смертей? Их можно казнить, как в былые времена, не опасаясь фуккацу! Да, это так. Иногда их действительно казнят — в виде особой милости. Но это случается редко. Милость для каонай? Это что же получается: преступникам, имеющим лицо, — медленная смерть от голода и лишений, а безликий раз, и отмучился?! Нет уж! Пусть настрадаются, прежде чем отправиться в ад!

— Сними с головы тряпки.

— Господин?

— Снимай!

— Да, господин. Слушаюсь.

Серая губчатая масса. Плоть дохлого осьминога. Прорезь рта. Две чёрные дырки — ноздри. Тусклый блеск глаз на дне тёмных провалов. Лысый костистый череп.

— До ссылки ты был знаком с Ямаситой Тибой? Ты мог знать его под кличкой Ловкач.

У каонай нет лица. На то, что его заменяет, никто не желает смотреть. А я смотрел: и сейчас, и раньше. Приказывал Мигеру снять маску карпа и приучал себя глядеть без содрогания на лицевую плоть. Со временем, задавая вопросы, начинаешь различать изменения: подёргивания, появление и исчезновение морщин, движения складок и глазных яблок.

Выражения лица без лица.

Мерзость, да. Но я полагал, что это может пригодиться. Если я научусь определять по лицевой плоти, врёт безликий или говорит правду, то с обычным человеком это будет проще простого. Так после упражнений с тяжеленной колодой нести пару вёдер воды — отдых. Никогда не думал, что наши с Мигеру беседы пригодятся мне самым непосредственным образом — при допросе другого каонай.

Не Мигеру, напомнил себе я. Это не Мигеру. Передо мной преступник. Дважды преступник. Возможно, трижды, если это перерожденец-Ловкач. И мне повезёт, если бывший плотник схож с Мигеру в мимике лицевой плоти.

Книга, которую я научился читать.

— Нет, господин.

Правда. Что-то ещё? Нет, не разобрать.

— А здесь, на острове? Ты имел с ним дело?

— Нет, господин. До безликих никому нет дела.

Снова правда. Было бы слишком большой удачей на первом же допросе изобличить перерожденца! Я заглянул в приговор.

— Что ты воровал?

— Еду, господин.

— Только еду?

— Один раз я украл нож.

— Зачем? Хотел продать?

— Нет, господин. Он был мне нужен. Рыбу резать, обувь чинить…

— Рыбу ты тоже воровал?

— Да, господин.

— Обувь?

— Нет, господин. Чинил свою.

— Как звали твою младшую сестру?

Удивление. Растерянность.

— Простите, господин! Но я был младшим в семье. У меня никогда не было младшей сестры. А мою старшую сестру звали Хоши.

Всё верно. Без сомнения, передо мной бывший плотник Изао.

— Ловкач Тиба водил знакомство с кем-нибудь на острове?

— Простите, господин. Я не знаю.

Правда.

— Можешь идти.

Он поклонился, едва не переломившись пополам, и заковылял прочь, на ходу обматывая голову заскорузлыми тряпками.

— Следующий!

Этот каонай выглядел покрепче первого. Коренастый, приземистый, он исхудал в меньшей степени, чем Изао.

— Твоё имя в прошлой жизни?

— Кэйташи, господин.

— Кем был до того, как потерял лицо?

— Рыбаком, господин.

— За что осуждён?

— Контрабанда, господин.

Надо же: каонай-контрабандист! Ты не врёшь, безликий Кэйташи: в твоём свитке значится то же самое. Кто согласился иметь с тобой дело?! Контрабандисты в одиночку не работают. Впрочем, если твой подельник не брезглив, то каонай-рыбак, умеющий управляться с лодкой, — отличный перевозчик. Кто на такого подумает? Кто вообще обратит на тебя внимание, Кэйташи?

— Что возил?

— Ткани, господин.

Да, всё верно.

— Сними тряпки с головы.

— Вам интересно, господин?

Горькая насмешка в голосе. Мне не почудилось?!

— Не твоё дело! Снимай!

— Да, господин.

Мерзкая губчатая масса. Та же, да не та. Похоже, я скоро научусь различать каонай по их лицевой плоти.

— Ты был знаком с Ямаситой Тибой, известным как Ловкач? До того, как попал сюда?

— Нет, господин.

Правда? Кажется, да.

— А здесь, на острове? Ты разговаривал с ним?

— Он со мной заговорил, господин.

— Он с тобой?

— Да, господин. Один раз.

— О чём он с тобой говорил?

— Посмеялся надо мной. Сказал, что я дважды неудачник: мало того, что лицо потерял, так ещё в бочку с кипятком залез. Это он про остров Девяти Смертей, господин. Ещё ногой меня пнул: «Вот тебе на удачу!» И засмеялся.

— А ты?

— Я поклонился, чтобы он сильнее не ударил. И ушёл.

— Это всё? Больше вы не разговаривали?

— Это всё, господин.

Верю. Правда. Выходит, в этом теле тоже нет Ловкача?

— Кто тебя судил и выносил приговор?

Я не спрашивал, как они потеряли лицо. Если Тиба укрылся в теле каонай, он наверняка предполагал, что его спросят об этом — и выяснил ответ заранее. Перерожденца следовало ловить на другом. Ловкач не мог предусмотреть всё.

— Судья Накагава, господин.

— На суде опрашивали свидетелей?

— Да, господин. Двоих.

— Как их звали?

— Простите, господин. Я не запомнил. Один был стражник. Второй, кажется, торговец. Да, точно, торговец тканями.

Правда.

— В ссылке Тиба с кем-нибудь сошёлся? Завёл знакомства?

— Не знаю, господин.

— Встретил старых друзей? Подельников?

— Не знаю, господин.

Солнце в небе перевалило за полдень, когда Сэки Осаму объявил перерыв. Я встал, разминая затёкшие ноги, увидел, как старший дознаватель выходит из-за палатки. По хмурому взгляду господина Сэки нетрудно было догадаться, что допросы ничего не дали. Уверен, по моему виду начальство поняло то же самое.

Инспектор Куросава тоже счёл нужным прервать свои изыскания.

Ходом наших дознаний инспектор не интересовался. У него была своя цель: поиски меча, которым Тибе отрубили голову. Меч Куросава искал, не отходя от лагеря дальше чем на тридцать шагов, где было обустроено отхожее место. Всё остальное время он проводил возле палатки, сидя на плоском камне, застеленном двумя одеялами. Сюда слуга инспектора приводил ссыльных — то одного, то другого, выбирая их как бы случайно. Но я не сомневался, что и слуге, и хозяину отлично известна вся подноготная каждого.

Не знаю, о чём инспектор говорил с этими людьми. Мне не хотелось, чтобы Куросава счёл, будто я подслушиваю. После этих допросов часть ссыльных уходила без помех, случалось, что и со скромными наградами. Кое-кого слуга уводил за скалы, подальше от чужих глаз. Глаз, но не ушей — в самом скором времени все начинали слышать вопли, какие издаёт человек, испытывая сильную боль. Потом слуга возвращался в одиночестве и отрицательно качал головой, поймав взгляд инспектора.

Я не сомневался, что ссыльный сейчас уползает прочь, издавая мучительные стоны. На жизнь бедняги слуга, разумеется, не покушался. Но ответы, каких он добивался от своих подопечных, дорого стоили островитянам.

Вот она, главная цель нашего пребывания на острове: поиски меча. Само фуккацу мало заботило инспектора и правительственный надзор в его лице. Как стальной клинок мог попасть на остров?! Через сообщника на Госю?! Кто этот негодяй: стражник? Контрабандист? Шайка, в которую ранее входил кто-то из ссыльных?! Если на остров Девяти Смертей попало оружие — что попадёт сюда в следующий раз? Связка дубинок? Плот? Лодка? Что, если в один малопрекрасный день возле заставы берегового поста высадится шайка вооружённых ссыльных?! Искалечат и свяжут стражу, разживутся одеждой и едой, исчезнут в горах и лесах — лови их потом…

Кто за это ответит? Кто понесёт суровое наказание?!

Найти перерожденца, в чьём теле обосновался дух убитого Ловкача, — не цель, а средство. Шанс добраться до злополучного меча, выяснить способ его появления на острове. Тиба должен знать всё, что нужно инспектору.

Если бы голову Ловкача не отрубили, а, к примеру, размозжили камнем — никто б и не почесался. Списали бы на несчастный случай и закрыли дело. Фуккацу? Перерожденец всё равно останется на острове. Вряд ли он проживёт дольше, чем прожил бы Ловкач в своём прежнем теле. Даже если случилось чудо, и Тиба, обманом или уговорами убедив кого-то отрубить ему голову, не утратил лицо, избежав постыдной участи каонай — надзору до того дела нет. С чудесами пусть разбирается служба Карпа-и-Дракона.

Найдут перерожденца — замечательно. Так, глядишь, и до меча доберёмся, и до сообщников…

— Твоё имя?

— Дэйки, господин.

— Кем был до приговора?

В тридцать два года он выглядит стариком. Из них Дэйки пробыл на острове около трёх лет. Грязно-седые, словно притрушенные пеплом волосы. На лице — да, у Дэйки есть лицо! — глубокие прорези морщин. Кажется, что с лицом поработал резчик-неумеха. Руки — сухая осока. Одежда — лохмотья. В такие городской нищий постесняется обрядиться.

Голос шершавый, надтреснутый.

— Грузчиком в порту.

Сейчас он вряд ли поднимет что-то тяжелее плошки с бобовой кашей. Но о плошке с кашей он может только мечтать.

— За что осуждён?

— Воровство, грабёж. Домогательства к жене смотрителя склада.

Пустой взгляд.

— А на самом деле?

Моргает. Во взгляде мелькает живая искорка.

— Разве это важно, господин?

— Я хочу знать.

— Воровство — правда. Остальное — нет.

В воровстве Дэйки уличили честь по чести: свидетели, признание, перечень украденного. Грабёж выглядел бледно. Уверен, смотритель склада приревновал его к своей жёнушке. Одно воровство, даже вкупе с домогательствами, на убийственную ссылку не тянуло. Смотритель хотел, чтобы наверняка, вот и договорился с кем надо.

Признание — император доказательств. Под пытками сознáешься в чём угодно. На Ловкача, должно быть, тоже грабёж навесили. Удачливый вор не станет грабить в открытую.

Совпадение? Нечто большее?

К сожалению, обычная практика.

Грузчик, значит. В порту. Я вспомнил свою поездку через порт к «Доброму Эбису».

— Если едет конный самурай, грузчик с мешком на плечах уступит ему дорогу? Вот ты бы уступил?

Дэйки усмехается краешком губ.

— Нет, господин. На улице уступил бы. В порту — нет.

— Почему?

— Пусть сам объезжает. Я при деле.

Да, передо мной грузчик и никто другой.

— Ты знал раньше Тибу Ловкача?

— Который голову потерял? Нет, господин. Никогда прежде его не видел.

— А здесь, на острове? Познакомились?

— Нет, господин. Пяти слов друг другу не сказали.

— А другие? С кем он водил знакомство?

— Не знаю, господин. Вроде, ни с кем.

— На этом всё. Свободен. Держи…

Вручаю ему жалкий мешочек проса. Дэйки пятится мелкими шажками, прижимает подарок к груди. Кланяется, кланяется. На щеке блестит слеза. Не могу смотреть, не хочу. Отворачиваюсь.

— Следующий!

Вечером, после ужина, слуга инспектора передал нам с господином Сэки две подробные карты острова Девяти Смертей — копии, разумеется, оригинал остался у него. Инспектор при этом не присутствовал, делая вид, что он здесь ни при чём. Но никто не сомневался, что столь ценный подарок делается по приказу Куросавы. На картах были отмечены тропы, ведущие вглубь острова — известные и безопасные, а также тайные, где стоит поберечься, — к крестикам, сделанным красной тушью. Крестиками, объяснил слуга, обозначены труднодоступные пещеры. Там обитают ссыльные, кто по разным причинам сидит в своих укрытиях, считай, безвылазно, выбираясь разве что по ночам.

Чем питаются? Ну, это сложный вопрос.

— Допросить надо всех, — бросил Сэки Осаму, не снисходя до того, чтобы поблагодарить слугу. — Где бы ни прятались. Мы не знаем, по какой причине скрывается тот или иной человек. Возможно, кто-то из них теперь Ямасита Тиба.

Я же отметил, что карты слуга вёз с собой в поклаже — не в дороге же он их рисовал? Значит, подготовился заранее, и наши потребности учёл. Надо поглядывать по сторонам, чтобы этот предусмотрительный человек, сама серость и бледность, не слишком часто оказывался у меня за спиной.

— Аризу из семьи Уэта, господин.

Она пытается следить за собой. Обветренное, загрубевшее лицо сохраняет остатки былой миловидности. Волосы уложены в подобие причёски. Три самодельных деревянных шпильки. Одежда ветхая, но чистая; прорехи зашиты.

Отвечает вежливо. Кланяется. Но стоит, гордо выпрямив спину, и смотрит с вызовом. У неё есть характер.

— За что осудили?

— За подделку документов, господин.

— Каких?

— Платёжные обязательства. Разрешения на строительство.

Она была замужем за чиновником строительной управы.

— Ты подделала подпись мужа?

— Нет, другого чиновника. Муж забыл на столе разрешение с его подписью. Я её срисовала. Не хотела, чтобы подозрение пало на моего мужа.

Поразительно! Она до сих пор гордится собой! И ведь богато жили, в средствах не нуждались…

— А печать?

— Там был оттиск. Я сумела его перенести. Потом копировала.

— Но зачем?!

— Мне было скучно.

Она пожимает плечами с отменным равнодушием. Презрительно улыбается. Презрение адресовано не мне, а той жизни, какой Аризу жила в семье Уэта. Если в теле женщины обретается Ловкач, то он не вор, а лучший актёр столичного театра!

— Ты знала Ямаситу Тибу по прозвищу Ловкач? До того, как попала сюда?

— К сожалению, нет.

— Почему к сожалению?

— Уверена, он знал толк в любовных играх.

— Ты свела с ним знакомство в ссылке?

— Этот мерзавец не пожелал со мной знаться!

Гнев, ярость.

— Через месяц он бы ко мне на коленях приполз! И я бы прогнала его с позором! Жаль, не судьба…

Сопровождать нас отправили тех стражников, что приезжали с докладом в Акаяму — они вернулись на пост за день до нас. К ним начальник заставы добавил четвёртого, который посетил остров на следующее утро после обезглавливания Тибы.

Утром второго дня господин Сэки разбил их на пары и снабдил картами с пещерами-крестиками. Стражникам было велено доставить обитателей пещер в лагерь для допроса.

— Оокубо Шоджи.

— За что осуждён?

— За разбой.

— Где ты служил до того, как стать разбойником?

— Я был ронином.

— К дознавателю следует обращаться «господин».

— Да, господин.

— Прежде чем стать ронином, ты где-то служил?

— Да, господин…

Второй день. Третий.

Четвёртый.

Это могло продолжаться месяц. Год. Целую вечность. Шанс изобличить перерожденца оставался, но мы искали иголку на дне реки[38]. Хуже того, мы искали иголку в куче других иголок.

В свободное от допросов время — его оставалось с кошачий нос! — я трижды перечитал записи, добытые архивариусом Фудо. Мало, безнадёжно мало. Если мы хотим выяснить, что произошло на самом деле, нам нужно знать о преступнике больше.

Ключ к разгадке — Ямасита Тиба, а не бесконечная череда ссыльных с потухшими взглядами. Протоколы, свидетельские показания. Опись украденного. Подробности известных преступлений Ловкача. Слова тех, кто знал его лично.

Разгадка не здесь, на острове. Разгадка в Акаяме, погребена в полицейских архивах, судебных свитках, в памяти людей, которым довелось заглянуть Ловкачу в глаза.

Мы ищем там, где велено. А надо искать там, где потеряли.

— Ваше имя?

— Торюмон Рэйден.

— Должность?

— Дознаватель службы Карпа-и-Дракона, господин.

— И вы считаете себя вправе давать советы старшему дознавателю? Чего-то требовать от него?!

— Нижайше молю о прощении!

Я бухнулся на колени. С маху ткнулся лбом в каменистую землю. Острые камешки рассекли кожу на лбу. Перестарался, как всегда.

— Неслыханная дерзость!

— Виноват, господин! Разве бы я осмелился?

— Осмелились на что? Договаривайте!

— Докучать вам советами! Требовать?! Я всего лишь…

— Всего лишь?

— Взял на себя неоправданную смелость изложить свои соображения. Я излишне самонадеян, господин! Я достоин самого сурового наказания!

— В этом вы несомненно правы.

— Прикажите, и я вспорю себе живот!

— И кто тогда будет вести допросы? Я? В гордом одиночестве? Решили увильнуть от службы?! Так и скажите! Желаю, мол, сбежать с этого проклятого острова в Акаяму! А вы, господин Сэки…

— Молю о снисхождении!

— А вы, господин Сэки, трудитесь здесь в поте лица! Не правда ли, дознаватель Рэйден?!

— Жду ваших приказов!

Сэки Осаму прошёлся по палатке из угла в угол. Разгуляться тут было негде: три шага туда, три обратно. Это вам не двор управы, и даже не кабинет начальства.

— Да уж прикажу, — буркнул он. — Ещё как прикажу, не сомневайтесь!

Гроза ещё рокотала под матерчатыми небесами, но раскаты грома стихали. Яростные молнии больше не лупили одна за другой. Начальство прекратило бродить. Начальство стояло, качаясь с пятки на носок. Я слышал хруст камешков, попираемых тяжкой пятой. Я чувствовал себя одним из этих камешков.

— Сядьте. Хватит лбом землю протирать!

Я сел прямо, потупив взор.

— Сколько времени вам понадобится?

— Три дня, Сэки-сан. Возможно, четыре. Это не считая дороги.

— Три дня? Да за три дня я разузнаю точное количество демонов, служащих князю Эмма! Их должности и служебные обязанности! Нет, вы слышали? Три дня!

Он отошёл к выходу из палатки. Глянул на меня через плечо:

— Два дня, не считая дороги. И если вернётесь с пустыми руками, останетесь на этом острове до конца жизни! Вам ясно?

