Перевод и подготовка этой книги выполнены Telegram-каналом «Книга Переводчик»: t.me/knigaperevodchik

На перевод, редактуру и оформление издания было затрачено около 100 часов. Текст дополнительно сверялся с оригиналом: была восстановлена структура абзацев и диалогов, исправлена пунктуация прямой речи, а также добавлены сноски с пояснениями исторических событий, имён, названий и культурных реалий.

Несмотря на тщательную проверку, в книге всё ещё могут встречаться отдельные неточности. Если вы заметили ошибку, опечатку или неудачную формулировку, пожалуйста, сообщите об этом в Telegram-канале — это поможет улучшить следующие версии перевода.

Приятного чтения!

Хотя большинство событий и персонажей этого романа вымышлены, в нем также содержатся многочисленные отсылки к реальным событиям и людям. См. материалы в конце книги.

Спасибо моей жене, а также Хеннингу Куре, Йесперу Хельбо и Хансу А. Спа за многочисленные вдохновляющие идеи и наблюдения, и спасибо Ханне Сёрине Сёренсен, Эдди Кирану, Метте Карстенсен, Эльсебет Вэренс, Томасу Стендеру, Леннарту и Элизабет Сане, а также Алис Касперсен за подробные комментарии.

Огромное спасибо Дану Йиппесу и Фредди Милтону, благодаря которым я в своё время смог долгое время жить в Голландии. Спасибо нашей голландской уборщице Руди за то, что познакомила нас с голландским бытом, и огромное спасибо моей голландской переводчице Эрике Вееда за зоркий глаз и за то, что она обновляла мои знания. Спасибо нашему индонезийскому другу Маде И. Кабибарте, чьим именем назван один из персонажей этой книги, за множество прекрасных моментов, проведённых на его родине.

Большие события чаще всего являются лишь звеном в цепи. Поэтому самой важной новостью не всегда оказывается та, что попадает на первую полосу. Иногда куда важнее заметка, затерявшаяся где-нибудь на задворках газеты. Новость, которую, отнесись к ней всерьёз в нужный момент, возможно, удалось бы предотвратить будущие катастрофы — вроде той, что привела к падению нью-йоркских башен-близнецов.

Террористическая атака на Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 года перерезала нерв мировой истории. Теперь говорят о времени «до» и «после». Но пока внимание всего мира приковано к такому страшному событию, цепь других, менее заметных событий уже какое-то время развивается в тени. И рано или поздно эти события окажутся на первых полосах — скорее всего, именно тогда, когда этого будут ждать меньше всего.

Новые, иные формы террора непременно увидят свет.

Мы говорим о свиной чуме, коровьем бешенстве, ящуре как о болезнях естественного происхождения. Но можно ли быть в этом настолько уверенными? В конце концов, подобные эпидемии кому-то всё же выгодны. Ещё в 1986 году, когда крупный выброс цианида с фармацевтического предприятия «Сандоз» загрязнил Рейн, у меня возникло ощущение, что такая экологическая катастрофа вполне могла быть чьим-то заказом. Уже тогда я подумал, что виновных, возможно, стоит искать среди конкурентов этой в остальном весьма уважаемой фирмы. Пока я писал эту книгу, завершённую за несколько месяцев до атаки на Всемирный торговый центр, выяснилось: за тем происшествием стояла «Штази», восточногерманская разведка, а заказчиком выступил КГБ, советская спецслужба. Зачем? Чтобы отвлечь внимание мира от чернобыльской катастрофы, случившейся за полгода до этого. Иными словами, речь шла о террористическом акте столь подлого свойства, что даже моё буйное писательское воображение не смогло бы до такого додуматься.

Множество подобных действий — больших и малых — совершается постоянно. Известно, что международные корпорации сами по себе образуют систему баланса сил, и даже небольшие террористические средства способны качнуть биржевые курсы так же, как это может сделать смерть руководителя компании. О таких вещах говорят нечасто. Но что, если беспринципные и могущественные люди или группы начнут использовать уничтожение компаний как политический инструмент власти? В том числе об этом и рассказывает эта книга. Об этом — и о ряде реальных событий, оказавших огромное влияние на мировую историю; а также о ряде реальных событий, причины которых нам неизвестны, но для которых здесь выдвигаются новые возможные объяснения.

Действие романа И она поблагодарила богов происходит в 1996 году. В год, когда Боб Доул был разгромлен полным сил Биллом Клинтоном, ещё не запятнавшим себя историей с некой мисс Левински. В год, когда после мирного соглашения по Боснии сохранялось относительное затишье, а в Израиле, несмотря на недавнее убийство Ицхака Рабина, продолжались мирные переговоры. В год, когда лидер курдской ДПК Барзани связался с Саддамом Хусейном и попросил его очистить Курдистан от соперничающих группировок[1]. Это был год множества маленьких заметок.

Юсси Адлер-Ольсен

Они выключили телевизор, когда началась спортивная передача. Он работал фоном почти весь день, но спортом никто из четверых мужчин не интересовался.

Самый младший из компании смахнул сигаретный пепел с клеёнки и раздал карты. Этот ритуал повторялся уже много-много раз, и удача переходила из рук в руки.

Джамшид Солиман пересчитал тузы. Двое братьев напротив него были предельно сосредоточены. Сосредоточены на том, чтобы выглядеть невозмутимо, разложить карты как надо и щуриться от дыма сигарет, которые вечно болтались у них в уголках рта. Тогда Джамшид подал знак тестю. «Ходи с пик, Шиван!» — сказал его взгляд.

Старик кивнул. Шивану никогда не приходилось ничего разжёвывать. Он ловил один-единственный взгляд и вытягивал из него весь смысл до последней капли. Способность опытного военного — действовать по малейшему сигналу. Бить первым и побеждать. В этом они с Джамшидом были одного поля ягоды — он и его тесть.

В тот миг, когда Шиван положил на стол пикового валета, свет померк, словно небо внезапно заволокло тьмой. Потом грянул грохот. Именно он заставил всех четверых одновременно поднять головы. Они посмотрели в окно — поверх перил балкона, вверх, к небу. В тот момент до катастрофы оставались какие-то миллисекунды. Они увидели всё. Джамшид и трое остальных. Увидели, как огромный «Боинг» накренился прямо над их жилым блоком и врезался в многоэтажку напротив. Как вспышка света превратила осенние сумерки в режущий глаза день. Как взрыв и адское пламя заставили здание рухнуть у них на глазах. Как ударная волна разбила стёкла, и осколки полетели им прямо в лица. Как за то короткое время, что нужно человеку, чтобы сделать один-единственный вдох, сотни людей потеряли всё: свои дома, свои надежды, тех, кого любили, и собственные жизни.

Они видели всё это и не обращали внимания на стеклянные осколки, рассекавшие кожу и заливавшие её кровью. Они видели груду развалин, чёрный дым и обломки, устилавшие газоны посреди жилого комплекса Бейлмермер.

— Аллах всемогущий! — воскликнул Джамшид и указал вниз, на борт самолёта, прежде чем тот растворился в жаре и языках пламени. Все они узнали эту бирюзовую полосу. Человеку с Ближнего Востока она была знакома сразу: это были цвета израильской авиакомпании «Эль-Аль»[2].

Именно эта полоса заставила их спуститься на площадь и не обращать внимания на панику и крики, наполнявшие воздух. Именно эта бирюзовая полоса заставила их собирать ящики. Та самая полоса, что привела мужчин вниз.

А два месяца спустя все четверо были мертвы.

Никки Ландсаат прожила в этом доме все свои двадцать семь лет. Совсем рядом с каналами Амстердама, буквально в пяти шагах от Квартала красных фонарей, посреди вереницы убогих, облупившихся фасадов, которые устало подпирали друг друга.

В этом доме жил лишь один-единственный белый: причудливо, но вульгарно татуированный опустившийся тип, который за долгие годы сделал все возможное, чтобы отравить жизнь своей жене и сгубить потомство.

Он был пустым местом. Ничтожеством, о котором и говорить-то не стоило. Просто карикатурное отребье, обладавшее в этой жизни лишь одним-единственным искупающим качеством.

Он был отцом Никки.

В тени такого родителя Никки и ее смуглые братья и сестры начинали свой путь на предпоследней ступени жизни, всего в паре сотен метров от оживленных пешеходных улиц Амстердама.

На их улице не было ни турок, ни африканцев, ни немцев, и только суринамцы[3] стояли на социальной лестнице еще ниже них. Суринамцы да еще преступники — те, хоть и находились на самом дне иерархии независимо от расы, зато отличались крепкой сплоченностью и отчаянным отношением к жизни и ко всему, что она могла им преподнести.

Никки Ландсаат была типичной полукровкой, с избытком унаследовавшей как великолепные зубы и широкие ноздри матери-молукканки, так и надменные черты лица и высокий рост отца. Ни белая, ни цветная, она пребывала в этническом вакууме. При иных обстоятельствах это могло бы стать преимуществом на подиумах модных домов Парижа или Нью-Йорка, но здесь, в лабиринте узких улочек Амстердама, куда ее забросили судьба и давние случайности, приносило одни лишь неприятности.

Никки была далеко не дурнушкой, скорее даже наоборот. В подростковом возрасте вокруг нее постоянно крутились стайки парней, бросавших на нее любопытные взгляды, пусть даже она и отличалась от других девчонок своими взбалмошными тирадами, пружинящей, прыгающей походкой и неуловимой мимикой, в которой сквозили беззаботность и дуновение далеких южных краев.

Но по-настоящему Никки выделялась другим, и именно это сбивало парней с толку и в конце концов заставляло их нехотя, но окончательно отступить, — ее полнейшее равнодушие к чужим мечтам и всесильным страстям.

Она была словно отдельный мир в общем пейзаже.

Но Никки было все равно. Она шла своей дорогой. Не обращая внимания на безразличие братьев и сестер и вечно шаткое перемирие родителей, она нашла себе убежище в детской комнате, среди книг и вырезок, подальше от царившего в доме бесцеремонного хаоса. Там она и проводила все время. Сначала читала и грезила, потом тихонько блуждала в мерцающем свете компьютерного монитора, погруженная в бескрайний океан интернета, откуда с виртуозной легкостью черпала информацию. Ее завораживали открывающиеся возможности — сама вероятность этих возможностей.

Никки была удивительным исключением в этом убогом доме, чьи стены насквозь пропитались духом кастовой обособленности и запахами вечно бурлящего на плите варева. Она была одиночкой в этом крикливом, пестром этническом хаосе.

Такой уж была Никки. Единственная в семье, она еще со школьных времен использовала девичью фамилию своей бабушки в качестве второго имени. Ей не хотелось зваться де Йонг, как ее отец.

И это тоже создавало дистанцию.

— Я буду жить здесь, пока не закончу учебу и не найду работу, — твердо заявила она в день поступления. И все соседи по подъезду стали смотреть на нее косо.

До тех пор самым образованным человеком здесь считался старый индонезиец с четвертого этажа, который в 1941 году поступил в ученики к портному-еврею. Когда его мастер сгинул в концлагерях, обучение закончилось, толком и не начавшись. Ученику портного, умевшему лишь пришивать пуговицы, даже в те времена не светило большого будущего в этом ремесле.

Возражения отца Никки не стали неожиданностью — он никогда не питал амбиций насчет будущего своих детей, но Никки пошла наперекор. — Если я начну сама себя содержать до того, как доучусь, то кончу так же, как мои братья и сестры, — отрезала она.

В ответ разразился настоящий адский скандал. Ей заявили: либо она платит за жилье, либо выметается. В конце концов спор, как и следовало ожидать, разрешился тем, что она согласилась отдавать часть денег на квартплату — этой суммы, за вычетом нескольких центов, как раз хватало ее отцу на лишнюю бутылку женевера[4] в неделю.

Все это казалось вполне логичным, но в то же время таило в себе парадокс. Он заключался в том, что, оставаясь в этом гетто до победного конца, Никки нашла самый верный способ выбраться оттуда навсегда. А уйти ей было просто необходимо.

Лет десять назад счастье казалось вполне осязаемым. И пусть семья всегда ютилась в этом ветхом доме, дети ходили чистыми и опрятными, а будущего ждали с радостью. Так продолжалось до тех пор, пока отца не поймали на краже в лавке, где он работал. Счастье было так близко — пока его не уволили, после чего он покатился по наклонной.

А затем потянулись годы безрадостных ночей в объятиях матери, в то время как за стеной это чудовище покушалось на малышей. Судорожные пинки в ответ на грубые волосатые руки, пытавшиеся притащить ее к себе. Одинокий, изнурительный труд, прерываемый ночной работой, и постоянное бегство в собственные мысли. Бесконечная подготовка к экзаменам на фоне взаимной, привычной ненависти родителей, бескультурья младших братьев и сестер, их постепенного отупения и жалкой готовности смириться со своим положением на самом дне. В тени бессмысленного шума и примитивного вещизма.

Все эти годы она в одиночку строила свое будущее.

И вот свершилось! Она наконец-то окончила учебу. Ее переполняла гордость за экзаменационные оценки, заставившие ее более благополучных сокурсников по бизнес-школе зеленеть от зависти. Раз и навсегда она вышла из тени их пренебрежения. Она, Никки. Полукровка, которую еще никто никогда не целовал.

Теперь она хотела убраться отсюда.

Брат Никки, Хенк, был вором, причем весьма неутомимым.

Его угодья простирались до самых вилл в Веспе, и ни один турист с раскрытой сумкой или оттопыренным задним карманом не мог надеяться пройти мимо него безнаказанно.

Он был любимчиком отца. Волевой подбородок, высокий рост, светлые волосы. Говорить он умел прямо как диктор на телеканале АВРО. И природа наделила его удивительно ловкими руками, которые успели облапать немало женских грудей по всему городу.

Хенк не питал никаких иллюзий и слыхом не слыхивал о таких нежных вещах, как любовь, чувства или романтика. Когда в десятилетнем возрасте он нашел альбом со стихами Никки, то просто выдрал из него страницы и раздал ребятам со всей округи. Никки тогда его побила, но толку-то. Они с Хенком всегда жили в совершенно разных мирах.

— Проваливай, жираф! — орал он ей, вываливая краденое на стол перед сияющим от радости отцом. — Свали отсюда, грязная сука! Вали, фригидная стерва! Пошла вон, книжная гнида! — рычал он, если ему казалось, что в глазах Никки промелькнуло осуждение.

Хенк так ничего и не понял: на самом деле Никки только радовалась, когда он возвращался домой с набитой спортивной сумкой. Ведь это было единственное время, когда место перед телевизором пустовало.

И вот в один из таких дней кое-что произошло.

Экзамены только-только закончились, учебники по маркетингу отправились на полку, конспекты — в ящик стола, а голова у нее все еще шла кругом. Хенк как раз завалился домой с очередной добычей, так что в эту минуту пульт от телевизора был ее самым лучшим другом.

Она впитывала звуки и картинки. Незнакомые люди, которые не испытывали к ней ни малейшего презрения, улыбались ей с экрана.

Главная сила телевидения.

Вот так, не отрываясь от экрана, она впервые и увидела человека, которому суждено было изменить всю ее жизнь.

Дикторша привычным жестом перебрала листки на столе. — Бизнесмен Петер де Бур, разоривший на прошлой неделе компанию «Ван Ниувкоп Холдингс» в Эйндховене, незадолго до полуночи подвергся нападению перед собственным домом! — лаконично сообщила она. Картинка за ее спиной сменилась с портрета главного героя дня на снимок роскошной массивной входной двери, у которой все и произошло. — Злоумышленник, который в течение дня неоднократно бросал камни в окна дома Петера де Бура в центре Харлема, был обезврежен случайными прохожими в тот самый момент, когда собирался нанести финансисту удар похожим на мачете ножом прямо у порога его дома.

Затем на заднем плане запустили кадры из старого интервью с Петером де Буром.

Никки завороженно уставилась на его прищуренные глаза и больше не слышала комментариев диктора. Она только смотрела, как шевелятся губы Петера де Бура, и вглядывалась в его взгляд.

Потом она принялась щелкать пультом и обнаружила, что об этом происшествии трубят по всем каналам, но больше нигде не показывают интервью. Везде висел лишь один и тот же портрет, вызывавший у нее изумление и смутную тревогу — то самое чувство, которое в итоге подтолкнуло ее к неожиданному решению.

Никки умела собирать сведения. Она прекрасно понимала, что ищет, и ее усилия не пропали даром.

Объявление напечатали в самом низу одного из многочисленных вкладышей к деловому разделу газеты «Де Телеграф», и это было как раз то, на что она надеялась.

Фирме Петера де Бура требовались сотрудники, и её отклик вышел кратким и по существу.

Затем было тестирование, которое пронеслось перед ней как в тумане.

В общей сложности десять групп соискателей ответили более чем на двести письменных вопросов. Все вокруг были красивыми, безупречными молодыми людьми с аккуратными кожаными папками в руках. Совсем не чета Никки с ее кошмарной, заношенной парусиновой сумкой.

После этого она почти четыре недели сидела дома в ожидании ответа.

Когда Никки заметила на кухонной батарее стопку рекламных проспектов, у нее сразу зародилось подозрение. Неужели от ее острого взора все-таки что-то ускользнуло?

Сердце у нее бешено забилось. Из стопки виднелся уголок белого конверта. Пятна и разводы красноречиво свидетельствовали о его тернистом пути от почтовой щели до кухни и далее — от одной жирной кучи бумаг к другой.

— О нет! Сколько же оно здесь пролежало? — прошептала она, пытаясь разобрать почтовый штемпель.

Тот почти совсем стерся, но письму явно было уже несколько дней. С замиранием сердца она вскрыла конверт.

Пятница, 9 августа 1996 года

— Да, прошу прощения, что заставил вас ждать, господин де Бур. — Инспектор тяжело опустился за письменный стол. — Вы ведь, вероятно, знаете, почему я вызвал вас в участок?

— Полагаю, дело в нападении, но разве мы уже не обсудили это вдоль и поперек? — Петер попытался поймать взгляд инспектора. — Я имею в виду, что человека задержали, и он во всем признался! Его взяли с поличным прямо перед моим домом. Были судебные заседания. Приговор вынесен.

— Его зовут Берт Верггер. У него вообще-то есть имя. И вы его уже слышали.

Петер пожал плечами. Да, слышал.

— Сегодня утром, в 03:45, Берт Верггер пытался покончить с собой. — Инспектор заглянул в свои бумаги. — Его нашли в камере с лоскутами, настриженными из майки, которые он затолкал себе глубоко в горло.

«Разве так можно?» — подумал Петер. — Вот как! Мне очень жаль, — сказал он.

Инспектор поднял глаза: — Правда жаль?

— Да.

— Вы уничтожили компанию, в которой работал Берт Верггер, де Бур! Почти двести человек остались без работы, когда «Ван Ниувкоп Холдингс» пришлось закрыть. Об этом вам тоже жаль?

— Там было двести девять человек, и мужчин, и женщин.

— Вот как. Такие вещи вы держите на строгом контроле, верно?

— Это то, о чем вы хотели со мной поговорить?

— У Верггера жена и двое детей.

«Как и по меньшей мере у шестой части всех мужчин на этой планете», — подумал Петер и посмотрел на часы. — Скажите, к чему вы клоните? Если вы хотите, чтобы я раскаялся, то я вас услышал. Но это не отменяет того факта, что именно Берт Верггер пытался прикончить меня мачете, а не наоборот.

— И у него ничего не вышло, в то время как вам прекрасно удалось уничтожить место работы Верггера, одну из лучших ИТ-компаний в стране.

— Одну из лучших? Вы, должно быть, хорошо ее знали? Или, может, там работал кто-то из ваших знакомых?

Инспектор промолчал. Значит, его это задевало лично. Петер пожал плечами. Мир действительно тесен. — На мой взгляд, есть множество ИТ-компаний, которые гораздо лучше. Те, что воздерживаются от продажи программного обеспечения странам под эмбарго, таким как Ирак.

— Я не знаю, кто и что кому продает, это не по моей части. Я просто хочу, чтобы вы знали: Берт Верггер больше не доставит вам хлопот. Не знаю, сколько времени он пролежал в камере, прежде чем мы его нашли, но нормальным человеком он уже точно никогда не станет. Дело закрыто, де Бур! Можете возвращаться к своим делам.

Петер немного помедлил. Он думал о том, чтобы выразить сожаление о судьбе Берта Верггера, или даже предложить своего рода компенсацию. Небольшое утешение. Возможно, перевести несколько тысяч гульденов его семье. Анонимно.

Он скептически скривил губы и покачал головой. Затем поднялся и кивнул, собираясь уходить.

— Минутку, де Бур.

Он повернулся к инспектору.

— Просто знайте, что нам не нравятся ваши методы. У многих в полиции есть родственники, пострадавшие от вашей абсолютно безжалостной манеры громить компании. За вами начинают присматривать в ожидании малейшей ошибки. И поверьте, многие из нас с радостью вцепятся в вас при первом же удобном случае, так и знайте! — Он коротко кивнул и снова уткнулся в бумаги. Аудиенция была окончена.

Петеру безумно хотелось съездить ему по физиономии.

У входа в массивное здание из красного кирпича — полицейский участок на Коуденхорн в Харлеме — в машине ждала Хелен. Случайное, мимолетное объятие, которым она наградила его перед тем, как он вошел внутрь, все еще отзывалось теплом во всем теле.

У него не было сил разговаривать с ней. Ни о чем.

Он снова посмотрел на часы.

09:15.

Это было бы всего третьим его опозданием на встречу за последние шестнадцать лет.

Вся группа уже собралась вокруг конференц-стола в самом просторном кабинете компании «Кристи Н.В.» — фирмы, которую Петер де Бур основал пятнадцать лет назад и развивал бок о бок с большинством из присутствующих.

Его секретарь, Линда Якобс, поднялась при его появлении, и в комнате воцарилась тишина. Лишь начальник юридического отдела, Томас Клейн, осмелился прямо посмотреть ему в глаза. Они прождали ровно час.

Петер не стал ни здороваться, ни извиняться. Опустившись на свое место, он произнес: — Начнем с дела компании «Каказ», давайте кратко введем в курс дела Роба. — Он перевел взгляд на руководителя отдела маркетинга, который только что вернулся из отпуска — расслабленный и чертовски загорелый.

— Нашего клиента зовут Бенджамин Холден, он американец, проживающий здесь, в Голландии, и владелец обувной фабрики «СофтГоу». Он поручил нам убрать с рынка конкурирующую обувную фирму «Каказ». Задача не из легких, поскольку «Каказ» — успешное предприятие с отлично диверсифицированным бизнесом! — Петер жестом попросил продолжить своего технического директора, и Карин Дам поднялась с места с усталым взглядом. Этому совещанию предшествовали долгие часы напряженной работы.

— Материнская компания «Каказ» находится здесь, в Амстердаме, — начала она. — Сорок сотрудников работают в администрации, отделе разработок и отделе продаж. Само производство обуви сосредоточено у двух субподрядчиков — в Португалии и на Яве, на каждом из предприятий трудятся примерно по триста рабочих.

Петер перебил ее: — Производственные издержки у «Каказ» чрезвычайно низкие, индонезийский филиал работает как часы, но нам повезло: пару дней назад мы выяснили, что португальское подразделение получает государственные субсидии, выплату которых прекратят в следующем году! — Он кивнул Карин Дам, давая знак продолжать.

— В прошлом году производство принесло «Каказ» рекордную совокупную выручку в сто десять миллионов гульденов. — Она записала цифру на маркерной доске позади себя. — Маржинальная прибыль при этом составила примерно десять миллионов.

Петер обвел взглядом присутствующих. Когда-то подобные суммы привели бы его сотрудников в дикий восторг, но за годы работы через них прошли сотни аналогичных дел.

Карин Дам продолжила: — Наш гонорар за вытеснение «Каказ» с рынка уже согласован, и он значительно выше обычного.

Петер отложил папку с документами: — Одиннадцать с половиной миллионов гульденов, если быть точным. Все согласны?

Присутствующие вяло закивали.

— Вопрос в том, сможет ли «СофтГоу» нам заплатить. — Он повернулся к бледному, аккуратно причесанному помощнику Томаса Клейна. — Твоя очередь, Маттейс! Что говорит ваш финансовый анализ «СофтГоу»?

Молодой человек прокашлялся. Нервный тик на подбородке уже выдавал ответ: — Насколько я могу судить, «СофтГоу» неплатежеспособна.

— Вот как. Но разве они не предоставили банковскую гарантию на пять миллионов гульденов, как мы требовали?

— Нет, не в виде банковской гарантии. Эти пять миллионов внесены наличными.

— Наличными? И ты полагаешь, что на эти деньги могут претендовать третьи лица?

— Безусловно.

— И у тебя нет решения этой проблемы?

— Нет. — Маттейс Бергфельд попытался встретиться с ним взглядом.

— Одиннадцать с половиной миллионов гульденов — слишком большая сумма, чтобы просто так ее упускать, Маттейс.

— Да, это так.

— И это всё по данному делу?

— Боюсь, что да.

Петер огляделся. Добавить было нечего. Даже Томас Клейн лишь пожал своими широкими плечами, улыбаясь с обычным невозмутимым видом.

— Зайди ко мне в кабинет, Томас! — Петер поднялся и открыл дверь, не дожидаясь ответа. — Прошу нас извинить, мы прервемся на пару минут.

Хотя Петер был почти на голову выше большинства, ему приходилось поднимать взгляд, чтобы встретиться с высокомерными глазами этого человека-горы — самоуверенного юриста. — Садись, Томас! — сказал он именно поэтому.

Они долго смотрели друг на друга.

— Тебе придется уволить Маттейса Бергфельда, Томас. В свободное время можешь хоть трахать его круглые сутки , мне все равно, но здесь тебе придется обходиться без него.

— Ты с ума сошел! Он лучший специалист во всей фирме. — Клейн небрежно пощупал свой двойной подбородок.

— Одиннадцать с половиной миллионов гульденов, Томас! Слишком приличные деньги, чтобы помахать им ручкой. Дороговато тебе обходится этот твой дружок.

— Но он чертовски прав! «СофтГоу» не сможет нам заплатить, поэтому мы не можем взяться за эту работу. — Он убрал руку от подбородка. — Послушай, Петер. На проект заложено более восьмисот человеко-часов. У нас есть другие дела, с которыми гораздо меньше возни. Пусть «СофтГоу» уничтожает «Каказ» или саму себя без нашего участия. Маттейс прав. — Клейн доверительно подался вперед всем своим массивным телом, но его попытка пустить в ход обаяние провалилась в зародыше: де Бур нажал кнопку селектора.

— Соедини меня с «СофтГоу», Линда. Скажи, что Томас Клейн хочет поговорить с их директором, Бенджамином Холденом. Прямо сейчас! Мы ждем.

Клейн покачал головой: — Это бесполезно, Петер. Разве ты сам не учил нас вовремя выходить из игры?

— Учил. Но чему еще я вас учил? Импровизировать! Вот почему меня бесит, что этот чертов юридический отдел прибрал к рукам столько власти в компании! Вы, черт бы вас побрал, совершенно разучились импровизировать — юристы на это, видимо, вообще не способны. — Петер откинулся на спинку кресла. — Вы ведь знаете, чего я хочу, верно?

Клейн снова хотел было возразить, но передумал.

— Значит, твоя святая обязанность — дать мне это, Томас, мы этим на хлеб зарабатываем. Либо «СофтГоу» предоставит приемлемые гарантии, либо мы потребуем обеспечения в виде опционов на акции или уже заключенных контрактов. Дружба дружбой, но с этого момента мы возвращаемся к прежней процедуре, к моей процедуре, Томас. И что касается Маттейса Бергфельда: видеть его на совещаниях руководства я больше не хочу. Вопросы есть?

Клейн потер один глаз. Он, в сущности, остался доволен — это было очевидно. Нашему человеку-горе позволили оставить при себе бойкого узкобедрого помощника.

Когда зазвонил телефон, Клейн снял трубку и выслушал собеседника, удивленно вскинув седые брови. Наконец он протянул трубку Петеру: — Это не Бенджамин Холден, а американская юридическая контора. Кажется, он сказал «Лоусон и Миннивер». Знаешь таких?

Петер покачал головой.

— Звонят насчет Келли.

— Насчет Келли? — В тот же миг он почувствовал, как по телу разливается неприятный жар. С чего вдруг кто-то звонит насчет Келли? Столько лет спустя? Он взял трубку и приготовился слушать.

Голос на том конце провода звучал самоуверенно и монотонно.

Когда разговор закончился, Петер какое-то время сидел, уставившись в пустоту. О, если бы можно было впасть в спячку! Забыть обо всем на свете и просто раствориться в грезах. Забыть о работе, об инспекторе в участке, о картине человека с обрывками ткани глубоко в горле... А теперь еще и это.

Клейн попытался расшифровать его застывшее выражение лица. — Ну и? — сказал он.

Петер помедлил. — Судя по всему, новое дело, — ответил он.

— Значит, с «СофтГоу» мы завязываем?

Петер посмотрел на свою руку, машинально поглаживающую край стола. Ладони все еще были влажными. — Это никак не повлияет на наши договоренности с «СофтГоу» или другие дела. Это личный вопрос.

Клейн выпятил нижнюю губу: — Мне заняться этим?

— Возможно! — Петер попытался прогнать нахлынувшие воспоминания. Образ женщины, которая когда-то заполнила собой все его мечты. Лицо Келли.

— Что стряслось с Келли? В чем суть дела, Петер?

— Я расскажу, когда решу, стоит ли тебе в это ввязываться.

— Что-то неприятное?

— Позже, Томас. — Он указал на замигавший телефон на махагоновом столе.

Клейн кивнул, взял трубку и кивнул снова. Владелец «СофтГоу» не заставил себя долго ждать.

Лицо Клейна раскраснелось, но он оставался сосредоточенным и спокойным. Он коротко изложил суть дела, терпеливо выслушал возражения собеседника, мягко, но уверенно взял его за горло, сгладил встречные опасения и постепенно свел на нет разделявшую их дистанцию. Все без лишнего шума вернулось в нужное русло, как уже бывало сотни раз. Фирменный почерк «Кристи»!

Петер перевел взгляд на матово-зеленый барельеф с изображением главной святыни Явы — храма Боробудур[6], висевший на стене за спиной Клейна.

Он закрыл глаза. Впервые за долгое время перед ним предстала Келли с ее чудесной, непринужденной улыбкой. Такая живая, будто и не прошло всех этих лет.

Окна конференц-зала «Кристи» выходили во внутренний двор фешенебельного здания, подальше от каналов и бесконечной вереницы прогулочных теплоходов. Линда Якобс закрыла дверь, отсекая доносившийся от них гул, когда Петер и Клейн вернулись.

— С этого момента подготовка по делу «Каказ» переходит к твоему отделу, Ханс! — Петер нашел глазами худощавого мужчину в глубине зала.

Финансовый директор Ханс Блок — с виду типичный астматик, но кремень и выносливый как подошвенная кожа и телом, и духом — закинул в рот леденец и что-то быстро записал в блокноте.

— Три минуты назад Томасу удалось добиться от Бенджамина Холдена предоставления банковской гарантии под залог его личного портфеля облигаций. Речь идет о восьми миллионах гульденов, так что мы можем довести дело до конца. Впрочем, оставшиеся три с половиной миллиона расцениваются как крайне рискованные.

Кое-кто ухмыльнулся.

— Этой банковской гарантией займешься ты, Ханс.

Худощавый сделал еще пару пометок, пока Маттейс Бергфельд бесшумно пробирался к выходу.

— Спасибо, Маттейс! Томас Клейн проинструктирует тебя относительно дальнейших задач! — Петер проводил его взглядом. Перед тем как закрыть за собой дверь, они обменялись едва заметными кивками.

После смерти Келли Петер целиком и полностью полагался на свою команду. За последние несколько лет в руководстве появился лишь один новый человек — как раз Маттейс Бергфельд. Все остальные лица в комнате были давно знакомы: именно они со временем превратили его фирму в уникальное и чрезвычайно прибыльное предприятие.

Все они были людьми из благополучного мира, чье присутствие вселело в него уверенность. Настоящие профессионалы своего дела, которых трудно заменить. А вот чем жили эти люди за пределами работы, он практически не знал. Как личности они для него ничего не значили, равно как и их возможное мнение о таком мелком эпизоде, как понижение Бергфельда.

Так продолжалось уже несколько лет. Вопрос заключался лишь в том, как долго это сможет продолжаться.

Пришвартованные у причудливого фасада офиса «Кристи» катера и деревянные лодки еще не подготовили к осени. Они сиротливо покачивались на воде, припорошенные перьями и птичьим пометом чаек, которых не пугал даже шум проезжающих машин.

Клаас, старый чудак, который уже много лет жил на барже по соседству с офисом «Кристи», приветственно поднес малярную кисть к козырьку кепки, и Петер ответил кивком. Внимательный взгляд старика, который наверняка повидал на своем веку вещи и поинтереснее, проводил его, пока вокруг сгущался запах масляной краски и застоявшейся воды.

Петер скользнул взглядом вдоль бревенчатого причала и остановился у памятника Гомомонумент[7], выступавшего прямо в канал парой сотен метров ниже.

Странная тоска нахлынула на него, превратив последние сто метров до площади Вестермаркт в бесконечный путь. Ровно на полдороге, напротив сауны «Де Кейзер», он остановился и уставился на мерцающую гладь канала Кейзерсграхт.

Прошло уже больше четырех лет с тех пор, как их экономка в Харлеме, госпожа Йонк, позвонила ему в офис и засыпала потоком бессвязных слов. Бедная женщина была в состоянии глубокого шока.

Она нашла бездыханное тело своей красавицы-хозяйки в гостиной. Пытаясь нащупать пульс, она испуганно оглядывала пустые пузырьки из-под лекарств, раскиданные по полу. К тому моменту тело Келли де Бур уже успело изрядно остыть.

Дело не получило огласки, и пресса без лишнего шума констатировала, что очередная богатая бездельница покончила с собой. Знакомые вежливо выразили соболезнования и оставили Петера в покое. До сегодняшнего дня.

Томас Клейн был самым первым сотрудником Петера, и по этой причине единственным в компании «Кристи Н.В.», кто пользовался особыми привилегиями и доверием хозяина.

Хотя было очевидно, что этот великан удивлен звонком американских юристов и в нем мгновенно проснулось профессиональное и врожденное любопытство, после разговора он не обмолвился о нем ни единым словом.

Наступило время обеда. Петер присел на скамью у стены кафе «Димитри», залитой рассеянным светом. Жестом отказавшись от услуг подошедшего официанта, он уставился в окно, размышляя о разговоре с представителем конторы «Лоусон и Миннивер». Американские адвокаты могут быть абсолютно безжалостными — это он знал не понаслышке.

Цель их обращения была предельно ясна и, если вкратце, сводилась к следующему: родственники его покойной жены Келли де Бур (в девичестве Келли Райт) обратились в контору, чтобы через суд доказать, что Петер де Бур изводил и тиранил супругу до такой степени, что у нее не осталось иного выхода, кроме самоубийства!

Далее юрист сообщил, что мать Келли по настоянию семьи откопала в своих архивах личную переписку с дочерью — пачку писем, которые самым недвусмысленным образом подтверждали это обвинение. «Возмутительное чтение», — вставил от себя поверенный. И в связи с этим главным желанием матери Келли и других родственников было торжество справедливости, дабы восстановить доброе имя покойной и честь семьи до того, как истечет срок давности по делу.

Слово «компенсация» прозвучало лишь ближе к концу беседы. Сумма была заявлена просто неприличная, хотя Петер вполне мог бы ее выплатить без особого труда.

Но с какой стати ему платить? Что они могут доказать?

Нет! Лучше уж привлечь к этому Томаса Клейна, хотя и тут не все было гладко. Тот и так знал слишком много.

Никки никогда не находила удовольствия в том, чтобы ругаться матом.

— Нет, — бубнила она, глядя на канал. — Ни при каких обстоятельствах я на это не соглашусь, Петер де Бур. Это решать только нам двоим. — Прохожие оглядывались на нее в недоумении. На тротуаре высилась целая гора скорлупок от фисташек: после встречи с де Буром она опустошила почти весь пакет. Ее язык работал без умолку — она тараторила прямо в пустоту. Так Никки давала выход чувствам: без остановки, ожесточенно, но вполголоса. Никакого мата — это была территория ее отца.

Она расщелкнула еще один орех и разгрызла его передними зубами, поглядывая на здание: — Ну же, выходите! Не можете же вы торчать там весь день. — Между тем уже смеркалось.

Первой из дверей наконец показалась та самая матрона, которая пыталась выставить ее из приемной. Она протиснула свои необъятные телеса на улицу и уселась в машину.

— Аккуратнее за рулем, — пробормотала Никки.

Когда на крыльце показалась следующая компания, она оттолкнулась от фонарного столба. Это были те трое, которых приняли на стажировку. «Кто-то из вас занял мое место!» — прошептала она. Этому счастливчику повезло, что она не знала, кто именно. Пришлось выбирать наугад. Она разгрызла очередную фисташку, присмотрелась к их жестам и решила пойти за самым крупным из мужчин.

За тем, который, судя по всему, проводил больше всего времени перед зеркалом.

Парень был широкоплечим и шествовал по городу так, словно вышагивал по декорациям к вестерну.

Спустя какое-то время он остановился перед витриной на площади Мунтплейн, поправил свои лоснящиеся черные волосы и принялся увлеченно разглядывать приталенный костюм, в котором выглядел бы просто отвратительно. Никки проскользнула у него за спиной, ногтем мизинца выковыряла из передних зубов застрявший кусочек фисташки и встала у соседней витрины, напустив на себя совершенно новое выражение лица. Затем она начала медленно приближаться, делая вид, будто с интересом рассматривает выставленные товары.

— Боже мой! — воскликнула она так громко, что парень от неожиданности стукнулся лбом о стекло.

Он ошарашенно уставился на нее и натянуто улыбнулся только тогда, когда она в третий раз спросила: «Ну как все прошло сегодня?»

— Это ведь ты опоздала с заявкой, да? — Он попытался изобразить сочувствие, хотя ему, скорее всего, было абсолютно плевать.

— Да уж, столько шума из ничего. — Она улыбнулась его каменной физиономии. Парень выпрямился, выпятив грудь, в вырезе рубашки которой красовались густые заросли волос.

Никки слегка дернула головой в сторону: — Ну да ладно, в итоге-то меня все равно приняли.

И вот тут парень проявил неподдельный интерес.

Она не стала отказываться от его приглашения и пожала ему руку, когда он представился Руудом Дейксмой из Роттердама.

Как будто ей было очень нужно знать его имя.

Первые три раза официанты просто игнорировали его попытки сделать заказ. Остальные посетители уже смирились и со скверным обслуживанием, и со своей участью; они сидели и безучастно изучали меню, словно заглядывая в землю обетованную. «Пол из красного дерева здесь точно зря не протирают», — подумала Никки.

Парень снова безуспешно попытался сделать заказ, и улыбка на его лице угасла.

Никки окинула взглядом пунцовые губы официантки, которые лениво смыкались и размыкались, неторопливо пережевывая жвачку, а затем уткнулась в меню — безнадежную мешанину из голландского фритюра и кондитерских изделий, щедро залитых взбитыми сливками и раздутых от подсластителей.

— Мясо кенгуру — единственное мясо, в котором вообще нет холестерина, ты знал? — вызывающе громко произнесла она, но пунцовые губы официантки даже не дрогнули.

Парень растерянно посмотрел на нее. — Ты, наверное, тоже юрист? — наконец выдавил он.

Она резко крутанула головой, издав звук, очень похожий на хруст шейных позвонков, — трюк, которому она научилась еще в школе. Парень аж вздрогнул.

— Нет, у меня диплом маркетолога, — сказала она.

— Серьезно? — Рууд Дейксма как-то глуповато улыбнулся. Затем он предпринял еще одну попытку подозвать официанта.

— Придется тебе попотеть, Рууд. Я имею в виду новую работу, — сказала она и снова хрустнула шеей.

Он опустил руку и дал официантке пронестись мимо с такой скоростью, что оконные стекла зазвенели в своих алюминиевых рамах. Вид у него был восторженный: — «Кристи»! Ну разве это не невероятно? Мы с тобой — и в «Кристи».

— Да уж. — Она криво усмехнулась, напустив на себя серьезность. — Там можно далеко пойти, если ты... в теме.

— В теме? — Парень удивленно приподнял брови. — Ну, я полагаю, тест в «Кристи» это уже доказал!

— Тест? О нем с этого момента можешь вообще забыть.

— Просто вкалывать надо, да?

— Ну да! Но я имела в виду совсем не это. — Никки вытянула губы трубочкой, отчего ее скулы обозначились резче. — То, что пришло мне в голову, скорее... альтернативного толка. — Она снова опустила взгляд на меню.

Теперь любопытство парня разгорелось не на шутку. — А что тогда? Что ты имеешь в виду? — Он попытался разгадать ее игру. — Альтернативного? Методы ведения дел Петера де Бура? Ты о них?

— О его методах, боже упаси! Я не могу представить себе ничего более этичного!

Парень снова недоуменно насупился. Было ясно, что Никки выбрала правильную жертву.

— А вот на личном фронте все иначе, — продолжила она. — Тебе стоит приготовиться к тому, что де Бур будет преследовать тебя, пока ты добровольно не ляжешь к нему в постель. Впрочем, ты и сам скоро это поймешь.

Эффект превзошел все ожидания. У Рууда Дейксмы из Роттердама глаза округлились в два раза. Весь его мир зашатался от одной-единственной фразы.

— Ты же не хочешь сказать... — выдавил он. Он выглядел так, словно отказывался верить услышанному. Словно все, чему его учили до сих пор, внезапно оказалось фальшивкой.

Она усмехнулась про себя. Для столь щекотливой ситуации, в которую она его загнала, готовых ответов не существовало, и единственное, на что его хватило во имя священного инстинкта самосохранения, — это выдавить в ответ натянутую, вымученную улыбку.

— Крупные парни с темными глазами, — очень медленно, под стать его шоковому состоянию, произнесла Никки. — Темные глаза и волосатая грудь. Петер де Бур такое сразу примечает. Если ты в теме, то пойдешь далеко.

Он посмотрел на нее с кривой, натянутой улыбкой: — В теме?

— Да.

— В какой теме? — Его лицо слегка напряглось.

— Да ладно тебе, Рууд. Ты разве не из Роттердама? Разве в Роттердаме не полно парней в кожаных кепках и обтягивающих штанах на каждом углу?

Он заколебался: — Не замечал, по крайней мере.

Она покачала головой: — Выбор за тобой. Либо ты в теме, либо нет.

Его резко очерченные брови взлетели вверх. Затем он бессильно откинулся на спинку стула. — А что, если я... не из таких? — слабо пролепетал он. В его душе бушевал ураган. Жизненные перспективы рушились на глазах. Было видно, что он лихорадочно перебирает варианты: новая прическа, голубые линзы — да что угодно!

Она безжалостно подалась вперед над столом. — Да ладно тебе, парень, — прошептала она. — Подумай сам! Посмотри, скольким женщинам во все времена приходилось прыгать в постель ради священной карьеры. А ты ведь уже практически на полпути к вершине в этой фирме. Представляешь, сколько гребут те, кто забирается на самый верх?

— Не особо. — Он выглядел совершенно растерянным, и деньги его сейчас явно не волновали.

Тем временем официантка у одного из столиков у окна впала в какой-то транс. Она монотонно жевала жвачку и раз за разом разглаживала фартук на бедрах; больше ничего не происходило.

Никки еще раз взглянула на меню, а затем на приунывшего юношу напротив. После этого она выпрямилась и уставилась прямо на официантку. Глубоко вдохнув, она выдала: — Ленивец — самое медлительное животное в мире, барышня, вы знали об этом? Лишь в редких случаях он может развить скорость до ста пятидесяти метров в час! — Последнее предложение она выкрикнула с такой силой, что все присутствующие, включая официантку, определенно обогатились этим знанием.

Она повернулась к Рууду Дейксме: — Он на самом деле настолько ленив, что терпит и не испражняется, пока не пойдет дождь, чтобы все смыло само собой. Невероятно, правда? — Она кивнула — сначала ему, а затем официантке.

У него был несчастный вид. Тем временем официантка наконец пошла на сближение.

— Ну и что заказываем? — Она перестала жевать жвачку и перенесла весь вес на одно бедро, но блокнот для заказов вынимать из кармана фартука не спешила. Она нетерпеливо уставилась на спортивного парня с нахмуренными бровями.

— Пожалуй, ничего, — выдавил он.

Зейдейк — это место, где можно разжиться коксом, шмалью или получить по шее, причем последнее предпочтительно при свете дня, пока толпы туристов еще не заполонили эту узкую улочку. Неизбежный короткий путь от Центрального вокзала Амстердама вел в квартал, где Никки провела всю свою жизнь, — в бурлящий лабиринт порока, шальных денег, затасканных шлюх и дурацких лохотронов, созданных с одной-единственной целью: обобрать до нитки доверчивых зевак и прочих наивных простаков.

Франк, здоровенный, черный как смоль суринамец, стоял на своем обычном месте посреди улицы и не двигался ни на дюйм, кто бы мимо него ни шел. Никки сделала глубокий вдох, пытаясь унять колотящееся сердце. Если бы она хотела разминуться с ним, она выбрала бы другую дорогу.

— Эй, жираф! — крикнул он ей. — Передай своей долбаной сестрице: если через десять минут она не будет здесь, ей больше не придется мечтать о пластической операции, о которой она вечно треплется! — Он презрительно скривил и без того приплюснутый нос. — Про нос её, ну ты в курсе. — Он расслабил лицо, на котором не было и тени улыбки. —Если она не примчится сюда во весь опор, ей и правда придется вправлять нос. — Его глаза были такими же темными, как его дреды.

Лет через десять он, скорее всего, уже года пять как будет гнить в могиле. Никки уповала на статистику. Она его ненавидела.

Она встала прямо перед ним, не выказывая ни малейшего страха, а это было единственное, что он понимал. — Знаешь, что есть у самцов обезьян и крыс, чего нет у тебя, Франк? — Чернокожий амбал угрожающе придвинулся к ней, но она не отступила ни на шаг. — Кость в члене. И знаешь, с кем тебя объединяет это вопиющее отсутствие? Не догадываешься? С самцами гиен, например. У тебя вообще много общего с этими трусливыми, воющими уродами, мразь ты паршивая! — Казалось, на улице воцарилась гробовая тишина. Шестерки Франка отделились от стены, но Никки не отвела взгляд. Они должны видеть, что она не боится, пусть даже это было не совсем так. Они должны усвоить, что им же будет лучше, если они навсегда забудут дорогу к ней и ее семье. Они должны знать: она никогда, ни за что не бросит своих близких. Пусть знают это. А причин им знать не обязательно!

— Так что можешь не утруждаться, Франк. Милле еще и семнадцати нет, она не придёт. Мать глаз с нее не спускает, так что катись-ка ты к черту — просила передать привет. — Вот она и высказала все.

Он железной хваткой вцепился ей в руку, и она поняла, к чему идет дело. Только местным спускали с рук подобные тирады. Поножовщина не была излюбленным приемом Франка, но за дерзость он всегда спрашивал жестко. — Десять минут, Никки-девка. Усекла? — Он вернул ей подачу, и нож мог пока оставаться в кармане.

С колотящимся сердцем Никки вырвала руку. Одного из суринамцев, шагнувших в ее сторону, звали Диди, он жил в ее подъезде. Парень вопросительно посмотрел на Франка и вернулся на свое место у стены дома только тогда, когда вожак отрицательно покачал головой.

Она фыркнула: — Через десять минут, говоришь? Тогда тебе сначала придется перевести свои часы назад, во времена Тридцатилетней войны[10].

Его темные глаза оставались неподвижны. Он, скорее всего, даже не понял, о чем речь, но местная криминальная элита Зейдейка не привыкла комплексовать из-за собственной ограниченности — особенно той, что гулким эхом отдается в их пустых черепных коробках. — Десять минут, — повторил он. — Иначе Милле лучше вообще больше не показываться на улице. Я тебе это обещаю.

«Пожалуй, про Тридцатилетнюю войну можно было и не поминать», — подумала она.

Вонь из квартиры доносилась до самой лестничной площадки. Пятница после полудня была одновременно и финишем, и стартом в еженедельном календаре отца Никки: в это время он откупоривал первую бутылку «Болса», которая, по укоренившейся привычке, служила фундаментом для беспробудного пьянства на выходных и в течение всей следующей недели.

— Не видать тебе работы! — Он злобно уставился на нее и издевательски покачал головой, прекратив это занятие, только когда горлышко бутылки коснулось его губ. Его майка уже была покрыта грязными пятнами слюны.

— Да получила я! — Ни одна из ее сестер даже не соизволила оторвать взгляд от журналов, только Милле, как всегда, робко помахала ей рукой. — Еще как получила, и уж точно не благодаря вам! — крикнула она и ушла в свою комнату. Никто и бровью не повел.

За кухней у матери Никки была крошечная комнатушка, которую она называла своей обителью. В незапамятные времена там была кладовая, но с тех пор как в обиход вошли холодильники, она перетащила туда швейный столик, кружева, гравюры по дереву и прочую милую сердцу дребедень, раз и навсегда приказав всем уважать ее личное пространство.

Это был практически весь ее мир.

Она медленно оторвала взгляд от шитья и посмотрела на Никки сквозь очки, стекла которых за долгие годы помутнели. — Ты не получила работу, Никки, — безучастно произнесла она.

— Неужели это так заметно?

Мать снова опустила голову, принимаясь латать небольшую прореху на ткани.

— Но у меня все еще есть шанс.

Мать даже не улыбнулась: — Ну-ну, Никки.

Они сидели молча, пока брюки не стали выглядеть как новенькие. — Ближайшие пару дней к отцу лучше не подходи, — сказала мать и перекусила нитку зубами.

Никки положила руку ей на плечо — такое хрупкое, но вынесшее столько невзгод и не согнувшееся под их тяжестью. Плечо, которое за долгие годы слишком огрубело, чтобы чувствовать ласку.

— Разве я не сдала экзамены? — Никки убрала руку.

Мать кивнула.

— Разве я не получила высший балл?

Она снова кивнула.

— Значит, и работу эту я получу, ясно?

— Ну хорошо, Никки, раз уж ты так говоришь. Главное — не забывай, откуда ты родом. — Мать посмотрела ей прямо в глаза. Они больше не походили на бушующие вулканы среди снегов, белки стали мутными, с желтизной. — Маркетинг! — Она произнесла это слово так, словно оно было чем-то иллюзорным и грязным. — Девчонка-маркетолог с широким лицом и шафрановой кожей — невиданное зрелище в наших краях, скоро ты сама это поймешь!

— У меня лучшие оценки, мама! В деловом мире ценят именно это.

— Да, да, рассказывай! — Мать повернулась к стене и принялась перебирать потемневшие от времени куклы-обереги, свисавшие с кривых гвоздей. Одна из них — угловатая фигурка с треугольной головой циклопа и крошечным нефритовым глазом.

— Запирай Милле дома, — попросила Никки.

— Что сделать? — Мать мыслями была уже далеко. Деревянная кукла безмолвно улыбалась на ее ладони, и она улыбалась ей в ответ. Комнату окутывал дух первозданных джунглей. Такое случалось часто.

— Франк снова закинул удочки, — сказала Никки.

Выражение лица матери мгновенно изменилось. — Милле сама о себе позаботится!

— Как Беа?

Мать так и не подняла глаз.

Беатрикс, третья из четверых детей, отсутствовала дома больше месяца, пока в один прекрасный день не явилась с порезами на икрах и жуткими кровоподтеками на шее и ключицах. Пустяковые травмы по сравнению с теми побоями, которые нанес ей отец в припадке безумного гнева. В очередной раз подтвердилось, что притча о блудном сыне была ему неведома — а уж притча о блудной дочери и подавно.

Но Беа все-таки вернулась — только это для матери и имело значение, а больше никакого шума из этого события устраивать не стали.

С тех пор Беа перебралась на диван в гостиной, да и то исключительно днем. Здесь она валялась день-деньской, приберегая силы для ночной работы и надеясь, что ее живот каким-то чудом перестанет расти.

О том, кто отец ребенка, никто не заговаривал — пустые разговоры с бесконечным множеством вариантов. Беа никогда не отличалась особой разборчивостью среди уличных девок с канала Кловенирсбургвал.

— Позаботится о себе? Как Беа? — повторила Никки.

Не говоря ни слова, мать потянулась назад и сняла с другого гвоздя лоскут ткани с набивным батиковым рисунком.

— Не думаю, что твои амулеты помогут Милле, мама! Тебе нужно поговорить с ней.

Мать устало посмотрела на нее, но этот взгляд уже много лет не мог остановить Никки. — Вот сама с ней и разговаривай! — прошипела она и поднялась с места.

Когда за ней закрылась дверь, оттуда уже доносился невнятный шепот. На языке, который Никки так и не научилась понимать.

Хотя ни один из четверых детей никогда не знал достатка, у каждого из них была своя комната. Точнее, они делили двадцать один квадратный метр общей площади, разгороженный перегородками из тонкого оргалита с дверями из прессованного картона. В этой своей личной обители Никки села за стол с небольшим компьютерным монитором. Потянув за ручку под столешницей, она выдвинула ящик. Тот был почти пуст.

Маленькая куколка, завернутая в батиковую ткань, скользнула ей в ладонь. Возможно, Милле призывы к тайным силам и не помогли бы, но лично ей они никогда не вредили. Она провела кончиком пальца по узорам на ткани, крепко сжала куклу и гневно раздула ноздри. — Петер де Бур! Тебе не отвертеться! Я вернусь! — Она закрыла глаза. — Клянусь духами предков!

Эти слова приятно щекотали нервы, заставляя почти улыбнуться. Такие клятвы всегда давались ей легко. — Духами Серама клянусь! Завтра ты примешь меня на работу, хочешь ты того или нет! — Она ослабила хватку и бережно расправила на кукле крошечное платьице в синюю крапинку.

Она всегда ее берегла.

Она была привезена издалека.

В звездную ночь 1945 года, устав от нищенского существования, дед Никки бежал с острова Серам, что в Молуккском губернаторстве, забрав с собой всю семью. Он надеялся найти лучшую долю на Яве, в бурлящих котлах Чиребона или Батавии.

Ему, троим другим взрослым и шестерым детям потребовалось почти тридцать месяцев, чтобы кое-как пробраться через весь архипелаг к обетованным городам, которые на поверку не смогли предложить им ничего, кроме лишений и нищеты. Сколько раз их ноги, обмотанные тряпьем и газетами, опухали от теплых муссонных дождей, изливавшихся на землю потоками слез?

Вскоре в живых остались только старшие дети.

Конечным пунктом стала Батавия[11]. Там мать Никки еще до тринадцати лет научилась сама зарабатывать на жизнь, а потом встретила отца Никки.

Рассказывали, будто он походил на бога, когда приютил у себя юную наивную молукканку. Но на деле у матери Никки просто не оставалось иного выбора в той сточной канаве на окраине квартала красных фонарей в Батавии, где она очутилась. Для нее выбор стоял просто: либо за копейки раздвигать ноги круглые сутки, рискуя подхватить сифилис, угодить за решетку, умереть от голода или просто безвременно сгинуть, либо выйти замуж за белого парня, который был настолько пьян, что не смог сказать «нет», когда местный католический священник наконец взял дело в свои руки. И тут уж было абсолютно все равно, походил он на бога или на дьявола. При таких раскладах это уже считалось небывалой удачей — мать часто повторяла эти слова.

Сейчас, тридцать пять лет спустя, ее мать, несмотря на природный ум, в глубине души оставалась все той же наивной девчонкой из диких лесов Серама. Ей было куда привычнее рассуждать о гвоздике и саговых пальмах, чем о надеждах, собственном достоинстве или планах на будущее. Она жила в своем обособленном мире, бесконечно далеком от реальности, которая неумолимо тянула ее детей на дно порока. По крайней мере, так это видела Никки.

Что же касается отца Никки, то «бог», которого он когда-то олицетворял, уже давно повернулся к семье своим копытным задом, а с того дня, как его поймали на воровстве у хозяина и выставили вон, его падение в бездну казалось бесконечным.

Они нажили четверых детей. Карманник, шлюха и шестнадцатилетняя девчонка Милле, которая со дня на день примкнет к Франку и его банде с Зейдейка и станет толкать кокс респектабельным господам в кварталах за Дамраком. Как и Беа, Милле скоро начнет наряжаться потасканной голливудской дивой, крутиться среди мужчин с зализанными назад волосами, которые привычным жестом тянутся во внутренний карман пиджака — Никки это прекрасно знала. Милле предстоит познать все злачные места и теневые стороны города задолго до того, как она повзрослеет настолько, что Франк найдет ей куда более выгодное применение в горизонтальном положении. И это случится очень скоро.

Но прежде всего у них родилась она, Никки, старшая дочь. Нескладная, странная девчонка, которая до сих пор умудрялась лишь попусту тратить время, а теперь еще, как судачили домашние, упустила свою первую настоящую работу, даже не успев к ней приступить.

Именно эти мысли о своем происхождении не давали ей покоя, пока часы отсчитывали время до рассвета. О происхождении, от которого она твердо решила сбежать любой ценой.

Поэтому эта работа должна была достаться ей.

— Только не вздумай сказать, что тебе не хочется. — Хелен посмотрела на себя в зеркало заднего вида и стерла помаду в уголках губ. Петер пристально смотрел на дорогу поверх руля; плотный понедельничный поток машин постепенно редел. Он ничего не ответил.

— Американские бизнесмены — мои лучшие связи, Петер, — продолжала она. — Ты прекрасно знаешь, что в моей сфере большинство поддерживает демократов. Поэтому мы должны там быть.

Впереди, в респектабельном квартале, показалось массивное здание. Это был один из тех особняков, что свидетельствовали о былом величии голландцев в Индонезии. Сейчас он сиял, словно украшенная новогодняя елка: мигающие гирлянды и рыскающие лучи прожекторов выхватывали из темноты каждую нишу и выступ. Вульгарно и помпезно. Именно так чаще всего начинали выглядеть дома, когда их прибирали к рукам американские бизнесмены той социальной категории, к которой, судя по всему, принадлежали хозяева приема.

Петеру больше всего хотелось высадить Хелен и развернуть колымагу, и она мгновенно это почувствовала. Она положила руку ему на бедро и провела выше: — Мы отпразднуем этот чертов день рождения вместе, Петер, и все пройдет по высшему разряду! Даже для тебя!

Хозяева дома с широкими улыбками вышли им навстречу еще у подножия изогнутой мраморной лестницы. Это были моложавые американцы средних лет с яркими значками с изображением широко улыбающегося президента Клинтона на груди, терявшимися среди каскада международных орденов и тщательно начищенных драгоценностей. Они встретили гостей с шумным радушием и тут же увлеклись следующими прибывшими, ни на йоту не изменив выражения лиц.

После коктейлей все нарядные гости обзавелись точно такими же портретами Билла Клинтона. По всему холлу и в прилегающих залах висели американские флаги и огромные баннеры, поздравляющие президента с пятидесятилетием. Атмосфера была непринужденной, музыка грохотала, как оркестр на школьном стадионе, и ужин мало чем отличался от этой прелюдии.

Позже, когда шампанское уже некоторое время лилось рекой, Петер оставил Хелен под предлогом того, что так она сможет спокойно заняться налаживанием связей. На самом деле он предпочел бы любую боковую комнату, где оглушительное бесчинство оркестра было бы не столь навязчивым.

Больше тридцати мужчин в воротничках-стойках, со слегка ослабленными бабочками и бокалами, которые они то и дело наполняли заново, додумались до того же самого и негромко спорили, активно жестикулируя, на липком полу перед барной стойкой. Петер взял свой коктейль «Соль и сомбра»[12] и встал так, чтобы слышать разговор.

Тон задавал седовласый мужчина, который, если не считать его невысокого роста, был до крайности похож на виновника торжества. Его зубы были постоянно оскалены в голливудской улыбке во весь рот. — Клинтон точно победит, — вещал он. — Республиканцы — мастера совершать глупости, а Доул — их главная ошибка! — Раздались аплодисменты и одобрительный гул.

Мужчина с багровым родимым пятном на пол-лица облокотился на стойку: — Я слышу это сегодня уже раз семнадцать, но что вообще такого особенного в этом Клинтоне?

Петер улыбнулся. Этот человек явно не был ни американцем, ни демократом.

Седовласый панибратски развел руками: — Да у него шевелюра гуще, чем у кого бы то ни было! Ямочки на щеках, отличные зубы. Бабы мечтают о его тяжелых яйцах, а мужики фантазируют о крепких бедрах его заброшенной женушки. От одного ее томного взгляда почти физически веет сексом, разве не так, парни? — Несколько человек кивнули.

Петер пригубил напиток и огляделся. Все это он уже видел раньше. Вся американская действительность как на ладони. Студенческие фантазии о большой груди, волевых подбородках, умении расталкивать всех локтями, сексе, деньгах и четверых детях — все всегда сводилось именно к этому, будь то вечеринка по случаю дня рождения, работа или даже президентские выборы.

«Доул боится проиграть, потому и проиграет», — подумал он.

Шум из большого зала напомнил о поводе для праздника. Приветственные крики быстро разнеслись по дому, и люди вокруг него захлопали в ладоши. Петер посмотрел на часы. У Хелен в этой компании было полно знакомых, и она, как уже не раз бывало, устанет еще до того, как они доберутся до ухоженной окраины Харлема, где находился ее изящный таунхаус. «Спокойной ночи», — скажет она еще до того, как он припаркует машину у тротуара.