Говорят, тюрьма в Эдо скорее похожа на просторную усадьбу. Говорят, она занимает целый квартал. Треть квартала отдана под здание управы, треть — под камеры для арестантов, треть — под места для пыток и экзекуций. Такой размах вполне объясним: в район Кодэматтё, где расположена столичная тюрьма, свозят преступников со всего востока Чистой Земли.

Обслуживает тюрьму целая армия: полсотни досинов и десятка три рядовых надзирателей. Начальник имеет высокий ранг хатамото, то есть знаменосца, личного вассала сёгуна, но без прав, присущих другим хатамото, — аудиенции у повелителя и ношения оружия в его присутствии. Ранг не всегда идёт рука об руку с богатством — жалованье начальнику полагается скромное: сто двадцать коку риса в год. Сверх того казна отпускает ему десять годовых пайков риса на членов семьи и прочих иждивенцев.

Может, и так. Не знаю, не был, не знаком.

Я и в нашу-то тюрьму иду впервые.

Подходя к воротам, за которыми начиналась «дыра в ад», и показывая стражникам грамоту со служебными печатями, я грустно размышлял о том, что жалованье, скромное для одного, для другого выглядит немыслимым богатством. Мои пятьдесят коку — даже с надбавкой за вредность службы! — против ста двадцати главного тюремщика Эдо? Даже говорить нечего!

Попросить у господина Сэки дополнительный паёк на иждивенцев? Вне сомнений, господин Сэки решит, что я спятил.

— Торюмон Рэйден?

Оторвав взгляд от грамоты, старшина караула уставился на меня:

— Дознаватель?

Судя по мрачно сдвинутым бровям, я не слишком соответствовал собственным имени и должности.

— Да, — в тон ему ответил я. — Служба Карпа-и-Дракона.

— Цель посещения?

— Встреча с начальником тюрьмы.

— Господин Симидзу предупреждён о вашем визите?

— Да.

Я не лгал. Здесь было неподходящее место для лжи. Гонец из нашей управы посетил Симидзу Масато, заправлявшего тюрьмой в Акаяме, доложил о моём желании встретиться — и вернулся с согласием самого любезного толка.

Широно я велел дожидаться у ворот. Вряд ли на территории тюрьмы мне понадобится составить протокол о фуккацу. Да и являться к тюремному руководству в сопровождении безликого, каким для всех выглядел Широно, не хотелось.

— Проходите, — кивнул старшина.

Он внезапно расплылся в ухмылке:

— Управа налево, арестанты прямо, пытки направо. Вы по какому вопросу?

Я оставил шутника без ответа.

Вскоре меня обогнал самый молодой из стражников — старшина на всякий случай послал парня вперёд, сообщить начальству о приходе подозрительного гостя.

Знакомство со здешней тюрьмой, пускай самое поверхностное, на ходу, ясно давало знать: Акаяма не ровня столице. Целый квартал? В лучшем случае половина. Просторная усадьба? Если усадьба, то простору маловато. Досинов, как я выяснил заранее, двадцать один человек, надзирателей — тринадцать. И начальник в ранге гокэнин — «человек дома», из вассалов сёгуна, но ниже, чем хатамото.

Когда я вошёл в чистый, ровный, посыпанный свежим песком двор управы, господин Симидзу сидел на складном походном табурете, уперев в бедро рукоять веера из белой бумаги. Он был бы похож на полководца, составляющего план битвы, когда б не кисть, тушь и бумага на столе перед ним. Телосложение начальника также говорило не о битвах, а о пирах и попойках. Какое бы жалованье он ни получал, живот у господина Симидзу был на все триста коку в год.

— Как хорошо, что вы пришли! — внезапно вскричал он, испугав меня. — Я слыхал, вы тонкий знаток поэзии!

Враньё, чуть не брякнул я. Но ограничился нейтральным:

— Вы мне льстите, господин Симидзу.

Интересно, какая сволочь возвела на меня поклёп? Или начальник от скуки подшучивает надо мной, как это делал старшина караула?

— Масато! Меня зовут Масато.

Я поклонился: сам не знаю зачем.

— Обращайтесь ко мне по имени, без церемоний, Рэйден-сан. Договорились? Если не возражаете, я отплачу вам тем же.

Возражать я не посмел. Лишь отметил, что беседа сворачивает в непривычное русло. Неожиданности? Они пугают нас, приводят в оторопь. Сказать по правде, я бы предпочёл официальность встречи и сухость взаимоотношений.

— Вот, послушайте, — господин Симидзу взял лист бумаги, поднёс близко к глазам. Похоже, у него было слабое зрение. — Каково будет ваше мнение? Я жду откровенности.

И прочёл, взмахивая в такт веером:

— Прекрасно! — я судорожно вспоминал слова, какими святой Иссэн награждал понравившиеся ему стихи. — Эти строки изящны и глубокомысленны! Масато-сан, клянусь, мне ни за что не удалось бы создать нечто подобное!

Чистая правда: из меня поэт как из макаки дракон. Дважды правда: стихи господина Симидзу и впрямь пришлись мне по сердцу. Вот тут не знаю, похвала ли это. Кто бы ни назвал меня знатоком поэзии, в шутку или всерьёз, у Торюмона Рэйдена воистину дурной вкус.

— И кто из нас льстец, Рэйден-сан?

Господин Симидзу расхохотался. Когда он смеялся, всё тело его колыхалось, словно кусок мягкого «шёлкового тофу» во время землетрясения.

— Не скрою, мне приятна ваша похвала, — он поднял на меня взгляд: острый, цепкий, какого не ждёшь от близорукого толстяка. — Но что же я? Вы до сих пор стоите, в то время как я сижу! Эй, кто там! Табурет моему гостю!

В этот момент я понял, откуда взялась доброжелательность начальника тюрьмы. О да, он ответит на все мои вопросы. Сделает всё, о чём ни попрошу. Не станет скрывать правду — в разумных для чиновника пределах. И я тут совершенно ни при чём. Моя должность, моё мнение о поэзии — чепуха, лишь повод для демонстрации дружелюбия и открытости.

Пыль под ветром.

Суть расположения господина Симидзу крылась в другом: так меч прячется в ножнах. Ловкач Тиба, преступник, заслуживший пристальное внимание знатных особ, сидел в тюрьме, отданной под начало господина Симидзу. Отсюда, согласно приговору, он был отправлен на остров Девяти Смертей. Позднее, о чём господину Симидзу сразу стало известно, на остров отплыл старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона в сопровождении младшего сослуживца — того самого, что стоит сейчас перед господином Симидзу. Вместе с ними на остров отплыл инспектор надзора, человек опасный, с каким лучше не иметь дела. Можно не сомневаться, что отбытие столь значимых персон из Акаямы было вызвано наивесомейшими причинами, связанными с Ловкачом Тиба. Когда эти же персоны в последний раз посещали место убийственной ссылки, по Акаяме ходили слухи, поражающие воображение.

Всего лишь слухи? Сказки? Сплетни?!

Пусть так.

Но пренебречь ими — немыслимая глупость.

— Жизнь мимолётна, — повторил я хайку господина Симидзу и увидел, что мой собеседник вздрогнул. — Цветок ли, черепаха — не всё ли равно? Превосходно! Спасибо, Масато-сан, мне не нужен табурет. Поверьте, я с радостью бы обсудил с вами тонкости стихосложения! Но долг велит мне заняться более грубыми материями.

— Хотите осмотреть тюрьму? Переговорить с надзирателями? Насколько мне известно, во вверенной мне тюрьме не происходило случаев фуккацу. Но, может быть, я чего-то не знаю?

О, он был не просто догадлив. Он читал мои мысли.

— Вы, Масато-сан, угадали мои желания, — я поклонился. — Не соблаговолите ли выделить мне сопровождающего?

— Сопровождающего?

Он встал, вышел из-за стола. Двигался господин Симидзу легко и проворно, чего никак не ожидалось при его комплекции. На площадке додзё, с плетями в руках, он сумел бы ввести в заблуждение не одного противника.

— Уже выделил, Рэйден-сан. Надеюсь, вас устроит моя скромная компания?

— Кормим два раза в день: утром и за час до заката. Подъём перед рассветом. Общая помывка — раз в двадцать дней. В чан с горячей водой помещается до пяти человек. Стрижка — раз в год, летом. Заключённые стригут друг друга партиями по двадцать — тридцать человек. Презабавнейшее зрелище, Рэйден-сан! Куда там театру Кабуки! Я стараюсь не пропускать его…

В тюрьме не было окон. Запах стоял скверный, усиливаясь по мере нашего движения вдоль центрального коридора.

— В этих камерах, — господин Симидзу повёл рукой, указывая на пустовавшие камеры, расположенные ближе к входным дверям. Они были забраны толстым брусом от пола до потолка, с просветом таким, что туда не просунул бы голову и десятилетний ребёнок, — мы содержим заключённых в ранге хатамото с годовым доходом не выше пятисот коку риса. Также здесь сидят настоятели храмов и главы монашеских общин.

Камеры для знати пустовали. Внутри царила относительная чистота, пол устилали соломенные циновки — не хуже тех, что лежали у нас дома.

— Что это за бочки? — спросил я. — С водой?

Действительно, в камерах стояли бочки из еловых досок.

— Тузлук[39], — объяснил господин Симидзу. — Тузлук для засолки овощей или рыбы. Заключённые протирают им пол и стены во избежание заразы. Случается, они лечат тузлуком свои язвы.

Бочки меня не интересовали. Но я должен был поддерживать разговор.

— В этих камерах, — мы прошли дальше, — содержатся чиновники средних и низших рангов, монахи и самураи. Сами видите, циновки здесь попроще. Такие кладут в кухнях и подсобных помещениях. Женская камера во втором отделении выглядит точно так же. Женщины вровень с чиновничеством! Смешно, не правда ли?

Я вежливо улыбнулся.

— Здесь дожидаются приговора горожане и бродяги. Здесь — крестьяне, приехавшие в Акаяму на заработки и подозреваемые в преступлении…

Те камеры, что предназначались для бродяг и крестьян, выглядели, мягко говоря, не лучшим образом. Циновки в них отсутствовали, хотя господин Симидзу заметил, что ремесленникам и торговцам полагается одна циновка на восемнадцать человек. Бочка подтекала, соляной раствор впитывался в земляной пол. У дверей располагался тесный чуланчик с отверстием в полу — для естественных надобностей.

Все камеры, и ближние, и дальние, пустовали.

— Где же люди? — спросил я. — Масато-сан, в Акаяме что, закончились преступники?

Он расхохотался:

— Рэйден-сан, это зрелище не из приятных. Узнав о вашем намерении посетить тюрьму, я велел перевести всех заключённых во второе и третье отделение. После вашего ухода их вернут по местам. В принципе, я должен содержать арестантов разных категорий в разных отделениях. Но мы — не Эдо, у нас банально не хватает места. Поэтому я обустроил в каждом из трёх отделений камеры разного типа. Вынужденная мера, понимаете?

Я кивнул.

— Я, конечно, готов показать вам камеры, переполненные всякими мерзавцами, — господин Симидзу взмахнул веером, отгоняя вонь. — Здесь ещё ничего, представляете! Там же дышать можно разве что через тряпку. Итак, вы настаиваете?

— Нет, увольте. Всё, что я хочу знать, это в какой камере содержали Ловкача Тибу. В той, что для монахов и самураев? Или он сидел вместе с горожанами? Вряд ли вы бросили его к крестьянам…

Господин Симидзу повернул обратно. Я последовал за ним.

— Сперва, — заметил мой сопровождающий, — я действительно намеревался посадить Ямаситу Тибу, прозванного Ловкачом, в камеру для самураев. Происхождение вора давало мне такую возможность. Но повышенное внимание к этому человеку со стороны властей… Вы понимаете меня? В камерах случается разное, вплоть до убийств и фуккацу. Вашей службе это отлично известно. А даже если не убийство? Изувечь Тиба кого-то до приговора, изувечь кто-то Тибу — виноватым в итоге оказался бы я.

Начальник тюрьмы невесело хохотнул:

— В ином случае никто бы и не заинтересовался. В крайнем случае, объявили бы взыскание надзирателю. Но Тиба… Я решил не рисковать. Мы содержали его в подвале, Рэйден-сан. У нас нет камер-одиночек. Подвал для этого — наилучший вариант. Там нет ничего, за чем бы понадобилось заходить, а дверь исключительно крепкая.

Один, отметил я. Без сношений с иными заключёнными. Мои догадки, какими бы безумными они ни казались даже мне самому, находили косвенное подтверждение. Впрочем, время для окончательных решений ещё не настало.

— Я могу взглянуть на подвал?

— Да, конечно.

У входа обнаружилась неприметная дверь. Мы спустились по каменной лестнице, остановились у двери: прочной, как и заверил господин Симидзу.

— Вот, — он отодвинул засов, распахнул дверь. — Надзиратель заходил сюда с дубинкой наготове. В одной руке пища для арестанта, в другой дубинка. Из докладов я понял, что Тиба вёл себя смирно. Никаких происшествий, попыток сбежать. Разве что подкуп…

— С целью побега?

— Что вы! При поступлении в тюрьму заключённых обыскивают. Ножи, огнива, изделия из металла, бумага, шёлковая одежда, деньги — всё забирается на хранение. Но деньги нужны везде! Кое-кто проносит с собой монеты — я не хочу говорить вам, каким образом, это слишком вульгарно! Надзиратели поставляют в камеры табак, саке, еду, иную мелочь. Цена любого предмета — один мон, сдачи не дают. Иначе, дорогой мой Рэйден-сан, трудно дожить до приговора или отбыть срок, скажем, в пять лет.

— Пять лет?!

— Столько дают за критику правительства.

— Это законно? Я про торговлю.

— Да, — спокойно ответил господин Симидзу. — Тот же закон, который велит нам изымать деньги на хранение, позволяет арестантам приобретать всякие пустяки на сумму не более двухсот мон. Вы удивлены? О, наши законы достойны, чтобы их воспели в стихах! Но оставим опасные темы. Если Тиба пронёс какие-то деньги, он мог передать их надзирателю в обмен на маленькие радости. Это всё, что я имел в виду.

— Я могу поговорить с тюремщиком, надзиравшим за Тибой?

— Да, конечно.

— Представьтесь.

— Кодзи, господин. Надзиратель Кодзи.

— Вы следили за содержавшимся в подвале Ямаситой Тибой?

— За Ловкачом-то?

— Да.

— Я, господин. В чём я провинился?

— Отвечайте на мои вопросы. Как вёл себя Тиба в заключении?

— Смирно вёл, не хуже прочих. Сидел, не дышал.

— В смысле?!

— Тихо сидел, значит. Без происшествий.

— Он покупал у вас еду? Саке? Табак?

— Так ведь разрешено, господин. Платят мало, как без торговлишки жить…

— Отвечайте: да или нет?

— Покупал, господин. Было дело.

— Вы когда-нибудь заходили в подвал ночью? Виделись с Тибой?

— Что вы! Ни разу!

— Это правда?

— Да что мне там ночью делать? Он спит, я сплю… Если не на дежурстве, понятное дело. Тогда он спит, а я ни-ни! Сижу снаружи, в будке…

— Значит, вы виделись только днём?

— Да, господин. И никак иначе.

— Вы свободны.

— Господин начальник, я могу идти?

— Иди, — махнул веером начальник тюрьмы.

Господин Симидзу присутствовал при моей беседе с надзирателем. Я не возражал. Полагаю, потребуй я разговора с Кодзи без свидетелей, и господин Симидзу нашёл бы причины оставить моё требование без удовлетворения. Интересно, кого надзиратель боится больше: меня или своего начальника?

Должно быть, начальника.

Страх в глазах Кодзи меня не удивил. Но меня мучило подозрение, что надзиратель о чём-то умалчивает. Уверен, при господине Симидзу я не добьюсь от него признания. К тому же во взгляде тюремщика плескалось много больше страха, чем этого следовало ожидать в сложившейся ситуации. Временами страх переплавлялся в ужас, и тогда Кодзи непроизвольно вздрагивал, облизывая пересохшие губы.

Что, если был кто-то третий, кого надзиратель боялся больше нас обоих?

— Грабитель? Разбойник?

— Случаев грабежа в деле Тибы не значится. С применением насилия, без применения — нет, и всё. Разбоя на дорогах и в горах — тоже. По всему выходит, что он простой вор.

— Но в обвинительном акте, — я взмахнул копией акта, подтверждая свои слова, — он числится как грабитель и разбойник!

Комацу Хизэши, единственный полицейский чин из моих знакомых, расхохотался с нескрываемым удовольствием. Это он снабдил меня копией акта.

— Такое обвинение, Рэйден-сан, понадобилось для того, чтобы вынести Тибе самый суровый приговор. Обычных воров редко карают ссылкой на остров Девяти Смертей, особенно самураев. Воруешь? У тебя всегда есть шанс выкрутиться. Повинишься, раскаешься, получишь пять дюжин палок… Хотя нет, самураи и священники от битья и порки освобождены. Только по личному письменному согласию, во избежание урезания носа и ушей. Все соглашаются, представляешь? Хотят остаться с носом…

Хизэши вновь разразился хохотом:

— И Тиба бы согласился. А что? Отлежишься на животе — и бегом на каторжные работы в рудники! Ну, или в ссылку — обычную, куда-нибудь на север…

На Эдзоти, подумал я. В деревню Макацу.

— Это же не грабёж на дороге с нанесением тяжких увечий! — продолжал Хизэши, набивая рот лапшой. Оставалось загадкой, как ему удаётся есть и говорить одновременно. — Не подделка государственной печати! Но если ты, дерзкий негодяй, явившись в Акаяму, обокрал княжеский замок, а в придачу дюжину усадеб высшей знати…

Снаружи хлестал дождь. Плясал по лужам, сбивал листья с деревьев. Случайные прохожие, застигнутые ливнем, брели в тучах брызг, втянув головы в плечи. Одежда бедняг промокла до нитки, с краёв соломенных шляп текло ручьями. Под навесом ржала лошадь, на которой приехал Хизэши. Там же, под навесом, на лавке сидел Широно, уплетая за обе щеки гречневую лапшу с каракатицей, присланную мной.

Сырость, похоже, совсем не угнетала его.

Но под крышу лапшичной сырости не было дороги. Здесь царили тепло и уют. Обсев каждый столик, словно гроздья пчелиных роёв, посетители блаженно жмурились от счастья. Из кухни в главный зал вырывались облака пара. Пар вкусно пах кипящим бульоном, соевым соусом, жареной рыбой, сливовым маринадом и тысячей приправ и начинок, какими славилось заведение.

— Тогда ты уже не просто вор! — подвёл Хизэши итог преступлениям Ловкача. — Ты грабитель, разбойник, развратник! Ты посягнул на бабушку императора! Ты личный враг небес! Я слыхал, что сперва Тибе, как самураю, хотели велеть покончить с собой. Но заподозрили, что он мало дорожит самурайской честью…

Мой собеседник хихикнул:

— Он может взять и отказаться от сэппуку, отказаться самым бессовестным образом, что поставит власти в неудобное положение. Снова суд, разбирательство, принудительное лишение сословного статуса; новый суд, где Тиба выступает в качестве простолюдина… Кому охота ввязываться в такую возню?

Хизэши поднял чашку с саке. Так, будто он решил выпить за здоровье Ловкача.

— Нет, Рэйден-сан, лучше остров Девяти Смертей. Сразу, в первом же приговоре! И пусть гниёт себе, не обременяя никого дурной заботой!

Со дня нашего знакомства Комацу Хизэши мало изменился. Разве что слегка располнел, соответствуя карьерному росту. Сколько ему сейчас? Около тридцати. А так будто вчера расстались, сегодня встретились: лопоухий, круглолицый. Чашка в могучих ручищах кажется меньше, чем на самом деле. От старых привычек трудно отказаться: лоб и макушку Хизэши по-прежнему не бреет. Стянет волосы в узел на темени, да и выльет на голову плошку масла.

Любит, чтобы блестело!

Деньги блестят не хуже масла. Их Хизэши тоже любит.

— Вы принесли список, Хизэши-сан?

— Опись украденного Тибой? Да, я сделал копию, как вы просили.

— Передайте список мне.

— А что мне за это будет?

— Моя благодарность. Вы хотите что-то сверх того?

— Обижаете, Рэйден-сан. Этого более чем достаточно.

Морщинки у глаз. Складки у рта. Смешливый блеск глаз наводит на мысли о блеске стали. Нет, ты всё-таки изменился, Хизэши. А я? Свои изменения труднее заметить. Всё обречено на перемены, кроме меня — вот что думаешь о себе. Но потом видишь, как смотрит на тебя твой друг, с которым ты познакомился, будучи ещё мальчишкой, замечаешь своё отражение в его взгляде и понимаешь, что ошибся.

Мы оба улыбались, но в душе каждый оставался серьёзен.

После тёплого приёма, устроенного мне в тюрьме, я было вознамерился явиться за сведениями о Ловкаче Тибе прямиком к мати-бугё — чиновнику высокого ранга. Его ведомство отвечало за поддержание порядка в Акаяме, совмещая обязанности полиции и суда, а также противопожарной безопасности. К счастью, я быстро остыл, решив обойтись более доступной помощью — знакомством с Хизэши. Мати-бугё меня, вне сомнений, принял бы, и даже без проволóчек — грозная тень инспектора Куросавы маячила за моей спиной. Но сам чиновник разбираться в деле не стал бы, а спровадил гостя в архив, где я утонул бы в море свитков, или отправил в канцелярию, где меня в два счёта усыпили бы тоскливым бормотанием.

Я знаю, как это делается. Наши секретарь и архивариус тоже не любят чужаков. Меньше, чем чужаков, они любят только лишнюю работу.

С Хизэши всё было гораздо проще. Я объяснил ему, что мне требуется, он кивнул и назначил встречу в лапшичной вечером следующего дня. Нельзя ли раньше, спросил я. Господин Сэки отрежет от меня по кусочку за каждый час промедления. Нельзя, ответил он. Я и так быстр, словно молния.

Как я ни торопился, но был вынужден признать его правоту. Кто другой провозился бы дней пять, не меньше.

Вероятно, я мог бы заплатить Хизэши за услугу. Вероятно, он даже принял бы плату — спокойно, с улыбкой, как делал любые дела. Но это испортило бы наши дружеские отношения. И вовсе не потому, что Хизэши был бессребреником, о нет! При всей любви к блеску монет Хизэши не нуждался в моих деньгах. С Торюмона Рэйдена он брал плату иного рода. Хитрец прекрасно знал, что я рано или поздно расплачýсь — советом, подсказкой, протекцией. Наводкой на нужного человека, в конце концов. Даже если это произойдёт нескоро, даже если это не произойдёт вовсе — сам факт того, что я у него в долгу и готов к расчётам, был для Комацу Хизэши достаточной платой за услуги любого рода.

Не это ли называют житейской мудростью?

— Набор шпилек из серебра и черепахового панциря, — прочитал я, развернув список. — Шпильки исполнены в виде цветов хризантемы, сливы, орхидеи и бамбука. Хранились в мешочке из белого шёлка с вышитыми ирисами. Дата кражи, имя потерпевшего.

— Украдено из усадьбы Хасимото Цугавы, — Хизэши прихлёбывал саке мелкими глотками. — Вы, кажется, знакомы?

— Шпильки из золота с кораллами, — я оставил вопрос без ответа. — Изготовлены в форме шлема, украшенного гирляндами цветов. Хранились в мешочке из жёлтой шерстяной ткани с вышитым бамбуком. Дата кражи, имя потерпевшего.

— Дорогое украшение, — оценил Хизэши. — Кстати, вынесено снова у Цугавы.

Я вспомнил усадьбу господина Цугавы. Маленькая крепость, стража, привратник. Бирки на въезде и выезде. Тиба и впрямь Ловкач, если пробрался туда дважды! Нет, трижды, тут дальше указано. Даже под покровом ночной темноты это подвиг.

— Набор игральных карт в лаковом футляре. Узор по футляру присыпан золотым порошком. Шнуры украшены костяным нэцкэ, изображающим Фукурокудзю, божество долголетия и мудрых поступков…

Хизэши отставил пустую чашку:

— А это уже у князя! Любимый набор господина. Карты рисовал Исаку Курода, нэцкэ резал Итагава Кано. Князь высоко ценит их талант. Кто бы знал, как огорчился весь клан Сакамото, когда карты пропали!

Жестом я показал хозяину лапшичной, чтобы нёс ещё саке.

— Мешочек со шпильками, — задумчиво произнёс я, дожидаясь новой бутылочки. — Тиба проник в усадьбу и вынес один мешочек, судя по дате. Затем проник в усадьбу во второй раз и снова взял только мешочек, но уже с другими шпильками. У князя он взял дорогой набор карт. И опять удалился, не прихватив больше ничего.

Хизэши кивнул.

— Судя по списку, так везде: он берёт, скажем, изумрудное ожерелье и удаляется. Если он хочет что-то ещё украсть из той же самой усадьбы, он является заново, в другую ночь. Что это, беспечность? Наглость? Демонстрация ловкости? Неуловимости?

— Бравада, — согласился Хизэши. — О, вот и выпивка!

Он принялся разливать саке.

— Кстати, Рэйден-сан! — Хизэши подвинул полную чашку ко мне, взял вторую. — Чуть не забыл! Этого вы в списке не найдёте. Это сказал мне сослуживец, который занимался делом Тибы. Вор брал лишь то, что плохо лежит. Валялось на тумбочке, на алтаре, на столе. Было оставлено у спального ложа. Хранилось в шкафу на открытых полках. Если место хранения ценностей было заперто — вор не пытался его взломать или отпереть. Я уверен, Тиба боялся шума. Услышь кто, как он возится с замком, и Ловкача схватили бы гораздо раньше.

— Может, и так, — согласился я. — Вы не возражаете, если я заплачу за наш ужин?

Он не возражал. Это была единственная плата, которую Комацу Хизэши принимал от меня в виде денег. И то, наверное, потому что деньги я отдавал не ему, а дядюшке Ючи. И даже не отдавал, а просил записать за мной.

Я расплачивался с лапшичником позднее, уже без Хизэши.

— Кто там?

— Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона!

— Дознаватель?

— Не притворяйся, что не знаешь меня! Мы беседовали с тобой у господина Симидзу!

— Да, господин! Бегу, открываю…

За миг до этого я стучал кулаком в дверь жилища надзирателя Кодзи. Дом стоял на отшибе, забор отсутствовал. Ничто, кроме непролазной грязи, оставшейся после вчерашнего дождя, не мешало мне подняться на крыльцо, а затем на веранду. Стучал я громко, с уверенностью в своём праве, показывая, что явился по делу, не терпящему отлагательств. Впрочем, я старался бить не в саму дверь, боясь сломать хлипкую раму, а в стену рядом с ней. Стена содрогалась, призывая хозяина к немедленному ответу.

— Бегу, бегу…

Не знаю, где он там бегал. Разве что из угла в угол? Жил надзиратель бедно, дом его был, что называется, с табакерку. Я ещё вчера справился в тюремной канцелярии насчёт Кодзи: жены нет, детей нет. Есть старуха-мать: вроде бы глухая, но кто её знает?

Сообщая мне эти сведения, канцелярист дерзко ухмылялся. Вне сомнений, я был первым, кто интересовался семейным положением такого ничтожества, как Кодзи. Забавность ситуации настолько развеселила канцеляриста, что он сообщил мне адрес проживания Кодзи, не задумавшись над тем, откуда у посетителя возник столь подозрительный интерес.

Служба Карпа-и-Дракона занимается вопросами фуккацу. При чём здесь какой-то жалкий надзиратель? Он что, кого-то убил? Его кто-то убил? И не заявил о перерождении? Немыслимая глупость!

Даже если канцелярия опомнится и доложит начальнику тюрьмы о моём визите — пока суд да дело, я успею покинуть Акаяму. Опасаюсь ли я чего-то? Нет, встреча с Кодзи не выйдет за рамки закона и моих полномочий. Просто господин Симидзу мог задержать меня в городе, желая расспросить самолично, а я торопился на остров Девяти Смертей.

Вернусь, тогда пусть и зовёт в гости, стихи сочинять.

Раз в пятнадцать дней надзиратели получали выходной. Мне повезло: сегодня Кодзи остался дома. Говорить с ним в присутствии начальника тюрьмы значило терять время зря.

— Прошу прощения, господин!

— Почему так долго?

— Матушку укладывал. Обезножела она, лежит, всего боится. Вы как начали стучать, она и поползла. Куда, зачем? Пока успокоил, накрыл одеялом… Заснула, хвала небесам!

— Ты преданный сын, — я подтвердил свои слова кивком. — В дом не пойдём, нечего тревожить старую женщину. Поговорим здесь, на веранде.

— Чаю, господин?

— Не надо. Где спит твоя мать?

Он указал рукой. Я отошёл в дальний конец веранды. Глухая мать Кодзи или нет, так будет лучше. Тюремщик, беспрерывно кланяясь, последовал за мной.

— Итак, Ловкач Тиба, — сказал я, останавливаясь. — Ты видел его только днём?

— Да, господин Я уже говорил вам…

— Помолчи! И вёл себя Тиба смирно: не буянил, не угрожал…

Кодзи пустился в пространные рассуждения. Суть их сводилась к тому, что мне было уже известно: только днём, поведение примерное. Не слушая болтовню надзирателя, я вспоминал, как вчера Ран застала меня за занятием, которое лишь безумец не назвал бы странным. Я находился в кýре — прочном строении из дубовых досок, где хранились наши семейные ценности и реликвии. Когда Ран вошла…

Когда она вошла, я топтался на месте, держа в зубах меч в ножнах. Держал я, естественно, не сам меч, а украшение ножен — шёлковый шнур, завязанный хитрым узлом. Меч я сперва взял большой, но его концы при каждом движении цеплялись то за стены, то за другие предметы, производя много шума, — и я взял малый.

Так получалось гораздо удобнее.

Ран не удивилась. Скорее удивился я: моя жена держала в зубах мешочек со шпильками. Какое-то время мы смотрели друг на друга, затем, не сговариваясь, кивнули — и Ран оставила куру. Уходя, она не произнесла ни слова. Я тоже — во-первых, трудно говорить, держа что-то в зубах, а во-вторых, слов и не требовалось.

Стыдно признаться: ночью я рассказал ей всё, что думаю о деле Тибы. Дознаватель не должен делиться с женой подробностями службы. Узнай об этом господин Сэки… Страшно представить, что было бы! Наверное, я бы вспарывал себе живот не один, а три раза подряд. Но вот незадача: проговорился. Это как при поносе — полилось, не остановишь.

Ран слушала молча. Я даже думал, что говорю со спящей.

— …верьте мне, господин! Клянусь вам…

— Хватит!

Надзиратель испуганно замолчал.

— А теперь, — я наклонился к нему, стараясь не морщиться от зловонного дыхания Кодзи, — говори правду, если не хочешь быть наказанным. Правду, понял? Когда ты впервые увидел Тибу без головы?

Я ждал чего угодно, только не этого. Тюремщик упал на колени, глядя на меня снизу вверх. Слёзы текли по его сияющему, счастливому лицу.

— Славься, будда Амида! — выдохнул он.

Сперва я решил, что Кодзи обращается ко мне. Сумасшедший! На всякий случай я отступил от него подальше, насколько позволяла веранда. Где Широно? Ага, тоже решил подойти ближе к дому. Если что, надеюсь, грязь для него не помеха.

— Славься, будда Амида! Вы всё знаете, господин? Да?

Кодзи качнулся вперёд:

— Вы мне верите?!

— Ты ещё ничего не сказал, — буркнул я, приходя в себя. — Чему тут верить?

— Я молчал, господин! Я молчал как рыба! Кто бы мне поверил? Господин Симидзу? Да он бросил бы меня под палки за ложь и нерадивость! Предложи я ему убедиться лично, и он бросил бы меня под палки за дерзость! В тюрьме лучше помалкивать, даже если ты в ней служишь. И потом, он угрожал мне…

— Господин Симидзу?

— Ловкач! Ловкач Тиба!

— Давай по порядку, — велел я. — С самого начала.

Кодзи опоздал.

Он собирался заглянуть к Ловкачу во второй половине дня, ещё до заката. Вот жевательный табак, вот и бутылочка дешёвого саке. Матерчатый коробок с белым варёным рисом: три порции, как договаривались. Осталось передать товар заключённому и забрать у него причитающиеся надзирателю пять монов. Ловкач воистину ловок, если ему удалось пронести в тюрьму не один, не два — три серебряных моммэ! Кодзи принёс ему в подвал миску с водой, чтобы отмыть монеты, вышедшие наружу, дал совет в следующий раз заворачивать деньги в бумагу, а потом выплеснул грязную воду в угол — и разменял серебро на медь, выдав Ловкачу двадцать хики, каждая по десять монов, и ещё пять монов россыпью.

Заключённый сказал, что это грабёж. Три моммэ — это двести сорок монов. На что Кодзи справедливо заметил, что в тюрьме свой курс обмена, а если кого-то он не устраивает, то кто-то может засунуть своё серебро обратно и сидеть на деньгах без табака.

— Подлый сквалыга, — буркнул Ловкач.

Кодзи не стал спорить.

— Что тебе принести? — вместо этого спросил он.

Про рис можно было не спрашивать. Все хотят белого после здешнего коричневого, клейкого и недоваренного, сколько ни сдабривай его водорослями. Да и водоросли, если честно, попахивают. Когда заключённых балуют солёной редькой и похлёбкой из самых дешёвых ракушек, в тюрьме праздник.

Кодзи вернулся бы вовремя, но его отправили убирать место наказаний. Очередь Кодзи наступала послезавтра, да вот беда: старик Сато опять маялся поясницей и лежал пластом. Удивительно, почему господин Симидзу благоволит к Сато? Кто другой уже давно выгнал бы вечно хворого бездельника со службы. Может, они родственники? Дальние? Нет, вряд ли…

Размышления о том, чем бедняк Сато может вызвать добрые чувства у начальника тюрьмы, скрасили Кодзи уборку. Он скребком сгрёб в кучу песок, забрызганный кровью и успевший ссохнуться отвратительными комьями — обычное дело после порки и битья! Натаскал и насыпал свежего песка, отмыл столбы, к которым привязывали бичуемых, отмыл и дощатые лавки, на каких лежали те, кому по приговору достались палки. Да, палки! Весь этот бамбук Кодзи составил на краю площадки в пирамиду, связав верхние концы верёвкой, затем свернул забытые кнуты в кольца и развесил на крючках, как положено.

Он не торопился. Во-первых, Кодзи ждало ночное дежурство. Куда спешить, если всё равно будешь куковать до рассвета в наружной будке? Разумеется, дежурить легче, если тебе не приходится выполнять ещё и чужую работу. Но разве в этом мире есть справедливость? Во-вторых, про необходимость заглянуть в подвал, чтобы отдать Ловкачу заказ, Кодзи напрочь забыл.

А даже если бы и вспомнил?

«Господин начальник! Я, ваш покорный слуга, не выполнил данное мне поручение по уборке территории, поскольку должен был отнести табак, саке и рис опасному преступнику, сидящему в одиночке, и получить за эту услугу пять монов…»

Хотел бы Кодзи посмотреть на лицо господина Симидзу, когда надзиратель заявит ему такое!

Нет, не хотел бы. Очень даже не хотел.

Солнце уже село, когда Кодзи покинул место наказаний. Вечер радушно уступал место ночи, сумерки наливались спелой, сочной тьмой. Заглянув в будку, где ему предстояло дежурить, и прихватив с собой кое-что полезное, Кодзи зашёл в первое отделение, но по коридору идти не стал. Гремя ключами, открыл неприметную дверцу, расположенную у входа; нарочито топая, спустился по каменной лестнице.

Пусть Ловкач слышит, что о нём помнят.

Прежде чем отпереть дверь подвала, Кодзи перекинул котомку с заказом за спину и взял фонарь в левую руку. Заключённым света не полагалось, Ловкач сидел в темноте. Но отсчитывать деньги на ощупь, демонстрировать, что в бутылочке саке, а не вода, и риса ровно три порции, а не полторы — адова морока. Фонарь был кстати. Кстати был и короткий пожарный багор, любимец Кодзи.