Он подумывал уйти. Ощущение дискомфорта нарастало. Возможно, сказывалось то утреннее неожиданное известие от «Лоусон и Миннивер» касательно Келли, которое все еще не выходило из головы.

Мужчина с багровым пятном отступил на шаг от барной стойки и задумчиво кивнул, разглядывая Петера. — А ведь я вас знаю, верно? — спросил он.

Петер оглядел его. Неужели они встречались? Черты лица, скрытые сигаретным дымом, не казались знакомыми.

Внезапно незнакомец просветлел. — О да! — воскликнул он. — Кажется, я понял, кто вы. — Он понимающе закивал. — Пути одного из моих деловых партнеров однажды пересеклись с вашими! Да, именно так. — Он выпятил нижнюю губу и снова кивнул. — Печальная история, в которой я никого не виню. — Теперь он улыбался слишком уж приторно. — Могильщик компаний, верно? Разве не так вас называют?

Двое стоявших рядом мужчин слегка опустили свои бокалы. Петер почувствовал, как к нему приковалось внимание, поставил стакан на край стойки и немного отступил. — И кто же был вашим другом, если позволите спросить?

— Неважно. — Мужчина протянул ему руку. — Меня зовут Франкен де Вирес. Марк Франкен де Вирес. — Улыбка казалась вполне искренней, но Петер оставался начеку.

— Петер де Бур, — представился он. Теперь его наверняка узнали почти все присутствующие. Несколько человек посмотрели на него с любопытством.

Разговор продолжил тот самый седовласый мужчина: — Так это вас на днях чуть не прикончили в Харлеме, верно?

— На меня напали перед моим домом, да.

— В вашей сфере наживаешь много врагов, не так ли?

— Их наживаешь в большинстве сфер.

Седовласый ухмыльнулся: — У нас дома он бы с этим мачете далеко не ушел.

— Вот как?

— Его бы сразу пристрелили.

Петер покачал головой. «Идиот!» — подумал он. — Если бы мы все расхаживали с огнестрельным оружием, как у вас в Штатах, он, надо полагать, выбрал бы что-то более эффективное, чем старый нож для рубки сахарного тростника, не так ли? И чем бы мне помог даже «узи» во внутреннем кармане?

— Понятно. Вы, должно быть, из тех, кто выступает против права на ношение оружия?

— Да, я против.

Седовласый рассмеялся: — Ха! В моем городе никто не ложится спать, не сняв с предохранителя пистолет в ящике туалетного столика! — Он сделал внушительный глоток из своего бокала и посмотрел на Петера мутным взором. — И что с этим поделаешь? Я вам скажу. Ни хрена.

— Так что пистолет в туалетном столике останется на своем месте? — Петер не улыбался. Вопрос был риторическим.

— Можете не сомневаться, мистер.

Петер выпрямился во весь рост и мельком заметил развевающиеся кудри Хелен в проеме, ведущем в бальный зал. Сейчас она была в своей стихии, без сомнения. Словно дафния в прогретом летним солнцем пожарном пруду[13].

За гигантскими двустворчатыми дверями откуда-то сверху начали сыпаться серпантин и конфетти, оседая на широких плечах фраков и открытых декольте. Он вежливо кивнул стоявшим рядом людям.

Несмотря на то что все окна были распахнуты настежь, в бальном зале стояла невыносимая духота. Капли пота поблескивали на лбах танцующих, и лишь самые стойкие оставались в самом центре толпы. Хелен, разумеется, была среди них.

Волосы вились вокруг нее настоящим вихрем. Она бойко отпускала колкости окружившему ее плотному кольцу мужчин. Заметив приближающегося Петера, она улыбнулась ему.

— Вижу, у нас есть общие знакомые, — раздался голос сзади. Это снова был тот изуродованный мужчина.

Едва заметная искорка в уголках глаз заставила Хелен буквально просиять. Она коротко кивнула своему собеседнику. — Марк, — воодушевленно произнесла она, проскальзывая мимо Петера. Она с улыбкой подставила щеку для поцелуя. — Я искала тебя, Марк. Только что узнала, что ты здесь. — Она провела рукой в бархатной перчатке по щеке Петера. — И вы двое уже познакомились, как забавно.

— Петер де Бур. — Улыбка Марка де Виреса мгновенно изменилась. — Да, с ним мы уже пересеклись.

Петер слегка поклонился и попытался взглядом потребовать от Хелен объяснений.

— Да, мы с Марком старые друзья, — сказала она. — Уже пару лет не виделись, но раньше мы были неразлучны, правда, Марк?

Петеру очень не понравилась улыбка, которую она адресовала де Виресу.

— О да, и как только мы ухитрились так долго обходиться друг без друга? — отозвался изуродованный мужчина.

Ее смех эхом отозвался на лицах стоявших рядом людей. Смех, переливавшийся, словно гаммы во всех тональностях.

Де Вирес лукаво посмотрел на Петера: — Вы счастливец, де Бур.

Петер ответил на его кивок слишком сухо, и заметил, как Хелен обратила на это внимание.

Он огляделся по сторонам. Из-за спины официанта, который нес высоко поднятый поднос, на него пристально смотрели несколько человек. От этих враждебных взглядов стало не по себе — словно его бесцеремонно ощупывали чужие руки. Петер посмотрел на стоявшую в стороне группу людей с серьезными лицами. Похоже, они обсуждали именно его.

Он заметил, как де Вирес кивнул им.

— Я вижу, у нас есть общие знакомые, — сказал Петер.

Де Вирес кивнул.

— Это о них вы говорили раньше? О тех ваших друзьях, которым я якобы перешел дорогу?

— И о них тоже, да.

Этой короткой фразы было достаточно, чтобы включилась внутренняя тревога. Он приготовился держать удар в словесной дуэли.

— Ну полно, Петер. — Хелен взяла его под руку и слегка сжала ее. — Давай обойдемся сегодня без неприятностей, ладно?

Он пристально посмотрел на нее. Что она имела в виду? Он никогда не доставлял ей неприятностей.

Сзади него враждебные взгляды стали еще более ощутимыми, и Петер понял почему. Он узнал некоторые лица. Несколько лет назад из-за вмешательства компании «Кристи Н.В.» провинция Южная Голландия лишилась своего сталелитейного завода. Владелец воспринял это как личную трагедию. Пять поколений этой семьи владели предприятием, дававшим средства к существованию многим простым рабочим. Банкротство стало сокрушительным ударом, а анонимные угрозы, которые посыпались тогда в адрес Петера, прекратились только после вмешательства полиции. И вот теперь этот человек — тот самый, что тщетно готовился унаследовать право вершить судьбы целого сообщества по своему усмотрению, — стоял посреди праздника в честь американского младенца-переростка на президентском посту и указывал на него пальцем, с лицом, искаженным ненавистью и отвращением.

Петер отвернулся, улыбнулся Хелен, вежливо ответил на брошенную мимоходом реплику де Виреса и окончательно решил, что пора уходить.

Короткая оркестровая фанфара заставила танцующих замереть, и в то же мгновение сотни воздушных шаров с нарисованными на них разноцветными цифрами «50» посыпались из-под потолочных сводов, расплываясь под восторженные возгласы и смех гостей мириадами красок поверх дорогих причесок и платьев, созданных куда более тяжелым трудом, чем тот, к которому привыкли их обладательницы.

Опьяненная всеобщим весельем и брызгами шампанского, Хелен сияла белозубой улыбкой во весь рот, эффектно подчеркнутой яркой помадой. Петер проследил за ее взглядом и сразу понял, в чем дело.

Один из шаров упорно уворачивался от вздымающегося леса рук и в итоге зацепился за веревку баннера. Несколько молодых людей принялись подпрыгивать, пытаясь достать упрямое цветное пятно. Наконец шар сорвался вниз прямо в их толпу, и парень, которому удалось его поймать, тут же перекинул его туда, где стоял Петер.

Торжествующее лицо парня лоснилось и раскраснелось. Оно было до боли знакомым. В одну секунду Петер похолодел. Хелен повернулась к нему, заметила его оцепенение и попыталась угадать, в чем причина: — Опять заметил кого-то, с кем вел «дела»? — Она изобразила пальцами в воздухе кавычки.

— Нет.

Затем она заметила того парня с шаром, вовсю празднующего победу. — Вот тот? — спросила она. — Кто это?

— Это Рин.

— Рин! Надо же, так вот он какой. По-моему, он не выглядит опасным.

— О чем речь? — Марк де Вирес приподнялся на цыпочках, высматривая, куда они глядят.

— Петер увидел своего кузена Рина, — ответила она. — Он его на дух не переносит.

Петер пристально посмотрел на нее. — Ты ведь случайно не изучала список гостей заранее, Хелен? — спросил он. В этот момент ее безразличие показалось ему глубоко отвратительным. Безразличие, которое стирало все: ее элегантность, подавляющую красоту, чувственность и женское притяжение.

— Нет, Петер. — Она пожала плечами и взяла темнокожего мужчину под руку. — Очевидно, нет.

Еще до того, как смолкли последние аккорды «Боже, храни Америку», Петер уже сидел в машине, слушая один из струнных квартетов Гайдна. Тьма льнула к конусам света от фар, летящих ему навстречу. Он начал машинально отсчитывать такты и части, позволяя мыслям унестись прочь, чтобы унять подступившее чувство ненависти к себе.

Тоска по лучшей жизни занимала все больше места в его душе. Все чаще он чувствовал себя опустошенным и равнодушным ко всему. В последнее время его радовало лишь возвращение к давно ушедшим воспоминаниям. Угольно-черное небо, усыпанное звездами. Звучные чужеродные имена: Самаринда, Мамехак, Кихам Оданг. Царство его детства[14].

И теперь, вновь думая об этом, он почувствовал, как напряжение уходит.

В конце концов, от Амстердама до Джакарты было всего три четверти дня пути. Бурлящий котел: Джакарта, Батавия. Совсем другая жизнь! Когда он думал о Джакарте, перед глазами всегда вставали таксисты. Худощавые мужчины в рубашках из батика, терпеливо поджидающие простака, которого можно обсчитать. Но стоило вежливо отказаться, проявив к ним хоть каплю уважения, как они обычно улыбались и предлагали тебе сигарету. Самые простодушные люди в мире, эти бедняки, если только обращаться с ними по-человечески.

Петер зажмурился от света галогеновых фар проносящихся мимо машин.

Больно было заглядывать так далеко назад. Слишком много световых лет отделяло его от того панциря, в который он замуровал себя за эти годы.

С самого детства Петер возвращался в Индонезию лишь однажды. Два лихорадочных дня в Джакарте и пара дней деловой поездки на Бали. Широкие проспекты Денпасара. Шум прибоя на пляже Кута и цепочка пляжных зонтиков вдоль берега Санура, уходящая в сторону дымки, окутывавшей спящий кратер вулкана Гунунг-Агунг. Целая пропасть отделяла этот фасад от его детских воспоминаний о деревнях вдоль реки Махакам — воспоминаний, которые он так и не смог отпустить.

Люди говорили, что на индонезийских островах многое изменилось с тех пор, как оттуда выставили голландцев. Да даже за последние годы: теперь первое, что бросалось в глаза по приезде — целые поля спутниковых тарелок, устремленных вертикально вверх и напоминающих грибы. Эти глубокие «тарелки» были забиты сухими листьями и пылью, потому что на этих широтах спутники висят прямо в зените, а солнце гасит день за считаные секунды.

Когда Петер был там в последний раз, никаких тарелок не было. Ничего подобного.

И с того раза прошло уже десять лет.

Как обычно, дом Петера в самом центре Харлема был залит отблесками витрин и светом прожекторов, направленных на кафедральный собор, фасады домов и статую посреди площади.

Если бы Хелен поехала с ним, он зажег бы свет в гостиной за прихожей и сразу принялся бы смешивать вальдорфский фраппе — довольно причудливый напиток, к которому она пристрастилась за годы работы в «М-Консалт» в фешенебельных районах Багдада вдоль реки Тигр.

Сделав пару глотков, она уже оказалась бы в его объятиях.

Он поднялся по лестнице и замер на площадке второго этажа. На мгновение он подумывал свернуть в свою спальню, но затем ухватился за перила и посмотрел наверх.

Третий этаж давно требовал ремонта. Когда придет время, он раскроет все заложенные кирпичом окна, снесет перегородки и выставит на свет старые деревянные балки верхнего перекрытия. Это время скоро придет.

Он в несколько прыжков преодолел ступени, ведущие в мансарду этого старинного особняка, и прислушался у приоткрытой двери. В комнате было тихо и темно хоть глаз выколи. Характерный сладковатый, резкий запах, который не могла заглушить даже лавина парфюмерной пудры, подсказал ему, что сейчас придется приниматься за дело.

— Петер, это ты? — донесся голос из темноты. Голос звучал бодро, но слабо.

— Да. — Он зажег свет. Одеяло снова валялось на полу. Она полулежала в постели, откинув жесткие волосы на гору взбитых подушек. Инвалидное кресло стояло поодаль. Он заметил, что простыня под ней промокла насквозь, и мокрое пятно расползлось до самого края матраса.

Она заслонила глаза от яркого света. — Хелен с тобой?

Она подняла на него глаза только тогда, когда он покачал головой.

— Я пыталась терпеть, Петер. — Она безуспешно попыталась прикрыть мокрую простыню одеялом, но тут ее тело забилось в сильной дрожи.

— Это неважно, Мари! Госпожа Йонк все уберет завтра.

Вспышка произошла мгновенно, выражение ее лица менялось ежесекундно: бессилие сменялось гневом, а затем снова бессилием. Из нее вырвался нечленораздельный вопль, по лицу потекли слезы и сопли. — Я не могу так лежать всю ночь, Петер! — разрыдалась она.

Какое-то время он просто стоял и смотрел на нее. Затем наклонился и поднял ее с постели.

Какая же она была крошечная в этой влажной ночной рубашке.

С каждым месяцем она становилась все легче и легче.

Она заметила, что он вошел в аудиторию, только когда услышала его голос.

— Что заставляет человека идти в политику? — спросил он. Первый день занятий начался.

Никки глубоко вздохнула. Петер де Бур казался выше, чем вчера. Намного выше, но вовсе не долговязым, скорее наоборот. Определенно, мужчина заметный, очень заметный.

Де Бур оглядел всех троих так, словно они без спросу вторглись в его владения. Его взгляд тут же намертво пригвоздил крайнего в ряду парня. — Э-э... — Тот лихорадочно подыскивал ответ. — Что заставляет человека идти в политику? Возможно, вера в то, что можно изменить общество к лучшему, — робко предположил он.

Взгляд де Бура переместился на соседа Никки.

— Жажда власти, — на этот раз ответ последовал незамедлительно.

— Что заставляет людей идти в политику? — повторил де Бур, поймав взглядом Никки.

Секунда ее промедления показалась вечностью. Она перехватила дыхание и замерла. В этот миг рассудочного спокойствия она пыталась определить цвет его глаз.

— Непомерное чувство собственной правоты, — услышала она собственный голос.

Де Бур кивнул, даже не улыбнувшись. — Спасибо. Прекрасно. Все три мотива просты и вполне вероятны, но в действительности причины зачастую оказываются еще более приземленными.

Он начисто стер записи с маркерной доски. — Когда в декабре этот курс завершится, вы станете специалистами по срыванию масок с людей. Вы научитесь понимать, как человек, избивающий жену, может всерьез считать себя достойным поста премьер-министра; вы начнете видеть насквозь сложные сплетения лжи и оппортунизма и, надеюсь, сможете выдавать бесконечный поток оригинальных идей, оправдывающих ваше жалованье.

Никки засмотрелась на округлости, которые так рельефно обтягивали задние карманы его брюк.

— Вас отобрали из сотен претендентов. — Де Бур взял стопку документов и заглянул в верхний лист. — Требования будут высокими.

Она понимающе кивнула, как и два других слушателя.

— Один кандидат уже отказался, и это обернулось в твою пользу, Марлен Ландсаат!

И снова эти глаза.

— Никки. Зовите меня Никки, — чересчур громко выпалила она. — Меня все так зовут. Разве в документах этого нет?

Де Бур проигнорировал ее вопрос. — Этот курс обходится фирме более чем в сто семьдесят пять тысяч гульденов в пересчете на человеко-часы. Поэтому мы рассчитываем, что вы оправдаете наши ожидания. Наша общая цель — ваше зачисление в штат «Кристи Н.В.», мы согласны? — Наконец он представился: — Меня зовут Петер де Бур, я ваш генеральный директор. — Он обвел их взглядом поверх голов. — В нашей маленькой эксклюзивной группе собрались юрист, экономист и рыночный аналитик. До окончания стажировки вы успеете поработать в своих будущих отделах и познакомитесь с людьми, которые заслуженно занимают свои посты, — с теми, с кем вам предстоит сотрудничать и кому придется подчиняться. Они тоже будут вас оценивать. Если проявите себя с лучшей стороны, со временем получите больше влияния.

Он начал писать на доске, а взгляд Никки снова скользнул по застегнутым задним карманам. На этот раз медленнее. Ягодицы де Бура были именно такими, какими и должны быть.

— Людям свойственно все упрощать, — заговорил он. — Мы называем бельгийцев сумасшедшими, считаем сальные волосы признаком низшего класса, верим, что «Мерседес» — безопасный автомобиль, а южане более сексуально озабочены, чем мы. Так мы упрощаем свое отношение ко всему на свете: к людям, товарам, предметам потребления, компаниям и услугам.

И это касается абсолютно каждого из нас! Мы постоянно все упрощаем, и это огромная ошибка, хотя человеку и свойственно ошибаться. К тому же люди упрямы и несправедливы. Читая газету, мы обращаем внимание лишь на то, во что уже верим сами, и игнорируем то, с чем не согласны. Будьте уверены, это ахиллесова пята любого политика. Но, как и политики, мы предпочитаем общество тех, кто разделяет наши взгляды; по правде говоря, с другими нам общаться попросту лень. Мы искажаем факты, подгоняя их под удобный нам контекст. Нам невыносимо слышать с экранов телевизоров чуждые суждения, и в итоге мы ищем лишь то, что нам приятно, и избегаем того, что раздражает. И совершенно естественно, что с годами наш кругозор становится все уже и уже.

Это полезно знать любому бизнесмену, а значит, и нашим клиентам. Им нужно выходить на рынок с чем-то якобы «новым», о чем у людей уже есть сформировавшееся мнение, желательно положительное. Отличное правило, но следовать ему не всегда легко, поскольку у нас, людей, на редкость паршивая память, из-за чего закрепить в сознании потребителя идею продукта практически невозможно.

Он резко развернулся. — Знаете пример с зубной пастой? — Он не стал ждать ответа. — Сейчас в Европе на рынке представлено более пятидесяти брендов зубной пасты. Поразительная цифра, верно? Но сколько из них вы сможете назвать навскидку? Три, от силы четыре?

Его взгляд сфокусировался на парне, сидевшем у окна. — «Колгейт», «Зендиум», «Макс»! А дальше?

Никки почувствовала, как парень занервничал, запутавшись в сетях де Бура. Она уже хотела ответить за соседа, но де Бур предостерегающе поднял руку, останавливая ее.

— Из каждых десяти выходящих на рынок новинок девять бесследно исчезают из магазинов и из памяти потребителей в течение года! Такова суровая реальность рынка! — Он приподнял брови и посмотрел прямо на нее. — И такова же реальность у нас в «Кристи», только с обратным знаком.

Двое мужчин рядом с Никки вовсю строчили в блокнотах, но ее ручка так и лежала нетронутой на столе.

Она уже во второй раз посмотрела Петеру де Буру прямо в глаза, и под мышками у нее разлился жар. Она сделала вдох через нос, чувствуя, как легкие словно забиваются песком.

— Компании, с которыми мы имеем дело, прекрасно знают эти правила игры, ведь им удалось выжить, как и их конкурентам. И вот тут на сцене появляемся мы, «Кристи Н.В.».

Мы должны помочь нашим клиентам стереть этих конкурентов с лица земли. Сильных конкурентов, зачастую куда более успешных, чем наши клиенты, с отличным бизнесом и качественными продуктами, которые люди, к несчастью, уже успели заметить и запомнить слишком хорошо! Продуктами, без которых мы должны заставить потребителей обходиться, — вот на чем мы зарабатываем! Мы уничтожаем одну компанию по заказу другой! — Он пристально вгляделся в лицо каждого из стажеров. — И в этой игре правила устанавливаю я.

— Томас! — Великан услышал Петера только со второго раза. Он развернул свое грузное тело, отчего коридор показался еще уже, чем был на самом деле.

— Ты разузнал что-нибудь о «Лоусон и Миннивер»? — спросил Петер.

— К сожалению, да.

— К сожалению? Почему?

— Похоже, «Лоусон и Миннивер» специально наняли для этого представления.

— И?

— Это обойдется чертовски дорого в любом случае! Пойдем на мировую — выйдет дорого. Будем бороться до победного — процесс растянется на годы, что тоже влетит в копеечку. А если мы решим играть на их поле и судиться в Калифорнии, это будет стоить просто безумных денег, уж поверь мне. Тут масштаб уровня дела О. Джея Симпсона[16], упаси его господи. Семейка Келли знала, что делает: «Лоусон и Миннивер» — признанные мастера по копанию в чужом грязном белье. Понимаешь? Раздел имущества, алименты, установление отцовства, домашнее насилие, брачные контракты, лишение дееспособности, оспаривание завещаний — все что угодно.

— Они берутся за любые дела, крупные и мелкие?

— Только крупные. Исключительно крупные дела. С иском никак не меньше пяти миллионов долларов. — Он покачал головой и небрежно пощупал свои двойные подбородки.

— Вот как. — Петер на мгновение задумался, глядя на него. Он прекрасно понимал, что его юрисконсульт собирается предложить мировую. Конечно, Петер также знал, что Томас Клейн скорее согласился бы перезимовать в каком-нибудь арбитражном или морском суде самой захудалой банановой республики, нежели провести полчаса в суде по гражданским делам. Однако у перемены в настроении Томаса со вчерашнего дня могла быть и другая причина. Обычно он не испытывал такого священного трепета перед американскими юридическими конторами, о которых раньше и слыхом не слыхивал.

Нет, у Петера закралось подозрение. За последнее время слишком многое встало с ног на голову.

Он на секунду задумался, а затем похлопал Томаса Клейна по плечу: — И все же мы ввяжемся в это, Томас. Отправь им факс: мы принимаем вызов и не успокоимся, пока они не возместят нам все до последнего цента судебных издержек. Передай им, что разбирательство будет проходить на голландской земле, а мы подаем встречный иск о клевете. Больше ничего не пиши.

Томас Клейн попытался придать лицу кроткое выражение: — Думаешь, это хорошая мысль? — Было очевидно, что столь резкий поворот событий заставил его изрядно понервничать.

Петер дал ему немного побарахтаться в сетях: — Смотря что?

— Блефовать.

— Блефовать? Я не блефую, Томас. Тебе ли этого не знать, — ответил он и задумчиво посмотрел вслед уходящему широкоплечему юристу.

Петер был дитя радости. Он был зачат в лагере для интернированных в Бирме в тот самый момент, когда японские оккупанты ослабили свою хватку на Востоке. Он стал самым непосредственным последствием взрыва ядерного гриба над Нагасаки, какое только можно себе представить. Событие крайне иррациональное — не в последнюю очередь потому, что это зачатие стало первым эротическим опытом для матери Петера.

Позже выяснилось, что Петер так и остался единственным ребенком, которого его родители решились завести.

Муссонный ветер наносил горы ила в устье дельты, когда они огибали индонезийскую часть Борнео, где родился Петер. В ту пору громогласные речи Сукарно, партизаны ТНИ[18] и боевые кличи «Мердека!» за свободную Индонезию еще не успели достичь деревень в верховьях реки Махакам. Именно там, на ее берегах, и затерялись деревушки, ставшие декорациями для детства Петера.

Яап де Бур, отец Петера, обожал сладковатый запах денег, когда джунгли вырубали под ценные породы древесины, а подлесок предавали огню. Если не считать военных лет, он всегда был «тимберменом» — как любили называть себя расхитители дождевых лесов, — с тех самых пор, как сбежал из дома в поисках счастья. Потом пришла война, а после ее окончания он снова сделался тимберменом.

Голландские хозяева предпочитали доверять ему, да у них и выбора не было. Дело в том, что после капитуляции японцев квалифицированная белая рабочая сила в этих краях оказалась в дефиците. Это наглядно подтверждала газета «Явабоде» — одно из голландскоязычных изданий Явы, пестрившее объявлениями о поиске белых специалистов, готовых пойти на риск.

В итоге Яап де Бур рубил лес сколько мог и сдавал отчетность, которая с грехом пополам соответствовала действительности.

Деревьев вокруг хватало, а рубить их так или иначе было нужно.

Никто не расспрашивал Яапа де Бура о том, чем он занимался на оккупированной Яве до того дня, как японцы начали покушаться на его жизнь, и никто не интересовался, почему он в конце концов добровольно и под чужим именем решил сдаться в лагерь для интернированных вместе с теми голландцами, кто не успел вовремя покинуть Индонезию.

Словом, лесозаготовительная компания приняла его с распростертыми объятиями, без лишних условий и расспросов, и вверила ему полное руководство районом к северу от Лонг-Блуэ, где в одной из соседних деревень семью уже ждал благоустроенный дом.

Из этого дома и брал свое начало мир Петера.

Низкие, легкие, как перышки, облака на аквамариновом небе. Тусклые отблески костров сквозь щели внешних стен длинных домов. Невысокие безбородые мужчины с цепким взглядом. В сумерках, пока характерный гул генератора не возвестил о наступлении вечера и не зажегся искусственный свет, их жилеты из древесной коры[19] мерцали в темноте почти так же ярко, как белая рубашка отца.

Когда Петер подрос, он с удивлением заметил, что ползучие гады водятся только в соседних деревнях, а в его родной их нет и в помине. Но лишь тогда, когда он по-настоящему осознал, что причиной тому — обереги и заклинания их деревни, бригадир его отца взял его с собой на праздник мертвых.

Все даяки[20] нарядились в пестрые зубчатые одежды, а посреди толпы уже лежало, дожидаясь своего часа, забальзамированное тело. Весело переговариваясь, они затащили Петера во временную душевую плотницкой артели — прямо к баку-манди[21] — и окатили ледяной водой из кастрюли.Затем его облачили в праздничные одежды, под оглушительный шум обезглавили быка и разделили мясо между собой.

— Теперь бык может следовать за покойным, — затянул речитатив почти нагой старик.

— В прежние времена мы бы вместо быка зарезали вождя соседнего племени, — ухмыльнулся бригадир, пока кровь брызгала им на лица. — Да только миссионеры давно положили этому конец. — Он оскалил свои подпиленные зубы и весело расхохотался: — Этим пройдохам удалось вбить нам в голову, что наши враги — куда более опасные попутчики для мертвеца, чем бык. Вот и приходится теперь резать быков.

Спустя пару дней, на очередном празднике мертвых, проходившем так же непринужденно, он впервые увидел дочь бригадира. Она была года на два моложе него и сидела в траве, держа на коленях усохший череп деда. Это была поразительная, незабываемая картина: темная, словно нереальная мертвая голова, частично обернутая грубой красноватой тканью, и девочка, нежно тетешкавшая двух маленьких растрепанных кукол, которых смастерила сама. На ее лице не было видно слез по усопшему, но по припорошенной цветочной пыльцой коже пролегли темные дорожки. Этого Петер никогда не сможет забыть.

И вдруг девочка улыбнулась, подняла кукол и по очереди поцеловала их.

Ее глаза засияли, когда ее взгляд встретился с его взглядом.

Ах, да... В тот самый миг он познал еще одну грань жизни! Первая любовь. Такое не забывается никогда.

Это была Лея, дочь бригадира. Лея, в которой уже угадывалась будущая женщина! Чувства медленно пробуждались в нем, чтобы уже никогда не угаснуть. Именно в тот день все и случилось. В тот день тоска навсегда поселилась в его душе, в тот день он осознал, что жизнь в этой дикарской деревушке на Калимантане — как теперь называют эти места — затянула его навсегда.

Эти ослепительно белые зубы, крошечные ладони и семенящие шажки. Лея, дочь бригадира.

Счастливое время.

Прошло почти две недели, в течение которых она не видела Петера де Бура, и это были бесконечно долгие две недели. Точно так же, как в предвкушении рождественского подарка, припрятанного на дне шкафа в спальне, или выдачи табелей успеваемости, или первого толчка при езде на велосипеде, она чувствовала трепет во всем теле — навязчивый, непреодолимый и упоительный, словно весенние ароматы и победный танец новой жизни, тянущейся к небу.

То, чего Никки так ждала, наконец случилось в тот понедельник.

Он пришел. Без всякого предупреждения он покинул загадочную обитель второго этажа и вошел в учебный класс. Он коротко кивнул немногочисленной группе, а затем передал поручение Магде Баккер, восседавшей у маркерной доски.

Толстуха покраснела. Пустяк, казалось бы, но, несмотря на далеко не привлекательную внешность Магды Баккер, Никки почему-то встревожилась. В голове промелькнуло слово «товарищ по несчастью».

На какую-то долю секунды де Бур посмотрел прямо на Никки. Он выглядел обеспокоенным.

— Ох... — едва слышно выдохнула она. Именно это она чувствовала, удерживая перед глазами образ его сурового лица. Больше в тот день в «Кристи» ничего не произошло. Он пришел, и она снова его увидела. Дальше уроки слились в одно целое, как и пустая болтовня в столовой о работе и погоде. Даже споры об иракских бомбардировках курдских территорий ее не особенно волновали, а чуждые, звучащие на арабский манер названия городов пролетали мимо, не задерживаясь в мыслях.

Домой она вернулась позже обычного. Беа еще не покинула свою дневную обитель. Сонная, в помятой ночной рубашке, она пыталась настроиться на ночные случайные ласки за деньги. При виде Никки она скорчила недовольную гримасу.

— Можешь даже не начинать, Беа. У меня есть дела поважнее, чем ругаться с тобой.

Из угла угрюмо косился отец. Его майка-алкоголичка была щедро украшена пятнами от очередной пролитой бутылки спиртного. У его ног стояла почти опустевшая бутылка дешевого пойла. На экране телевизора беззвучно сменяли друг друга кадры со спутникового канала: курды, грозящие кулаками в сторону Багдада. Человеческое горе и массовые казни на улицах Арбиля.

«Человеческое горе», — подумала она и направилась прямиком в кухню. Как будто человеческое горе могло волновать ее отца.

Дверь в чулан была приоткрыта, и там, в душном тесном помещении, сидела ее мать, ссутулившись над рукоделием.

Она не подняла глаз. — Ты поздно, Никки, — сказала она. — Пришлось отправить Милле за продуктами.

Никки пожала плечами. Отец прекрасно мог напиться до беспамятства и без ее участия. Она наклонилась к хрупкой фигуре матери и прижалась щекой к ее тонким темным волосам. Лоскут ткани выскользнул из рук матери и упал на стол, а ее ладонь нежно сжала плечо Никки. — Ты вздыхаешь.

Никки улыбнулась: — Сегодня он посмотрел мне прямо в глаза, мама.

— Кто?

— Мой шеф, Петер де Бур! Он посмотрел мне в глаза, и я никак не могу выкинуть это из головы.

Хрупкое тело под ней вздрогнуло. Мать отпустила её плечо. Платок-батик, к которому она льнула, как дитя в поисках утешения, её талисман и защита от всех невзгод — снова оказался у нее в руках. Слово «влюбленность», да и любые намеки на нее, никогда прежде не звучали в этом чулане.

— Он твой ровесник? — судя по тону, она и сама знала ответ.

— Нет, старше, но пятидесяти еще нет.

Только тогда мать подняла на нее глаза. Никки никогда не любила этот взгляд. Именно он обычно выводил отца из себя, заставляя бить ее — бить и бить, пока осуждающее лицо матери не заплывало сплошными синяками. Никки встретила этот взгляд без вызова.

— Еще нет пятидесяти? — Полные губы матери приоткрылись, она глубоко вздохнула. — Там, откуда я родом, до пятидесяти доживали только вожди и их отпрыски. — Она поднялась и сняла со стены облупившуюся деревянную фигурку с треугольной головой и нефритовым глазом. — Видишь ее? Когда моя бабушка вырезала ее, она была уже глубокой старухой. Это стал ее последний подарок мне, а ведь ей тогда было всего пятьдесят. Понимаешь? — Она фыркнула. — Так что нечего тут строить из себя девку и лезть туда же, куда твои сестры, ты ведь до сих пор вела себя прилично. Нет, девочка моя, нечего тебе быть содержанкой у белого мужчины под пятьдесят.

— Да он едва знает о моем существовании, мама, — сдавленно произнесла Никки, пытаясь говорить как можно спокойнее. Мать с тем же выражением неодобрения на лице повесила деревянную фигурку обратно на гвоздь: — Но я знаю, что он узнает.

— Может, ты и добьешься своего. Но в конце концов он тоже получит то, что хочет, уж это я тебе обещаю!

— Ты ведь сама вышла замуж за белого, который был старше тебя, мама.

Мать снова посмотрела на нее, но теперь в ее голосе звучали совсем другие ноты. — Достался мне белый, да. Сама видишь, какой. — Она покачала головой. — Таких кровопийц в Индонезии тогда хватало.

Никки нахмурилась: — То, что происходило тогда в Индонезии, не имеет никакого отношения к Петеру де Буру, верно? — В ее голосе сквозила горечь: это неожиданное сравнение заставило ее почувствовать себя не по себе. Ведь всего пару часов назад кто-то совершенно неожиданно рассказал ей, что Петер де Бур провел все детство в Индонезии. Это известие вскружило ей голову. Получалось, у них были общие корни, и это не могло не радовать. Так должно было быть, и никак иначе.

— Петер де Бур не такой, как отец! — выпалила она. — Он просто там родился.

Эти слова произвели почти чудодейственный эффект. Словно стрела, выпущенная из натянутого лука, из ее матери вырвалась буря эмоций и крайнего изумления. Каждая черточка ее лица исказилась. Дрожь пробежала от шеи к подбородку и обратно. Она крепко зажмурилась, стиснула кулаки, а затем снова широко распахнула глаза, в которых уже блестели слезы.

— Дукун, дукун! — вдруг дико закричала она снова и снова. Она схватила

Никки за руки. — Сбывается то, о чем он говорил! Проклятый дукун! Значит, это все-таки случится. — Она повторяла это без остановки, вытаращив глаза, будто перед ее мысленным взором предстало ужасающее видение.

Шум из кухни не оставлял сомнений в том, что сейчас произойдет. Отец с грохотом распахнул дверь чулана. Сначала до них донеслось тяжелое, пахнущее перегаром дыхание, а следом посыпались удары.

— Дукун! Дукун! Опять мне слушать эту твою вуду-херню? — прошипел отец. Он вцепился матери в волосы и рванул на себя. — Думаешь, я не слышал, ведьма ты паршивая!

Протесты и мольбы Никки сопровождали дерущихся, выкатившихся на кухонный пол, но поскольку они никак не утихомиривали разъяренного отца, она бросилась между ними, тщетно пытаясь заслонить мать от ударов. В мгновение ока она сама оказалась на полу, а отец, словно безумный, продолжал остервенело пинать грязными босыми ногами хрупкое, беззащитное тело матери. — Дукун! Я тебе устрою шамана, старая ты свинья! — орал он.

— Прекрати! — закричала Никки так, что зазвенели стекла в оконной раме. — Прекрати, или я вызову полицию!

На этом он остановился.

Тяжело дыша и обливаясь потом, он исподлобья уставился на нее. — Прямо сейчас, Никки. Прямо сейчас найди свою сестру и принеси продукты, поняла меня?

Никки прикрывала ладонью заплывший глаз, когда наконец нашла того, кого искала, у канала Аудесханс.

Франк и трое других суринамцев — среди которых был и сосед Никки снизу, Диди, с неизменной кожаной ермолкой на иссиня-черных курчавых волосах — стояли на самом краю набережной у кромки тротуара и делили содержимое аптечного пузырька с таблетками.

— Проваливай! — прошипел Франк, очерчивая свои границы выставленным кулаком.

— Где Милле? — Она не сдвинулась с места. Ударит он ее или нет, сейчас не имело значения. Главное — чтобы он сказал то, что ей нужно, и она могла вернуться домой, пока ее проклятый папаша снова не взорвался.

— Нянька, небось, в розыск бросилась? — Он силой отвел ее руку от лица, и суринамцы за его спиной заржали. Франк изобразил наигранное удивление. — Ого! Кто-то уже поработал до меня, — с ухмылкой произнес он и без предупреждения ударил ее точно туда, где уже пульсировал синяк, оставленный отцовским кулаком.

Этот удар ощущался совсем иначе, чем отцовский, и отозвался бешеной болью где-то глубоко под надбровной дугой. Никки медленно опустилась на колени, а кровь закапала на нагретую солнцем брусчатку и растущий в расщелинах мох. Старинные фасады домов над ее головой слились в одно размытое пятно, но плакать она не собиралась.

Она ухватилась за штанину Франка и подтянулась, чтобы подняться. На его белую футболку брызнули капли крови.

Он посмотрел на себя: — Ты мне за это заплатишь! — прорычал он.

Никки пожала плечами, хотя внутри ее всю трясло. — Где Милле? — дрожащим голосом спросила она.

Она искала ее еще какое-то время, но заметила Милле лишь в тот момент, когда за ней захлопнулась входная дверь подъезда. Ее младшая сестра казалась еще более хрупкой, чем обычно, и, покачиваясь, поднималась по лестнице на второй этаж. Фигурные резные балясины скрипели, когда она хваталась за перила. Одним прыжком Никки очутилась рядом и затрясла ее, но Милле никак не реагировала.

Никки за свою жизнь навидалась разного рода наркотического опьянения, но это состояние было ей незнакомо.

— Чем они тебя накачали? — допытывалась она, но веки Милле были слишком тяжелыми. В пакете, который она бессознательно прижимала к себе, лежали две бутылки женевера. Даже находясь в беспамятстве, девочка понимала, как важны эти бутылки.

В квартире царила тишина. Отец вырвал бутылки из пакета и без единого слова завалился в свой угол, где все так же без звука работал телевизор.

Беа дома не было. Должно быть, она давно нарядилась в свое рабочее шмотье и уже лежала, раздвинув ноги, под каким-нибудь клиентом в паре сотен метров отсюда.

Никки молча уложила Милле в постель. Младшая сестра тут же свернулась калачиком, натянув одеяло до пояса; она лежала в полузабытьи, а в уголках ее губ подергивалась гримаса — не то отвращения, не то болезненного любопытства. Это зрелище резко контрастировало с девичьим убранством крошечной комнаты: плакатами рок-идолов на стенах и грудой плюшевых зверей в углу кровати.

Никки вышла на кухню. В чулане было пусто, а последние лучи уходящего солнца преломлялись в затянутом паутиной стеклоблоке под самым потолком. За исключением деревянной фигурки с нефритовым глазом, которая снова исчезла со своего гвоздя на стене, все было на своих привычных местах.

Лишь остановившись на пороге прихожей, Никки заметила тонкий бурый след. Охваченная дурным предчувствием, она нагнулась и всмотрелась повнимательнее. Буро-красные брызги начинались от плиточного пола чулана и тянулись в самый конец прихожей.

Это была кровь.

Все пережитое за день взорвалось в ее голове и слилось воедино. Она пошатываясь направилась к спальне, чувствуя, что сейчас всему придет конец.

Мать тихо лежала на спине на кровати справа. Вокруг одного глаза расплывался кровоподтек, но, несмотря на это, она все еще находила в себе силы улыбаться, когда Никки опустилась на колени у края постели.

Ее ладонь была влажной и холодной, а от уха к ключице тянулась прерывистая струйка запекшейся крови. Никки почувствовала, как в ней закипает ярость. Она сделает все, чтобы отец больше никогда в жизни не поднял руку на мать. — Все, я звоню в полицию! — прошипела она, собираясь подняться, но костлявые пальцы крепко обхватили ее запястье.

Голос матери был тише обычного, намного тише. — Останься, деточка, — проговорила она. — Побудь со мной, мне нужно тебе кое-что рассказать. — Ее рука потянулась к волосам Никки — этот нежный жест за долгие годы успел почти забыться.

Никки наклонилась пониже. В избитых глазах матери светилась глубокая, любящая жизнь. И тогда она прошептала свое старое стихотворение:

Спокойными, размеренными движениями делового человека Марк де Вирес собрал все необходимое в портфель, захлопнул его и обвел взглядом беспорядочные стопки бумаг на столе и газетные вырезки о гражданской войне в Курдистане.

Он мысленно подвел итоги лихорадочных событий последних часов и на мгновение перевел дух. Затем выключил компьютер, выбрал наиболее подходящий по сезону плащ, захлопнул за собой тяжелую входную дверь, издавшую плотный, уверенный щелчок — звук, подчеркивавший статус хозяина и качество самой двери, — и сделал четыре шага по направлению к гаражу, но внезапно замер.

Мало кто заметил бы его внезапную тревогу и то, что ее вызвало.

Он поставил портфель на мощенную плиткой дорожку, делая вид, будто ищет что-то, затерявшееся в глубине карманов. Затем похлопал себя по внутренним карманам, подхватил портфель, повернулся обратно к дому и вошел внутрь.

Лишь некоторое время спустя он решился подойти к окнам, выходящим на усаженную виллами улицу. Наклонившись над подоконником, он тут же заметил фургон, припаркованный прямо под переплетенными кронами каштанов, с заехавшими на тротуар передними колесами. Машина выглядела совершенно неприметно.

Слишком неприметно.

На ней были желтые голландские номера — как и у большинства машин в этом фешенебельном пригороде Харлема, — и никаких примечательных деталей, за исключением пары пятен ржавчины, тянущихся от боковой панели к ручке сдвижной двери, да еще ящика, прикрученного к задней двери фургона. Небольшой металлический ящик для обычного прохожего мог показаться ящиком для инструментов или просто способом увеличить багажное отделение.

Но это было не так: он уже видел подобные фургоны раньше. Вот только не в этих краях. Он стоял за занавеской, наблюдая за редким движением на улице и неподвижностью фургона, пока тени не легли по-другому.

Он отодвинул картину, открыв обнаружившийся за ней сейф, и достал пистолет. Приятная тяжесть оружия согревала руку, когда он снова вышел за порог.

Еще не дойдя до фургона, он уловил тихое гудение, доносившееся из ящика на задней двери. Все верно, как он и ожидал. Это была холодильная установка.

Сквозь матовый, небрежно нанесенный слой краски из баллончика проступали едва различимые очертания названия компании. «Антон Борст — куриный кейтеринг»[24], гласила надпись.

Хотя он понимал, что вероятность нападения ничтожна, он все же напряг запястье и мышцы предплечья.

Когда сдвижная дверь фургона поползла в сторону, ледяной воздух обдал его холодом, на мгновение затуманив зрение.

Затем показались босые ноги. Бледные, обнаженные ступни, привязанные тканевыми лентами к стальным трубкам. Это был труп белого мужчины лет тридцати с небольшим, покрытый инеем, синюшный и невыразимо одинокий. Он никогда раньше не видел этого человека, но сразу понял, кто это. Качнув головой, Марк потянулся внутрь холодильного отсека, взял записку, лежавшую на окоченевшем теле, и с силой захлопнул сдвижную дверь.

Пять минут спустя он уже сидел за своим столом, разглядывая два телефонных номера на разлинованном клочке бумаги. Затем снял трубку и набрал первый номер.

Прежде чем пошли гудки, он услышал, как на улице завелся двигатель фургона. Он подался вперед как раз в тот момент, когда рефрижератор тронулся с места и поехал по улице, но ничего не увидел.

— Слушаю! — раздался в трубке голос. Это был тот, кто нужно, и он сразу перешел к делу. — Видите ли, Марк де Вирес, когда кто-то отказывается играть по правилам, происходит именно такое. Мы ведь предложили вам Рахмана для грязной работы, верно? Так что нечего было нанимать для этого дела другого человека.

— Агентство на Кингс-роуд будет не в восторге, узнав, что одного из их людей заморозили. — Марк де Вирес позволил себе короткий смешок.

Голос на том конце провода оставался бесстрастным. — Послушайте меня. Вы можете нанимать сколько угодно этих чертовых наемников. Берите их в агентстве на Кингс-роуд или где вам еще вздумается, для каких угодно других дел.

Но когда вы имеете дело с нами, для подобных поручений вы используете наших людей, вам

ясно?

— Иначе рефрижератор «Антон Борст» снова отправится в путь?

— Вы берете Рахмана, понятно? И вы будете работать с ним, пока задача не будет выполнена. Для этого дела наняли именно его группу, и точка! Иначе полетят головы. В этом замешаны не вы один, и на кону стоит слишком много для каждого из нас. — С этими словами он бросил трубку.

Де Вирес снова посмотрел на клочок бумаги, лежавший на окоченевшем трупе. Затем он провел рукой по обезображенной, лишенной чувствительности половине своего лица, включил запись на автоответчике и набрал второй номер.

После долгого гудка раздался щелчок.

Голос был слабым. Их разделяли волоконно-оптические кабели и релейные станции, сигнал улетал со спутника в космос и возвращался обратно, пробиваясь по изношенным медным проводам сквозь раскаленный воздух пустыни. Огромное расстояние глушило звук, создавая сильные помехи.

— Марк! — простонал голос и коротко закашлялся. Сухой кашель донесся откуда-то из невероятной дали.

Он на мгновение замер, но голос пропал. Больше ничего слышно не было. Он положил трубку и некоторое время безучастно смотрел перед собой. Никаких сомнений. Этот голос он знал как собственную жизнь.

Он заметил мальчишку в тот самый момент, когда тот попытался спрятаться за дверью прихожей, и тут же услышал тяжелые шаги няни, спускавшейся по лестнице.

— Это папа с мамой? — спросил мальчик, высунув голову из-за двери. Марк покачал головой, и лицо ребенка мгновенно изменилось. Он стал похож на зверька, чутко улавливающего опасность.

Вот что горе и тоска могут сотворить с ребенком.

Он кивнул няне, и та подхватила мальчика сзади, прежде чем разочарование окончательно увлекло его в глубь дома.

Марк посмотрел на светловолосую девушку, которая, как обычно, с трудом отводила взгляд от шрамов на его лице. — Не спускай с Денниса глаз в ближайшие несколько дней, Ингрид. Я только что узнал о дерзком ограблении по соседству, там напали на женщину. Никаких игр на улице в эти дни, мы должны быть осторожны. Тебе понятно?

Она пожала плечами и потащила мальчика за собой. В этом и была прелесть бельгийских девушек au pair[25]: пока им платили хорошее жалованье, они умели беспрекословно подчиняться. Он неохотно перевел взгляд на верхнюю газетную вырезку в стопке, скопившейся на его столе за последние месяцы.

«Жестокие демонстрации в Иордании в знак протеста против роста цен на хлеб», гласил заголовок. Это была самая мелкая заметка на странице, но это было его рук дело — как и другие подобные сообщения, периодически мелькавшие в «Фигаро», «Франкфуртер альгемайне цайтунг» и других газетах и журналах, подписанных на межконтинентальное всевидящее око агентства «Рейтер Лтд.»[26].

И вот следующее задание уже началось. Нужно было как можно скорее втянуть Петера де Бура в это дело.

Петер отдалялся от Хелен. Несмотря на всевозможные признаки этого в последнее время, по-настоящему он осознал это лишь накануне вечером.

И тогда — с поразительной ясностью.

Они занимались любовью механически и молниеносно, приняли душ по отдельности и двадцать минут спустя уже стояли при полном параде на очередном пышном приеме, на которые Хелен с завидным постоянством его затаскивала.

Она бросила его одного посреди этого столпотворения — со временем это стало вполне предсказуемой частью тех рамок, в которые вписались их отношения, — и на него обрушились смеющиеся голоса, поток новых лиц и протянутых рук, словно он был незаменимой частью их жизни. Такому высокому и статному мужчине, как он, не позволяли подолгу оставаться в одиночестве, и оба они это прекрасно знали. Так всегда бывало, когда человек так и лучился уверенностью в себе и высоким социальным статусом. Сдержанный и хорошо одетый, без броских лейблов.

В тот вечер среди этого сборища раздутых эго он и сам был не прочь подыграть. Спустя несколько часов он уже приобнимал женщин за талию в надежде, что Хелен все-таки удосужится заметить, как переходится граница.

Когда его наконец прервали прямо посреди объятий, в то время как его тело наполнялось медленно нарастающим эротическим возбуждением, вызванным прикосновением атласа и обнаженной кожи, он твердо понял: жизнь без Хелен — это, возможно, то, что ждет его в самом ближайшем будущем. И остановила его вовсе не Хелен — она вообще не обращала на него внимания, — а тот изуродованный человек. Тот самый, которого Петер встретил пару недель назад.

Он раскинул руки: — Петер де Бур! Ба, да вы тоже сегодня здесь!

«Боже всемогущий, взаимно!» — подумал Петер.

— Марк Франкен де Вирес! — опередил его собеседник. — День рождения Билла Клинтона, помните?

Женщина в атласном платье ускользнула на поиски других жертв, а Петер почувствовал, как в нем закипает раздражение, пока этот темноволосый мужчина удерживал его.

— В прошлый раз было просто потрясающе. Вы были почти как ясновидящий. — Его улыбка дергалась, становясь все шире. — Вы ведь наверняка слышали, что съезд Демократической партии предложил законопроект об оружии, запрещающий домашним насильникам владеть огнестрелом. — Он рассмеялся всем телом, но не глазами. — Не закоренелые преступники-рецидивисты и не известные полиции мафиози, а домашние тираны — каково, а?

Петер равнодушно пожал плечами. Трезво говоря, присутствие этого надоедливого субъекта вполне могло быть истинной причиной того, почему Хелен настояла на его присутствии на этом приеме.

— Что вы думаете о ситуации в Ираке? — неожиданно спросил он.

— В Ираке? — Петер огляделся. Атласное платье уже скрылось из виду. — Там полный бардак, — ответил он.

— Бардак? — Марк де Вирес потер свой гладко выбритый, синеватый подбородок. — Ну, пожалуй. — Его темные брови взлетели вверх. — Курды против курдов. Языковые различия. Размытые границы. Нефть, контрабанда через границы с Турцией и Арменией. Сбившиеся с курса американские крылатые ракеты. — Он усмехнулся. — И все это в разгар предвыборной кампании в США. Да, это действительно сплошной хаос. Вы правы.

Петер вгляделся в толпу. Женщина в атласе уже стояла у самого выхода под руку с другим мужчиной. Она разглаживала платье на животе и вдоль округлых бедер, а ее мимолетные взгляды в его сторону выражали скорее неприязнь, чем досаду.

— Хорошо просчитанный бардак, — сказал Петер, отводя глаза. Столь нетерпеливая женщина все равно никогда не смогла бы его завоевать. — Нет, Саддама так просто не запугаешь. Он знает, что может потерять, ввязавшись в дела в Северном Ираке, и знает, чего хочет взамен потерянного! И хотя Клинтон наверняка без колебаний развернет массированное контрнаступление прямо во время избирательной кампании, это не меняет того, что Саддам Хусейн медленно приближается к своей цели. — Интересно. — Улыбнулся де Вирес. — И в чем же его цель?

— Завоевать лидерство на Ближнем Востоке, разве не так?

— Ну что ж. Почему бы и нет?

Тут они были согласны. Когда придет время, Саддам изнасилует и задушит Кувейт с благословения большинства братских арабских народов, нужно лишь подождать, и рано или поздно это случится. Вопрос заключался в том, зачем де Вирес вообще поднял эту тему.

— Странный народ эти арабы, — сказал он, протягивая Петеру плоский портсигар с сигаретой. После отказа он сам закурил одну. — Я работаю с арабами с 1976 года, так что поверьте мне. Я знаю, о чем говорю. Странные, сильные, непостижимые люди. — Клубы сине-черного дыма окутали его, заставив нескольких стоявших рядом людей отойти подальше. Петеру больше всего хотелось последовать их примеру.

— Оман, Йемен, Иордания. Да, повидал я всякого. — Он оборвал себя на полуслове. — И у вас, господин де Бур, полагаю, тоже есть определенный опыт общения с арабами.

— Среди прочего, у меня были клиенты в Саудовской Аравии, да.

— О, Саудовская Аравия! — Внимание темноволосого мужчины оживилось, словно от нажатия кнопки. — Как же, Саудовская Аравия, нельзя о ней забывать. Там я, конечно, тоже побывал. Пыльно, не правда ли? — Де Вирес очертил круг в воздухе раскрытыми ладонями. — Пыль тончайшая, как сам воздух. Проникает повсюду. Чертова напасть. Ума не приложу, как люди живут в этой пыли, а? Для нас она в любом случае была злейшим врагом. Эта мелкая пыль, да еще и раны. В последний раз, когда я был там, нам приходилось постоянно вдалбливать нашим бельгийским рабочим, чтобы они не принимали душ, если у них на теле есть раны. В тех краях даже самые мелкие царапины имеют свойство превращаться в настоящие рассадники бактерий от обычного душа, но эти идиоты все равно мылись. Ха! Могли пройти недели, прежде чем подобные раны заживали. Под конец наши расходы на медикаменты сравнялись с бюджетом средней больницы, представляете? — Он рассмеялся. — Но разве бельгийцы слушали? Черта с два. Никогда в жизни. И разве они обходили стороной площадь в Эр-Рияде по пятницам? Тоже нет.

— Площадь в Эр-Рияде?

— Обезглавливания! Да, и отрубание рук и ног. Большое развлечение в тех краях, что и говорить. Но наши люди после этого работали хуже — когда они стояли в толпе зевак на таких мероприятиях, а это стоило рабочего времени. У них взгляд становился пустым.

Петер взял его за руку и властным взглядом заглянул под его насупленные брови и маску невозмутимости. — Господин де Вирес, не сочтите за грубость, но я не думаю, что это русло беседы сблизит нас. — Он указал в самый дальний угол зала: — Я вижу нескольких знакомых, с которыми мне бы очень хотелось перекинуться парой слов, прошу меня извинить. — Затем он отвернулся и ушел, оставив собеседника с поднятой рукой. Выход манил его.

Он даже не попрощался с Хелен.

Он добрался до своего дома в Харлеме в то время, когда даже туристы игнорировали подсветку прожекторов, устремленную к шпилю базилики Святого Бавона. В один из тех вечеров, когда можно было с тем же успехом все закрыть и потушить свет, поскольку церковная площадь была абсолютно пустынной.

Он тихо прокрался наверх, проигнорировав зов тёти.

Петер плохо спал ночью и лишь с огромным трудом заставил себя притащиться в офис. Былая, казавшаяся неиссякаемой энергия испарилась. Он чувствовал себя так, словно в его душе едва теплился огонек.

Он отвел взгляд от окна, давая мыслям об отношениях с Хелен улечься и успокоиться, когда в его кабинет вошла Магда Баккер с грацией авианосца. Она улыбалась свеженакрашенными красными губами, отчего ее рот казался непомерно большим.

Еще до того, как она села, раздался оглушительный взрыв легендарного голоса этой корпулентной дамы, от которого завибрировала святая святых компании. Кабинет, казалось, содрогнулся от шока вместе с Петером.

— О! С чего бы мне начать? — Она поправила оборку на вырезе своего жакета, позволив ей декоративно спадать на монументальную ложбинку ее пышной груди. — Петер, ты только посмотри! У нас не будет никаких проблем с тем, чтобы подвинуть «Вурман Электрикс». У нас есть отличная идея, которую мы можем продать нашему клиенту — злейшему конкуренту «Вурман Электрикс». — Она вытащила стопку чертежей.

Петер кивнул. «Вурман Электрикс» давно захватила лакомый кусок в Южной Голландии и Амстердаме, за последние два года прочно утвердившись в роли самого предпочитаемого электромонтажного подрядчика в сфере многоэтажного жилищного строительства. Поэтому не оставалось сомнений: клиент «Кристи», бывший лишь третьим по величине производителем кабелей на рынке, потерпел бы крах, если бы экспансию «Вурман Электрикс» не удалось остановить. Все предыдущие попытки провалились. Многие консалтинговые фирмы, специализирующиеся на маркетинге и рационализации, потерпели фиаско в этой борьбе, и миллионы были потрачены впустую. Так обычно и бывало, когда клиенты обращались в «Кристи Н.В.».

Петер сосредоточенно разглядывал бумаги, которые разложила перед ним Магда Баккер. Он уже видел нечто подобное раньше.

— У кого мы украли эту идею? — спросил он.

— Прошу прощения? — Ей потребовалось секунда, чтобы переварить этот выпад.

— «Мультикабель»! Кабель, в котором есть всё. Пять жил для силового тока, двенадцать слаботочных проводов для телефонии, сети и внутренней связи, экранированный провод для ТВ-кабелей и видеосвязи. Я уже видел это. Как и идею с модулями в плинтусе.

— Черт побери! — Магда Баккер проворчала пару ругательств и тут же решительно прикусила язык.

— Что-то еще, Магда?

На долю секунды в уголках ее рта промелькнуло какое-то выражение. Это могли быть гнев, разочарование или раздражение — он видел это уже столько раз в глазах ее и других сотрудников. Он приготовился услышать новые проклятия, но вместо этого морщинки вокруг ее глаз собрались гармошкой, а сдавленный смех заставил задрожать ее двойные подбородки.

Разочарование быстро улетучилось, а значит, идея изначально была не ее. — У меня есть еще одна отличная идея, Петер, — сказала она. — Конкретного клиента под нее нет, но желающих найдется предостаточно. В конце концов, нам не привыкать к такому. — Она достала из стопки одну из старых папок с делами «Кристи» и помятый листок бумаги и швырнула их перед ним.

— Вот как.

— Это один из новых стажеров предложил.

— Понятно.

— Мы как раз перешли ко второй части курса, «ведению проектов», и взяли старое дело для разбора в группе. — Она хлопнула папкой перед ним. — Ты наверняка помнишь это дело.

Да, Петер узнал буклет.

— Мы так и не довели его до конца. Ты не захотел пускать японцев на растерзание концерну «Браун», помнишь, Петер? Насколько я помню, у тебя самого были акции этого предприятия.

Петер кивнул.

— Но теперь-то их у тебя нет, верно? — Она улыбнулась. — Что ж, тогда прощай, «Браун». — Она кокетливо взмахнула рукой в сторону двери, иллюстрируя свое решение. — И прощайте «Кенвуд», «Филипс» и все прочие динозавры. Потому что к нам пришел молодой Ринус ван Лон с гениальной идеей. Он хочет привлечь кого-то из японцев, корейцев или китайцев, черт их разберет, каких-нибудь «Мицубиси» или им подобных, чтобы запустить кухонную технику в Европу совершенно по-новому. — Она наклонилась над письменным столом так сильно, что канцелярские принадлежности задрожали, словно предвещая тектонический сдвиг. — Небось в твоем шикарном, классическом городском доме за пять миллионов гульденов в самом центре Харлема на кухне ведь установлены модульные шкафы, а? — Петер подтвердил это, что вызвало непредсказуемый парад мимических трюков на дряблом лице Магды. — Ну конечно! Наверное, не такие модули, как в моем таунхаусе, граничащем с убожеством, но все же. И раз уж сегодня все кухни собираются из модулей, почему бы не выделить один-единственный модуль под весь арсенал кухонной техники в доме? Ты можешь себе это представить, Петер? Одна вилка и один сетевой шнур! Представляешь?

Она провела пару линий и расплылась в широкой ярко-красной улыбке. — Миксер, тостер, блендер, венчик, сэндвичница. — Она ткнула пальцем в примитивный набросок. — Смотри сюда, наверх! Видишь? Фритюрница, яйцеварка, плитка, вафельница, сковорода для пончиков. Смотри, ты можешь заменять их элемент за элементом. А вот здесь внизу — микроволновка! И все в одном модуле. Что скажешь?

Петер взял грубый набросок. На первый взгляд было трудно понять, где тут верх, а где низ, но при более внимательном рассмотрении вырисовалась картина настоящего новшества. Каждый уровень большого модуля открывал свои возможности. Это выглядело весьма многообещающе.

— И знаешь, как мы это назовем? — Ее лицо так и светилось от восторга. — «КитченРэк»! Гениально, правда? «КитченРэк»! Все же знают, что такое рэк в аудио- и видеосистемах. Видеомагнитофон, телевизор, проигрыватель компакт-дисков, кассетная дека и тюнер в одной стойке. Но «кухонная стойка» — кому вообще такое раньше приходило в голову? Мне уж точно нет. — Она проорала это название так, что оно, казалось, эхом повисло среди книжных полок. — «КитченРэк». Это будет самый простой маркетинг в мире. Люди с ходу поймут эту концепцию.

— Да, — только и сказал Петер.

— Да! Ты говоришь «да»? — Она так и просияла. Он знал: еще до окончания рабочего дня она заставит молодого Ринуса ван Лона подписать бумагу о том, что идея является собственностью «Кристи Н.В.». Она стоила своего огромного веса в золоте.

— Как там, кстати, группа стажеров? — спросил он, припоминая голос Никки Ландсаат. — У нас есть подходящий кандидат?