Убийства в тюрьмах случаются редко, и всегда по недомыслию. Кто же не знает о фуккацу? Зато драк не оберёшься. Сунешься в камеру разнимать, тебе же и достанется. Глаз подобьют, синяков наставят, сломают руку или ногу. Потом виня́тся, поклоны бьют, а толку?! Бывает, что кто-то возжелает дать колотушек надзирателю — безумец, не иначе! Обсчитали его! Порцией обделили! А раз ты безумец, то и наказать тебя — святое дело и служебный долг.

Багор Кодзи выкупил у двоюродного брата, служащего пожарной охраны. Такое орудие звали «башмаком» — крепкая дубинка длиной в пару локтей имела на конце железный «башмак» в виде тупого клюва с увесистым обухом. Пожарным частенько доводилось разрушать здание вокруг места возгорания, чтобы огонь не распространялся дальше. Большим багром поди размахнись в тесноте жилищ, а «башмаком» — пожалуйста! Им разбивали стены, сносили препятствия, разрушали целые участки строений.

Кодзи стращал им заключённых. При желании «башмаком» можно было и убить, раскроив череп. Так на то и сноровка, чтобы награждать дураков безобидными ушибами и переломами! Желание убийства, которое, по слухам, туманит рассудок и лишает здравого смысла, Кодзи не посещало. Он человек благоразумный, да! Убьёшь по ошибке, а власти возьмут и оставят убитого в твоём теле служить дальше. Надзиратель Кодзи, «второй человек», при грамоте…

Обидно!

Если ты при этом пыхтишь в аду — два раза обидно.

— Эй, Ловкач!

Кодзи пнул ногой дверь подвала:

— Отойди к дальней стене!

— Бегу! — прозвучал ответ. — Лечу!

Показалось Кодзи, или Ловкач действительно издал хриплый смешок? Веселья в смехе было примерно столько же, сколько у родни покойника на похоронах. Ладно, пусть его. Смех, плач, а пять монов есть пять монов.

Кодзи отодвинул засов.

Войдя в подвал, надзиратель сделал шаг вперёд и поднял фонарь повыше. Он не ждал, что Ловкач кинется на него, пытаясь вырваться на свободу. Сбить Кодзи с ног — это ещё надо постараться, в особенности когда при тюремщике верный дружок-«башмак». Тычком полезной штуковины Кодзи валил наземь не таких доходяг, как Ловкач. Если глупцы норовили подняться, тычок сменялся ударом. Нет, он не ждал нападения, но и того, что увидел, Кодзи тоже не ждал.

Ловкач лежал на спине у дальней стены, как и было велено. Но разве кто-то приказывал Ловкачу добровольно лишиться головы?!

Дрожа всем телом, Кодзи глядел на обезглавленный труп. Кто же мне отвечал, думал он. Казалось, от решения этого вопроса зависит жизнь надзирателя. Кто произнёс: «Бегу!»? Кто откликнулся: «Лечу!»? Что за глупая шутка?! Мертвецы молчат, стены помалкивают. Пол безмолвен, потолок…

Голова Ловкача висела под потолком.

В слабом свете фонаря она походила на гигантского шмеля. Уши мелко-мелко трепетали, поддерживая голову в воздухе. Это было бы забавно, если бы у Кодзи остались силы для забав. «Башмак», выпав из ослабевших пальцев, глухо звякнул об пол.

— Нравлюсь? — ухмыльнулся Ловкач.

— М-м-м, — промычал Кодзи.

Он понятия не имел, что значит его собственное мычание. Бежать? Запереть засов снаружи? Доложить начальству? Кто ему поверит? Господин Симидзу ради глупых сказок не встанет с постели. В любом случае, сперва лучше убежать…

Ноги не слушались.

— Не вздумай, — предупредил Ловкач. Похоже, он читал мысли Кодзи. — Стой, где стоишь. Иначе будет плохо. Знаешь, кому будет плохо?

Кодзи кивнул.

— Вот, молодец. Сними котомку, положи рядом со мной.

Приблизиться к телу было трудней, чем свести небо с землёй. Как Кодзи справился? Не иначе, чудом.

— Возьми деньги. Они лежат рядом с левой рукой.

Беря монеты, Кодзи ждал, что труп вот-вот вцепится ему в горло. Нет, не вцепился. Даже не шевельнулся.

— Ты ведь будешь молчать? — спросил Ловкач из-под потолка. — Ты у нас умница? Допустим, тебе поверят. Допустим, меня проверят. И что мне сделают? Убивать меня нельзя, закон будды Амиды суров. Ну, что мне сделают?

— Сошлют, — пробормотал Кодзи.

Глотка пересохла, язык еле ворочался.

— Правильно, — зубы Ловкача подозрительно блеснули. — Так и так меня сошлют на остров Девяти Смертей. Оттуда не уплывёшь, верно.

Кодзи кивнул. Кивая, он боялся, что его голова сейчас тоже отвалится и взлетит к потолку: беседовать с Ловкачом на равных.

— Не уплывёшь, да. И не улетишь?

— Улетишь, — тупо повторил Кодзи.

— Я в тебе не ошибся. Ты у нас парень с соображением. Что помешает мне одной распрекрасной ночью улететь из ссылки? Вернуться в Акаяму, посетить твой жалкий дом? У тебя есть семья?

— Матушка, — выдохнул Кодзи.

— Живая? Это хорошо. Матушка живая, ты живой…

Кодзи пал на колени:

— Убивать нельзя! Закон Амиды суров…

Ловкач зашёлся визгливым смехом:

— Зачем же я стану вас убивать? Слыхал про урезание носа и ушей?

Кодзи кивнул.

— А про угрызание? К примеру, спишь ты сладким сном, а кто-то откусывает нос твоей престарелой матушке? Ухо тебе самому? Откусывает и улетает восвояси, с добычей в зубах. И ничто не помешает злопамятному ухогрызу вернуться завтра, да? Или через день, или в следующем месяце. Прямиком на твоё ночное дежурство, а? Надоест грызть, можно крови отхлебнуть. Прокушу жилу, ты даже не почувствуешь. Никто не чувствует, у меня волшебная слюна…

Губы Кодзи задрожали.

— Я буду молчать, — родились слова.

— Не слышу!

— Я буду молчать! Я никому не скажу!

— Клянись!

Многочисленные клятвы надзирателя Ловкач слушал, не перебивая. Просто летал, трепеща ушами, по кругу над коленопреклонённым тюремщиком, смотрел, как тот бьёт поклон за поклоном, и насвистывал песенку, которой Кодзи не знал.

Приятный такой мотив, бодрый.

Никогда не думал, что способен загнать лошадь.

Хорошо, не я — дождь. С того момента, как я выехал из Акаямы, стремясь как можно быстрее достигнуть острова Девяти Смертей — безумная идея, кому сказать, не поверят! — дождь лил, не переставая. Дороги размокли, превратившись в суровую, беспощадную, прожорливую грязь. Дождь лил и хлестал, грязь чавкала и чмокала.

Галоп? Бешеная скачка?!

Я выбивался из сил, пытаясь заставить несчастную лошадь идти рысью. Лошадь выбивалась из сил, пытаясь идти хотя бы шагом. Бодрым шагом, требовал я. Ага, разогналась, фыркала лошадь. Бока её ходили ходуном.

Мои, признаться, тоже.

От проклятой воды, беспрерывно льющейся с неба, не было спасения. Кое-как выручал плащ, сплетённый из осоки и полосок липовой коры. Его в последний момент набросила мне на плечи Ран. Сам я так торопился доставить господину Сэки и инспектору Куросаве ошеломляющую новость, что мог бы уехать голым. Надзиратель Кодзи, небось, до сих пор с дрожью вспоминает дознавателя, одержимого злыми духами. Едва дослушав рассказ тюремщика, этот самый дознаватель унёсся быстрее вихря, забыв уведомить Кодзи, какого наказания ему теперь ждать.

У Широно была своя собственная накидка из рисовой соломы.

Слуга без устали шагал рядом с лошадью, а то и рядом со мной, когда я вёл лошадь в поводу, давая животному жалкую порцию отдыха. Помогал мне тащить лошадь под уздцы, когда та противилась, желая одного: лечь и сдохнуть. Сказать по правде, я разделял её желание. Но самурай послушен велениям долга, а не низменным страстям!

Широно шёл, не отставая, не жалуясь, не требуя даже крупицы снисхождения. И я понимал: нет, не тэнгу. Человек, да. Точно так же, под снегом и дождём, странствовал молодой ронин в поисках мастерства: день за днём, год за годом. Так он ушёл в кедровый лес, чтобы вернуться краснолицым и длинноносым. Так он идёт с тех пор к цели, которой жаждет.

— Господин! Я вижу заставу берегового поста.

Сперва я не поверил. Потом чуть не разрыдался.

Стражник, осуждающе цокая языком, забрал у меня лошадь. Глядя им вслед, я надеялся, что лошадь выживет. Почему-то это казалось важным. Я даже загадал: если выживет, значит… И прервал сам себя: нельзя! Ставить успех дознания, которое вовсе не закончилось с раскрытием тайны Ловкача, в зависимость от казённого четвероногого имущества?

Позор, Рэйден-сан!

Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость!

Требовать, чтобы мне дали лодку и гребцов, способных без промедления доставить меня на остров, не пришлось. Со мной не было господина Сэки и инспектора Куросавы, один вид которых заставлял всех не ходить, а бегать, не стоять столбом, а кланяться без продыху. Но, кажется, мой собственный вид сейчас мало уступал начальственному.

Лодка соткалась из тумана. Гребцы выпрыгнули из-под земли.

Начальник поста бил поклон за поклоном.

Дождь, и тот прекратился, едва мы отплыли. Тучи взяли небо в плотную осаду, словно войска — вражескую крепость. Если не брать во внимание, что в далёком храме ударили в гонг восемь раз, объявляя об окончании Часа Лошади (опять эта лошадь!) и начале Часа Овцы[40], можно было поверить, что вокруг царят вечерние сумерки.

— Быстрее! — кричал я, сгорая от нетерпения. — Поторапливайтесь!

Вода плескала через борт.

— Сэки-сан! Хисаси-сан!

Я ворвался в палатку, забыв о приличиях.

На моё счастье, оба чиновника были здесь. Я опасался, что господин Сэки проводит очередное дознание. Большинство ссыльных являлись к палатке, но имелись и такие, кто пластом лежал в пещерах, не имея сил подняться. Их тоже следовало допросить, выяснить, не является ли слабость притворством, и составить протокол. Походы к лежачим требовали от господина Сэки и его слуги немалой ловкости и великих трудов. Уйдёт в скалы, думал я, ищи его по всему острову! Отыскав же, убеждай прервать начатое и возвратиться в палатку…

Зачем?

Затем что некий Торюмон Рэйден выяснил важные обстоятельства? Но прямо тут говорить не хочет, а хочет непременно в присутствии инспектора Куросавы, чтобы дважды не повторять, чем вышеуказанный Рэйден несомненно умаляет достоинство своего прямого начальства…

Не знаю, справился бы я с такой задачей.

— Громовой зверь Рэйдзю, — без тени улыбки произнёс инспектор, разглядывая меня. — Верный спутник бога-громовика Рэйдена. Шерсть дыбом, крик подобен раскату грома. Не правда ли, Сэки-сан?

— Это не шерсть, — мрачно отозвался Сэки Осаму.

— Что же это?

— Это его плащ. Загубленный плащ, смею заметить.

Похоже, допросы ссыльных лишили господина Сэки чувства юмора.

Инспектор пожал плечами:

— Если у него важные новости, я куплю ему новый плащ. Рэйден-сан, вам соломенный или шёлковый? Говорите, мы слушаем. Может быть, я куплю вам два плаща сразу.

Я пал на колени:

— Вот! Не откажитесь взглянуть!

Листок, который я протянул им, был скверной копией скверного рисунка. Желтоватый фон, скупые линии: художник изобразил женщину в изящных одеждах. Она оперлась двумя руками и навалилась грудью на стопку взбитых одеял, как бы не в силах иным способом удержать равновесие. Понятное дело: у женщины не было головы. Вернее, голова была, но летала неподалёку, в левом верхнем углу листка. Губки бантиком, пухлые щёки. С висков ниспадают чёрные локоны. Самый пристальный наблюдатель не нашёл бы в лице женщины ничего опасного или хищного.

Ну, летает. Законом не запрещено.

— Ловкач мужчина, — заметил инспектор.

— Должно быть, — в тон ему ответил господин Сэки, — у святого Иссэна не нашлось рисунка с мужчиной. Нукэ-куби? «Отделяющаяся шея»? Я полагал, что это выдумки.

Говорю же, они соображали быстро. Перед отъездом из Акаямы я действительно посетил старого настоятеля.

— Хитобан, — осмелился я перебить начальство. — Святой Иссэн называл таких людей хитобан, «летающая голова».

— Он подтвердил их существование? — спросил инспектор.

— Не вполне. Скорее допустил, чем подтвердил. Вы же знаете святого Иссэна! Для него весь мир — иллюзия. Спроси у него, чёрен ли ворон, так он и в этом не уверен! Но то, что Ловкач — хитобан, подтвердил другой человек.

— Подробности, — велел Сэки Осаму, помахивая рисунком. — Всё до последних мелочей. Если добытые вами сведения избавят меня от необходимости допрашивать этих негодяев с утра до вечера, я куплю вам третий плащ.

Мой рассказ затянулся. Велено же: до последних мелочей! За это время, желая промочить пересохшую глотку, я выпил весь чай, который пили до моего прихода, и ещё три чашки свежего. В иной ситуации господин Сэки не преминул бы выдать мне по порицанию за каждую каплю. Но сейчас он молчал и слушал.

Молчал и инспектор, только пыхтел всё громче.

— Значит, выносил ценности в зубах? — наконец произнёс он. — Да, это многое объясняет. Залетаем ночью в усадьбу, поверх забора, проникаем в дом… Летаем под потолком, висим в углах. Кто тебя заприметит, а? Людям не свойственно, находясь у себя дома, глядеть вверх. Да ещё ночью, когда коридоры пусты, а в комнатах все спят! Теперь понятно, почему он не возился с запорами.

— У вас есть причины сомневаться в признании тюремщика? — спросил старший дознаватель. — Прямые? Косвенные? Любые!

— Нет, — доложил я.

— Вы уверены?

— Да, Сэки-сан. По-моему, он был счастлив облегчить душу.

— Даже зная о вероятном наказании?

— Даже так. Он больше не мог носить этот ужас в себе. Я стал для него милостью богов.

— Для нас тоже, — хмыкнул инспектор. — Сегодня же мы покинем эту мерзкую дыру! Сэки-сан, мы в долгу у господина Торюмона. Он поделился с нами новостями, поделитесь и вы с ним.

Я вздрогнул. Переполнен событиями своей поездки в Акаяму, я и думать забыл, что на острове тоже могут происходить какие-то события.

— Тело нашли, — господин Сэки был краток. — Тело Ловкача.

Тело обнаружил старшина Иосикава.

Его словно злой рок преследовал: в первый раз он, и во второй тоже. Казалось, сбеги Иосикава на край света, так труп Ямаситы Тибы последует за ним, чтобы ложиться под ноги всюду, куда бы Иосикава ни ступил.

Вот и сейчас: слуга господина Сэки подвернул ногу. При чём тут слуга? Презренный каонай с его ногой?! Дело в том, что один из ссыльных, надеясь на награду, донёс: в северо-западной, труднопроходимой части острова есть пещера в скалах. А в пещере есть, если не померла, некая женщина, сосланная за кражу государственной печати. Красть она её не крала, просто нашла, обронённую раззявой-чиновником на улице, и припрятала хитрую штуковину из красной яшмы, намереваясь позже продать. Хозяин лавки с украшениями, которому эта дурёха предложила печать, быстро смекнул, что к чему, донёс куда надо, а владелец печати обвинил женщину в воровстве, чтобы его самого не обвинили в головотяпстве.

Что? Короче?!

Если короче, то невинная воровка ещё до приезда на остров дознавателей собралась на тот свет от голода и болезней. А в скалы, да ещё так далеко, забилась с одной-единственной целью: авось после смерти не съедят, не доберутся. Очень уж боялась оказаться в чужих желудках. Ну дура же, говорю вам!

Вдруг ещё жива? Если да, надо допросить. Вряд ли, конечно, это она где-то — не иначе, колдовством! — добыла острый меч и, демонстрируя мастерство, достойное матёрого самурая, подарила Ловкачу своё ветхое тело, отрубив ему голову. С другой стороны, прячется? Так поступил бы и Тиба, стань он женщиной.

На разведку, чтобы выяснить, какие пути к пещере проходимы, а какие нет, Сэки Осаму намеревался послать своего слугу. Увы, с распухшей щиколоткой слуга мог лишь героически погибнуть за господина, сверзившись с обрыва на камни. Широно уехал со мной, а слуга инспектора Куросавы, может, и пошёл бы, прикажи ему хозяин, да обращаться за этим к инспектору господин Сэки не хотел.

В итоге на разведку отрядили старшину. Хотели за компанию послать и ссыльного, который донёс о женщине, но тот, схватив наградной мешочек проса, успел сбежать. Инспектор ещё заметил, что никого нельзя поощрять заранее, не оценив, понадобится ли тебе этот человек в дальнейшем.

Никого нельзя поощрять вообще, заметил Сэки Осаму.

Вышел Иосикава засветло. Но то ли указания доносчика оказались туманны, то ли дорога выдалась сложней, чем предполагалось — так или иначе, старшина заблудился. Ночь застала его в скалах. Тропа вильнула и сгинула, луна спряталась в тучах. Иосикава брёл наугад, придерживаясь за острые скальные бока и всякий раз проверяя, куда ставит ногу. Единственное, о чём он жалел, так о том, что не взял фонаря.

Он сильно испугался, когда наступил на мягкое. Замер, боясь перенести вес вперёд; с превеликой осторожностью убрал ногу, восстановил равновесие. Присел на корточки, шаря руками перед собой. Ага, ступни, лодыжки, колени. Живот. Грудь, шея. Когда шея кончилась, а голова не началась, вопль ужаса взлетел над островом.

Крик остался без последствий. Здесь никому не было дела до чужих воплей: своих хватало с головой. Иногда и без головы.