Перемена в настроении Магды Баккер была великолепной. Она развела руками: — Петер! — Тон был снисходительным. — Парень выдал такую идею! Зачем ты вообще спрашиваешь?

— Я заметил, что Ринус ван Лон смышленый, да. Но должен ли это быть именно он?

— А кто же еще? Ринус Груневельд наверняка отлично прижился бы в какой-нибудь тесной конторке Министерства юстиции. Милые, кроткие глаза на бледном, чахлом лице. Но у нас? Он ведь и звука не проронит, пока не сверится с собой как минимум в семнадцати инстанциях. Нет, Петер, молодой Ринус пойдет до конца, если на то будет моя воля.

— Ты не упоминаешь Никки Ландсаат?

— Марлен Ландсаат, ха-ха-ха! — Ее хохот грянул так внезапно, что Линда Якобс вздрогнула на своем стуле в приемной. — Надо же такое сказать, о господи. — Она вытерла слезы и успокоилась. — Петер! Эта девица — просто катастрофа. Ты знаешь, что она пропустила занятия в течение двух дней, даже не предупредив нас?

— Насколько я понял от Линды, пару дней назад у нее умерла мать.

— Она не предупредила нас и появилась только сегодня утром.

— Разумеется, ей следовало сообщить. А в остальном?

— А в остальном? В остальном она еще хуже. Она ходит с синяком под глазом. Здесь, в «Кристи»! Как будто это мясная лавка какая-то. Ну каково?

— С каждым из нас может произойти несчастный случай.

На это Магда не купилась. — Несчастный случай, ха! Да не проходит и часа, чтобы она не ляпнула какую-нибудь неуместную глупость. Это ужасно отвлекает, Петер. Из-за нее мы теряем время.

— Неуместную глупость? Что ты имеешь в виду?

— Ну вот знал ли ты, например, что средний возраст актрис, играющих главные роли в Голливуде, вырос на девять лет с 1920 года по сегодняшний день?

— Не могу сказать, что я знал об этом, нет.

— Вот как! А то, что Моцарт три года держал скворца, потому что тот научился насвистывать одну из его мелодий, ты знал?

— Да, это я знал.

Она покачала головой, отчего ее подбородки снова затряслись: — Петер! Одно дело, что наш босс увлекается музыкой, и совсем другое — о чем думает какая-то заштатная стажерка посреди моих инструктажей. — Ее лицо сделалось на удивление суровым. — Например, эта девица Ландсаат сегодня заметила, что США и Россия набирают кандидатов на важные посты в крупных международных организациях исключительно тогда, когда у них есть на этих кандидатов какой-нибудь компромат.

— Интересная точка зрения. Наверняка верная. Так ими, пожалуй, легче управлять.

— Возможно. Но знаешь что? Когда мы при этом обсуждаем такое дело, как «Вурман Электрикс», трудно понять, какое отношение к этому имеет прошлое Курта Вальдхайма.

— Несомненно. Что же навело ее на эту мысль?

— Ой, какая-то ерунда о том, что раз уж всем известно, что «Вурман Электрикс» нанимает кучу суринамцев без вида на жительство, зачем тогда возиться со всеми этими кабелями, патентами и прочим. И затем эта девица, господи прости, предложила: раз американцы и русские находят способ держать своих дипломатов на крючке, мы тоже могли бы немного прижать конкурентов нашего клиента.

— Суринамцы без вида на жительство в «Вурман Электрикс»! Мы об этом знали?

— Мы не можем этого доказать, так что какой от этого толк?

— А Никки Ландсаат может это доказать?

— Понятия не имею. Но честно говоря, Петер, она выдает столько бредовых идей, что у меня голова идет кругом. — Ее подбородки снова затряслись. — Если нам придется совмещать деловые стандарты, к которым мы пытаемся приучить наших сотрудников, с тем, что творится в странно устроенной черепной коробке Никки Ландсаат, то я, честно говоря, предпочту попытаться решить задачу о квадратуре круга. Только за эту неделю она не менее пяти раз пыталась решить стандартные задачи с помощью шантажа. — Она глубоко вздохнула. — Дай ей волю, она за неделю втянет нас в такие неприятности, что не расхлебаешь. Она нам просто не подходит.

— Разве не ты сама когда-то предложила шантажировать одного из наших собственных клиентов?

— Они хотели лишить нас гонорара!

— Но ты ведь предложила это, верно, Магда? Нашего собственного клиента! Как-никак, это слегка выходит за рамки нашей обычной практики, не так ли? — Она сморщила нос: — Это было десять лет назад, Петер.

— Понятно, что Никки Ландсаат должна соблюдать наши правила, но постарайся все же дать ей шанс.

— Слочно с этой мартышкой.

— Мартышкой? Что ты имеешь в виду? — Он представил себе молодую женщину, почувствовав, как лицо обдало жаром.

— Ой, Петер. Только не говори мне, что ты хочешь взять эту косоглазую корову в штат. Она сюда совершенно не вписывается.

— Ты намекаешь на ее этническое происхождение? — В нем поднялась волна возмущения. С ним такое случалось редко. Крайне редко.

Магда заметила это и пожалела о своих словах на секунду позже, чем следовало. Она холодно откинулась на спинку стула.

— Вовсе нет. — Ее пальцы затеребили оборки. — Но она здесь не пользуется популярностью. Оба Ринуса терпеть ее не могут.

— Еще бы, черт возьми.

Телефонный звонок спас ее, и она встала в то же мгновение, когда он взял трубку. Лишь единицы могли заставить Линду Якобс переключить звонок в его кабинет во время совещания.

На другом конце провода стояла абсолютная тишина.

— Мари! — машинально произнес он, подождав, пока Магда не выйдет в приемную. — Мари, пожалуйста, скажи что-нибудь.

Ее тихие всхлипывания донеслись из трубки. Он дал ей столько времени, сколько было нужно.

— Почему ты не разбудил меня сегодня утром? — пролепетала она.

— Я уехал уже в пять часов, Мари. У меня сейчас очень много дел.

— А вчера вечером?

— У тебя было темно. И было уже поздно.

В трубке снова воцарилась тишина. Молчание — защита от внезапной истерики.

— Разве госпожи Йонк нет с тобой, Мари?

— Да нет, здесь она, — ответила Мари севшим голосом.

— Попроси ее остаться, пока я не вернусь.

— Но она не останется.

— А ты просто попроси.

Ее дыхание стало более ровным. — Я так больше не могу.

— Перестань нести чепуху! Я постараюсь вернуться домой до наступления вечера, Мари.

— И никакой психотерапии… — Слова резали слух. — Оставьте меня наконец в покое, черт побери!

Послышалось несколько прерывистых вздохов. Но вскоре ее душевное состояние изменится — Петер это знал. На смену придет легкая, порхающая эйфория. Нужно лишь подождать, не произнося ни слова, и она снова соберется с силами.

Таков уж этот склероз.

Она спокойно дышала на другом конце провода — этой спасительной нити, которая вот уже почти десять лет служила ее единственной прочной связью с теми, кого она с легкой горечью называла «ближними».

Ее смех, когда он наконец раздался, был легким и хрустальным.

— Ну да. — Она попыталась сдержать веселье. — Я ведь прекрасно знаю, что психолог — это лучше, чем ничего. — Смех стал громче. — Я звоню, и он приходит! Маленький бонус от склероза. Никаких хлопот для того, кто умеет достаточно долго сидеть смирно.

— Успокойся, Мари, госпожа Йонк может почитать тебе вслух, тебе не нужно быть одной.

Она снова рассмеялась — фыркающий, насмешливый выпад в адрес драматического таланта ни в чем не повинной домработницы. Мари тен Хаген в этой жизни привыкла к более изысканным вещам.

Теперь, когда время шло своим безжалостным ходом, Петеру становилось все яснее: решение тяжелых проблем Мари, возможно, в конечном итоге придется искать в той серой зоне, которую практиковали некоторые милосердные врачи, но которая все еще не была общепринятой.

Петер отогнал эту мысль. Он и раньше так поступал.

— У нас уговор, Петер, помни об этом, — раздалось в трубке, словно она прочитала его мысли. Голос ее звучал настолько твердо, что Петер похолодел. — Когда придет время, ты обязан его выполнить.

В то же самое утро в одном из маленьких домиков, чей похожий на корму корабля фронтон выходил на спокойные воды канала Лаурирграхт, царил полный переполох. За зелеными окнами владелец и один из основателей почтенной брокерской фирмы «Хёйзер и Потс» Лауренс Потс принял звонок от одного из своих ключевых клиентов, от которого у него едва не остановилось сердце. Клиент не сердился, но говорил предельно серьезно.

Потс, к сожалению, понял всё слишком хорошо.

Впервые кто-то посмел произнести слово «растрата» в связи с «Хёйзер и Потс».

Потс пообещал разобраться в деле и тут же позвонил своему врачу, чтобы тот выписал и прислал необходимые лекарства, после чего сел перед панелью компьютерных мониторов.

После нескольких быстрых поисков в файлах улики выстроились в обвинительную картину.

Потс осторожно откинулся на спинку кресла и стал ждать, пока в кабинет принесут лекарство.

За пару минут до того, как собрались остальные старшие и младшие партнеры и маклеры, он сообщил Рину тен Хагену о случившемся.

Атмосфера в продолговатом кабинете была взбудораженной, все смотрели на Потса, который опирался на стул с высокой спинкой.

— Да, к сожалению, так оно и есть. — Он обвел взглядом коллег; Рин тен Хаген сидел съежившись. — И вот так разрушаются почти сорок лет престижа и привычного уклада жизни. И что мы теперь можем сделать? Будет ли толк, если Рина тен Хагена отправят за решетку гнить в тюрьме?

Рин осторожно огляделся. Все смотрели на Потса.

Потс вздохнул. — Поможет ли делу попытка оправдаться тем, что один из наших доверенных сотрудников был не в своем уме — попросту сошел с ума? Спасло бы нашу репутацию то, если бы молодой Рин тен Хаген покончил с собой?

Сидящие вокруг повернулись и посмотрели на Рина. На их осуждающих лицах читался явный призыв к действию. Это была не шутка. Рин невольно схватился за горло.

Потс покачал головой. — Если бы все было так просто. — Он отвернулся и теперь стоял спиной к собравшимся. — Как вы могли пойти на это, Рин тен Хаген?

Рин попытался выдавить улыбку, чувствуя, как кровь отливает от лица. Это происходило с ним уже второй раз за утро. — Мне нужны были деньги, — после некоторого раздумья ответил он.

— Я спрашиваю не «почему». Я спросил «как», — прошипел старик.

— Как? — Рин напряг мозги до предела. — Как? Ну, ничего особенного, все вышло само собой. Я не знаю, что на меня нашло. Словно бес попутал, когда я заметил, что определенные акции могут резко вырасти в цене за короткий промежуток времени.

— Клиенты нередко доверяют нам тайны, влияющие на курс акций, Рин тен Хаген, но это ведь не дает нам права использовать такую инсайдерскую информацию, не так ли? Что произошло дальше?

— Ну, потом я вспомнил, что другой наш клиент оставил у нас на хранении крупный пакет именно этих акций.

— Да, компания «М’Консалт». И?..

— Ну, я их и продал. Мне ведь подсказали, что через несколько дней я смогу выкупить их обратно по гораздо более низкому курсу.

— И тогда акции вернулись бы на счет депо, верно?

— Ну да.

— А разницу вы собирались оставить себе.

— Ну, в общем…

— Но курс не упал, ведь так?

— Нет.

— И вы забрали все деньги, верно?

— Да, но я не планировал так делать. Я просто хотел одолжить их на несколько дней.

— На несколько дней?

— Э-э, да. Ну или на пару недель, может быть.

— Или на пару недель? — Потс повернулся к собранию. Его пепельное лицо изменилось в цвете и словно расплылось сине-черным пятном. — Речь идет о трехстах тысячах гульденов! Об акциях, которые после продажи выросли еще на 350 пунктов. О конфиденциальной информации, о доверенных средствах и, самое главное... — Он замолчал и проглотил маленькую зеленую таблетку, которая лежала на краю стола. Спустя мгновение к его лицу вернулся привычный болезненный оттенок. Когда он снова поднял глаза, его голос звучал тише. — И, наконец, речь идет о краже у одного из наших лучших клиентов.

Коллеги вокруг согласно закивали.

Рин с той самой секунды, как его вызвали, понял, что его дни в «Хёйзер и Потс» сочтены, — да и вообще в любой конторе, зарабатывающей на жизнь честным брокерским делом. Отныне лучшим сценарием его будущего было вечное изгнание с вершин финансового мира и, возможно, место мошенника у какого-нибудь подпольного менялы. Однако куда более вероятным казалось то, что тюремное ведомство на какое-то время возьмет его на содержание.

Рин был потрясен. Он потеряет всё. Пастельные тона ниш в роскошных гостиных, залитые солнцем окна, ковры, на которые его гостьи рано или поздно так уютно ложились. Все это сменялось сыростью тюремной камеры. Жалкий обмен. Только теперь до него дошла вся серьезность его положения.

Лица Потса и коллег окаменели, в кабинете повисла оглушительная тишина. Он опустил глаза. Может, ему и впрямь стоило подумать о предложенном самоубийстве?

Потс говорил очень медленно, глядя на каждого по очереди: — Теперь я хочу дать тем из вас, кто еще способен на это, возможность попрощаться с Рином тен Хагеном перед тем, как вы покинете этот кабинет. — Лауренс Потс скрестил руки на своем колышущемся животе и смотрел, как маклеры встают со своих мест.

Рин не смел поднять глаз. Лишь когда за последним сотрудником закрылась дверь, он перевел дух. Ни один человек не воспользовался предложением. В комнате остались только Хёйзер и сам Потс, и они не произносили ни слова.

Рин насупился и попытался представить, как будут развиваться события дальше. Через пару секунд он сдался. Выбор был крайне скуден.

— И что теперь? — спросил он наконец, просто чтобы покончить с этим.

— Что теперь? — Хёйзер впервые взял слово. Рин почти не мог смотреть ему в глаза. Этот человек обучил его ремеслу, всему, что он умел — и хорошему, и плохому.

— Трудно что-то добавить, Рин. Ты предал меня, предал свою фирму и совершил преступление, которое обычно карается очень строго — несколькими годами за решеткой. У нас есть все улики, так что, по сути, говорить больше не о чем.

«По сути», — сказал он. Рин поймал его взгляд.

— Но ни Лауренс Потс, ни я уже не молоды. Этот скандал ударит глубже, чем мы в силах вынести, Рин. У нас нет на это сил.

Рин глубоко вздохнул: — Я еще не потратил все деньги. Возможно, я мог бы занять недостающее. Разумеется, под разумный процент. И, конечно же, компенсировать упущенную выгоду из-за разницы курсов.

— И кто одолжит тебе эти деньги, Рин? Мы? И как ты собираешься их отдавать? — Он опустил глаза. — Ведь оставить тебя здесь мы не можем.

— Наверное, найдутся места, куда я мог бы устроиться. Я заработаю эти деньги в другом месте. — Он запнулся на мгновение. — Вы могли бы дать мне рекомендацию, — робко предложил он.

— Исключено! — Потс ударил кулаком по столу так, что вода в оставленных стаканах брызнула фонтаном.

Хёйзер успокаивающе кивнул своему компаньону, и Потс принял еще одну зеленую пилюлю. Хёйзер продолжил: — Мы не можем согласиться на такое предложение, Рин. Не то чтобы мы об этом не думали, но это означало бы подрыв моральных устоев твоих коллег. И когда подобное повторится в следующий раз? Ты действительно думаешь, что мы станем рекомендовать вора коллегам, которых безгранично уважаем?

— Но ведь есть и те, кого вы уважаете не так сильно, господин Хёйзер?

— Довольно, Рин тен Хаген! — Потс приподнялся с кресла. — Вы конченый человек здесь и конченый человек в этой сфере. Баста![28] И к тому же возникли особые обстоятельства, благодаря которым вам не придется так жалко и утопично вымаливать для себя хоть какое-то будущее. Ваше будущее может быть устроено, но это зависит только от вас.

— Каким образом? — Рин сжал губы.

Мягкие глаза Хёйзера казались усталыми под густыми бровями. — По непонятной причине клиент, которого вы так грубо обобрали, предложил другое решение. Он сам изложит его суть. Если вы примете их условия, то избежите уголовного преследования, а сумма, которую вы так нагло присвоили, будет прощена. — Хёйзер покачал головой с таким видом, будто вот-вот расплачется. Он посидел молча, а затем повернулся к Рину. Его взгляд был жестким, в нем не было и намека на слезы.

— Вы, разумеется, согласитесь. Вы этим обязаны нам.

— Да! Да, конечно! А условия, какие они?

Хёйзер пожал плечами: — Какое нам до этого дело? Мы сохраняем клиента, а вы исчезаете. Для нас этого достаточно.

Потс подошел к двери и открыл ее: — Вы должны явиться к Марку Франкену де Виресу в «М’Консалт» в два часа дня, там он вас просветит! — Потс отвернулся, когда Рин проходил мимо. — Больше с нами не связывайтесь. Де Вирес сам сообщит, принимаете вы условия или нет. Там видно будет, к чему это приведет. Свое уведомление об увольнении заберете на стойке регистрации у выхода.

Марк де Вирес ждал в приемной на третьем этаже офисного здания в самом центре Амстердама. — Добро пожаловать, господин тен Хаген, — произнес он, по-дружески взяв Рина под локоть и увлекая его в самый просторный кабинет компании «М’Консалт».

Рин уже бывал здесь раньше. Вид на площадь Дам был впечатляющим, и отголоски хипповой вольницы да отребье внизу у Национального монумента казались незначительными с этой высоты, где покоем управляли лишь стаи голубей.

Де Вирес отдал секретарше короткое распоряжение, посмотрев на нее так, будто их связывали далеко не только рабочие отношения. Уходя, она оставила дверь приоткрытой. Де Вирес зашагал к экзотическому столу для заседаний с массивными ножками, предоставив Рину стоять там, где тот находился.

Рин мысленно повторял свою защитную речь и не услышал, как за ним закрылась дверь. Лишь когда его руку с силой заломили за спину — так резко, что от боли его прошиб холодный пот, — он понял, что в комнате появился кто-то еще. Резкий запах чеснока в сочетании с дорогим лосьоном после бритья выдал напавшего, и у Рина перехватило дыхание.

Ни пассивное, ни активное сопротивление не улучшило бы его положения.

У монументального стола де Вирес негромко напевал под нос, собирая бумаги в пластиковую папку. Когда он приблизился, держа папку в руке, хватка нападавшего слегка ослабла, и запах чеснока стал не таким резким.

Де Вирес мгновение смотрел Рину прямо в глаза, а затем нанес короткий, точный удар ребром ладони наотмашь прямо по его заискивающей улыбке. Боль была невыносимой. Лицевые нервы онемели, нижняя челюсть забилась в судороге. Брызнула кровь, мгновенно впитавшись в миллионы узелков ковра.

Де Вирес отступил назад, позволив Рину сползти по стене, а стоявший за спиной мужчина покинул кабинет так же тихо, как и вошел.

Рин заставил себя дышать через нос.

— Вы ведь знаете, зачем пришли, если можно так выразиться. И в целом ситуация довольно запутанная и прискорбная.

Рин кивнул, но де Вирес этого не заметил.

— Когда я был в вашем возрасте, со мной произошло нечто совершенно невероятное. — Де Вирес сел на фоне величественной панорамы черепичных крыш, возвышающихся стен и монументального величия города, пока Рин пытался избегать его взгляда и сосредоточился на стеклянном лифте, скользившем вверх и вниз по фасаду штаб-квартиры компании «Вервелиус Боувен» прямо напротив.

— Один мудрый бедуин как-то научил меня тому, что у каждого человека есть план, который не сработает. Этот старый хрыч совершенно спокойно объяснил мне, почему мой план обмануть его ничем не отличался от планов любых других мошенников, и по старинному арабскому обычаю предложил мне выбрать: понести наказание по закону людей или по закону Бога.

Рин почувствовал, как де Вирес усмехается под своей серьезной маской.

— И я выбрал Божью кару вместо того, чтобы лишиться головы от одного быстрого и милосердного удара, за что заслужил похвалу за смелость. Они даже принесли мне персик. Но когда я собрался его съесть, они покачали головами. Лишь гораздо позже я понял почему. — Теперь он рассмеялся. — И все-таки человек умудрился вмешаться в Божий промысел.

Внезапным взрывом боль вернулась в лицо Рина, и последствия удара ребром ладони эхом отозвались в его голове. Он опустился на колени, вонзив ногти в ковер и прижавшись спиной к стене, но де Вирес никак на это не отреагировал.

— Когда до меня дошло, что бедуины собираются оставить меня со связанными за спиной руками в одном дне пути на верблюде вглубь пустыни Руб-эль-Хали, швырнув персик на песок передо мной, я по своей глупости подумал, что Бог просто дразнит своих судей и что я смогу выбраться сам.

Позже я узнал, что Руб-эль-Хали означает «пустая четверть», но сами бедуины называют эту часть Великой Арабской пустыни просто «песками». Де Вирес вычеркнул пару строк в верхнем документе папки.

— В этом пекле на земле я научился смирению и тому, как разгребать коленями песок в поисках прохладного нижнего слоя, пока плоть на моих коленных чашечках не стерлась до костей. Там я научился обсасывать покрытый песком персик с величайшей осторожностью и тщательностью, чтобы не пропало ни единой капли влаги. — Он бросил папку на стол и вызвал секретаршу, чтобы она ее забрала. Она вошла в кабинет еще до того, как он отпустил кнопку селектора.

Ее полное безразличие к нелепой позе Рина и к брызгам крови у каблуков ее туфель-лодочек внушало тревогу. Рин даже не пытался поймать ее взгляд.

— Что ж. — Де Вирес поднялся с такой резкостью, что Рин снова вспомнил про удар. — Арабы стали моими лучшими друзьями. Они проявили милосердие и простили меня, когда на удивление обнаружили живым неделю спустя, всего за несколько часов до того, как Рамасинен — песчаная буря, чье название означает «может длиться пятьдесят дней», — накрыл дюны. Да уж, бедуины от души смеялись над провидением и Божьей волей. Они гладили меня по лицу, когда наконец откопали, но гладили осторожно, потому что кожа с меня слезла полностью. — Он прикоснулся к своему изуродованному лицу и развел руками. — Солнце или хлесткий песок бури уничтожили мою кожу? Не знаю. — Де Вирес выдвинул стул и сел напротив Рина. — Мне повезло получить этот выбор, позволивший увидеть, как бедуины смеются и радуются шутке, которую сыграл с ними Бог. — Его пауза была зловещей, как и последовавшая за ней фраза.

— С вами, Рин тен Хаген, я так милосерден не буду. — Он откинулся на спинку стула. — Вот чему меня научила эта история, — сказал он. — То, что произойдет дальше, будет исключительно моим выбором, а не Божьим.

— Я все верну, — задрожал голос Рина. Никогда еще он не чувствовал себя таким жалким.

— Конечно, конечно! Вы обязательно вернете долг, Рин тен Хаген! Еще как вернете! — Он поднялся, рывком поставил Рина на ноги и заставил его поморщиться от боли, в то время как дверь из соседнего помещения открылась. Вошедший нес поднос; у него была южная, возможно арабская внешность, а густая щетина очерчивала лицо до самых глаз. В нос снова ударил сильный запах чеснока и лосьона после бритья.

Марк де Вирес сам не торопясь разлил мятный чай. — Триста тысяч гульденов — сумма, кражу которой невозможно простить, господин тен Хаген! Деньги невеликие, но это глубокое оскорбление. Только между братьями подобные обиды могут быть прощены, а мы с вами не братья, верно, господин тен Хаген? — Он жестом указал на засахаренное лакомство из муки и орехов посреди подноса; Рину пришлось взять его и осторожно положить в рот, не разжевывая. Рот тут же наполнился слюной.

— И теперь вопрос в следующем, господин тен Хаген: как же нам стать братьями?

Подручный де Виреса сел в глубине комнаты. Рин покосился на выход, пытаясь вспомнить, была ли пожарная лестница рядом с лифтом в приемной всего в нескольких шагах от него.

К сожалению, в памяти всплыл лишь мимолетный вид на краешек бюстгальтера секретарши, обтягивавшего ее пышную грудь, прямо перед тем, как он пожал дружески протянутую руку Марка де Виреса.

— Вы должны оказать мне услугу, Рин тен Хаген. Братскую услугу. — Он взмахнул рукой. — Это все исправит, так тому и быть. И я требую, чтобы с этого момента мы перешли на «ты».

Рин попытался последовать его примеру и изобразить улыбку. Липкая слюна со вкусом какого-то странного восточного подсластителя потекла по его онемевшей нижней губе.

— Братская услуга, которая спишет всё, что накопилось между нами и обеспечит тебе доход на будущее. — Он снова взмахнул рукой. — Доход, который, учитывая обстоятельства, будет скорее щедрым, нежели заслуженным.

— Что я должен сделать? — Рину наконец удалось совладать с улыбкой, но это усилие причинило чертовскую боль.

— Сперва еще одна короткая история. Время от времени я буду задавать тебе вопросы. Просто отвечай в меру своих возможностей.

Де Вирес выдвинул ящик стола, достал оттуда предмет и поднял его: — Знаешь, что это такое?

— Маленький стеклянный флакон.

— Именно так. И если бы ты умел читать по-арабски — а по моим сведениям, ты этого не умеешь, — то смог бы разобрать слово, которое в наших широтах пишется как т-а-л-л-и-й. Знаешь, что это такое?

— Кажется, нет.

— Это моя страховка жизни и твой худший кошмар, если ты не будешь слушать меня предельно внимательно в ближайшее время. Все, что ты сейчас узнаешь, надолго свяжет тебя со мной. Но ты ни под каким видом не должен рассказывать об этом кому-либо еще, если хочешь избежать чудес, скрытых в этом маленьком флаконе. — Он задвинул ящик стола назад. — Какое сегодня число? — последовал неожиданный вопрос.

Ответ сам вырвался у Рина: — Пятое сентября. — Он попытался проглотить липкую сладость, застрявшую в горле. — Четверг, пятое сентября 1996 года.

— До двенадцатого сентября, то есть ровно через неделю, ты окажешь мне и Рахману одну большую услугу. — Он указал на человека в углу. — С ним ты уже знаком. Рахман — очень признательный человек. И умеет это показывать. Рахман родом из города под названием Чамчамал. Тебе это о чем-то говорит?

— Кажется, нет.

Мужчина в углу никак не отреагировал, когда Рин виновато посмотрел на него. С самого детства географический кругозор Рина ограничивался тем, что он видел из-под материнского подола, и тем, что в широком смысле считалось ориентирами для приличного общества — столицами и модными курортами, куда принято ездить в отпуск. Все остальные промежуточные точки на карте мира прошли мимо него, не оставив чувства потери. — Это во Франции? — попытался угадать он.

— Если бы ты следил за новостями вместо того, чтобы посягать на чужую собственность, ты бы знал, что названия таких городов, как Чамчамал, Тактак и Арбиль, сейчас у всех на слуху. Чамчамал находится на севере Ирака, в Курдистане. Ну что, проясняется?

— Ну да.

— И что там происходит?

— Там сейчас война.

Де Вирес одобрительно кивнул. — Война? — Он выпятил нижнюю губу. — Ты называешь это войной! Ну что ж, почему бы и нет?

— Ирак и одни курды сражаются с другими курдами. — Рин долго смотрел в пространство. — Ведь так? — робко добавил он.

— Курды из ДПК совместно с иракской армией остановили проиранское курдское движение ПСК[29]. Да, верно. — Де Вирес доверительно наклонился к нему. — И как думаешь, почему?

Ситуация казалась абсурдной. Рин пытался осмыслить события сегодняшнего дня. Было трудно представить, что принесут ему ближайшие часы. Впрочем, и желания пытаться у него не было.

— Я все выплачу, — прохныкал он.

Темноволосый мужчина вскочил и в один шаг очутился перед Рином, нанеся ему резкий удар кулаком прямо в гортань. Ком, вставший после удара в горле, казался размером с разбитый хрустальный шар, а вкус крови смешался с приторно-сладким вкусом застрявшего миндального лакомства.

— Мы теперь братья, помни об этом! — Гнев де Виреса утих так же быстро, как и вспыхнул. — Никаких больше разговоров о деньгах. Просто отвечай на мои вопросы! Как ты думаешь, зачем Саддам Хусейн остановил одно курдское движение с помощью другого? Какую выгоду он может из этого извлечь? Ну же, Рин тен Хаген, прояви ту самую изобретательность, которую ты столь щедро демонстрировал при совершении растрат и мошенничества.

Ответ Рина вырвался откуда-то из глубины груди. Голосовые связки были повреждены. — Я не знаю.

Де Вирес подошел к панели в дальней стене, нажал на едва заметный стык и открыл гардероб, в котором аккуратным рядом висели пиджаки. Он надел самый темный из них, поправил плечо и затянул узел галстука. — Рахман, присмотри за Рином тен Хагеном, пока он думает над моим вопросом.

Мужчина, пахнущий чесноком, подошел ближе и сел на стул напротив Рина. Из-под густых темных ресниц на него уставились внимательные глаза, и в такой неподвижной позе Рахман стерег его все те четыре часа, что отсутствовал де Вирес.

— А ты неплохо устроился, Рин. Симпатичная квартирка, — было первым, что сказал вернувшийся де Вирес. Он бросил на пол перед ним листок бумаги. Тот самый листок, который еще утром лежал спрятанным в неприметной книге среди сотен книг в квартире Рина.

— У тебя много пороков, Рин тен Хаген, и они недешево обходятся, как я погляжу. Но свои карточные долги ты, судя по всему, выплатил — это отчетливо видно из этой бумаги. — Он носком туфли ткнул листок на полу. — Все это прекрасно, пусть даже и было оплачено из моего кармана. — Он сделал резкое движение, от которого Рин инстинктивно вскинул руки, закрывая голову.

— Ты подумал над моим вопросом?

— Да.

— Так отвечь мне. Зачем Саддам Хусейн помог курдскому движению, которое традиционно является его врагом, против другого?

— Похоже, он хочет столкнуть их лбами, чтобы прибрать к рукам власть в регионе.

— Что скажешь, Рахман? — Де Вирес кивнул. — Ограничимся этим? — Рахман впервые отвел взгляд от Рина, поднялся и вышел.

— Тебе, должно быть, интересно, к чему все это, верно, Рин?

— Да. — Рин набрался смелости и посмотрел темноволосому мужчине прямо в глаза. — Как вы попали в мою квартиру?

— В твою квартиру? Ну, дорогой мой Рин, мы бывали там уже много раз, неужели ты не знал?

Рин медленно покачал головой. От одной только мысли об этом по коже пробежал мороз.

— Наверное, теперь ты чувствуешь себя кем-то особенным. Но на самом деле ты просто жалкое, ничтожное существо с ничтожной силой воли. Тот, кто не умеет говорить «нет», когда манят запретные пути. Ты уже давно для нас как открытая книга, равно как и твоя квартира. Будто пластилин в наших руках.

— Когда вы были в квартире?

— Ну что вы, дорогой друг. Зачем об этом беспокоиться? Мы выбрали вас, чтобы вы нам помогли, а за это погасили ваш игровой долг и даже заплатили кое-что сверху.

Ужасная догадка осенила Рина: — Это вы подкинули мне ту инсайдерскую информацию! — выпалил он.

Де Вирес даже не улыбнулся. — Косвенно — да, это сделали мы. И ты клюнул, среагировав в точности так, как планировалось, и начал распоряжаться нашими акциями, сданными на хранение.

Рин смотрел на него с недоверием. Его намеренно заманили в ловушку, чтобы он сам погубил себя.

— Но мы не собираемся доставлять неприятности тебе, Рин. Нам нужен твой двоюродный брат Петер.

— Петер?

Свет упал сзади, и Рахман снова оказался рядом с ними.

— Петер де Бур, да. Он мне нужен. — Де Вирес швырнул свой пиджак прямо в лицо Рахману. На мгновение показалось, что его безмолвный слуга готов взбунтоваться. Но тот молча подошел к шкафу и повесил пиджак.

— В течение недели. — Де Вирес взглянул на часы. — Через неделю без четырех часов ты заставишь Петера де Бура подписать согласие работать на меня.

Рин ничего не понимал. — За неделю? Но я не смогу! Мы с Петером не разговариваем друг с другом, вы должны это знать, если вам так много известно обо мне! Петер скорее потеряет десять миллионов, чем согласится мне помочь.

— Рин, мы выбрали тебя, потому что ты — тот человек, которого де Бур всячески избегает. Судя по всему, ты единственный, кто способен расшевелить его обычно столь бесстрастную эмоциональную сферу. Между вами есть нечто такое, что так или иначе им управляет.

Откуда этот человек мог знать такие подробности о личных чувствах Петера, Рин не представлял, да ему было и наплевать. Чихать он хотел на чувства Петера де Бура. Должно быть, они совсем свихнулись, раз изводят его из-за какого-то Петера де Бура. — И чем это мне поможет? — спросил он. — Я никогда не понимал этого человека. А за какие такие грехи он меня ненавидит, я тем более, черт меня дери, понятия не имею.

— Но ты ведь это выяснишь, правда, Рин? За неделю ты разгадаешь тайну вашего взаимного конфликта и заставишь его подписать вот этот контракт. — Де Вирес приподнял пластиковую папку.

— Я должен знать больше. Откуда вам это известно? Что мы с Петером двоюродные братья и что мы не общаемся?

— Ты узнаешь ровно то, что я тебе скажу. Большего тебе знать не требуется. — Он снова выдвинул ящик и во второй раз вынул маленький флакон. — В этой бутылочке вещество, с которым близко знакомы очень многие противники режима в Багдаде, да и его сторонники тоже. Прелесть этого препарата в том, что можно принять определенное его количество и не заболеть слишком сильно. Но если получить несколько доз определенного объема — а это, поверь мне, совсем ничтожное количество, — то умираешь в довольно мучительных кошмарах.

Он махнул рукой Рахману, и мужчина, пахнущий чесноком, шагнул вперед. Секунду спустя резкий натиск сзади на челюсть Рина заставил его разомкнуть губы.

Де Вирес убрал флакон, и Рахман отпустил Рина. — Вот так просто можно было запустить этот процесс, Рин. Для начала всего пара капель на твои губы. Но зачем нам это делать? Мы же братья, я считаю!

У Рина бешено колотилось сердце. — Я свяжусь с Петером, — прошептал он.

— Прекрасно! В бутылочке находится соль таллия, растворенная в спирте, внешне напоминающая свинец. Чрезвычайно токсичная вещь. Достаточно всего нескольких тысячных долей грамма. Сам понимаешь, организовать все так, чтобы ты проглотил это более-менее добровольно, не составит никакого труда. — Де Вирес подошел к Рахману и достал атлас из хромированного стеллажа. — Ты ведь любишь вкусно поесть, верно? Тебе нравится простая еда: бургер, шашлык с арахисовым соусом, холодное пиво! Но тебе также по вкусу изысканные блюда, благородные вина, всевозможные фрукты. Ты настоящий сибарит, не так ли, Рин тен Хаген? Истинный жизнелюб с аппетитом ко всему, что может предложить кулинария. А таллию все равно: изысканный деликатес перед ним или фастфуд, он прекрасно маскируется везде. Даже в обычной водопроводной воде его вкус не покажется тебе странным, поскольку у него нет ни вкуса, ни запаха. — Он бережно открыл большой атлас, словно это была редкая антикварная книга.

Рин был в ужасе. Теперь он всем сердцем жалел, что Потс и Хёйзер так сильно дорожили репутацией своей конторы.

— Посмотри-ка сюда! — Де Вирес указал на подробную карту, охватывающую пояс от Алеппо в Сирии до Тегерана в Иране. На севере виднелся Баку, на юге — бескрайняя пустыня Саудовской Аравии, которая иссушила лицо этого человека и сделала его таким темным.

— Саддам Хусейн — самый дальновидный лидер из всех, что когда-либо были у арабов, — продолжал де Вирес. — Он понял, что у всех арабов есть общие интересы, несмотря на внутренние распри. И он знает, что арабы скорее будут стоять вместе до последней капли крови, нежели позволят глумиться над собой кому-то чужому. Саддам Хусейн знает арабскую душу как никто другой. Потому что Саддам сам араб. — Нажим в голосе де Виреса возымел действие, и Рин вздрогнул.

— Саддам Хусейн мыслит быстро и масштабно. Не успеем мы оглянуться, как весь мир будет недоумевать, каким образом мелкая локальная стычка племен в Курдистане смогла объединить арабов. Война в Заливе или нет, но Саддам силен как никогда, и он уже внес раскол в западные государства. — Он снисходительно развел руками. — Американские ракеты? — Де Вирес расхохотался. — Как будто они могут угрожать Саддаму. Он прекрасно знал, что они полетят, и что этот великовозрастный школьник Билл Клинтон, конечно, не сможет удержать свои ручонки в разгар предвыборной гонки. Он ведь уже видел это раньше. Джордж Буш делал это, так почему бы и Клинтону не сделать? Все было предсказуемо. Разумеется, он не устоял перед искушением нажать на ракетную кнопку. И что теперь? Теперь США оказались в ситуации, когда Франция и ряд других стран просто плевать на них хотели. А все почему? Потому что в иракской земле есть нефть на продажу, и им разрешили выкачать ее на пару миллиардов долларов. — Он засмеялся. — Ты думаешь, Германия и Франция согласятся на ужесточение санкций против Ирака, когда Саддам уже поманил их этими миллиардами прямо под носом?

Рин отчаяно пытался уловить нить разговора. Либо этот тип был абсолютно сумасшедшим, либо просто обожал слушать собственный голос. Это напоминало тех навязчивых клиентов, которые требовали к себе безраздельного внимания и без конца заваливали собеседника бесполезными сведениями о нахлыстовой рыбалке или винодельческих регионах.

Он пристально посмотрел на Марка де Виреса и тихо покачал головой. Этот человек был другим. За приподнятыми бровями скрывался психопат. С подобными типами ему уже доводилось сталкиваться. Он схватился за горло, которое пульсировало болью так же, как и разбитое лицо, и почувствовал, как все его тело покрывается липким потом. — Какое отношение это имеет ко мне и Петеру? — хрипло выдавил он.

— Сейчас объясню тебе, Рин. Шесть лет назад Кувейт не желал допускать роста цен на нефть, и Ирак оказался на грани банкротства. Нефть стоила слишком дешево, а Саддам понес колоссальные расходы, ведь война с Ираном обошлась недешево. К тому же, по плану Саддама, Ираку требовалось провести еще одно необходимое и крайне дорогостоящее перевооружение. Последнее перевооружение, которое должно было привести его к главной цели: созданию великой союзной арабской державы под его единоличным руководством.

То ли иронично, то ли с искренним благоговением де Вирес склонил голову перед этими фактами. Рин окончательно запутался.

— Вавилонская и Месопотамская империя. Никак не меньше. Исходя из этой концепции, Саддам предложил Кувейту избежать конфликта перед началом войны в Заливе. От них требовалось всего лишь выплатить Ираку семь миллиардов долларов компенсации за те ничтожные цены на нефть, которые они сами же и продиктовали. Но Кувейт повел себя не по-братски и отказался. И тогда Саддам вошел в Кувейт и взял то, что считал принадлежащим ему по праву.

С тех пор прошло шесть лет, и мы не сдвинулись ни на йоту. Сегодня цель Саддама ровно та же, что и при вторжении в Кувейт, но в этот раз он ничего не оставит на волю случая, уж это я тебе гарантирую.

Война у нас будет. Большая война! Сейчас, в следующем году или когда-либо еще. Все арабы видят в Саддаме орла, орла с широким размахом крыльев. Достаточно широким, чтобы так или иначе поднять идентичность арабов всего мира над любыми границами.

И пока мы ждем войны, Саддам подрезает крылья своим противникам одному за другим с помощью небольшой поддержки тут и там.

Де Вирес посмотрел на Рина с каким-то новым доверием, что сделало того еще более встревоженным. — И знаешь что, брат Рин? Для этой цели мы выбрали твоего двоюродного брата в довольно специфическом контексте. Ничего масштабного и эпохального, но это наверняка положит начало новой практике, которая вскоре распространится по всему миру.

Никки резко проснулась. Был вторник, утро.

Утро после смерти ее матери.

Она прикоснулась к лицу, которое горело и саднило от побоев, столь щедро отвешенных ей отцом и Франком.

Во всей квартире было на удивление прибрано. Она осторожно приоткрыла все двери; из каждого угла сквозили чувство вины и тревога.

Никки отчетливо чувствовала присутствие дукуна, следящего за ними. В закоулках таилась мрачная, нерушимая клятва.

В девичьей спаленке Милле крепко спала, свернувшись калачиком, но Хенк и Беа так и не объявились.

В спальне лежала мать — маленькая, накрашенная, почти чужая женщина с уложенными волосами, закрытыми глазами и сложенными руками, словно она просто спала. Никки осторожно присела на край постели и уставилась на горло, откуда когда-то исходил голос, способный вознести ее надо всем на свете.

Теперь ее больше некому было поддержать. Никки прерывисто вдохнула воздух и медленными, упорными движениями стерла красную тилаку, которую отец оставил на лбу покойницы. Кожа была ледяной.

Она перевела дух в коридоре, прислонившись спиной к стене. Повсюду пахло слишком чисто.

Вдруг он оказался рядом — убийца. Он следил за ней взглядом, трезвый и настороженный, испытывая смесь неловкости и подозрительности. Когда пришел врач, отец принялся бесконечно сетовать на свою судьбу и извиняться за то, что побеспокоил доктора в его напряженный рабочий день. Он забегал вперед, открывая двери, и казался ничтожным как никогда. Он даже смог выдавить слезу.

Врач работал быстро и механически, едва прикасаясь к матери. Это была откровенная халатность и равнодушие от начала и до конца, явно обусловленные этническим происхождением и социальным статусом покойной. Как только Никки вошла в комнату, он натянул простыню на лицо умершей и без лишних обследований заполнил свидетельство.

Крик протеста Никки замер, наткнувшись на очертания под простыней.

Уходя, врач с отвращением взглянул на ее побитое лицо, положил свидетельство о смерти на комод в прихожей и протянул отцу на прощание свою вялую, холеную руку. Никки выхватила свидетельство, ушла к себе и заперлась на ключ. Там она тихо плакала, пока все тело не начало изнывать от боли.

Потом она пыталась понять, к чему привело предсказание дукуна и что еще может быть впереди.

Это было слишком сложно, и день угас.

В среду утром она проснулась с тяжелой головой, проспав лишнее и чувствуя себя скверно; ее поразило то, какая вокруг стояла тишина.

Солнце еще не показывалось. Прошли почти сутки с тех пор, как она видела его в последний раз. Из дома на другой стороне двора доносились приглушенные звуки «Радио Вероника», возвещавшие о начале нового шумного дня. На цыпочках она нерешительно пошла по коридору. На пороге гостиной валялась пара обуви; она подняла ее, заглянула в комнату и натолкнулась на холодный, ничего не выражающий взгляд Беа. За ее спиной на самом краю дивана неловко скрючилась маленькая Милле. Тени вокруг ее глаз были размазаны по лицу.

— Ну надо же! — Лицо Никки не выражало ничего, кроме закипающего гнева. — Наконец-то вы соизволили явиться! — Она с обвинением посмотрела на Беа, которая сидела, раздувая ноздри, и на мгновение показалось, что она сейчас разразится истерикой. Но Беа лишь опустила уголки губ. Минутная эмоция уже остыла и затвердела.

— Значит, вы уже знаете, что мама умерла. — Едва Никки произнесла это, как спазм перехватил ей горло. Она схватилась за шею.

Голос Хенка хлестнул ее, будто пощечина: — Отец и позаботился о том, чтобы мы узнали, кто же еще?

Никки терпеть не могла этот высокомерный и холодный тон, бывший коронным приемом Хенка. Она отняла руку от горла, перевела дыхание и посмотрела в угол, где ее брат развалился в отцовском кресле, держа в руке наполовину полный стакан с водкой. На его лице было несколько царапин, а кожаный жилет покрывали полосы грязи. Трудно сказать, в чьей супружеской постели он провел эту ночь, и тем более — что сделал с ним обманутый муж.

Он насмешливо уставился на нее, осушил стакан и громко рыгнул, словно ставя жирную довольную точку во всем происходящем.

Другие бы растерялись и отступили, но Никки хорошо знала эту игру. — Где он сейчас? — спросила она, опускаясь на колени перед диваном, на котором лежала Милле.

Хенк пожал плечами, снова наполнил стакан, запрокинул голову и выпил его до дна. Тем временем Беа демонстративно встала перед

Никки и, видя, что та не собирается двигаться, грубо толкнула ее, отчего Никки врезалась в потертый подлокотник дивана. От толчка Милле тихонько завалилась на бок, приоткрыв глаза, все еще находясь где-то далеко в наркотическом дурмане. Под ее ртом на плюшевой обивке дивана расплывалось темное пятно.

— Что ты приняла, Милле? — тихо спросила Никки, вытирая слюну с ее губ тыльной стороной ладони. — Ты ведь совсем невменяемая с позавчерашнего дня, ты знаешь об этом? — Она погладила ее по волосам. — Скажи, что ты приняла. Кто тебе это дал?

Рука Милле была хрупкой и слабой. На миг она сжала ладонь Никки, но ничего не ответила.

— Он не вернется, понятно вам! — Никки больше не могла называть чудовище, убившее их мать, иначе как в третьем лице. Она хмуро уставилась на Хенка.

На его лбу прорезалась глубокая морщина. — Это с каких пор ты тут командуешь? Может, это ты приносишь в дом деньги? Кто, черт возьми, платил за квартиру и за этот паршивый компьютер, за которым ты вечно прячешься? Беа или ты? — Из его рта с гнилостным запахом вылетали шипящие звуки. — Может, это тебе пора валить отсюда!

Если у Никки и оставалась надежда на воссоединение семьи, то она рухнула под угрозой сжатого кулака Хенка. Вот какими становятся братья и сестры, когда их больше не защищают материнские объятия. В вечной опасности полного распада.

Ей пришлось позвонить раз десять в квартиру этажом ниже, прежде чем изнуренная и сонная баба открыла дверь. Хотя Никки не поняла ни слова из того, что та проворчала, в ее машинальной ругани и проклятиях сомневаться не приходилось. — Я хочу поговорить с Диди, — все же решилась сказать она.

— Идиотка! — бесстрастно и полусонно бросила хозяйка по-голландски, почесывая кожу на своей впалой груди. Она оставила дверь открытой и повалилась обратно в кровать.

За парой поношенных занавесок, деливших гостиную на три части, Никки нашла глубоко спящего Диди. На заляпанном матрасе не было простыни; он лежал прямо в одежде, начиная от стоптанных ботинок и заканчивая бритвой, торчавшей из складки его кожаной тюбетейки.

— Какого черта тебе надо? — утомленно и неохотно пробормотал он, когда она пихнула его в третий раз и кожаная тюбетейка съехала с его жестких волос. Его дыхание было тяжелым и кислым.

Из-за занавески послышалось ворчание его братьев и сестер. Они требовали дать им поспать.

— Что вы дали Милле? — На этот раз она толкнула его так сильно, что он врезался в велюровые обои, отходившие от стены пузырями.

Никки вовремя отступила назад. Словно по волшебству, Диди выплеснул накопившееся раздражение и спесь, которые сдерживал сон: оскалился по-звериному, надулся и осыпал ее оскорблениями, которые едва мог выговорить. Он снова разбудил всех своих братьев, сестер и несчастную мать, крича и ругаясь, пока все они благоразумно не попятились обратно в свои углы. Затем он сел на край постели и стал нащупывать окурок, лежавший в пепле на куске фольги. На его смуглой груди выделялись аккуратные ряды шрамов. Настолько белые и ровные, словно они были вырезаны на слоновой кости.

Он дернул ее за руку и вывернул запястье, чтобы посмотреть на часы. — Еще, мать твою, даже девяти нет, ты хоть понимаешь?

Ее иронично-сочувствующий взгляд никак на него не подействовал.

— Я этой малолетней дряни Милле ничего не давал, ясно тебе?

— Ну а кто тогда? Может, Франк?

— Франк? Он ей тоже ничего не давал, усекла? А теперь вали к себе наверх!

Никки опустилась на корточки, откинувшись на голени, и дала Диди сделать первую спокойную затяжку глубоко в легкие. — Ваяна! — произнесла она, когда он открыл глаза; его взгляд прояснился.

Он пожал плечами.

— Ведь верно? Ты не марун и не креол, как остальные суринамцы здесь. Ты индеец ваяна[30].

— Кто это говорит?

Никки пожала плечами. За остальными занавесками послышалось обреченное ворчание. Кто-то из младших детей, сообразив, что поспать больше не удастся, грязный и голышом поплелся на кухню; хлопок дверцы холодильника возвестил о том, что день в семействе Исса начался окончательно.

Она пристально посмотрела на Диди. — Ты знаешь, что Франк считает тебя хуже дерьма, которым брезгуют даже крысы?

Он вскинулся и замахнулся на нее, но сдержал удар в долю секунды, прежде чем кулак коснулся ее лица.

— Кто это говорит? — повторил он.

— Я знаю, что в твоей матери течет креольская кровь, но разве все остальное — не правда? Ты ведь из знатного вождеского рода, Диди, разве нет? В твоих венах течет кровь правителя.

Он сделал еще одну глубокую затяжку самокруткой и устало прислонился спиной к обоям. — Кто это говорит? Я спрашиваю в последний раз, Никки.

В его настороженном взгляде она уловила нечто большее, чем обычную хитрость и недоверие, благодаря которым выживают торговцы наркотиками и сутенеры в Валлетйес и Зейдейке.

— Я не знаю, кто и что говорит; но разве это не правда?

— Правда.

— Так почему ты позволяешь помыкать собой этому мерзавцу Франку? Он же пес по сравнению с тобой! У тебя совсем нет гордости, Диди?

— От этого нет никакого толку, — буркнул он.

— Ты этому научился в Парамарибо или откуда ты там родом? Может, уже там ты стал мальчиком на побегушках у кокаиновых торговцев, кретин?

Он мгновенно схватил ее за щеки, с силой сжав пальцы. — Сейчас я скажу тебе одну вещь про Парамарибо. Может, мы и живем здесь ввосьмером, как сельди в бочке за этими драными занавесками, и тебе кажется, что мы прозябаем, вкалывая на Франка. Но в Парамарибо у нас не было даже штор, не говоря уже о кроватях, и в комнате нас было не восемь человек, а одиннадцать. И то, что только трое из нас умерли до того, как мы перебрались сюда, — это чертово везение и больше ничего. — Он снова сильно сжал ее лицо и оттолкнул от себя. — Так что не смей говорить мне, что там болтает обо мне Франк, поняла?

Никки потерла лицо. — Двести гульденов, — сказала она. — Ты смышленый парень, Диди, ты можешь заработать двести гульденов. Это займет всего десять минут.

Он опустил плечи, на его лице появилось обиженное выражение. Никки хорошо знала этот взгляд. Все опустившиеся люди — бездомные, алкоголики, наркоманы, проститутки и мелкие воришки — выражали этим взглядом одно и то же: «Не думай, что ты лучше меня». О да, Никки знала его наизусть, встречая изо дня в день в узких улочках между каналами. Сейчас она отмахнулась от него, прищурив глаза. — В Суринаме ведь много индонезийцев, правда? — спросила она. Диди пожал плечами. — Ну и компания мы — чернокожие, индонезийцы, индейцы. Вечно скитаться с места на место — вот в этом мы действительно мастера. Серам, Калимантан, Ява, Центральная Африка, Южная Америка, Пакистан — без разницы, откуда мы. Приходит белый человек — и нас вышвыривают, или мы бежим сами, итог один. Мы переезжаем, смешиваемся друг с другом, становимся черными, коричневыми, серыми, бледными, желтыми — сплошная мешанина. Но белыми мы, черт побери, не станем никогда, как бы мы сами или кто-то другой ни пытались в этом себя убедить. Мы бежим и бежим снова, но ничего не делаем с тем, что заставляет нас бежать. И вот ты сидишь по уши в собственном дерьме со своей вождеской кровью в жилах, защищаешь такого подонка, как Франк, который и мизинца твоего не стоит, и отказываешься говорить о Франке и Милле, когда я прошу тебя. Ты можешь бежать всю жизнь, но ради меня ты ведь сделаешь шаг, верно, Диди?

Его глаза отыскали очередной окурок. Даже если ее слова затронули в его душе какие-то струны, он не подал виду.

Она наклонилась вперед: — Ты можешь заработать двести гульденов, Диди.

— Я ничего не скажу, неужели до тебя до сих пор не дошло? — Он поднес окурок к губам, не обращая внимания на то, насколько тошнотворным и приторным был запах марихуаны в это время суток.

— Ты слышал, что моя мама умерла?

Он посмотрел на нее недоверчиво.

— Она умерла позавчера. — Никки кивнула, пытаясь унять дрожь в нижней челюсти. — И ты должен сделать мне одолжение, Диди. Ты единственный, кто может помочь. Хорошо?

Петер изрядно походил из угла в угол по кабинету. В приемной Линда Якобс стучала по клавишам компьютера. Кофе еще дымился. Он схватил газету и стал торопливо просматривать ее, чтобы отвлечься от мыслей.

Шел понедельник, 9 сентября 1996 года, и ООН была парализована. Иракцы ни на йоту не сдвинулись с курдских территорий, и никто не принимал всерьез угрозы Совета Безопасности, даже послы при ООН; никто не горел желанием давать комментарии, и менее всего — Саддам Хусейн. Две сотни иракских курдов, связанных с ЦРУ, несколькими днями ранее были окружены в Салахуддине на севере Ирака, а сотня из них была арестована и расрасстреляна при взятии Арбиля, где находилась база ЦРУ. «Мы поможем тем, кто с нами сотрудничал», — приводились слова Клинтона внизу страницы, без указания конкретных адресатов.

Сейчас в Персидском заливе на кону стояло гораздо больше, чем просто стабильность. Значительно больше. Европейское сотрудничество давало трещины, а среди стран, предоставивших контингенты для миротворческих сил в Югославии, не было согласия. Германия настаивала на санкциях, но Франция выступала против. Италия по привычке заняла удобную и безопасную позицию посередине. «США не принимают чью-либо сторону в этом конфликте!» — заявил под сильным давлением председатель Объединенного комитета начальников штабов США генерал Джон Шаликашвили, пока Клинтон тем временем набирал очки в опросах общественного мнения. Даже верные сторонники республиканцев больше не верили, что Боб Доул сумеет провести снижение налогов.

Это была цирковая арена невиданных масштабов.

Петер отшвырнул газету.

Все выходные Хелен была на удивление рядом, изливая на него поток щедрости и ласки.

Они словно в порядке эксперимента гуляли, держась за руки, и кормили друг друга сладкими пончиками поффертьез, совсем как подростки. Она рассуждала об их совместном будущем, будто оно уже было предрешено, а затем в череде почти ритуальных жестов гладила его лицо, мурлыкала как кошка, смеялась, пела, то манила его к себе, то ускользала прочь в этой бесконечной, дразнящей игре.

И вот снова наступил понедельник. Хелен уехала домой ночью, и пустота, оставшаяся после нее, не тяготила его.

Петер де Бур посмотрел на часы. Не прошло и часа с тех пор, как Никки Ландсаат посадили в такси до Схипхола. Она выглядела заспанной и взволнованной, когда вошла в его кабинет в пять минут седьмого утра, но ее предложения оказались вполне дельными.

Линда Якобс проверяла погоду в Джакарте через интернет, а Аннеке Янссен пудрила побитое лицо Никки Ландсаат, уверенной рукой профессионала восстанавливая тот золотистый оттенок кожи, которым природа одарила эту девушку. Ни одна из них не нашла повода расспросить о причинах расплывающихся кровоподтеков.

Когда позже Петер изложил руководству свое решение о том, что фирму в многомиллионной сделке на другом конце света будет представлять практически неопытная стажерка, никто не выказал восторга.

Магда Баккер сомневалась, что «девчонка» сумеет придерживаться намеченного плана, а Томас Клейн позволил себе назвать Петера сумасшедшим и в том же духе, вполне предсказуемо, выдвинул кандидатуру Маттейса Бергфельда как более подходящую для этой задачи.

После собрания Томас Клейн отступил к дальней стене кабинета с угрюмым взглядом. — Не думаю, что Бенджамин Холден обрадуется, если ему расскажут, как ты доверяешь будущее «СофтГоу» неопытной девчонке. Как ты вообще представляешь себе, что двадцатисемилетняя соплячка будет вести переговоры о поглощении компании стоимостью в десятки миллионов с капризным владельцем фабрики, который старше ее в два раза? С чего ты взял, что мусульманин с Явы вообще станет разговаривать с женщиной? Если хочешь знать мое мнение, с Никки Ландсаат во главе у нас нет ни единого шанса, ничего не выйдет. Он выставит ее за дверь задолго до того, как она успеет выдать все свои глупости!

Последнее слово эхом отозвалось в кабинете, прозвучав как личное оскорбление, но Петер спокойно выдержал его неодобрительный взгляд. — Маде Кабибарта — индуист, Томас. Балийский индуист, а это меняет дело. У балийских мужчин нет трудностей с ведением деловых переговоров с женщинами.

— Ой, да ладно тебе, Петер, что за ерунда? Ты понизил Маттейса за то, что он был дотошен и осторожен, какими нам и надлежит быть, и я считаю это решение сомнительным. А теперь ты закрываешь глаза на все то, чему нас учил, и надеешься, что время чудес еще не прошло. По-моему, такое отношение губительно для компании.

— Чушь! — Он твердо посмотрел на Томаса Клейна. — Не забывай, что твой обожаемый ассистент едва не выбросил в помойку одиннадцать с половиной миллионов гульденов.

Крупный мужчина в ответ лишь покачал головой. Разумеется, его было не пронять.

— То дело мы спасли, а теперь играю я, а не Маттейс. Так честнее, не согласен?

Томас Клейн прищурился: — Я узнаю этот блеск в твоих глазах, Петер, и знай, что мне он совсем не нравится.

— Что ты имеешь в виду?

— Точно так же ты выглядел, когда вернулся из Штатов с Келли на буксире.

— Вот как? — Петер почувствовал, что этот удар попал точно в цель. — На что ты намекаешь?

Клейн редко раскрывал карты. Сейчас его лицо покраснело. Не от скрытого раздражения и не от вспыхнувшей настороженности — оно просто стало красным.

Петер постоял мгновение, обдумывая вопрос. — Ты намекаешь, Томас, что у меня здесь двойной интерес и я положил глаз на Никки Ландсаат? — спросил он.

— Среди руководства ходят слухи. Роб Слоотс напомнил всем нам, что в прошлом году обанкротился гигантский «Бэрингс Банк» только потому, что наивные боссы отправили зеленого юнца в Индонезию и Сингапур вести их дела.

— Роб Слоотс утверждает, что я наивен?

Он пожал плечами: — Ван дер Хаут посмеялся над некоторым сходством имен.

— Что ты имеешь в виду?

— Придурка, который пустил «Бэрингс Банк» ко дну, звали Ник Лисон. Ник Л. и Никки Л. — немного пугающе, не так ли?

— Гораздо более пугающе то, что мои сотрудники пускаются в мистические сравнения вместо того, чтобы поддержать молодого коллегу.

— Ой, забудь. — Клейн повернулся к стене. — Послушай, Петер, может, все-таки вернешь Маттейса в руководство? Он отлично помогает разгрузить дела.

— Нет, Томас, не верну.

Он задумчиво кивнул: — А Хелен знает, что ваши отношения подходят к концу?

Петер сделал пару шагов к Клейну: — Закрой тему!

— Ладно. — Его тон стал тише, но губы все еще выражали крайнюю провокацию. — Но разве это не правда, что Хелен тоже скоро окажется выброшенной за борт?

— Тоже?.. Послушай, что за каша у тебя в голове?

— Послушай, Петер, у нас проблемы. У нас серьезное дело, так? Кое-какие американцы рассчитывают озолотиться на том, что ты в свое время не уберег собственную жену — именно так они на это смотрят. И сейчас ты снова что-то затеваешь, я это отчетливо чувствую. — Он позволил себе усмехнуться. — Но момент, поверь мне, не самый подходящий. Не лучше ли тебе остыть?

Клейн медленно вздохнул, его глаза стали бульдожьими. Коротко подстриженная, аккуратная седеющая щетина придавала лицу выражение несокрушимой решимости и авторитетности.

На мгновение Петер опешил. Если Томас Клейн и вправду был на содержании у «Лоусон и Миннивер», то свою игру он вел чертовски искусно. — Сделай одолжение, не вали все в одну кучу, Томас, ладно? Мне не в чем винить себя касательно гибели Келли, заруби себе это на носу. И в любом случае, ты не получишь Маттейса обратно в руководство, как бы тебе этого ни хотелось. Что же касается Никки Ландсаат, то она выполняет поручение всей компании, а потому имеет право на полную поддержку и доверие каждого сотрудника. — Он положил руку на плечо Клейна, почувствовав сквозь тонкую ткань рубашки, какая прохладная у того кожа. — А мои отношения с Хелен тебя не касаются.

В доме в Харлеме по-прежнему пахло Хелен. Диванные подушки все еще сохраняли ее форму.

Он открыл пару окон, чтобы хорошенько проветрить комнаты, ослабил галстук и вышел из гостиной.