Позже случится чудо. Господин Сэки скажет, что Иосикава Кэн совершил подвиг. Инспектор Куросава скажет, что доложит об этом начальнику берегового поста и попросит отметить старшину благодарностью, а также (желательно!) ценным подарком. Иосикава не знал, подвиг ли то, что он сделал. Он даже не знал, зачем это сделал и как решился.

Шутка ли? Он взвалил труп на плечи и доставил к палаткам.

— Мы с господином Куросавой осмотрели труп, — начальство предвосхитило вопрос, пляшущий у меня на языке. — Без сомнения, это был Ямасита Тиба собственной нечестивой персоной. Старшина Иосикава также подтвердил, что видел именно это тело, когда высадился на остров в первый раз.

— Труп был свежий? — спросил я, уже зная, что услышу в ответ. — Вас это не удивило?

Господин Сэки нахмурился:

— Удивило? Да мы просто остолбенели, когда увидели тело. Казалось, голову Ловкачу отрубили час назад. Теперь-то я понимаю, в чём дело, но тогда…

— Мы долго спорили, — вмешался инспектор. — И не только по поводу отсутствия признаков разложения. Кто украл тело от костра? Здешние людоеды? Тогда почему они не съели Тибу? Почему не забрали одежду? Здесь это великая ценность. Если же тело украли не для еды и не для ограбления… Тогда для чего?!

— Место глухое, — добавил старший дознаватель. — Если верить доносчику, там никто не шастает. Нам пришло в голову…

Он замолчал. Поминать голову сейчас казалось делом опасным.

— Мы решили, что тело выкрал сам Тиба. В смысле, перерожденец. Мы его не выявили, значит, надо продолжать поиски. Честно говоря, мы не представляли, зачем перерожденцу может понадобиться его прошлое тело…

— И как, — подхватил инспектор, — Тиба принудил кого-то убить его? Да ещё и острым мечом! Сами видите, Рэйден-сан: находка не убавила загадок. Напротив, их количество только выросло.

Сквозняк взъерошил мне волосы.

— Что же вы сделали с телом Ловкача?

— Утопили, — без обиняков уведомил господин Сэки. — Не хранить же его в палатке? Да хоть и снаружи! Сегодня он не разлагается, а завтра начнёт вонять. Зарыть негде, тут сплошной камень; сжечь — топлива в обрез. Отдали приказ береговым стражникам, те и утопили Тибу перед рассветом. Привязали к ногам камень…

Перед рассветом, взвыл хор голосов в моём мозгу. Перед рассветом, поняли мы, запомнили мы.

— Голова! — эхом отдалось за полотняными стенами палатки. — Мы нашли голову!

Ямасита Тиба, более известный как Ловкач Тиба, умер.

Голова, которую грязный ссыльный, торжествуя, держал за волосы, скалила зубы в последнем отчаянии. Глаза бессмысленно пялились на нас, не моргая, кожа приобрела восковый оттенок. Нос сделался острее обычного, щёки запали.

Я подошёл к ссыльному. Гоня прочь брезгливость, превозмогая страх скверны, тронул пальцем лоб Тибы. Холодный, да. Мёртв, никаких сомнений. Мёртвое тело на дне, мёртвая голова здесь.

— Где нашли? — спросил инспектор.

— На берегу! — загомонила толпа.

— Вон там!

— Где топили…

— Она за камнями валялась!

— Сразу и не приметишь…

— Рюха поссать отошёл, а тут она!

Наверное, предположил я, не обнаружив тела там, где он его оставил, Тиба запаниковал. Начал метаться над островом. Время поджимало, солнце вот-вот грозило взойти. Может ли хитобан учуять, где находится его тело? Если может, Тиба ринулся к берегу, но опоздал — тело к этому времени лежало глубоко под водой, недоступное для хозяина, с камнем, привязанным к ногам. Нырнуть? Отыскать? Прирасти? Не выплывешь, задохнёшься: камень есть камень.

Рассвет положил конец метаниям.

— Вот и всё, — с видимым облегчением произнёс господин Сэки.

— Всё, — согласился инспектор.

И, гулко хохотнув, добавил:

— Представляю, какие лица будут у тех, кто станет читать мой доклад!

Сборы заняли много времени.

Сперва решали, что делать с головой. Везти в Акаяму, как доказательство? С одной стороны, для такого решения имелись веские основания: голову без труда опознали бы, подтвердив личность Ямаситы Тибы. И что? Ещё до нашего отъезда в докладе стражников прозвучало: тело и голова Ловкача найдены по отдельности. Мёртвая и протухшая в дороге голова не смогла бы подтвердить способности хитобан. Напротив, её омерзительная плотскость сама по себе противоречила любым чудесам.

— Не повезём, — принял решение инспектор. — Голова пропала, голову нашли, голова сдохла… Наверху решат, что мы морочим им голову. Сделаем общий доклад, так будет достоверней.

— Достоверней? — с непередаваемым сарказмом подхватил Сэки Осаму. — Это уж точно!

Топить голову мы тоже не захотели. Во-первых, камень гораздо легче привязать к телу, чем к голове. Вдруг верёвка, размокнув в воде, соскользнёт? И потом, голова на дне, тело на дне… Опасная близость! От такого трупа, каким был Ловкач, можно ждать любых пакостей. Не хватало ещё, чтобы близ острова Девяти Смертей всплыло какое-нибудь чудовище! Даже если святой Иссэн выяснит, как зовут чудовище, никому от этого легче не станет.

— Сжечь, — предложил господин Сэки. — Наилучший выход.

Его идея не встретила сопротивления.

Топливо для костра ссыльные собирали чрезвычайно долго. Я с ужасом представил, что было бы, реши господин Сэки сжечь найденное тело Ловкача. Торчали бы мы на острове до пришествия будды Мироку[41]! Всё это время мы стояли возле палатки, не спуская глаз с головы. Казалось, она вот-вот моргнёт, дрогнет ушами и улетит неизвестно куда.

День, не день, смерть, не смерть — улетит!

Доверить наблюдение слугам? Стражникам? Нет уж! Лучше мы сами. Даже предложение инспектора следить по очереди, пока остальные в палатке пьют чай и подъедают остатки провизии, не нашло поддержки. Тогда Куросава велел принести ему еды прямо сюда, на свежий воздух, и принялся с завидным аппетитом опустошать миски, чашки и плошки. Любой, глядя на него, проголодался бы. Но мне, увы, кусок в горло не лез.

Наконец костёр запылал.

Дождавшись, когда от головы Ловкача останутся пепел, зола и обугленный череп, инспектор велел своему безотказному слуге взять камень и растолочь череп настолько мелко, насколько это возможно. Костяную дребедень вместе с пеплом и золой слуга собрал в мешок, где раньше хранился рис, взобрался на скалу — и развеял останки над морем.

Да, я помню: тело лежит на дне. Но прах плыл по волнам, не спеша утонуть. А даже если какие-то крупицы и опустятся вниз, к телу, вряд ли от этого случится большая беда. В любом случае, ничего лучшего в нашем распоряжении не было.

— Собираемся! — крикнул инспектор, когда слуга спустился в лагерь. — Я не останусь здесь ночевать даже за персик бессмертия!

Я полностью разделял его стремление покинуть остров немедленно. К сожалению, снова пришлось ждать, пока сворачивают палатки, связывают бамбуковые колья, собирают жалкие остатки провианта, пакуют одеяла, выданные нам на береговом посту, и те вещи, которые мы привезли с собой из Акаямы. Я едва сдерживался, чтобы не подгонять слуг, хотя понимал, что те и без моих окриков стараются как могут.

Им тоже было не по себе.

Лодка с инспектором отплыла первой. Мы с господином Сэки отчалили вторыми. За нами следовала лодка со слугами. Как и в первый раз, Широно устроился на корме, у руля. Вероятно, гордец считал, что он выше такого занятия, как гребля. К вечеру западный край неба очистился от туч. Солнце, которое ещё недавно, как боязливый купальщик, пробовало воду то одним лучом, то другим, уже вовсю тонуло в тёмных водах. Из пучины высовывался край багровой, словно измазанной в крови шевелюры, неприятно напоминая о Ловкаче.

Казалось, хитобан лезет наружу.

Чепуха. И я знал, почему чепуха. Останки Тибы пошли на корм рыбам, от них больше не приходится ждать неприятностей. Чего, замечу, нельзя сказать о других людях.

— Иосикава!

Стражник откликнулся не сразу. Второй гребец ткнул его локтём в бок. Иосикава поднял голову, нашарил меня взглядом:

— Да, господин!

— Кто привязал камень к ногам Ловкача! Ты?

— Нет, господин.

— А кто?

Он замешкался с ответом.

— Я, господин, — откликнулся второй гребец. — Иосикава обмотал камень верёвкой, а я привязал конец к ногам преступника.

— Обмотал верёвкой? — удивился я. — Иосикава, ты же сказал, что не привязывал камня!

— Вы спросили про ноги, господин, — пропыхтел старшина. Лицо его блестело от пота. — К ногам я камня не привязывал, я камень обматывал.

— А кто столкнул тело в воду?

— Я, — с уверенностью откликнулся Иосикава.

— Точно?

— Не сомневайтесь, господин! Я и никто другой.

Я наклонился вперёд:

— А я и не сомневаюсь. Тело сбросил ты, конечно же, ты. Ну что, Ловкач, не пора ли признаться в фуккацу? Как по мне, самое время. Протокол, если не возражаешь, мы составим на берегу.

Господин Сэки шумно втянул воздух сквозь зубы, но вмешиваться не стал.

— Иосикава утопил твоё тело, хитобан, — я говорил не столько для Ловкача, сколько для начальства. Допускаю, что старший дознаватель ещё раньше пришёл к тем же выводам, что и я, просто хотел завершить дело по прибытии. Но если нет, пара лишних слов не повредит. — Что же это значит? Это значит, что он убил тебя. Спрятать — или утопить — тело такого, как ты, и означает: убить. Не позволить голове найти его, прирасти, ожить полностью. Так уверяет святой Иссэн, а он человек знающий. Иосикава убил тебя, ты занял его тело. Правда, занял не сразу. Пришлось обождать, пока ты умрёшь целиком: и телом, и головой. Но ведь задержка ничего не меняет, правда? Закон есть закон.

Лодка завертелась на месте: Ловкач перестал грести. Стражник, сидевший рядом с ним, отодвинулся, вжался в борт. С опозданием он тоже бросил весло. Ещё миг, и бедняга сиганул бы от страха в воду.

— Допрос! — выдохнул Ловкач. — Доказательства?!

— Дознаватель Рэйден только что провёл допрос, — вместо меня ответил господин Сэки. — Ты не сразу отозвался, когда тебя окликнули по имени. Ты запутался в показаниях о камне, теле и верёвке. Но ты точно знал, кто столкнул тело в воду. Ещё бы тебе не знать своего убийцу! Рэйден-сан, примите моё искреннее восхищение. Допрос был проведён быстро и точно.

Я не отрывал взгляда от Ловкача.

Солёный ветер бил в лицо, глаза слезились. Пахло водорослями, но мне казалось, что пахнет кладбищем. Ну да, есть люди, которым кладбище — морское дно. Рыбы едят их плоть, крабы едят, а толку?

Плоть — иллюзия, сказал бы святой Иссэн.

— В фуккацу нет посредников, знаешь? Кто столкнул тело, тот и убийца. Не тот, кто отдал приказ, — при этих словах господин Сэки вздрогнул. — Не тот, кто вязал камень к ногам. Тут имеет значение действие, а не приказы или намерения. Мой отец мог бы тебе кое-что рассказать про это, но он сейчас далеко. Могла бы рассказать и бабушка, но она вряд ли захочет говорить с таким, как ты.

Лодка с инспектором ушла далеко. Обернувшись, я увидел, что лодка со слугами остановилась. Слуги вглядывались в нас, не понимая, что происходит. Наши голоса если и долетали до них, то слов было не разобрать.

— Я только одного не могу понять, Ловкач. Как твою голову нашли рядом с телом, а? В первый раз? Должно быть, ты летал поблизости. Возвращался с охоты? Ты ведь пил их кровь по ночам, я знаю. Ловил птиц, насекомых, высасывал яйца в гнёздах. Но кровь… Как ты сказал надзирателю? «Прокушу жилу, ты даже не почувствуешь. Никто не чувствует, у меня волшебная слюна…» На подлёте ты увидел, что твоё тело нашли. И что?

— Испугался, — прохрипел он, прожигая меня взглядом. Умей ненависть убивать, я бы уже сидел в теле Иосикавы, сменив там Ловкача. — Решил: съедят. Вот дурак! Да пусть бы съели, я бы уже перебрался в кого-то из этих мокриц…

Он зашёлся диким смехом:

— Ищи-свищи! А там бы придумал, как сбежать. Испугался, говорю. Упал рядом, притворился мёртвым. Решил: утром срастусь, сбегу в скалы. Там видно будет! Говорю же, дурак. Запаниковал, утратил соображение. Хуже нет видеть, как тебя едят…

Мне вспомнился бедняга Кёкутэй, запертый волей случая в отвратительном теле дзикининки. Вот кому удача привалила: сам себя ел, сам видел, как его едят! Рассказать об этом Ловкачу? Вряд ли он оценит.

— Тебя привязали за волосы, — кивнул я. — Ты перекусил прядь, освободился. Сросся, сбежал. Понял, что выбрал не лучший вариант, но было поздно. Теперь картина полная, благодарю. Бери весло, мы и так задержались. Бежать тебе некуда, а драться нет смысла.

— Вы меня не боитесь, — пробормотал Ловкач. — Вы меня совершенно не боитесь…

Солнце нырнуло, чтобы больше не вынырнуть. Холодные пальцы ветра забрались мне под одежду. Проникли глубже, сжали сердце в кулаке.

— Чего нам бояться? — спросил я. — Нас здесь трое против тебя одного. Даже захоти ты опрокинуть лодку, мы скрутим тебя раньше. Ты больше не хитобан, Тиба-сан. Ты «второй человек», ты получил другое тело, а оно родилось без свойств «летающей головы». Тело многое значит, один мой знакомый людоед мог бы тебе кое-что порассказать об этом. А если вдруг ты потеряешь голову…

— Не боитесь, — повторил Ловкач, беря весло. — Храбрые люди, сильные люди. Умные люди. Горячие, нетерпеливые. Разоблачили, да? Не могли потерпеть до пристани? До заставы?!

Я подмигнул ему:

— На это ты и рассчитывал, правда? Мы пристаём к берегу, и Тиба-сан растворяется в ночи. Старшине караула и лошадь дадут без помех. Ищи ветра в поле! И вот ты на свободе, а мы гоняемся за тобой по всему Госю со своими разоблачениями. Выясняется, что ты уже перебрался на Хонсю, Эдзоти, в королевство Рюкю; твой след теряется… Хорошенькое дело!

— Было бы хорошо, — мрачно бросил Ловкач, — не будь так плохо. Что же мне теперь делать?

— Я бы, — вмешался старший дознаватель, произнося слова с напускной задумчивостью, — на твоём месте начал каяться. Слёзно каяться, понял! Начал бы здесь, а продолжил на берегу. Молил бы о прощении, пал бы в ноги инспектору Куросаве. Заверил бы, что всем сердцем стремишься к честной жизни.

Ловкач скрежетнул зубами:

— И меня отпустят, так? Выдадут грамоту?

Он ударил веслом по воде:

— Сделают береговым стражником? Я вам что, деревенский дурачок?!

— Не отпустят, — согласился Сэки Осаму. — И стражником не сделают. Но грамоту о фуккацу мы тебе выпишем по всем правилам. Будет новое следствие, в этом нет сомнений. Судья может учесть искреннее покаяние, а также тот факт, что ты был убит старшиной Иосикавой. Есть шанс, что судья снизит тебе наказание. Так делали с заключёнными, которых выпускали из тюрем во время пожаров. Тем, кто добровольно вернулся, снижали наказание на один пункт.

— А тем, кто не вернулся?!

— Их ловили и наказывали. Но уже не только беглецов, а всю их семью.

— Один пункт?

— Без покаяния тебя вернут на остров Девяти Смертей. Будешь ты и дальше пить кровь ссыльных, не будешь — суду это без разницы. Здесь и так люди мрут как мухи. Один пункт заменит тебе остров каторжными работами в рудниках. У работ есть срок, по окончании его каторжан ссылают в провинцию под надзор.

Лодку качнуло на волне.

— Один пункт, — просипел Ловкач. Казалось, его душит невидимка. — Один драгоценный пункт. Какое милосердие! И всё-таки: что бы вы сделали, отвались у меня голова?

Над нами, в быстро сгущающейся тьме, хлопали крылья чаек. Обычно чайки летают тише, если не издают противных кошачьих воплей. Но у этих, похоже, вместо крыльев были паруса. Или это кровь гремела у меня в ушах?

— Да ничего! — господин Сэки рассмеялся. — Летай хоть до утра, ешь птиц. Тело останется в лодке, мы даже не станем ловить твою дурную голову. Рано или поздно тебе придётся вернуться и прирасти к телу. Не беспокойся, мы его сохраним, просто крепко свяжем.

— А если я не вернусь?

— Тогда ты умрёшь: сперва голова, за ней тело. При свете солнца ты не способен жить разделённым. Но это уже будет самоубийство, Ловкач! Ты самурай? Если желаешь, соверши сэппуку на свой манер. Не скажу, что после этого стану уважать тебя, но…

Никто не узнал, что имел в виду Сэки Осаму. Все неродившиеся слова застряли в горле старшего дознавателя, когда голова Ловкача — голова старшины Иосикавы! — покатилась ему на грудь. Вопреки ожиданиям, она не упала на дно лодки, а в последний момент по крутой дуге, чуть не задев меня, взмыла в небо.

Второй гребец завопил от ужаса. Вне себя от увиденного, он перевалился за борт и, хрипя надсаженной глоткой, поплыл назад, пытаясь достичь лодки слуг. Хорошо ещё, ему хватило соображения не догонять лодку инспектора, сгинувшую в дальних сумерках.

Болела шея, как если бы у меня самого отвалилась голова. Шея, затылок, плечи — всё ныло, крутило, каменело от боли. Почему? Да потому что я изо всех сил боролся с желанием обернуться, бросить взгляд назад, узнать, достиг ли несчастный стражник своей цели. Это была спасительная ложь. Судьба второго гребца мало интересовала меня. Но гордость не позволяла признаться в том, что Торюмону Рэйдену до одури хочется отвернуться. А если нет, так хотя бы зажмуриться, чтобы не видеть, как голова Ловкача Тибы висит над нашей лодкой, бешено выпучив глаза.