Яркий свет заливал квартиру Мари тен Хаген, мягко ложась на стены. Она сидела наготове в своем углу — вероятно, уже не первый час — и явно постаралась привести себя в порядок. Ее глаза были подведены карандашом, отчего они казались яркими на бледном лице, шкатулка с украшениями стояла открытой. Пузырьки с таблетками на время убрали с глаз долой.

— Иди сюда, Петер! — Ее протянутая рука на секунду зависла в воздухе, а затем задрожала и опустилась, лишенная последних сил. Петер взял ее за руку, пытаясь избежать ответной нежности.

— Сегодня я отправил сотрудника в Джакарту, Мари.

Она вздрогнула с легким опозданием, едва заметно. — О, Сукарно-Хатта! — воскликнула она.

— Да.

Она тихо рассмеялась. — Аэропорт в Джакарте! Сукарно-Хатта. Ты можешь уловить его запах?

Петер кивнул. Она ни разу в жизни не видела этот аэропорт, но Индонезию знала лучше многих.

Какое-то время он позволял ей говорить. О себе. О прежних временах. О временах Мари тен Хаген. О поре, когда у нее были упругие руки, а мужчины вставали при ее появлении и не смели встретиться с ней взглядом. О одиноких ночах на верандах в компании ящериц и гекконов, пока по великой реке Махакам плыли бревна. О стремлении чего-то достичь и добиться успеха. О той долгой, неизведанной, призрачной жизни, которая ждала впереди, но так никогда и не наступила.

Петер слышал все это уже много раз.

Он безучастно смотрел перед собой, видя вместо нее долговязую молодую женщину с высокими скулами. И пока он боролся с образом Никки Ландсаат, затерянной в суматохе аэропорта Сукарно-Хатта, голос Мари отступил на задний план.

Последнее, что сказала Никки перед тем, как секретарь отдела маркетинга вручила ей талоны на такси и выпроводила за дверь, было то, что она рада отсутствию у себя суеверий, ведь Ява по случайности оказалась тринадцатым по величине островом в мире.

Над этой репликой никто не посмел посмеяться, но сейчас Петер де Бур позволил себе слегка улыбнуться. Откуда, черт возьми, она это знала? Что в ней было такого особенного? И почему он то и дело ловил себя на мыслях о ней?

Он покачал головой.

Наверное, ему все же следовало полететь вместе с ней на другой конец света, чтобы заняться обувными фабриками. На этот остров с несчастливым порядковым номером.

В ту самую секунду, когда внимание Петера окончательно притупилось, Мари замолчала на полуслове. Он знал, что сейчас начнется. Истерика, злобные обвинения, невыполнимые требования. Она замахнулась на него, плюнула и принялась осыпать проклятиями. Обычно все это приводило к одному и тому же результату: она оставалась в комнате в полном одиночестве, мучимая запоздалым раскаянием, с тающим на глазах будущим, на которое уже не оставалось надежд. Петер давно это понял. Положение дел никогда не изменится.

Тем временем стемнело, шторы, выходящие на Соборную площадь, задернули. Он откинулся на спинку кресла и оглядел комнату.

Постепенно пребывание в ней теряло всякий смысл.

Он огляделся вокруг.

Сначала он стер все следы своего отца, и это заняло много времени. Тяжелые воспоминания. Доказательства мужественности патриарха. Ружья, ножи и хлысты, способные остановить водяного буйвола. Символы власти и всезнайства.

Постепенная переоценка ценностей. Избавление от старого хлама. Дорогие ковры, мебель из темного дерева, курительные трубки — все пошло на выброс.

После этого наступили годы после смерти Келли, когда ему пришлось очистить стены от алюминиевых рамок и псевдоинвестиционных картин, а полки — от пустой литературы, которую он даже не решился отдать на благотворительные базары местного молодежного центра.

Несколько часов назад ему пришлось открыть окна, чтобы проветрить помещение и выветрить запах Хелен. Теперь оставалось лишь, чтобы стены поглотили его собственное сознание. Он вздрогнул от звонка в дверь, и снова вздрогнул, увидев силуэт в проеме. Перед ним стоял его двоюродный брат Рин тен Хаген — человек, с которым он не виделся уже много лет.

Он приоткрыл дверь лишь на узкую щель.

Рин промолчал и как-то странно, неловко развел руки, будто уловив во взгляде Петера намек на примирение.

Но тон Петера вовсе не был дружелюбным. — Ты пришел навестить мать?

Его кузен снова развел руками, но на этот раз умоляюще.

— Ты можешь приходить сюда днем, Рин, меня в это время дома нет. — Петер отвел глаза и отпустил входную дверь, чтобы она захлопнулась, но Рин ухватился за ее край.

— Я пришел поговорить с тобой, Петер.

— Тогда ты пришел зря. Нам не о чем разговаривать.

— Тебе придется со мной поговорить. — Прихожая поглотила его шепот. Он выглядел жалко со своим лоснящимся лбом и покрасневшими глазами, казавшись еще более ничтожным, чем прежде.

— Говори, что тебе нужно, и уходи.

Напряжение в ссутулившейся фигуре заметно спало, но Петер не сдвинулся с места.

— У меня есть для тебя клиент, Петер.

— Скажи это моему секретарю! Офис открывается завтра в 8:15.

— Не для «Кристи»... Для тебя лично, Петер.

— Черт бы все это побрал! — Рин тен Хаген так пнул дверцу кухонного шкафа, что ручка с треском провернулась.

Вокруг него на полу и мебели в беспорядке валялись вещи и одежда. Все это лежало так последние пять дней, прошедших с тех пор, как последствия его мошенничества явили свое уродливое лицо.

В первые дни после встречи с Марком де Виресом он просто сидел, тупо уставившись в пустоту, и пытался взять себя в руки. Именно тогда, раздираемый сомнениями, стыдом и муками, он наконец решил бежать из страны — и тут, к своему глубочайшему разочарованию и ужасу, обнаружил, что все его банковские счета заблокированы, а припрятанные по углам квартиры пачки купюр бесследно исчезли.

Марк де Вирес и его люди сработали пугающе тщательно.

И тогда Рин сделал то, что они требовали. Он пошел к двоюродному брату и, как и следовало ожидать, был выставлен за дверь, а после этого блеклая, бесцветная особа, секретарша Петера, трижды отказала ему в приеме.

Отчаяние подтачивало его силы. До истечения срока оставалось всего два жалких дня, а гроши, которые подкинул ему де Вирес, подошли к концу. Фактически у него не осталось ничего, кроме еды в холодильнике — объедков, которые давно пора было выбросить.

Он вздохнул. Зачем сокрушаться о таких пустяках, как еда? Аппетита у него все равно не было. Его мучил понос, его рвало, а ночи тянулись бесконечно долго и мучительно. Постельное белье казалось тяжелым, как свинец.

Теперь следующая встреча с де Виресом зависела от промежуточных результатов, из-за чего он даже боялся думать о том, что будет дальше.

Рин огляделся по сторонам. Хотя де Вирес и осквернил его владения, ворвавшись сюда, это место все же оставалось его убежищем. Падающий под углом свет с улицы у канала проникал на все три этажа. Вытянутые комнаты со сверкающим до зеркального блеска полом, достаточно скользким, чтобы кататься в носках, чем он частенько не брезговал. Панели из вишневого дерева и мягкие ковры, на высоком ворсе которых еще ни одна женщина не протестовала против его ласк. Кухня, столь богато обставленная, что любая голландская хозяйка сгорала бы от нетерпения заглянуть в шкафы. В общем, идеальное жилье для молодого брокера, стремящегося вверх по карьерной лестнице.

Теперь все это осталось в прошлом, и Рин был раздавлен. Мысли о бегстве вспыхивали снова и снова, но каждый раз разбивались о суровую реальность. — Черт подери! — простонал он, приседая на корточки. — На что, черт возьми, мне жить?

Он уперся локтями в колени и попытался сосредоточиться. А что, если распродать все имущество? Одни только игрушки, выставленные на стеклянных полках вдоль ярко-желтой стены гостиной, могли принести несколько тысяч гульденов. Он мог бы улететь в Венесуэлу. Там на эти деньги можно было бы безбедно жить долгое время и встать на ноги.

Он улыбнулся. Встать на ноги и начать новую жизнь. Возможно, с более широкими горизонтами. Здесь его больше ничего не удерживало.

Но эта мысль продержалась лишь мгновение, после чего его вновь настигла реальность.

Они забрали и его паспорт.

Он снова посмотрел на свои игрушки. Это были оловянные солдатики и фигурки из эластолина. Солдаты колониальных войск в развевающейся форме и с окровавленным оружием. Игрушечные животные рубежа веков. Жестяные машинки без единой вмятины. И, конечно же, его самое дорогое сокровище. Он вяло поднялся и взял маленькую жестяную фигурку — облупившуюся обезьянку, которая смотрела на него, прижав лапки друг к другу, с кокетливо сдвинутой набок феской. — Ты все еще умеешь карабкаться, малыш Яап? Все еще умеешь?

На мгновение на его лице появилась улыбка. Это было единственное детское воспоминание, способное вызвать ее. Теплое воспоминание о высоком мальчике, который протянул ему эту игрушку. «Держи! Ее зовут Яап, — сказал тогда Петер. — Прямо как моего отца, настоящая уродливая обезьяна».

Улыбка Рина застыла. — Смехотворно! — буркнул он, охваченный совсем другими чувствами. Он с силой сжал обезьянку, пока металл не прогнулся, и это принесло ему странное облегчение. Он посмотрел на игрушку. Теперь ее лапки больше не могли карабкаться.

— Вот что ты мне дал, Петер, — прошептал он. — Это и ничего больше.

Годами они жили под одной крышей, он и Петер. Рин унаследовал его солдатиков, играл с теми же машинками, читал те же истории про Тома Пусса[31], но что еще у них было общего? Разве они когда-нибудь играли вместе? Черта с два, никогда в жизни, и разница в возрасте тут была ни при чем. Они никогда не делились секретами, не говорили друг другу теплых слов, и все же Рин всегда жаждал этого. Жаждал доброго слова, признания и любви Петера.

Всю свою жизнь.

Усталая, грубоватая женщина перед ним явно не хотела его впускать.

— Мари тен Хаген — моя мать, я пришел навестить ее! — огрызнулся он и протиснулся мимо уборщицы. Он посмотрел вверх на лестницу, ведущую на верхние этажи. Внезапно она показалась ему непреодолимым барьером в холле.

— Не думаю, что господин де Бур захочет... — донесся сзади протестующий голос, пока Рин брался за перила. Старое, знакомое чувство жгло ладонь.

Когда он открыл дверь в комнату матери, запах мочи и резких духов едва не сбил его с ног. Ее фигура полулежала в инвалидном кресле, она тихо спала, ее дыхание было едва заметным. Он постоял немного, разглядывая ее. Желание ударить ее, прибить ее, отправив наконец в лучший мир, нахлынуло с поразительной силой. Он отвел взгляд, расправил плечи и нерешительно вдохнул этот спертый, удушливый воздух. На миг ему захотелось развернуться и уйти.

Но затем он снова повернулся к ней. Теперь он слышал ее дыхание. Лицо ее по-прежнему было красивым. Переносица — такой же тонкой и острой, как раньше, брови — восхитительными. Все остальное изменилось до неузнаваемости: склероз был безжалостен, да и время взяло свое. Прошло больше десяти лет.

Он прикусил верхнюю губу и зажмурился. Если и стоило избавить себя от этой обузы раз и навсегда, то именно сейчас. Нужно было просто собраться с духом и сделать все как надо.

Она проснулась прежде, чем он успел к ней прикоснуться, растерянно посмотрела на него, снова задремала на пару секунд и опять открыла глаза, уже с ясным пониманием того, что это он и что все происходит наяву. — Рин? — прошептала она, исказив лицо гримасой, которой он не узнал.

Она попыталась протянуть к нему руку. — Рин! — повторила она. Ее глаза были неописуемо прекрасны, так же прекрасен был и ее голос.

Он нерешительно взял ее руку. Прохладная и нежная, точно выпавшая роса, она коснулась кончиков его пальцев. Он позволил ей погладить свои щеки, слегка поцеловал ее ладонь, опустил ее на колени и отвел пряди волос от ее глаз. Кристально-голубых, как и всегда. Она нежно улыбнулась ему, и это мгновение казалось бесконечно влекущим, но затем она вновь оцепенела под безжалостным гнетом реальности.

Это был стеклянный купол крошечных размеров, на миг пленивший его своим радужным сиянием.

— О нет, Петер! — ахнула она. — Петер! О, Рин, тебе нельзя здесь находиться, уходи!

— Послушай, мама! Петера здесь нет. Он не знает, что я пришел. Ничего не случится.

Она снова тяжело вздохнула. — Йонк, экономка... это она тебя впустила? — Она нажала на маленькую кнопку на нижней стороне дубового стола, и где-то внизу дома раздался приглушенный звонок. Меньше чем через минуту за дверью отчетливо послышалось прерывистое дыхание человека, поднимающегося по лестнице.

— Все в порядке, госпожа Йонк. Этому молодому человеку можно здесь находиться, все хорошо. Это мой сын. — Она явно пыталась говорить властно, но Рин заметил, насколько она слаба и напугана.

Женщина осталась стоять в дверях, понимающе кивая и опираясь тяжелыми руками о косяк. — Я все равно не смогла дозвониться до господина де Бура.

Сквозь маску отсутствия на лице матери проступил глубокий ужас. — Вы звонили Петеру? — Это был не вопрос, а потрясенная констатация факта.

— Я дозвонилась только до его высокомерной секретарши. — Женщина отпустила дверную раму.

Затем, когда шаги экономки снова затихли в прихожей, мать указала на покрытый известковым налетом стакан с водой. Он подал его ей, и она принялась пить так жадно, что половина воды пролилась мимо рта.

— Я в беде, — начал он, не вдаваясь в подробности, и она долго слушала его мольбы, не отрывая от него взгляда. Когда он умолк, она отвернулась. — Я не могу помочь тебе, Рин. У меня нет такого влияния на Петера.

Этот отказ ранил его. Уже не первый раз в решающий момент голос матери становился бесцветным. Бесчисленное количество раз она оставляла его одного.

Он выпрямился, стряхивая с себя оцепенение от этого удара. Стал ходить по ее комнате. Толкнул туалетный столик так, что зазвенели флаконы с духами, наступил на ее туфли, смахнул рамку с фотографией с бюро. Пнул разлетевшиеся во все стороны осколки стекла. — Я твой сын! — закричал он. — Ты забыла об этом?

Она покачала головой.

— Почему же тогда здесь стоит фото Петера, а не мое? Снимок человека, который вышвырнул твоего собственного сына из твоего дома.

Тень набежала на ее лицо, и он присел перед ней на корточки. — Расскажи мне хотя бы, почему он так ненавидит меня, ты можешь?

Она закрыла глаза, и Рин отступил назад. Он считал секунды, пытаясь рассуждать здраво. Спазм сжал его внутренности так, что заболел живот, но терять ему было уже нечего.

Тогда он рванул на себя дверь и бросился вниз по лестнице.

Уборщица в долю секунды оценила его ярость и ожесточение и метнулась к телефону. Схватив трубку, она набрала номер, но затем, вероятно, вспомнив слова Мари тен Хаген, помедлила, положила трубку обратно и ограничилась тем, что с глубокой тревогой наблюдала, как он ворвался в библиотеку и принялся сбрасывать книги с полок.

Рин знал, где искать, но не знал, что именно.

С незапамятных времен семейные дневники, записи и альбомы с вырезками хранились на средней полке, но теперь там ничего не было. Он вытащил еще несколько книг и растерянно огляделся. Начиная от дальней стены и на две секции вперед, от пола до потолка, все было заставлено книгами о классической музыке и инструментах. Все было не так, как в былые времена.

Рин пронесся мимо уборщицы, которая ковыляла к шкафу, чтобы забрать свое пальто. Он ткнул в нее обвиняющим пальцем, но толку не было — она все равно поступала по-своему.

— Ноги моей здесь больше не будет, а как выйду — вызову полицию, — пронзительно крикнула женщина на ходу, похлопывая потертой сумкой по бедру.

Он продолжил поиски в библиотеке, а затем обыскал все комнаты на втором этаже. Перерыл коробки в подсобном помещении.

Дом был огромным и запутанным. Лишь немногие предметы мебели напоминали ему о жилище, которое он когда-то был вынужден покинуть, но сами комнаты он помнил превосходно. Каждую комнату и каждый угол.

Спустившись по служебной лестнице в подвал, он на минуту остановился, чтобы сориентироваться.

Помещения, прилегающие к спуску в подвал, больше не веяли сыростью, таинственностью и жутью; они были отремонтированы и практично обустроены стеллажами. Среди стопок коробок, снабженных ярлыками с описанием хранящейся в них женской одежды различных фасонов, виднелось несколько знакомых шкафов и стульев.

И наконец, там стоял темный застекленный шкаф, уныло прислонившийся к стене; на него опирались картонные тубусы, старые рулонные шторы и искривленные бильярдные кии, давно потерявшие форму.

Рин сжал губы. Вот же они! Стояли прямо там, в стеклянном шкафу. Все дневники и альбомы.

Он придвинул к шкафу стул и сел. Осторожно открыв дверцы, он провел пальцами по коленкоровым корешкам книг и вытащил первый том.

Мать Петера очень аккуратно вела свои альбомы. Каждая мелкая поездка была зафиксирована: наклеены трамвайные билеты, отмечено, кто в ней участвовал и какая стояла погода. Каждый ресторанный счет был бережно вклеен и сохранен рядом с картонными подставками под пиво, салфетками с фирменными знаками и открытками с видами европейских курортов. Аккуратный, живой почерк хранил историю ее жизни теперь, когда сама она уже ничего не помнила.

На снимках был запечатлен Яап де Бур с патронташем через плечо, смеющиеся дети, играющие в реке, и Петер в разном возрасте.

Это была хроника семьи эмигрантов, в конце концов вернувшейся на родину. Ничего необычного.

В самом низу шкафа он наконец нашел полуистлевший фотоальбом, который на протяжении всего детства перелистывал без конца в надежде отыскать хоть что-то, что помогло бы ему составить представление об отце. Он взял его под мышку и решил уйти, понимая, что битва проиграна. Ничего нового под солнцем. Ничего, что пролило бы свет на тайну.

И тут это случилось. Закрывая одну из дверец шкафа, он опустил взгляд и заметил довольно большой пожелтевший конверт, лежавший под альбомом.

Марка отклеилась, а от почтового штемпеля остался только год — 1959. С большим трудом он попытался разобрать почерк, но он не был ему знаком, а адрес отправителя исчез вместе оторванной заклеивающейся частью конверта .

Он вскрыл конверт, достал листок бумаги в линейку, развернул его и вынул лежавшую внутри фотографию.

Затаив дыхание, он уставился на мужчину на снимке — высокого парня в шортах-хаки чуть выше колен. Тот стоял, стройный и улыбающийся, скрестив руки на груди, на фоне небольших грузовых судов в мелководной гавани.

Рин смотрел на него с тяжелым предчувствием, не в силах сфокусировать взгляд. В висках бешено стучало. Тогда он принялся читать письмо.

«Любимая моя, — начиналось оно. Этот год принес много перемен и разочарований. Мое время здесь на исходе, и скоро мы снова будем вместе. Я возлагаю большие надежды на наше совместное будущее в Голландии, но сперва мне нужно спасить наши здешние активы. Избавиться от барж будет легко, а вот древесина сейчас не ценится.

Сукарно не желает, чтобы мы оставались в стране дольше, и сейчас я, кажется, единственный голландец в округе. Большинство моих деловых партнеров на Борнео — китайцы, но Сукарно теперь грозит высылкой и им; он творит все, что ему заблагорассудится. Ты, наверное, знаешь, что он распустил парламент, но ты вряд ли знаешь, что люди впервые начали открыто бунтовать против него[32].

В любой момент может вспыхнуть восстание. Молюсь, чтобы не оказаться в самом эпицентре, когда это случится.

Лесозаготовки сейчас идут плохо. Нас косят болезни, за последние два-три месяца многие умерли. Я не могу объяснить почему. Но здесь всегда так, ты же знаешь!

Милая Мари! Пожалуйста, попроси Яапа замолвить за меня словечко в тех кругах, в которых он теперь вращается на родине. Мне было бы спокойнее, если бы я знал, что меня ждет какая-то работа по возвращении.

Этой ночью гекконы кричат особенно громко.

Я смотрю на луну и забавляюсь мыслью, что у нее больше нет от нас секретов. Хоть за это стоит поблагодарить коммунистов — если не за другое, то за то, что сфотографировали ее обратную сторону.

Я еще подержу в руках свой маленький сувенир, прежде чем вложить его в этот конверт. Ты все поймешь, когда мы увидимся. Храни его у сердца, пока мы снова не соединимся. Я не знаю когда. Это может занять года два или три, а то и больше, но держись. Я держусь!

И Джалан, и Муксим передают привет. Они скучают по тебе каждый день и до сих пор не могут понять, почему ты решила нас покинуть.

Что ж, любимая, ты поступила правильно. И хотя эти два года тянулись мучительно медленно, меня греет мысль о том, что ты жива и ждешь меня.

Твой Виллем. Бату-Келау, Борнео»

Рин сложил письмо и принялся листать альбом — сначала задумчиво и грустно, потом все быстрее и быстрее. Он искал один конкретный снимок. Все фотографии были сделаны той же зимой. Нидерланды в снегу, пролетающие перед глазами черно-белые кадры полузамерзших каналов. Рин прекрасно понимал, к какому моменту семейной хроники относится эта страница.

И вот он — посреди страницы, вставленный в три пожелтевших уголка. О да, он знал этот снимок до малейших деталей. Сразу же узнал эти связанные вместе длинные, громоздкие коньки, перекинутые через плечи Яапа де Бура.

Он впился глазами в фотографию, напрягая все свои чувства.

Рядом с Яапом де Буром стояли две женщины, а чуть позади — белозубый подросток лет тринадцати-четырнадцати в шерстяной куртке. На руках у Яапа де Бура восседал маленький мальчик с большими улыбающимися глазами. У него были веселые черты лица и озорные, изогнутые брови.

Рин покачал головой и перевернул карточку. «Мари, я, Яап, Петер и Рин. Коньки нам не пригодились». Так написала мать Петера на обороте, указав дату и место.

Эймейден, 24 января 1960 года.

Как обычно, почерк его тетки был безупречным и аккуратным.

Инвалидное кресло Мари было повернуто наполовину, так что она сидела почти спиной к нему, когда Рин опустился рядом. Свет падал прямо ей в лицо, высвечивая профиль.

— Если эта карга Йонк не бросала слов на ветер, у нас мало времени до приезда полиции, — прошептала она.

Он закурил сигарету и щелчком отправил спичку за окно. — Петер вышвырнул меня, когда мне исполнилось восемнадцать, хотя я, насколько помню, ничего плохого ему не сделал. Почему ты позволила ему так поступить?

Худые руки безжизненно лежали на подлокотниках. Она промолчала.

— Ведь это он всем заправлял, верно, мама?

Свет мягко играл на ее лице, когда он положил альбом ей на колени. Она коснулась его и прижала кончик пальца к фотографии своего веселого сына на руках у Яапа де Бура. Затем долго смотрела в пол.

— Настал момент рассказать мне все, понимаешь, мам? Прямо сейчас, пока я сам не выложил все карты. Это твой последний шанс. Говори!

Потертый желтоватый конверт перешел в ее руки. Некоторое время она держала письмо на коленях, словно не собираясь читать его, но вдруг сдалась — будто песчаная насыпь под напором прилива. Дрожь пробежала от ее запястий по всему телу. — О Господи... Где ты нашел это письмо, Рин? — прошептала она.

Он посмотрел на нее непримиримо: — Скажи правду, мама! Тебе ее больше не скрыть. Я ведь и так все знаю. Может, ты объяснишь мне, как отец в 1959 году мог писать, что вы не виделись два года, если я родился в Харлеме в 1958-м и сижу на руках на этом чертовом фото из Эймейдена от 24 января 1960 года?! Посмотри сама! Разве снимок врет? Или дата неверная? Или мое свидетельство о рождении поддельное?

Она не ответила, и это было красноречивее любых слов.

— Как тогда моим отцом может быть Виллем тен Хаген? Объясни мне! — Рин поднялся на ноги. — Почему Петер выгнал меня? Из-за этого? — Он ткнул пальцем в снимок, чувствуя, как внутри застыл крик, рвавшийся наружу тысячи дней и ночей. — Скажи мне наконец, мама, пожалуйста!

Мари тен Хаген долго смотрела на него.

Спокойствие пришло к ней не сразу. В первые минуты разговора ее голос так дрожал, что ему приходилось напрягать слух, чтобы разобрать каждое слово, но по мере того, как она сбрасывала с себя бремя лжи и многолетнего молчания, речь ее становилась тверже и отчетливее.

Правда оказалась сокрушительной.

Рин давно чувствовал себя одиноким, но теперь это перестало быть просто ощущением. Он действительно остался один.

Был он — и были все остальные.

Сестры были единственными в семье, кто выжил под японскими бомбежками. С этого все и началось.

Мари была на восемь лет младше старшей сестры Кристины, но, несмотря на свои девять лет, отличалась куда большей зрелостью. Именно она расщепляла бамбуковые стебли во время интернирования в концентрационном лагере на Суматре, чтобы они могли есть скудную, кишащую насекомыми пищу с какого-то подобия тарелок и хоть как-то соблюдать приличие. Именно она умела обвести вокруг пальца японских охранников, облегчая повседневные тяготы, и именно она первой заметила Яапа де Бура в толпе измученных, грязных новоприбывших.

До конца войны оставалось всего пара месяцев, Яапу де Буру тогда было около сорока трех лет, но, несмотря на колоссальную разницу в возрасте, с самой первой минуты между ним и Мари возникла необъяснимая, редкая духовная связь.

Поэтому Мари пришла в ярость, когда несколько лет спустя Яап решил жениться на Кристине, которая больше подходила для брака по возрастающей. В самом буквальном смысле слова она раз за разом билась лбом о стену, окружавшую их бунгало, пока не упала без чувств.

Уже в следующем году Яап и Кристина обосновались в индонезийской части Борнео, ставшей позже Калимантаном, и, разумеется, им пришлось взять с собой Мари в качестве обременительного, шумного и навязчивого компаньона. Никто не умел устраивать такие многодневные сцены дикой ревности, как она, и лишь с рождением Петера ее пыл немного угас.

Когда она подросла, то завела мужа исключительно ради того, чтобы досадить Яапу де Буру, и хорошенький, простодушный Виллем тен Хаген стал легкой добычей. Здоровый голландский детина, еще почти мальчишка, хотя ростом под два метра.

Вскоре она провела этого добродушного, переросшего ребенка через всю деревню, чтобы ни у кого не осталось сомнений в ее намерениях, а затем, крепко ухватив за светлые волосы, уложила в постель. Она ласкала его так напористо, что он потерял голову и оказался полностью во власти ее чар как раз в тот момент, когда в дверь ворвался Яап де Бур.

Эти двое мужчин не имели ничего общего. Подобно схватке зверей разных видов, их противостояние оказалось недолгим. Окровавленный и влюбленный Виллем тен Хаген, сидя на краю постели, уверял, что его намерения чисты, а Яап де Бур исходил скрытой ревностью, которая впоследствии вылилась в жестокое обращение с работавшими на него лесорубами. Со временем он отдалился от жены и ни в чем не повинного маленького сына.

Виллем тен Хаген сдержал слово и женился на Мари, и в день ее восемнадцатилетия Яапу пришлось отпустить ее к этому длинноногому светловолосому парню.

К тому времени ненависть стала неотъемлемой частью повседневной жизни Яапа.

Позже, сырым ноябрьским днем 1956 года, примерно за два года до рождения Рина, ниже по течению реки нашли тела трех обезглавленных лесорубов, и хотя было очевидно, что Яап де Бур не имеет к этому никакого отношения, власти задержали его для многодневных допросов.

Многие бесследно исчезали в подобных ситуациях, но Яап де Бур прекрасно знал, кому давать взятки, а кому нет.

Когда он наконец вышел на свободу, то твердо решил не давать им второго шанса.

Семья узнала о его решении в ту ночь, когда по лесу разнеслись человеческие крики. Времени оставалось мало, и каждому предложили сделать выбор — бежать ли вместе с ним. Он все устроил, финансовые вопросы уже были решены. Он заверил их, что новая жизнь в Нидерландах обещает быть сытой и благополучной.

Виллем тен Хаген был единственным, кто возражал, но на его мнение никто не обратил внимания. Если он хотел жить надеждами на то, что власти вернут ему конфискованные земли, это были исключительно его проблемы.

Мари же ни секунды не сомневалась. Она собрала вещи за пару часов, и человек, чью фамилию впоследствии суждено было носить Рину, больше никогда не видел свою жену. Она повернулась к нему спиной и ушла, оставив даже скромные подарки, которые он дарил ей за эти годы.

Позже до них изредка доходили известия о бесполезной борьбе Виллема тен Хагена за свои права. Он боролся девять лет, прежде чем сдался. Но только это письмо, найденное Рином, было написано его собственной рукой.

Рин дрожал от отвращения, когда мать закончила свой рассказ.

— Яап де Бур, это чудовище!.. Значит, в конце концов ты заполучила его?

Она кивнула.

— И ты никогда не говорила мне, что он мой отец! — Он высунулся из мансардного окна, жадно глотая воздух, пока осенние испарения тяжело поднимались вверх, а пестрые крыши Харлема пеклись на палящем солнцепеке. Он пытался совладать с собой. — Получается, Петер — мой сводный брат! Мой брат, который лишил меня всего, что принадлежало мне по праву, да еще и вышвырнул меня из дома моего же отца!

Он постоял немного, пока пульс не пришел в норму. История продолжалась. Старуха позади него была просто старухой. Ему было плевать на них всех. Теперь главным было заставить мать говорить, пока не откроется абсолютно все.

Внезапно стало намного проще — бесконечно проще подчиниться требованиям Марка де Виреса.

Мужчина, сидевший рядом с Никки, приподнялся, заправил рубашку в брюки и вышел в проход, даже не кивнув на прощание.

С тех пор как в десять часов утра по местному времени большинство пассажиров пересели в Сингапуре на аэробус SQ 154 «Сингапурских авиалиний», ни сосед, ни Никки не проронили ни слова. Он молчал, потому что она была не в его вкусе, а она — потому что была совершенно ошеломлена нахлынувшими впечатлениями.

Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. Огромный аэропорт, взлетающий самолет, ощущение легкого покачивания во всем теле, чистый восторг от того, что прорезаешь облака и видишь первые вершины гор. Забота со стороны бортпроводниц. И наконец, этот вид, открывавшийся под крылом.