Лесной тэнгу сейчас позавидовал бы этим белым от ярости пузырям, вылезшим из орбит.

— Моё имя Ямасита Тиба! — взревела голова старшины Иосикавы. — Я самурай из провинции Кавати! Предки мои, услышьте! Пускай я жил как вор и преступник, но умру я самураем!

Невозможно, подумал я, содрогаясь. Он хочет покончить с собой? Но как вспороть себе живот, если твой живот вместе с остальным телом валяется на дне лодки, а голова парит в воздухе? Чем держать меч? Зубами? Да и где его взять, этот меч?!

Великий будда, о чём я думаю?

Все мысли разом выскочили из моей головы, когда голова Ловкача ринулась на меня, пытаясь вцепиться в горло. Не знаю зачем, но я привстал, и голова с невероятной силой ударила в мою грудь, опрокинув навзничь, на колени господина Сэки. Лодка опасно закачалась. Старший дознаватель закричал, когда зубы Ловкача, промахнувшись мимо моей глотки, вцепились господину Сэки в щёку. Я видел, как Сэки Осаму, не растерявшись, ладонями ударил Ловкача по трепещущим ушам — и голова, разжав челюсти, упала на дно лодки.

Я извернулся, хватая проклятую голову, но опоздал. Ловкач тотчас же взмыл в небо, будто мяч, посланный умелым игроком. Мои руки схватили пустоту.

— Проклятье! — выругался господин Сэки. По его лицу текла кровь. — Мерзавец, ты чуть не отхватил кусок моей щеки!

— Я Ямасита Тиба! — прогремело сверху. — Самурай из провинции Кавати!

И голова вновь кинулась на нас, как ястреб на гусей.

Хочет изуродовать, билось в моём мозгу, пока мы сражались со взбесившейся головой. Ишь, зубами щёлкает! Намеревается откусить нос, выдрать клок щеки, оторвать ухо. Не на убийство же он решился, в самом деле? Никто, если он не сумасшедший, не рискнёт убивать другого человека. Ловкач, ты в своём уме? Или вконец утратил всякое соображение, решив, что такой вид самоубийства тебе по душе?!

Он знает, что делает, сказал кто-то.

В незваном советчике я, падая на сбитую моим кулаком голову, наваливаясь на неё всем телом и с отчаянием чувствуя, как Тиба кусает меня за пальцы, выскальзывает и опять взвивается над лодкой, даже не признал голос собственного здравого смысла. Мы со здравым смыслом кричали наперебой; вернее, это я кричал, пытаясь избегнуть укуса или сокрушительного удара с лёту, не вывалившись при этом за борт, а здравый смысл бубнил, подлец, холодным рассудительным тоном, как будто жил отдельно от меня и происходящее его не интересовало.

Впервые в моей жизни мир превратился не просто в театр, но в театр теней. Служители натянули на раму белоснежное полотно, зажгли свечи и фонари. Кукольники взяли нити и бамбуковые палочки, готовы управлять фигурками из кожи и бумаги. Злодеи, герои, случайные участники — никто не сомневался, что спляшет свой танец до конца.

Ударили барабаны. Взвился тонкий вопль флейты.

А здравый смысл, взяв на себя обязанности рассказчика, присел на циновку, вдали от бурь и битв, и продолжил как по писаному.

Здравый смысл:

Он отлично знает…

Тени на полотне:

…в плечо. Вцепился, набил полный рот одежды. Рванул, отлетел. Оказывается, во рту была не только одежда. Кровь течёт, обжигает. Выхватываю плеть: раньше не мог, никак не удавалось…

Здравый смысл:

…отлично знает, что делает, пытаясь убить кого-нибудь из вас двоих. Если сразу же после убийства голова, куда переселится дух убитого, свалится за борт, в холодную воду, и пойдёт на корм рыбам…

Тени на полотне:

…щёлкает плеть господина Сэки. Хвост, сплетённый из пяти ремней сыромятной кожи, обвивается вокруг парящей головы: так змея борется с хищной птицей, закогтившей её.

Рывок!

В последний момент хвост соскальзывает, упускает летучий мяч. Волосы Ловкача развеваются на ветру чёрными водорослями, плывущими по течению. Поперёк лица, искажённого гневом, вспухает рубец…

Здравый смысл:

…если после убийства голова пойдёт на корм рыбам — ты или господин Сэки, кто там из вас станет Тибой, тоже умрёте, несмотря на то, что тело Иосикавы находится в лодке…

Тени на полотне:

…две плети.

Я бью хвостом, господин Сэки рукоятью. Оба промахиваемся. Уворачиваясь, голова ныряет мне под мышку, прихватывает зубами ткань кимоно, а заодно и складку кожи на рёбрах. Кричу, когда он взлетает.

Кажется, что у меня вырвали сердце…

Здравый смысл:

…если же, совершив убийство, голова упадёт в лодку, это вам не поможет. Фуккацу? Да, конечно. Твой дух или душа старшего дознавателя очнётся в разделённом, безголовом теле…

Тени на полотне:

…скамейка для гребцов.

Жёсткий край вышибает из меня дух. Он, этот дух, уже готов переселиться в безголовое тело и бестелесную голову, согласен разорваться надвое. Чудом переворачиваюсь на живот, спасаясь от нападения. Втягиваю голову (свою?!) в плечи…

Здравый смысл:

…опыт — палка о двух концах. Он то помогает, то мешает. В деле старухи Котонэ ты всё время вспоминал случай с мальчиком Иоши, вселившимся в куклу; в нынешнем деле — случай с людоедом Кимифусой, чьё тело задавало тон всему. Оба раза аналогии оказались ложными…

Тени на полотне:

Зубы Ловкача, метившие в шею, впиваются мне в затылок. Рвут кожу, с отвратительным скрежетом скользят по кости. Отпускают, перехватывают ниже. Утробно рыча, хитобан рвёт мою холку. Как он рычит-то, без груди и лёгких? А как он раньше разговаривал?!

Ловкач тащит меня, пытается сбросить в воду. Хрипит, когда рукоять плети господина Сэки опускается на его собственный затылок…

Здравый смысл:

…Свойство хитобан — свойство не тела, а духа, как ты мог убедиться. Дух Тибы любое тело превращает в хитобан. Твой дух этим качеством не обладает. Значит, перейдя в обезглавленное тело, воскреснув в нём…

Тени на полотне:

Голова взлетает. Уносит во рту кусок несчастного Торюмона Рэйдена. Судя по боли, которую я испытываю, этот кусок размером с гору Фудзи. Крылья хлопают в чёрном киселе над нами, крылья-паруса ловят ветер. Впору поверить, что это Ловкач отрастил чудовищные крылья ненависти и злобы…

Здравый смысл:

…воскреснув в нём, ты мигом отправишься в ад следом за Ловкачом, к чему он и стремится. Утащить врага за собой в могилу — не в том ли доблесть самурая?!

Тени на полотне:

Прочь, кричу я здравому смыслу.

Уйди, ты мешаешь!

Брызги воды прижигают раны калёным железом.

Здравый смысл:

…не хочешь в ад? В рай? Ты собрался в рай? Пусть будет рай, если это тебя утешит. А вдруг ты возродишься императором? Банзай, ваше величество…

— Эй, ты!

Кричали совсем рядом.

— Моё имя Барудзироку Широно! Смотри на меня, негодяй!

Казалось, мы дрались с Ловкачом целую вечность. В действительности же всё оказалось иначе: лодка со слугами успела приблизиться к нашей, но ещё не подошла вплотную. Широно стоял не на корме, где сидел раньше. Перебравшись за это время на нос, он стоял в полный рост и грозил летучей голове своим веером.

Мой слуга был без маски.

Получив миг передышки, я смог обратить взор ко второй лодке — и теперь ясно видел лицо Широно. Темнота готова была пожрать черты тэнгу, замазать их чёрной тушью, скрыть от досужих взглядов. Но странный огонь цвета старого серебра пылал на плечах Широно. Языки холодного пламени позволяли ясно видеть всё: красную кожу, длинный нос, глаза навыкате.

Должно быть, этого не видели оба слуги, сидевшие на вёслах. Мало того, что они сидели спиной к Широно, так ещё и Широно стоял спиной к ним. Но и мне, и Ловкачу Тибе всё было видно наилучшим образом. Оценить изменения во внешности Широно, понять, что он находится на середине пути превращения в человека, Ловкач, разумеется, не мог. В Широно оставалось достаточно от тэнгу, чтобы Тиба ничего не заподозрил — и испугался. Хитобан завис в воздухе, забыв о намерении убить и умереть. Похоже, Ловкач готов был спасаться бегством, в полной уверенности, что тэнгу сейчас взмахнёт волшебным веером, взлетит птицей поболе и пострашнее самого Ловкача, чтобы схватиться с Тибой в небе — и одержать несомненную победу.

Не знаю, на что решился бы Ловкач: биться или бежать. Я не дал ему сделать ни того, ни другого. Подпрыгнув, я схватил его за волосы и дёрнул, нет, просто упал вместе с головой обратно в лодку. Возможно, он всё равно вырвался бы, но я намотал чужие волосы на руку, взмахнул что есть сил и саданул проклятой головой о борт лодки. Испугался я уже потом, сообразив, что запросто могу таким способом убить Тибу и вызвать к жизни последствия, которым не обрадуюсь.

По счастью, он остался жив. В последнем я немедленно убедился, поскольку тоже остался жив.

Господин Сэки был начеку. Сорвав плащ, он накинул его на обеспамятевшую голову. Упал сверху, придавил, крича мне:

— Отпускайте!

Освободившись от волос Тибы, я выдернул руку наружу. Не медля ни мгновения, старший дознаватель обмотал пленённого Ловкача плащом.

— Пояс! Дайте мне ваш пояс!

Я освободился от пояса с такой скоростью, будто пояс был лентой огня, грозящей сжечь меня дотла. Протянул его господину Сэки, но тот не решился ослабить хватку.

— Обматывайте! — приказал он. — Я держу, а вы обматывайте!

Плащ и пояс сделали своё дело: хитобан превратился в рычащий свёрток, более не представлявший угрозы. Кажется, он пытался прокусить плащ, но перестал, когда Сэки Осаму, отдуваясь, уведомил его:

— Если не прекратишь, я стану тыкать в тебя ножом. Хочешь дырок в плаще? Я окажу тебе такую любезность. Правда, дырки будут не только в плаще.

Из свёртка донёсся глухой нечленораздельный рёв.

— Не надейся, не убью, — господин Сэки пнул пленника ногой. — Может, глаз выколю. Разрежу губу, выбью зуб. После всех увечий, которые ты нанёс нам, это будет мизерной платой. Ты откусил мне палец, ублюдок. Знаешь, сколько стоит мой палец? У тебя не найдётся столько ушей, чтобы расплатиться.

Свёрток замолчал.

— Нащупайте его нос, — сказал я. — Рот тоже сойдёт. Хотя нет, рот нельзя, он кусается. Пусть будет нос. У вас есть нож?

— Вы хотите отрезать ему нос?

Нельзя сказать, чтобы старший дознаватель сильно удивился.

— Хочу сделать прорезь в плаще, — объяснил я. — Нам ни к чему, чтобы он задохнулся.

Господин Сэки достал нож.

— Сами нащупывайте, Рэйден-сан, — он тронул рану на щеке и скривился от боли. — Сами щупайте, сами режьте. И не говорите со мной в таком тоне. Вы ещё не забыли, кто здесь старший?

Инспектор Куросава — человек великой проницательности.

Зайдя по пояс в воду, чтобы первым встретить нас на берегу, инспектор не задал ни единого вопроса, не потребовал объяснить, что произошло, почему мы с господином Сэки сидим на вёслах, в ногах у нас валяется безголовое тело, а вид у измученных гребцов такой, будто мы сражались со стаей бешеных собак. Вместо этого, бросив беглый взгляд на начальника поста и людей Яманаки, сопровождавших его, Куросава гаркнул так, что земля затряслась:

— Все назад! Кто приблизится к лодке, будет арестован!

И превратился в вихрь, сыплющий приказами и распоряжениями.

Стражников погнали в посёлок рыбаков за брусом. «Самый прочный берите! — кричал инспектор. — Что? Не найдёте, самих в лес отправлю, на вырубку!» Стражников спас Яманака: по словам начальника, на заставе имелся приличный запас бруса. «Конюшню собрались перестраивать, господин! Инструменты? Тоже есть, господин…»

Когда инспектор приказал делать из бруса клетку, да попрочнее, у всей береговой стражи отвисли челюсти. Это, впрочем, не помешало им взяться за работу с отменным рвением.

Мы с господином Сэки сами вытащили лодку на берег и остались возле неё: сторожить. Вряд ли кто-то осмелился бы нарушить приказ Куросавы, но как говорится, и обезьяна падает с дерева. Когда причалила лодка со слугами, Широно остался с нами. Он был в маске, бледный свет погас на его плечах.

Инспектор не возражал.

На всякий случай я проверил голову Ловкача. Содрогаясь от ужаса — память об укусах была слишком свежа и болезненна! — поднёс ухо к прорезям в плаще. Дышит, подлец, сопит. Прорези я на всякий случай расширил, превратив в небольшие отверстия, а к краю плаща привязал весло: вдруг голова рискнёт взлететь! Ловкача я предупредил, что жестоко накажу за любую попытку сопротивления, а также если он вдруг решит закричать.

Ловкач не ответил, но помалкивал и не двигался.

Позже пришёл слуга инспектора и занялся нашими ранами. Промывать укусы морской водой он запретил. При самозваном лекаре был котелок с пресной водой, где растворили три щедрых горсти соли, и жбан сливового вина. Когда раны промывали вином и солевым раствором, Сэки Осаму кряхтел, а я шипел. Мы бы ругались в полный голос, но при слугах сочли это недостойным.

Особым вниманием слуга инспектора почтил щёку старшего дознавателя.

— Зашивать нельзя, — кланяясь, сказал он, — загноится. Смажем мёдом, господин. Утром приложим лист подорожника с солью. А может, чесночную кашицу с толчёными муравьями. Если всё пойдёт хорошо, зашьём через два дня. Боюсь, останется шрам.

Господин Сэки отмахнулся. После всего, что с нами случилось, шрам на лице казался чем-то незначительным. Палец, который Ловкач откусил старшему дознавателю, на поверку оказался последней фалангой левого мизинца. Жертва зубов хитобан поглядывала на руку с нескрываемым удивлением: не могла поверить, что легко отделалась.

— А теперь позвольте, я наложу вам повязки. И вам, господин, тоже…

Не знаю, где он раздобыл полосы чистой ткани. Чьё нижнее кимоно пошло на них? Должно быть, начальника Яманаки: больно уж мягкое. С забинтованной щекой Сэки Осаму стал похож на унылого чиновника, страдающего зубной болью. В этом не было ничего смешного, но я старался не смотреть на него лишний раз, чтобы не опозориться.

Господин Сэки тоже смотрел мимо меня.

Клетку соорудили быстро. Двери не предусматривалось, три последних бруса лежали на земле, дожидаясь своей очереди. Инспектор лично проверил клетку на прочность: забрался внутрь и стал ворочаться медведем, пинать брусья коленями и бить локтями. Стражники ёжились, понимая: если эта туша освободится, им несдобровать. Клетка стонала, трещала, но держалась по-самурайски, до последнего.

— Годится, — буркнул Куросава, вылезая наружу. — Отойдите прочь.

И вослед стражникам:

— Дальше! Ещё дальше!

Начальник поста хотел задержаться, но инспектор шепнул ему что-то на ухо. Никогда раньше я не видел, чтобы сдержанное отступление так походило на паническое бегство.

Дождавшись ухода стражи, мы перенесли в клетку тело и голову Ловкача. Слуги поставили на место последние брусья, проверили: крепко ли держатся? Инспектор проверкой остался доволен. Просунув руки между брусьями, я освободил голову Ловкача от плаща. Плащ забрал: вряд ли господин Сэки согласится его носить, но мало ли?

— Палатку! — скомандовал инспектор своему слуге. — Неси сюда!

Тканью палатки мы задрапировали клетку с пленником, скрыв Ловкача от досужих взглядов.

— Сторожим до утра, — объявил Куросава. — Первым буду я. Сэки-сан, Рэйден-сан, вы пострадали в схватке. Вам следует прилечь…

— Позвольте мне, — возразил я. — Я не нуждаюсь в отдыхе. А вы меня смените.

Я лгал, утверждая, что полон сил. Но мне хотелось остаться с Широно наедине, без свидетелей. Разве что Ловкач, так его всё равно некуда было деть.

— Хорошо, — согласился инспектор. — Я велю, чтобы вам принесли еды и вина. И пусть эти бездельники…

Он кивнул в сторону заставы:

— Пусть они разожгут здесь костёр. Вам не помешает согреться.

Так и случилось: еда, вино, костёр. Насытившись и согревшись, я отвёл Широно на десять шагов от клетки. Этого хватало, чтобы следить за Ловкачом, спрятанным за плотной тканью, и не опасаться его ушей, если говорить вполголоса.

— Я помню, — сказал я, — что ты ответил на мой вопрос, когда мы плыли на Эдзоти. Я спросил: есть ли приказы, которые ты откажешься выполнять? Вот твои слова: «Если вы прикажете мне сделать что-то, для чего мне понадобятся сверхъестественные способности тэнгу, я вправе отказаться. Более того, я обязан это сделать…»

Я взял его за плечо. Сдавил.

— Я не приказывал тебе. Ты сам зажёг бледный огонь, желая испугать Ловкача. Снял маску, показав ему лицо тэнгу. Отличная идея! Она сработала как нельзя лучше. Ты не должен был делать это даже по приказу. Ты сделал это по доброй воле. Широно-сан, примите мою благодарность и уважение.

Он снял маску. Он был смущён.

— Вы ошибаетесь, господин.

— В чём я ошибаюсь?

— Я снял маску вовсе не для того, чтобы испугать хитобан. И огонь зажёг не для того. И веер достал по другой причине.

Красная кожа, тёмная ночью, стала цвета пепла: Широно побледнел.

— Я собирался взлететь, господин. Взлететь и схватиться с хитобан. Я бы не смог это сделать в маске и без взмахов веера. Огонь на плечах — не подсветка для лица. У меня это подобие крыльев. Я ждал, пока огонь разгорится как следует.

— У всех тэнгу так?

— Вряд ли. Я утратил слишком много, я нуждаюсь в огне. Иным тэнгу хватает одного веера. Или крыльев — случаются тэнгу, которые прячут крылья под одеждой.

— Ты намеревался взлететь? Драться в небе?!

— Да, господин.

— Широно-сан, — повторил я, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — Примите мою благодарность и уважение. Я знал лишь одного самурая, кто бы сравнился с вами доблестью.

Широно хотел промолчать, но гордость взяла своё.

— Кто же он, господин? Сенсей Ясухиро?

— Мой предыдущий слуга. Его звали Мигеру Дераросу.

— Где он сейчас, господин? Обрёл ли облик, к которому стремился?

— Да, обрёл.

Больше мы не разговаривали.

Я думал, что не сомкну глаз, и ошибся. Едва меня сменили, я добрался до лодки, не в силах тащиться до заставы, упал на сырое дощатое дно — и заснул как убитый. По счастью, мне не мешали. Продрал глаза, когда солнце уже поднялось над горизонтом, сломя голову кинулся к клетке, не понимая, куда и зачем спешу, и увидел за брусьями старшину Иосикаву.

В смысле, тело Иосикавы и голову у него на плечах.

Поодаль толпились стражники во главе с Яманакой. Инспектор Куросава тоже был здесь, но не гнал стражу прочь. Это он снял ткань с клетки, выставляя Ловкача на всеобщее обозрение.

Судя по лицу начальника поста, ему до одури хотелось спросить, в чём провинился его подчинённый, но он боялся. Вина — как дурной запах. Не остережёшься — провоняешь за компанию.

— Найдите телегу, — приказал инспектор. — Телегу и лошадей.

— Вы не задержитесь? — пробормотал Яманака.

— Нет, — обрадовал его инспектор. — Как только клетку погрузят на телегу, мы сразу же уедем. И советую вам держать язык за зубами. Вам и вашим людям. Длинный язык — короткая дорога.

— Что вы имеете в виду? — не понял Яманака.

Инспектор указал через пролив:

— Отсюда до Девяти Смертей рукой подать. Вы меня поняли?

— Да, господин! — в один голос рявкнула стража.

Спорить с чиновником из ведомства «цепкого взгляда» никто не рискнул.

Обратный путь выдался лёгким.

Это если не считать припарок и перевязок — слуга инспектора дважды в день, утром и вечером, мучил нас с господином Сэки своим вниманием. Когда он отдирал ткань, присохшую к ранам, я лишний раз убеждался, что этот невзрачный человек — великий мастер пыточного искусства.

У старшего дознавателя начался было жар, но спал так же быстро, как и возник. Щека опухла и обзавелась ужасающего вида струпьями на месте укуса. Я бранился сквозь зубы, поворачивая голову туда-сюда. Затылок и холка, изорванные проклятым хитобан, адски болели.

Но в целом наше здоровье не вызывало опасений.

— Рассказу о случившемся не поверят, — как-то сказал мне инспектор, хотя я не спрашивал Куросаву, зачем мы везём Ловкача в Акаяму. — Ваши свидетельства не помогут, Рэйден-сан. Я бы и сам не поверил, клянусь! Значит, я должен предъявить мерзавца…

Он замолчал, не желая называть имена.

— Предъявить кому следует. После заката сама госпожа недоверчивость, глядя на него, поймёт, что я говорю правду. Никакого меча не было. Не было меча, сообщников, сговора. А потом…

— Что потом, Хисаси-сан?

— Понятия не имею, — признался инспектор. — Даже представить не могу. Опять Девять Смертей? Если меня обяжут везти его в ссылку, я, наверное, вспорю себе живот. И сделаю это, ликуя и хохоча.

Тиба вёл себя тихоней. По ночам его голова лежала на дощатом полу клетки, не пытаясь взлететь или пошевелиться. Днём он, случалось, ворочался, но лишь потому что тело затекало от неподвижного сидения. Его не выпускали: для этого пришлось бы сломать пару-тройку брусьев. Малую нужду Тиба справлял на ходу, в зазоры решётки. С большой нуждой поначалу вышла промашка. Но вскоре, оправдывая прозвище, Ловкач умудрялся удовлетворять и эту потребность тем же способом, почти не пачкая клетку. Правда, для этого слугам приходилось клетку наклонять.

Я отворачивался, не желая видеть такой позор.

На привалах слуга инспектора хладнокровно отмывал края узилища, которым всё-таки доставалось. Брезгливость была ему чужда.

Как и на пути к месту ссылки, наш маленький отряд ночевал в лесу, сворачивая в чащу перед закатом. Для этого у нас были веские причины. Постоялые дворы почтовых станций, забитые постояльцами, — не лучшее место, чтобы провести там ночь с хитобан, запертым в клетке. Наверное, мы могли бы оставить клетку где-нибудь возле конюшни, накрытую тканью палатки, под бдительным присмотром слуг, но Куросава не хотел рисковать. Неудобство сна под открытым небом он предпочитал иным, куда более опасным неудобствам.

Днём же мы без помех двигались по наезженным трактам. Грамота инспектора подтверждала на заставах право Куросавы везти пленника куда ему вздумается, не объясняясь ни перед кем. Присутствие рядом с инспектором, громадным как гора, двух дознавателей службы Карпа-и-Дракона, по виду истерзанных бешеной собакой, зажигало в глазах стражников огоньки изумления. Уверен, едва мы проезжали заставу, за нашей спиной рождалось десять, пятьдесят, сто страшных историй, одна правдоподобней другой.

Зажигались и гасли, будто огарки свечей.

В последнюю ночь перед возвращением Куросава подсел к нам с господином Сэки. Он не спал, не спали и мы.

— Он будет смеяться над нами, — сказал инспектор таким тоном, что даже мечтай я о сне месяц напролёт, не сомкнул бы глаз до утра. — Он будет смеяться. Он играет в послушание, но в сердце своём он хохочет.

Старший дознаватель пробурчал что-то невнятное. Из-за раны на щеке ему было больно разговаривать.

Мы оба знали, о ком речь.

— Я предъявлю его как доказательство, — продолжил Куросава. — «Цепкий взгляд» ахнет, запишет всё, что требуется, для архивов и отправит мерзавца в суд. А куда ещё? У нас не умеют долго ахать, мы люди дела. Если нет злоумышлений особого толка, «цепкий взгляд» смотрит в другую сторону. Пусть решает судья! Вы, Сэки-сан, выпишете ему грамоту о фуккацу. На этом ваши должностные обязанности закончатся. Вас даже не уведомят о вынесенном приговоре.

Господин Сэки согласно замычал.

— И что? К былым преступлениям добавится нападение на должностных лиц. Да хоть покушение на сёгуна! Так и так Ловкача вернут к месту прежней ссылки. Мы увозим его, вы дрались с ним, страдаете от ран, и всё ради чего? Ради того, чтобы он вернулся на остров?

Я неудачно повернулся. Проехался спиной по дереву, к которому прислонялся. В изодранных плечах и холке вспыхнула боль. Она поднялась выше, к затылку, просочилась сквозь кости черепа, свила гнездо в мозгу. Обернулась чем-то иным: злобным, ядовитым. Уж лучше бы оставалась простой болью!

В висках ударили гулкие молоточки.

— Чем же Ловкач займётся на острове? — гнул своё Куросава. Похоже, в мозгу инспектора имелось своё змеиное логово. — Отыщет себе уютную пещерку. Станет летать по ночам, есть птиц, насекомых. Будет пить кровь у товарищей по несчастью, он это умеет. Как быстро Ловкач сообразит, что пролив не помеха для хитобан?!

И правда, отметил я. Как я раньше не догадался?

Как он раньше не догадался?!

— Он не понял этого, потому что пробыл в ссылке мало времени. Но он поймёт, он парень головастый! — никто не засмеялся шутке Куросавы. — Далеко летать ему нельзя, надо вернуться на остров до рассвета. Тем не менее, застава окажется в его распоряжении. Припасы в хранилище, которое вряд ли запирают. Кровь стражников и лошадей. Рыбацкий посёлок, наконец!

Инспектор понизил голос:

— Не дождёмся ли мы, что кто-то с перепугу, не разобравшись, голова это или зловредный ёкай[42], пырнёт Ловкача вилами? Размозжит череп дубинкой? Да, закон человеческий и закон будды запрещают убивать людей. Но рыбак или стражник вряд ли оценят во тьме, кто перед ними, вряд ли сочтут эту дрянь человеком. И вот Ямасита разгуливает на свободе! В новом теле!

— Доложите об этом надзору, — посоветовал я.

Вздох ужасающей силы был мне ответом.

— Боюсь, Рэйден-сан, мои предположения назовут чрезмерно зыбкими. Даже оценив способности хитобан, моё начальство вряд ли сочтёт его опасным для правительства. Вы же видите, каким душкой он прикидывается! Таким он и предстанет перед «цепким взглядом». Само раскаяние! Даже если к моим заявлениям прислушаются, то в лучшем случае прикажут усилить надзор за побережьем близ острова Девяти Смертей. Посёлок, застава…

— Это не поможет, — кивнул я.

— Не поможет, — согласился Куросава. — И не предотвратит возможности побега, о которой я упоминал. В ссылке, в хранилищах берегового поста, у рыбаков, в бегах — везде этот мерзавец будет смеяться над нами!

— Он не будет смеяться, — с внезапной отчётливостью произнёс господин Сэки.

Обрубком пальца старший дознаватель провёл по раненой щеке. Скривился, дико сверкнул глазами:

— Нет, не будет.

— Вы что-то придумали, Сэки-сан?

— Ещё нет, — признался Сэки Осаму.

Всему своё время, шепнула гадюка в моём мозгу. Он не будет смеяться.

Лошадь я сдал в конюшню, прежде чем отправиться домой — и сразу об этом пожалел. Ноги превратились в дубовые колоды. Я был чучелом в додзё сенсея Ясухиро. Чучелом, которое с утра до вечера хлестали плетьми и лупили палками. Широно хотел предложить мне помощь, но взглянул на меня и поостерёгся.

Три квартала. Я не запомнил этот путь. Всю дорогу до Акаямы помнил, представлял, лелеял в воображении, а тут они словно выпали. Это наши ворота? Я оперся о столб, переводя дух. Ткнулся лбом в гладко оструганное дерево.

Наши, да.

— Господин?

Я не сплю. Просто отдыхаю. Сейчас соберусь с силами и постучу. Мне откроют. Всё хорошо. Я дома. Сейчас, ещё немножко…

Руку я поднимал целую вечность. Поднял. Ворота распахнулись без стука. Я качнулся вперёд. Да, падаю. Нет, не упал.

Меня подхватили: Широно сзади, Ран спереди.

— Здравствуй, Ран. Я вернулся.

Сказал я это или только подумал?

Как они оказались по обе стороны от меня? Ран слева, Широно справа. Что они делают? Ведут меня под руки? Куда?!

— Не надо. Я сам.

Так они и послушались!

Ладно, я уже дома. Никто не видит, все свои. Дома можно.

Впервые жена и слуга делали что-то сообща. Что это? Бочка? Вода? Горячая! Вон сколько пару! Помыться с дороги — это хорошо. Правильно. Главное, не заснуть. Ещё утону…

Утонуть мне не дали. Заснуть в бочке — тоже.

Ворочали, поливали кипятком. Клянусь, кипятком! Тёрли губкой. Тело горело и покалывало, словно в него воткнули тысячу иголок. Мягких, молодых, сосновых. Приятно, да. Саднил бок под мышкой. И спина, где погуляли зубы хитобан. Неприятно, да.

Вымоюсь — и спать. Остаток дня, всю ночь напролёт. Завтра — сколько позволят. Надеюсь, что ни свет ни заря не примчится посыльный из управы: «Рэйден-сан? Немедленно явитесь…»

Я заскрипел зубами: с затылка отлепили целебную нашлёпку. Ран старалась быть аккуратной. Я старался не заорать. У меня получилось, у Ран — отчасти. Когда рану промывали, было уже не больно.

Ну, почти.

Из бочки я выбрался сам. Вода остыла, пар рассеялся. Вокруг толпились все: Ран, матушка, Каори, О-Сузу, Широно. Все, кроме отца. Думаете, я сконфузился? Подумаешь, невидаль: голый самурай! Уверен, сенсей Ясухиро сказал бы: «Самурай без одежды — это всё тот же одетый самурай, только без одежды».

— Отец на службе? — спросил я.

— На службе, — подтвердила матушка.

Ран поспешила завернуть меня в огромное полотенце. В него меня можно было завернуть вместе с лошадью. Жаль, лошадь осталась в конюшне.

Спать. Умираю спать.

Ужин? Нет, спасибо. Не голодный? Не знаю.

Чай?

Чаю выпью. Если не засну раньше.

До постели меня довела жена: одна, без Широно. Я дошёл и рухнул. Думал, сразу провалюсь в сон. Не проснусь, даже если Ран примется палить над ухом из ружья.

Куда там!

Сначала лежал пластом. На животе. Мышцы ныли. Ничего не болело. Или это я уже ничего не чувствовал? Чесалось ухо. Затекла поясница. Я перевернулся на правый бок. Затекло плечо.

— Не спишь? — тихо спросила Ран.

— Не сплю.

— Вы его поймали?

— Да.

Я сел. Сердце колотилось так, словно я не сидел, а бежал. Ран приподнялась на локте. В полумраке она превратилась в смутный силуэт. Блестели глаза: у кошки они блестят иначе. Что пряталось в этом неярком блеске? Ожидание?

— Мы его привезли. В клетке.

— И что теперь?

— Теперь он будет над нами смеяться.

— Вы его поймали?

— Да.

— А смеяться будет он?

— Да.

— Над тобой?

Она не сказала: над вами. Ей не было дела до других.

— Да.

— Никто не должен смеяться над моим мужем.

Всякому, кто услышал бы Ран, стало бы не до смеха.

Наверное, я совсем отупел от усталости. Я рассказал ей всё. Глаза Ран больше не блестели, я с трудом различал силуэт жены. Пока я говорил, она ни разу не шелохнулась.

Нельзя болтать о делах службы. Я достоин сурового наказания. Пусть. Главное, я уверился, что засну. Прямо сейчас.

— Никто не должен смеяться над моим мужем, — повторил женский голос в кромешной темноте. — Никто!

Нет, не засну, обречённо понял я.

Женский голос добавил ещё кое-что. Я слушал, не перебивая, не шевелясь. Точно так же, как Ран перед этим слушала меня. Я слушал, и змея в моём мозгу вила кольцо за кольцом, шипя от удовлетворения.

Господин Сэки милостиво кивнул.

Я верно истолковал его знак. Взяв с лакового подноса заварочный чайник — нарочито грубая поверхность напоминала древесную кору, — я принялся разливать чай. Инспектору Куросаве, господину Сэки и последнему — себе. Я высоко держал чайник, слушая журчание струйки и позволяя всем присутствующим вдыхать ароматный пар.

У сенсея Ясухиро выходило лучше. Но и я, кажется, не ударил лицом в грязь. Во всяком случае, начальство снизошло похвалить:

— Вы делаете успехи, Рэйден-сан.

Надеюсь, похвала относилась не только к искусству чайной церемонии.

— О, Сэки-сан! Это всецело заслуга моих мудрых наставников!

Слово «наставники» прозвучало во множественном числе, что превратило прямую грубую лесть в общую почтительную благодарность. Не подкопаешься.

Инспектор оценил. Вернее, позволил мне увидеть, что оценил.

— Боюсь, все мы плохо спали этой ночью, — господин Сэки взял чашку. — Поэтому я велел нашему секретарю заварить гёкуро по особому рецепту. Уверен, чай придаст нам сил и бодрости духа.

Нечасто доводилось мне пить гёкуро — «жемчужную росу»: уж больно дорогое удовольствие! Сказать по правде, я пробовал его дважды в жизни. А заваренный секретарём Окадой — вообще никогда. Когда я допил чашку, сонливость как рукой сняло.

— Ваш чай божественен, — уведомил инспектор. — Передайте секретарю моё восхищение. Так говорите, чаячий помёт?

— Совершенно верно.

Удивительный поворот беседы не смутил Сэки Осаму. В конце концов, он же и начал разговор на эту тему незадолго до того, как принесли чай. Внятная речь всё ещё давалась ему дорогой ценой. Изуродованная щека болела, хотя вчера господина Сэки пользовал лекарь, и не какой-нибудь шарлатан из городских анекдотов, а настоящий знаток мазей и прижиганий.

Ни жестом, ни стоном старший дознаватель не выказывал своей боли. Только хмурился чаще обычного, да слова выговаривал с подчёркнутой тщательностью.

— Чаячий помёт, Хигаси-сан, чрезвычайно едок и вонюч. Если попадёт в ноздри, лишит обоняния. Надолго, возможно, навсегда.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

Инспектор сделал глоток «жемчужной росы». Судя по лицу Куросавы, разговоры о едком и вонючем помёте лишь усиливали наслаждение от чая.

— А что насчёт зрения?

— Здесь, — господин Сэки пожал плечами, — следует использовать более традиционные способы…

В беседу старших я не вмешивался. Учился благоразумию.

— Огонь? Иглы?

— Зависит от того, что будет у них под рукой.

Инспектор кивнул с пониманием.

— Хорошо, согласен: хитобан можно лишить зрения, а также возможности находить дополнительное пропитание по запаху. Думаете, это решит проблему?

— Уверен. Есть, конечно, ничтожная вероятность…

— Я весь внимание, Сэки-сан.

— Допускаю, что лишённый зрения и обоняния хитобан отважится преодолеть водную преграду. Допускаю, что он может это сделать до того, как полностью лишится некоторых полезных чувств. Что, если он долетит до заставы? Рыбацкого посёлка?

— Тиба может отважиться на подобное.

— Скорее всего, он ничего этим не добьётся. Без зрения и обоняния голова не сможет, вернувшись, найти своё тело. Это будет полёт в один конец.

— Голова отделяется от тела ночью. Ловкач вряд ли сумеет отыскать кого-то на берегу, напасть на него и спровоцировать собственное убийство, а значит, перерождение. Днём он мог бы ориентироваться по звукам, но не ночью, когда все спят. Однако некий шанс у него останется.

— Бывает, что и лист тонет, а камень плывёт. Но я слыхал, что на острове Девяти Смертей, как это ни омерзительно, процветает людоедство?

— Ссыльные поедают умерших своей смертью. Вам лучше меня известно, что случится, если убить человека…

— Разве я сказал, что ссыльные-людоеды убьют хитобан?

— Прошу вас, Сэки-сан, поясните свою мысль! Я сгораю от любопытства!

— Если отрезать от Тибы кусочек, пока тело его беспомощно, а голова находится в отдалении — это ведь не убийство? Отрезать, зажарить, съесть. Рану прижечь, чтобы жертва не истекла кровью. Кусочек здесь, кусочек там. День, другой, третий…

Я слышал это во второй раз. Мог бы привыкнуть.

Не привык.

— Полагаете, это ослабит хитобан? И он при всём желании не сумеет преодолеть пролив?

— Полагаю, что так. Более того, полагаю, это сократит срок его естественного существования.

— Склонен с вами согласиться. Главное, чтобы людоеды не перестарались. Отрежут лишнего — и здравствуй, фуккацу!

— Уверен, они будут осторожны. Они, конечно, негодяи, но не самоубийцы.

— И снова соглашусь. Среди них найдётся разумный человек, который предупредит остальных об опасности увлечься. Не найдётся, так появится. А скромное поощрение добавит всем, кому надо, и рвения, и осторожности…

Когда чего-то сильно хочешь, можешь быть уверен, что не получишь желаемого. Всем сердцем я хотел, чтобы происходящее обернулось театром, как уже не раз случалось со мной. Тогда оно надело бы одежды притворства, как старуха-горбунья рядится в шёлковое кимоно гейши. Сцена, занавес, декорации — так было бы легче.

Нет, никакого театра. А если это и был театр, то я не знал, как он называется.

— Остаётся возможность, что Тиба решится на отчаянную вылазку в первые же дни, до того, как ослабеет. Что, если эта вылазка увенчается для него успехом? Он наткнётся на стражника или рыбака, который вышел на двор по нужде, и этот человек с перепугу убьёт хитобан.

— Или ссыльные побоятся есть его плоть.

— Да, Сэки-сан. Но предусмотреть всё никому не под силу?

— Никому, Хигаси-сан.

— Что ж, пусть даже у Ямаситы Тибы останется шанс. Если он сумеет им воспользоваться — значит, такова воля Бэнтэн. Но лично я сомневаюсь, что богиня удачи при всём её великодушии станет благоволить подобному мерзавцу.

Приятная беседа подошла к концу. Я был всем сердцем благодарен господину Сэки за то, что способ избавиться от хитобан — незаконный, заметьте, способ! — он изложил инспектору от своего имени, ни словом не упомянув, от кого он его узнал.

Да, от меня. А вы как думали?

Когда я изложил ему всё это, господин Сэки пришёл в восторг. От похвал я краснел, бледнел, прятал взгляд и не знал, куда деваться. Выговорившись, начальство отправило посыльного к инспектору Куросаве.

Инспектор объявился без промедления.

Сам того не зная, Сэки Осаму восстановил нарушенную справедливость. Он изложил инспектору чужие соображения как свои, я перед этим сделал то же самое. Всё, к чему только что приговорили Ловкача, придумала Ран.

«Никто не должен смеяться над моим мужем!»

Я присвоил заслугу жены. Я не мог поступить иначе. Господин Сэки не стал бы слушать советы женщины, я же понёс бы наказание за длинный язык. Впрочем, когда ночью я стал просить у Ран прощения за неблаговидный поступок, который совершу утром, она вообще не поняла, что здесь требует извинений.

«Мне не нужна слава! — заявила она. — Если мои скромные усилия помогут моему мужу удостоиться благодарности на службе, я буду счастливейшей из жён!»

Торюмон Рэйден, подумал я. Да ты любимец судьбы!

— Благодарю, — инспектор встал, — за чай и занимательную беседу. Увы, долг зовёт меня.

Встал и господин Сэки:

— Долг превыше всего! Не смею вас задерживать.

— Благополучия и удачи!

— Успешного исполнения всех замыслов!

Я покинул кабинет старшего дознавателя следом за инспектором. Начальство — чудо из чудес! — отпустило меня домой.

Ворота были приоткрыты.

Нельзя сказать, что я очень уж обеспокоился. И всё же острая щепка царапнула по сердцу. Отец на службе, я в управе. Мужчин в доме нет, одни женщины. Да, жилище семьи Торюмон — не усадьба господина Цугавы с их бирками, привратниками и сторожами. Но и у нас не было заведено оставлять ворота нараспашку.

Стараясь не производить лишнего шума — уж не знаю зачем! — я прошёл во двор. Широно следовал за мной. Умилительная картина предстала моему взору, смыв волнение. Каори, примостившись на чурбачке, штопала одежду. Матушка у кухни чистила редьку. О-Сузу склонилась над лоханью, в которой мыла посуду.

Мирная жизнь. А я — дурак и перестраховщик.

— Господин, — шепнул Широно. — Приглядитесь!

Лучше бы я этого не делал! Царапина на сердце разошлась, углубилась. Хлынула горячая кровь, туманя рассудок. Они не двигались: матушка, О-Сузу, Каори. Служанка не разгибалась, руки её окаменели. Нож мёртвым грузом висел над редькой. Застыла некогда бойкая игла Каори.

Они даже не моргают, понял я.

Где Ран? Опять удрала на рынок или в лавку? Хорошо, что её здесь нет. О небо! Что тут вообще хорошего?

— Да, — сказали у меня за спиной. — Я знаю, каково это. Нет ничего хуже бессилия.

Голос был хриплый, каркающий.

Я обернулся так быстро, как только мог. Но заметил его лишь тогда, когда он отлепился от забора: мелкий, тощий, в мешковатой истрёпанной одежде. Через плечо незваного гостя была перекинута перемётная сума, голову венчала круглая шапочка. Он был босиком, хотя на поясе болтались верёвочные сандалии.

Ямабуси, горный отшельник.

— В присутствии людей ты ничего не можешь, — продолжал он хриплым, каркающим голосом. — Даже если они зачарованы, обездвижены, глухи и немы, ты должен смирно сидеть на своём насесте. Тебе не принять боевой облик, пока люди во дворе.

Он говорил не со мной. Меня для ямабуси не существовало. Он говорил с воротами. Нет, при чём тут ворота?! Он говорил с Лазоревым драконом, нефритовой фигуркой на сторожевом посту.

— В прошлый раз я совершил ошибку, придя ночью. Теперь я пришёл днём. Тебе меня не остановить, даже не пытайся.

— Кто вы такой? — грозно спросил я. — Что вам надо?

Вышло не очень-то грозно. Я знал, кто он такой и за кем пришёл.

— Злорадство — скверное качество, — он по-прежнему говорил с драконом, не отвлекаясь на меня. — И всё же я не мог отказать себе в скромном удовольствии. Ты крепко потрепал меня в прошлый раз. Теперь мы квиты.

— Не вмешивайтесь, — предупредил Широно. — Это опасно.

Вот уж кто точно говорил со мной!

Показалось мне, или глазки-бусины Лазоревого дракона сверкнули синим огнём? Огонь ударил в мои собственные глаза, обжёг, вышиб слёзы. В стеклистом мерцании ямабуси дрогнул, поплыл. Превратился в целую вереницу образов: нищенка, задиристый самурай, карлик-торговец…

Они исчезли, а с ними исчез и горный отшельник.

На месте ямабуси стоял высокий плечистый тэнгу, одетый во всё чёрное. Соломенный плащ на его плечах свисал до земли, напоминая сложенную пару крыльев. Впервые в жизни я видел чёрную солому. В левой руке тэнгу держал веер, но не такой, как у Широно, а складной, из семи вороньих перьев.

Лицо гостя разительно отличалось от длинноносого и краснокожего лица Широно. Казалось, что какой-то злой шутник взял тэнгу за нос и подбородок — и вытянул нижнюю часть лица вперёд, смял воедино, превратив в мощный, слегка изогнутый клюв. Под клювом на шее топорщились перья, похожие на бороду, а может, борода, похожая на перья.

Когда тэнгу говорил, клюв щёлкал невпопад.

— Карасу[44], — пробормотал Широно. — Так и знал, что это ты.

— Красивый ход, — согласился Карасу, адресуя дракону лёгкий поклон. Нас он игнорировал. — Ты промыл им зрение небесной водой? Хорошо, теперь этот мальчик видит меня в истинном облике. Чем это поможет ему? Испугает ещё больше?

Впервые Карасу посмотрел на меня. Он не моргал, но его круглые глаза время от времени затягивались белёсой плёнкой. Плёнка двигалась от клюва к уху и быстро возвращалась обратно. Это выглядело жутковато. Казалось, зрячий слепнет и тут же прозревает.

— Не вмешивайся, — велел ворон, повторив слова Широно. — Твой тэнгу прав: это опасно.

— Он не тэнгу!

Я кричал, дрожа от страха и возбуждения:

— Он человек!

Карасу засмеялся. Смех его был карканьем целой стаи.

— Ещё скажи, что он не твой. Мальчик, ты забавен. Все тэнгу любят забавы и проказы. Я — меньше других, но ты меня развеселил. Ещё в порту, когда ты нарывался на драку, я понял, что ты — великая потеха, способная рассмешить камень. Вот мой подарок тебе: я не стану превращать тебя в живую статую. Цени, это большое уважение.

Он качнулся ко мне:

— Так говоришь, он человек? Слуга — в это я поверю. Остатки вашей мерзости ещё бродят в нём. Хуже того, они усилились. Я чую гнусную вонь. Понадобится много дней, прежде чем она выветрится. Но человек?!

Вороний грай раскатился над двором.

И сразу же я для Карасу исчез, умер, превратился в пустое место. Всё его внимание обратилось к Широно.

— Ты молодец, — судя по виду Широно, он ждал от Карасу чего угодно, кроме похвалы. — Ты славно прятался. Я восхищён твоим мастерством. Это лишний раз подтверждает, кто ты на самом деле. Никогда бы не подумал, что ты заберёшься в такую глушь! Я искал тебя где угодно, но Акаяма? Если бы не молва о слуге, которого передали от мёртвого хозяина живому…

Он взмахнул веером. Порыв ветра растрепал мне волосы.

— Увидеть твоё лицо? Опознать беглеца? Это стоило мне труда. Ты ловко избегал моих ловушек. И всё же попался: там, на лодке. Я так и не понял: зачем ты снял маску?

Кнут не подстёгивает лошадь так, как мой вопль подстегнул вихрь. Движение ускорилось; пыльное облако трижды взмывало на высоту забора — и падало, вертясь волчком. Что там? Бумажный веер? Перьевой?

Стальной?!

Я ничего не мог разобрать. Клокоча сорванной глоткой, попытался встать, рухнул обратно, мокрый от пота, хлынувшего изо всех пор. Со сломанной ногой я мог разве что ползти к ним. Не думаю, что этот маневр чем-то помог бы Широно; скорее, помешал бы.

Вихрь угас, пыль рассеялась.

Широно лежал навзничь, как незадолго до этого лежал я. В руке он сжимал веер, надорванный по краю, но сил поднять оружие у него не осталось. Карасу стоял на Широно двумя ногами. Мне, помнится, хватило одной. Когти левой ноги вцепились в матерчатый пояс, когти правой сжимали горло поверженного противника.

Длинный нос Широно сломался во время схватки. Теперь он смотрел куда-то вбок, как треснувший сучок. Ноздри с булькающим свистом втягивали воздух. Пушистый конец вороньего веера щекотал их. Наверное, Карасу хотел, чтобы жертва чихнула.

«Все тэнгу любят забавы и проказы. Я — меньше других…»

Взгляд Широно был обращён ко мне. Гордый самурай, однажды убитый тэнгу, потерпел второе поражение. Он не мог произнести ни слова, но глаза пылали белым огнём. Что говорил этот взгляд? Я Барудзироку Широно? Я человек? Повтори он это тысячу раз, ничего бы не изменилось. Я бы не помог, Карасу бы не поверил.

Мы лежали на земле, а казалось, горели в аду.

— Отлично, — каркнул Карасу. Он слегка запыхался. Под круглым глазом, выдавая возбуждение, билась синяя жилка. — Ты доставил мне истинное удовольствие. Давно я так не плясал, клянусь! Всё, нам пора. Если хочешь, попрощайся с хозяином.

Попрощайся? О чём это он? Людей нельзя убивать!

Боль от перелома, боль от унижения, боль от бессилия. Сойдясь воедино, тройная боль лишила меня способности рассуждать здраво. Кому нужна твоя жалкая жизнь, Торюмон Рэйден? Она интересовала Карасу не больше, чем горсть дрянных щепок. Ворон подпрыгнул, держа Широно в когтях. Я испугался, что когти на горле убьют Широно, что я вот-вот стану свидетелем фуккацу, заполучив треклятого Карасу в качестве слуги. Поистине ужасное наказание!

Но нет, ворон успел перехватить когтями одежду на груди жертвы.

Соломенный плащ распахнулся парой глянцево-чёрных крыльев. Должно быть, без веера крылья не имели достаточно сил, а может, схватка с Широно обошлась Карасу дороже, чем он хотел показать. Взлететь с первого раза ему не удалось. Но Карасу, раскрыв перьевой веер, взмахивал им снова и снова, будто третьим крылом; прыгал и прыгал, не заботясь о том, что Широно при каждом прыжке бьётся спиной оземь — и вот крылья подняли ворона в воздух.

Я заметил, что Широно тоже не выпускает свой веер из рук. Мой слуга пытался дотянуться веером до ног Карасу. Не знаю, что он хотел сделать. Ударить? Резануть? Помешать полёту?! Увы, всякий раз рука Широно падала, повисала мокрой тряпкой, не причинив похитителю вреда.

Карасу набирал высоту.

По мере того, как он удалялся, оживали люди во дворе: матушка, О-Сузу, Каори. Разминали затёкшие члены, моргали, с недоумением озирались по сторонам. Соображали женщины ещё хуже моего, часть их разума продолжала дремать. Я же трясся, словно в лихорадке, от запоздалого гнева. Всей душой, кипящей как забытый на огне котелок с водой, я молился моему небесному тёзке, богу-громовику — единственному, кто мог бы достать гнусного Карасу огненным клинком молнии.

Мои молитвы не были услышаны, но гром прогремел.

Я знал этот звук. Все соседи знали.

Ран стреляла с рук, без обычной рогульки-подставки. Да и где бы она её укрепила на крыше дома? Между бамбуковыми черепицами?! Осталось загадкой, как Ран вообще сумела выбраться из нашей спальни, где она пряталась от колдовского внимания Карасу, на крышу, да ещё волоча за собой фитильное ружьё. Так или иначе, гром прогремел.

С неба дождём посыпались вороньи перья.

Следом упал Широно. Лишь чудом он не переломал себе все кости, превратившись в имбирный кисель; вторым чудом было то, что он упал в шаге от моей матушки, а не свалился прямо ей на голову, оставив меня сиротой. Сиротой, учитывая фуккацу, я пробыл бы недолго, но после этого убийственного падения я бы с трудом принял Широно в качестве матери, а мой отец — в качестве жены.

— Господин! — он полз ко мне. — Простите, господин!

Так вот что он хотел сказать мне, когда Карасу попирал его ногами! Хотел, не мог, и лишь сейчас… На губах пузырилась кровь, но Широно всё бормотал:

— Простите негодного слугу! Я не сумел вас защитить! Это же Карасу, посыльный по особым поручениям! Личный вассал князя Содзёбо! Я не оправдываюсь, господин, я виноват…

Поодаль валялся веер: рукоять сломана, бумага порвана в клочья.

Ран птицей слетела с крыши на веранду. Край крыши нависал над перилами веранды, спрыгнуть оттуда можно было только на землю, но Ран это как-то удалось, да ещё с фитильным ружьём под мышкой.

— Конечно, виноват, — согласилась она. — Негодный слуга? Полностью согласна.

— Я не забуду, — пообещал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. — Не забуду того, что ты сделала ради Широно. И Широно, уверен, не забудет. Мы…

— Ради этого?

Ран с недоумением воззрилась на меня:

— Да ради него я бы и пальцем не пошевелила! Но никто…

Она набрала полную грудь воздуха:

— Никто не будет смеяться над моим мужем! Никто не будет ломать ему ноги! И уж точно никто не имеет права безнаказанно красть наших слуг! Эй, ты!

Маленький твёрдый кулачок грозил небу:

— Да, ты! Грязная ворона! Падальщик! Думаешь, если улетел, так я о тебе забыла? Только попробуй вернуться! Я пристрелю тебя ещё на подлёте…

Наших слуг. Клянусь, она так и сказала: наших слуг.

Сказала про Широно.

Я повернулся к Широно и не узнал его. Нос как нос, не длиннее прочих. Смуглая кожа лица утратила густую красноту. Глаза плотно сели в глазницах, перестав вылезать из орбит при малейшем волнении. Высокие скулы, твёрдый рот. Подбородок и щёки нуждаются в бритве. Морщины на лбу. Складка между бровями. Встреть я этого человека на улице, не признал бы в нём собственного слугу. Надо обладать мастерством сенсея Ясухиро, чтобы узнавать людей по осанке и повадкам.

«Если вы прикажете мне сделать что-то, для чего понадобятся сверхъестественные способности тэнгу, я вправе отказаться. Более того, я обязан это сделать…»

Ты дважды нарушил условие договора, Широно. Там, на лодке, ты был готов взлететь, пожертвовав всем, чего достиг за годы службы. Здесь, во дворе, ты бился с Карасу, как настоящий тэнгу, защищая господина, как истинный самурай. Барудзироку Широно, ты исполнил свой долг, сделав то, чего не должен был делать. Ты настоящий человек, каким и был всё это время.

Ты достиг заветной цели.

— Ты…

Больше я ничего не успел сказать. Широно схватил себя за нос, охнул и лишился чувств.