Насколько хватало глаз, искрилось море, а в бесконечной синеве уже давно показалась россыпь буро-зеленых островов.

Солнце сейчас служило путеводной звездой над группой островов на востоке — там, где за века до проклятия дукуна жили старшие дочери. Далеко внизу проступали редкие леса и отчетливые очертания поселений, а горы и дороги сливались в единое целое.

Для той, кто прежде путешествовал лишь в своих снах, это был долгий полет сквозь ночь навстречу новому дню.

Волнение под ложечкой становилось все ощутимее.

Черная мусульманская шапочка-пеци[33] — первое, что она заметила на голове худощавого мужчины, встречавшего ее. Он стоял за стойкой в похожем на муравейник зале прилета, прямо перед целой аллеей причудливых резных изваяний[34], явно не понимая, кого именно ему предстоит встретить. Когда она подошла и представилась, его потрясение было очевидным. Ни ее рост, ни возраст, ни цвет кожи явно не соответствовали его ожиданиям, и табличка с именем в его руке выскользнула, упав на зеркально чистый пол аэровокзала.

— Селамат датанг! (Добро пожаловать!) — Его рука на ощупь оказалась жесткой, как кожа, и ледяной.

Никки крепче прижала к себе сумку и послушно последовала за ним к выходу из терминала. На привокзальной площади жара, шум и общая суета обрушились на нее единым ошеломляющим потоком.

Она ступала по земле своих предков так осторожно, словно та была из стекла, жадно впитывая все вокруг. Семенящие шаги людей, толкающих тяжелые чемоданы на колесиках. Мешанина мопедов, рубашек с короткими рукавами и черных пеци. Суета и выкрики таксистов на языке, который был так близок сердцу и душе ее матери. Влажный тяжелый ветерок, нежно шевеливший ее волосы. Повсюду лица с высокими скулами, точь-в-точь как у нее. Она могла бы провести целую вечность здесь, на этой чужой, бурлящей площади.

Уже через пять минут пути все формальности приветствия закончились. Мужчина представился Хасаном Анасом, управляющим фабрики Маде Кабибарты. Он не стал расспрашивать ни о долгой дороге, ни об усталости со сменой часовых поясов, а лишь сообщил, что его босс выделил на эту встречу весь день, и это сейчас важнее всего.

По мере движения по шумным проспектам толпа становилась все гуще, а затем улицы сузились, переходя в джакартские кампонги — раскинувшиеся бесконечным лабиринтом городские кварталы-деревни под красными черепичными крышами, у которых не было ни начала, ни конца. Города внутри городов.

Чем глубже они проникали в эти районы, тем отчаяннее вели себя мотоциклисты на ревущих байках. Наездники в красных бейсболках и сидящие позади них женщины с развевающимися подолами юбок. Повсюду хрупкие узкобедрые женщины с огромными плетеными корзинами на головах. Бамбуковые заросли на окраинах. Обилие зрительных образов будило воспоминания о чужой памяти. Силуэт матери Никки накладывался на контуры прохожих, сливаясь с ними. Образ маленькой женщины из лесов Серама, которая рисовала тилаку у себя на лбу и босиком пробивала себе путь с места на место. Здесь она когда-то была.

Никки вздохнула так глубоко, что глаза водителя забегали в зеркале заднего вида. Именно в этом городе ее мать когда-то встретила человека, который отнимет у нее жизнь. Целую вечность назад.

— В этом городе есть кварталы красных фонарей? — вдруг спросила она.

Хасан Анас покорно отвел взгляд от мелькающей панорамы за боковым стеклом, будто ожидал подобного вопроса. Водитель поправил зеркало заднего вида, и всю оставшуюся дорогу его взгляд — весьма опрометчиво — чаще задерживался на ней, нежели на угрожающем потоке грузовиков и перегруженных мопедов.

— Их здесь много, а что? — спросил Хасан Анас, изучая ее взглядом.

— Я просто хотела бы как-нибудь взглянуть на один из них.

— Большинство знает Крамат-Тунггак. Это чуть дальше на север, — безучастно проговорил он и отвернулся.

«Чуть дальше на север, мамочка, — подумала Никки. — Там ты могла бы закончить свои дни».

Владелец обувной фабрики Маде Кабибарта оказался довольно тучным мужчиной, едва достававшим ей до плеча. Он был по меньшей мере столь же уродлив, как и на фотографии, которую Никки видела накануне, однако, вопреки своей непривлекательной внешности, держался приветливо, улыбался и ничем не выказал удивления по поводу возраста и происхождения Никки. Без лишних церемоний он повел ее в сияющий белизной производственный цех, где тянулись десять ровных рядов швей, склонившихся над стрекочущими машинками, с которыми они управлялись с невероятной виртуозностью и молниеносной быстротой. Картину дополнял не то чтобы неприятный, но довольно тяжелый запах озона и свежевыделанной кожи.

Никто не поднимал глаз, пока маленькая делегация осматривала производство. Было очевидно, что Маде Кабибарта прекрасно сознает ценность своей фабрики, а стоявший рядом Хасан Анас столь же хорошо знает, как ею управлять. Никки мысленно пробежалась по тому, о чем договаривалась с Петером де Буром, и приветливо кивала рабочим, которые почти не замечали ее присутствия.

Из бокового здания с большими матовыми стеклами прямо к ним направилась небольшая группа людей. Это были мусульмане в черных пеци, точь-в-точь как у Хасана Анаса. Самый крупный из них со всей серьезностью и почтением протянул Анасу деталь обуви, похожую на заготовку верха.

Рабочие столпились кругом, следя за испытующим взглядом худощавого управляющего. Тот принялся тянуть и рвать кожаную деталь во все стороны, а затем положил ее на раскрытую ладонь. Форма осталась совершенно невредимой. Рабочие были близки к тому, чтобы улыбнуться, но сдержались. Хасан повернулся к Никки, и его темно-карие, полные торжества глаза уставились на нее сквозь узкие щелки век.

О да! Он прекрасно знал себе цену.

В целом обувная фабрика и ее работа на окраине Джакарты разительно отличались от того, как Никки все это себе представляла.

Переговоры не начинались до тех пор, пока Хасан Анас не совершил свою вторую послеполуденную молитву за невзрачными стеклами своего так называемого кабинета, расположенного на платформе над цехом.

Все это время Маде Кабибарта оставил ее одну наедине с усталостью после перелета под люминесцентными лампами в спартанском конференц-зале. Будучи индуистом, он, по-видимому, нашел себе другие занятия, помимо молитвы и гостеприимства. Во всяком случае, он ничуть не извинился за то, что заставил ее ждать, когда они с Анасом наконец вошли; однако и он, и его помощник слушали ее изложение внимательно, хоть и пассивно.

Чай в стаканах остывал. Смутное, но почти нереальное чувство собственной значимости шевельнулось в груди Никки, заставив сжаться сердце, но это волнение было мимолетным и быстро прошло.

Когда наконец дело дошло до сути переговоров, Кабибарта лишь насмешливо фыркнул: — С какой стати мне продавать свое предприятие на таких условиях и по такой цене? — Его английский был безупречен, выдавая выпускника одной из престижных школ под Лондоном. Он поправил рубашку из батика, которая так и норовила задраться на его круглом животе. — Что бы там ни пытались внушить нам в «СофтГоу», я могу добиться от партнеров в «Каказ» предложения вдвое большего! — Он поднял вверх указательный палец. — Это если я вообще захочу продавать.

— Вдвое большего? — Она покачала головой. — Все знают, что вы этого не сделаете.

Маде Кабибарта посмотрел на нее неодобрительно, но со скрытым вниманием: — Вот как? Вы так думаете? И почему же? — Он сцепил пальцы на своем упрямом животе. — «Каказ» ведь не сможет обойтись без нашей продукции, когда прекратится их сотрудничество с португальцами. Это тоже всем прекрасно известно.

Никки заглянула в свою папку и на секунду задержала взгляд на коричневом свертке, занимавшем почти все среднее отделение. Затем она запустила руку в передний карман и достала свой главный козырь: — Узнаете это?

Хасан Анас потянулся и взял ботинок. Он покрутил его в руках, взвесил на ладони, надавил на каблук, понюхал, согнул подошву и потер носок пальцем.

— Да, это наш ботинок из весенней коллекции, — с безучастным видом сказал он, возвращая его Никки.

— Неверно! — Она выдержала паузу. — Этот ботинок сшит на одной из фабрик «СофтГоу» в Польше. — Сердце ее бешено колотилось, когда она протягивала его. Это был ключевой момент. Было жизненно важно, чтобы они ей поверили. Поверили, что это не их обувь.

Хотя это была именно она.

Маде Кабибарта подался вперед, отчего его бамбуковый стул угрожающе затрещал. Он взглянул на ботинок, без спросу забрал его у Никки и передал своему управляющему, который снова повторил все те же действия.

— Да, вы взвешиваете его на руке. — Никки забрала ботинок обратно. Люди из «Кристи» проделали свою работу безупречно: Хасан Анас не заметил, что каблук был вскрыт, полым внутри и заполнен сжатым газом. — Дело в весе, верно? В остальном разницы нет вообще. Каких-то пара сотен граммов, вот и все. Но разница есть, согласитесь. Этот ботинок легче вашего.

Маде Кабибарта с беспокойством взглянул на Хасана Анаса, который пытался скрыть растерянность за суровым выражением лица. Никки почти сочувствовала ему.

— И эту разницу чувствуют усталые ноги, не говоря уже о голове на другом конце тела, которая управляет кошельком. Голова запомнит это ощущение, когда в следующий раз придет время покупать обувь.

— Я могу упечь Бенджамина Холдена за решетку за плагиат моей продукции! — прошипел Кабибарта, но его прервала женщина, которая бесшумно, точно тень, вошла в комнату с уставленным подносом в руках. От него исходил тонкий аромат благовоний. Женщина спокойно наклонилась, выбрала из груды плетеных лоточков небольшую корзиночку из банановых листьев и поставила это подношение духам предков прямо на пол посреди комнаты. Цветы в ней были свежими, а венцом этого подношения служила маленькая горка риса.

Женщину не представили, но это, без сомнения, была жена Кабибарты. Она была одета со вкусом и выглядела ровесницей своего мужа. Никки наблюдала за ее плавными движениями и на мгновение почувствовала к ней жалость. Та наверняка не подозревала, как эта встреча может перевернуть ее жизнь. Что в этот самый момент ее готовятся заменить длинноногой королевой красоты.

Никки посмотрела на Хасана Анаса: — Ботинок, который вы держите, — это всего лишь прототип, созданный исключительно для демонстрации на этой встрече. Мистеру Холдену и в голову не пришло бы копировать ваши идеи и модели. — Она заметила, как на лбу Хасана Анаса прорезались и обозначились глубокие морщины.

— Но разве другие изделия «СофтГоу» не столь же легкие? — безжалостно продолжала она. — Отлично скроенная обувь из лучших материалов, сверхлегкая и прочная, создающая ощущение, будто на вас беговые кроссовки, хотя это добротные кожаные туфли высшего качества. — Она достала из переднего отделения папки один-единственный лист бумаги и протянула его Маде Кабибарте. — Взгляните! — Она указала на цифры. — Вы утверждаете, будто «Каказ» предлагает вдвое больше нас, но посмотрите сюда. Вот как выглядит финансовое положение «Каказ» сегодня, и это совсем другая реальность. — Она выждала паузу, пока женщина не вышла из комнаты. — Вот цена, которую вы реально можете получить от «Каказ», причем заметьте: только в рассрочку и при условии, что «Каказ» сумеет убедить банк в надежности своего прогноза на полугодие. Вы ведь понимаете, Маде Кабибарта, что последнее будет практически невозможно, когда наш клиент, «СофтГоу», через несколько недель представит свою новую сверхлегкую обувь? Ни один из конкурентов «СофтГоу» не сможет удержать свои позиции на рынке после того, как этот новый концепт и дизайн поступят в продажу.

Она взяла другой лист: — А вот наше предложение. Наличными и без лишних условий. Конечно, не такое заоблачное, как то, чего вы ждете от «Каказ», но все же.

Он взял бумагу и быстро пробежал глазами. Никак не прокомментировал, просто швырнул обратно на стол. Это был плохой знак. Видимо, угроза с легкой обувью не произвела на него должного впечатления.

Некоторое время они сидели молча, разглядывая друг друга. «Он хочет больше», — подумала она. Так они и сидели, пока наконец она не достала из сумки листок бумаги, быстро набросала на нем несколько строк и не протянула ему.

— Мы можем внести этот пункт, если вы подпишете с нами соглашение, мистер Кабибарта, — сказала она с бьющимся сердцем. — Это обеспечит вам весьма заметные личные выгоды. — Она прикусила щеку изнутри.

Тучный мужчина дважды перечитал написанные от руки строки, отхлебнул остывшего чая и облизнул губы кончиком языка.

Никки заметила блеск в глазах Кабибарты, почувствовав, что он готов счесть это за оскорбление. Она ощутила, как наружу прорывается беспокойство Хасана Анаса.

— Могу я подробнее объяснить этот пункт, мистер Кабибарта?

Он лишь слегка приподнял брови. Его веки по-прежнему прикрывали зрачки, не выказывая ни малейшего одобрения. Она промолчала, и еще минут пять тишину нарушал лишь мерный гул кондиционера под потолком. Никки почувствовала, как в ней разливается горькое осознание проигрыша.

Закончив размышлять, он без единого слова поднялся, пожал ей руку, прищурил один глаз в едва заметной улыбке и вышел из комнаты.

Это был последний раз, когда Никки видела Маде Кабибарту.

Хасан Анас никак не комментировал дневные события по дороге к ее отелю.

— Что мне отправить по факсу на родину? — осторожно спросила она.

— Подожди и увидишь, — ответил он. — Джам Гаррат!

Никки почувствовала легкое трепетание крыльев бабочки в груди и крепко прижала к себе папку. «Джам Гаррат!» — щекотали слух эти слова. «Джам Гаррат!» Они словно витали повсюду вокруг нее. Это читалось в лицах женщин, сидевших на асфальте у корзин со спелыми диковинными плодами, которые сливались с хаосом громоздящихся позади зданий. «Джам Гаррат» — вот те самые слова. Никки все еще помнила прикосновение рук матери. Как нежно они гладили ее в тот единственный раз в жизни, когда ее утешали. В тот единственный раз много лет назад, когда Никки позволила себе расплакаться от несправедливости мира и отцовских побоев. «Джам Гаррат, детка! — утешала ее мать. — Джам Гаррат! Время — как резинка. Иногда оно тянется бесконечно, а иногда сжимается до мига. Оглянись вокруг, и, быть может, эта резинка сожмется. А потом обязательно растянется снова».

«Джам Гаррат!» Воистину, время изменчиво. Короткое или длинное, какое угодно судьбе. Ей следовало подождать с отправкой факсов.

Рукопожатие Хасана Анаса было легким как перышко. Он поспешно оставил ее у отеля под тысячеголосое эхо резких, дребезжащих призывов, несущихся из динамиков на минаретах.

В номере она выглянула из окна, поддавшись на миг очарованию звуков тропического вечера. Внизу нескончаемым потоком с ревом неслись мотоциклы, оставляя за собой шлейфы выхлопных газов; деловые люди выходили из залитых неоном зданий с развевающимися занавесками и молча ели из глиняных мисок в неверном свете керосиновых ламп у лотков уличных торговцев едой.

Небо южного полушария над ней казалось темным и чужим. Тусклые звезды складывались в созвездия с неразличимыми очертаниями. Это было небо ее прошлого. Высокое, гордое и вечное, как само время. И вот одна из дочерей бабочки, на данный момент последняя, вернулась домой.

Позади нее мигнула лампа. Геккон пробежал по стене и юркнул за крепление светильника. Следом скользнула еще одна тень. Никки вдруг показалось, что папка у ее ног завибрировала. Она подняла ее и прижала к себе. Ее содержимое излучало тепло. На облупившихся стенах напротив нее проступил силуэт печального лица. Высокие скулы растаяли, уступая место новым очертаниям.

Она глубоко вдохнула теплый воздух, закрыла глаза и мысленно дорисовала лицо. Предалась воспоминаниям о человеке, который отправил ее сюда. Приняла томление плоти и проклятие влюбленности. Затем склонила голову набок у окна и предоставила миру шуметь дальше.

Мужчина напротив Петера говорил с самого начала встречи, и Петер так и не запомнил его имени. Не то чтобы это имело значение — в любом случае он был всего лишь причесанным кули[35].

Вес имел сидевший рядом с ним остроносый мужчина. Полосатый галстук. Закрытая школа-пансион. Старая нью-йоркская адвокатская контора вроде «Лоусон и Миннивер» подбирала своих юристов с величайшим тщанием, и, по словам Томаса Клейна, этот неуступчивый господин не привык проигрывать дела, если с ним вообще когда-либо такое случалось.

Петер взглянул на Клейна, который сидел, точно огромный, объевшийся медведь в углу своей берлоги, и с отсутствующим видом пережевывал жизнь и ее обстоятельства. Было ясно, что он не собирается вмешиваться, да и с какой стати? Ничего нового так и не выяснилось.

Петер поднялся и потянулся, повернувшись спиной к остальным. — Мы можем наконец перейти к делу? — спросил он.

Возникла короткая пауза, после чего юный кули позади него снова затарахтел по-прежнему. Петер повернулся и исподлобья уставился на него, что заставило того немедленно замолчать.

Остроносый взял слово: — В нашем распоряжении находится переписка Келли де Бур с ее матерью, — заявил старший адвокат. — Речь идет о двадцати одном письме, написанном за период более двух лет. И, как и в случае с письмом от 25 ноября 1991 года, которое мы уже представили, откровения в ее письмах наглядно демонстрируют отчаяние, в которое ее вверг брак с вами.

— Я так и думал, — сказал Петер.

— Вероятно, будет найдено еще больше документов, если ваша теща, миссис Райт, приложит достаточно усилий.

— Несомненно. Келли обожала писать письма.

— Вы относитесь к этому легкомысленно. Однако это серьезный пакет обвинений, который выставляет вас в дурном свете и косвенно возлагает на вас безоговорочную ответственность за все более нестабильное душевное состояние вашей покойной супруги.

Петер спокойно сел по ту же сторону стола, что и звездный адвокат из «Лоусон и Миннивер», подался к нему и заглянул глубоко в глаза, выслушивая обвинение. Затем он переждал неизбежную паузу, когда противник обычно думает, что вам больше нечего добавить.

Вдруг он с силой ударил по столу, так что у кули очки сползли по лоснящемуся носу, а Томас Клейн заворчал, как медведь, почуявший течную самку.

Звездный адвокат невольно моргнул.

Петер был доволен. Слова, которых он ждал, были произнесены. Гораздо, гораздо раньше, чем он предполагал. Он потянулся через стол и нажал кнопку селектора.

— Запускай, Линда!

В динамике зашуршало, и звездный юрист заерзал на стуле. Он сразу узнал собственный голос, хотя в плохом качестве записи тот звучал гнусавее.

«...серьезный пакет обвинений, который выставляет вас в дурном свете и косвенно возлагает на вас безоговорочную ответственность...» — повторил голос.

— Стоп, Линда. Отмотай запись немного назад.

Снова зашуршало. На этот раз голос прозвучал с металлическим оттенком. Петер улыбнулся. Она сработала идеально.

«...двадцать одно письмо за период более двух лет.

И, как и в случае с письмом от 25 ноября 1991 года, которое мы уже представили, откровения в ее письмах наглядно демонстрируют отчаяние, в которое ее вверг брак с вами».

Брови звездного адвоката недовольно сдвинулись.

Петеру было знакомо это чувство. Всегда неприятно сталкиваться с собственными словами лицом к лицу. Особенно записанными дословно.

Вопрос Линды Якобс заставил лицо адвоката вернуть привычную стоическую мину. — На сколько отмотать назад? — спросила она.

— Спасибо, достаточно, Линда. Полагаю, ты записала все.

— Да, все записано.

— Тогда можешь снова включить запись. — Петер опять склонился к остроносому лицу, но на сей раз звездный адвокат слегка отстранился.

— Именно поэтому я намерен подать иск против вашей клиентки, — спокойно произнес Петер, пока их зрачки сфокусировались друг на друге, точно перекрестия прицелов. — Мы обвиним мать Келли де Бур в том, что она, несмотря на обоснованные подозрения о суицидальных мыслях дочери и вопреки многочисленным крикам о помощи, которые та посылала, не предприняла абсолютно ничего, чтобы ей помочь.

Готовый сорваться протест адвоката замер, когда тяжелая рука Петера опустилась ему на плечо.

— Почему же мать Келли ничего не сделала? Почему, черт возьми, она не обратилась к психологу или не позаботилась о том, чтобы дочь вернулась домой? Почему сама не прилетела сюда, чтобы лично во всем разобраться? Почему не надрала мне уши, пока было время, и не встряхнула меня как следует, раз уж я, очевидно, этого заслуживал? Почему? — Сделав два шага, Петер оказался за спиной своего оппонента, который наблюдал за ним с кислым лицом. Не желая наговаривать лишнего на пленку, тот держал рот на замке, как это лучше всего умеют делать адвокаты.

— Почему она не помогла мне распознать сигналы бедствия, чтобы я мог спасти Келли? Почему? — выкрикнул он так громко, что стены кабинета задрожали. — Как эта старуха живет с мыслью, что ничего мне не сказала? Кто-нибудь может мне ответить?

Кули переглянулся со своим боссом, и на этом встреча закончилась. Не прошло и пяти минут, как под окнами заурчал мотор арендованного американцами автомобиля. Петер провожал его взглядом, пока машина не скрылась из виду.

— Пленка все еще крутится? — проворчал Клейн, сцепив руки на животе. Он так и остался сидеть на своем месте после ухода адвокатов.

Петер кивнул.

— С каких это пор ты стал записывать встречи на диктофон, Петер? — в голосе крупного мужчины сквозила уязвленная гордость.

«Недоверие — фирменный знак твоего шефа, мой друг, разве ты не знал?» — подумал Петер. — Ты больше не будешь заниматься этим делом, Томас, — сказал он вслух.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что я сказал: ты больше не работаешь над этим делом, — ответил он, заметив, как разомкнулись сцепленные пальцы Клейна.

За долгие годы Петер не раз вступал в словесные баталии со своим главным юристом. Мелкие стычки из-за полномочий и профессиональных суждений. То были безобидные споры, не оставлявшие трещин в отношениях. Но все это осталось в прошлом. Прежняя легкость таяла на глазах.

— Ты с ума сошел, Петер? — Клейн серьезно посмотрел на него.

— Оставь папку на столе, Томас. Она тебе больше не понадобится. Я уже нанял стороннюю команду адвокатов. Мы заставим «Лоусон и Миннивер» приползти на коленях.

Слухов в конторе избежать не удалось.

Сразу после встречи Томас Клейн уехал домой. Поговаривали, что ему нездоровится.

Магда Баккер едва слышно постучала в дверь кабинета Петера.

— У тебя есть минутка, Петер? — спросила она. Румяна на ее щеках смотрелись так, словно она собралась выступать на цирковой арене.

— Нет, Магда, не сейчас. И я без понятия, что стряслось с Томасом.

— С Томасом? — Ее губы недоуменно вытянулись трубочкой. — Нет, я не об этом... Зайди, пожалуйста, ко мне в кабинет, Петер. Я просто не знаю, как быть... — В изгибе ее рта сквозила искренняя растерянность. — Никки Ландсаат вернулась из аэропорта больше часа назад. Ее самолет приземлился в половине седьмого, и прямо сейчас она спит в моем лучшем кресле.

Полупустая папка с документами едва не выскальзывала из колен спавшей Никки Ландсаат.

Она спала прямо в пальто, съехав в глубь огромного кресла-монстра и напоминая груду тряпья. За креслом виднелся маленький, потрепанный брезентовый чемодан, туго перетянутый голубым нейлоновым шнуром, один из замков которого торчал прямо вверх.

Магда Баккер покачала головой и вышла.

— Кхм, — осторожно покашлял он. Девушка глубоко вздохнула, ее голова окончательно склонилась к плечу. Больше никакого движения. Он посмотрел на свою руку, зависшую над ее рукой. Она была неподвижна, но внутри все дрожало. Он нежно прикоснулся кончиком пальца к ее золотистой коже и, едва сделав это, уловил ее аромат и замер. Теплая волна прокатилась по его телу, пульс на тыльной стороне ее ладони передался ему, заставив дышать глубже и спокойнее, повергнув в состояние трепетного изумления. Он разглядывал ее веки, которые слегка подергивались, словно долгожданные сновидения наполняли ее спящий разум.

Она была пленительна.

Словно под гипнозом, он потянулся пальцами к ее лицу, отражавшему картины ее снов. — Лейя, — услышал он собственный шепот и мгновенно отдернул руку, точно к ней бросилась ядовитая змея-тайпан.

Прошли десятилетия с тех пор, как он произносил это имя вслух. Лейя, дочь бригадира. Девочка с ослепительно белыми зубами, крошечными ладонями и семенящими шагами. «Лейя, мы еще увидимся», — думал он долгие годы, пока взрослая реальность не взяла свое. И вот прошло уже сорок лет с тех пор, как маленькая девочка-даячка сидела под навесом из пальмовых листьев со своими куклами и обглоданным черепом дедушки на коленях.

Глаза Петера приоткрылись. Лейя, жемчужина деревни, — да уж, время пролетело. Теперь она, верно, давно уже стала грузной, измученной заботами женщиной, дети которой выросли и разъехались кто куда.

Ресницы девушки дрогнули.

— Никки, — прошептал он, накрывая ее ладонь своей. — Никки, — повторил он.

Лишь когда Линда Якобс показалась в дверях, он понял, что она, должно быть, стучалась уже не раз. Секретарша в замешательстве посмотрела на его склоненную фигуру и на девушку перед ним. — Простите. — Она скользнула взглядом по Никки Ландсаат, которая со сна терла лицо рукой. — Но только что пришел вот этот факс. Я подумала, он может вам понадобиться. Ну, раз уж вы все равно собираетесь говорить с мисс Ландсаат по делу.

Она протянула ему короткое факсимильное сообщение, которое Петер прочитал без всякой радости. Проводив взглядом красное платье секретарши, скрывшееся за дверью, он перевел взгляд на Никки Ландсаат, которая дезориентированно пыталась открыть глаза и осмотреться.

Он заметил ровное биение пульса на ее тонкой шее. Заметил ее неторопливый взгляд, робкую, пробную улыбку и волосы, напоминавшие танец. — Доброе утро. С возвращением домой, пожалуй, — произнес он как можно нейтральнее.

Она очнулась в одно мгновение. Распахнула глаза, сразу поняла, где находится и что должна делать, сгорая от нетерпения поделиться новостями. С горящими глазами и восторгом она принялась описывать первое в своей жизни приключение, заставив его на миг забыть о том, к чему его обязывало содержание факса.

Он снова посмотрел на нее. Она была восхитительно открытой, сидя здесь, посреди высокотехнологичных владений Магды Баккер. Контраст с обстановкой был разительным.

Он позволил ей высказаться. Дал во всех подробностях расписать странный союз мусульманина Хасана Анаса и индуиста Маде Кабибарты, а также их изумление перед сверхлегкой обувью, которую она им всучила.

— О, это было так здорово! — рассмеялась она. — Они никак не могли понять, что не так с этим ботинком. А ведь там просто полый каблук, укрепленный сжатым воздухом.

Ее улыбка кружила голову, но листок факса обжигал Петеру руку. — Да, простое решение редко лежит на поверхности, — пробормотал он и кивнул. Идея о том, что любая обувь может стать легкой, как кроссовки, если закачать в подошву нужные газы, была хороша. И все же иного пути не было.

Ему придется ее уволить.

— Она отказывается уходить. — Линда Якобс стояла в дверях конференц-зала, ведя за собой раскрасневшуюся девочку-курьера.

Все присутствующие уставились на Петера, который отрицательно покачал головой. Женщины удалились. Это могло подождать.

Как водится, первыми подали голос сотрудники отдела маркетинга. — Насколько я понимаю, Никки Ландсаат пыталась умаслить Маде Кабибарту бесплатными поездками, хотя мы прямо запретили ей подобные фокусы, — произнес Ханс Блок, руководитель отдела.

— Да. — Петер заметил, что Роб Слоотс, сидевший на другом конце стола, зашевелился. Он выглядел смущенным — возможно, чувствовал вину за то, что сам не полетел в Джакарту. — И что же сделал Маде Кабибарта? — спросил Слоотс.

— Разумеется, он настучал в «Каказ» через пять минут после того, как Никки Ландсаат вышла из его кабинета. Могу сообщить, что «СофтГоу» уже получила протест от руководства «Каказ».

— Значит, можно считать, что Бенджамин Холден вышел из игры и отозвал банковскую гарантию? — подытожил кто-то другой.

— Нет, пока еще нет, об этом я позаботился.

— Интересно, сколько сейчас времени в Джакарте? — Роб Слоотс выпрямился в кресле. — Около десяти вечера?

Петер кивнул: — Я уже переговорил с Хасаном Анасом. — Роб Слоотс одобрительно выпятил нижнюю губу. — На сегодня с этим делом все.

Никки Ландсаат ждала его в коридоре, и она вовсе не выглядела сломленной. — Я не уйду, пока мне не дадут возможность объясниться еще раз.

Петер посмотрел на девушку. За маской уверенности скрывалось глубокое отчаяние.

— Я делала все так, как мы договаривались, но Маде Кабибарту интересовала исключительно его личная выгода от этой сделки, вот и все. В остальное время казалось, будто он витает где-то в облаках. Поэтому я и вписала в контракт эти бесплатные поездки, другого выхода просто не было.

Петер смотрел на ее дрожащие губы, чувствуя их нежность. — Никки. Маде Кабибарта счел твое предложение оскорбительным, он сам мне об этом сказал. И оскорблен он весьма серьезно.

Она тихо вздохнула.

— Он гордый человек, понимаешь? Его отец выбился из нищеты собственным трудом, и Кабибарта достойно продолжил его дело. Он перенес производство на Яву, и хотя сам индуист, предпочел жить среди мусульман, поскольку это шло на пользу делу его отца. Никки, никто не может упрекнуть его в том, что он обязан своим успехом чьей-то милости. Пока он у руля, его компания без труда обеспечит ему любые путешествия, какие он только пожелает. В наши задачи никогда не входило предлагать ему подачки, понимаешь? За это оскорбление ты теперь и расплачиваешься. Разговор окончен.

— Хасана Анаса точно можно подкупить! — выпалила она. — Он имеет огромное влияние на Маде Кабибарту.

— И кто же станет платить эти тридцать сребреников?

Она пожала плечами. Не оставалось сомнений, что она была готова предложить себя. Ее брови дрогнули, но плечи вдруг показались такими хрупкими.

«Прижмись ко мне!» — взмолился внутренний голос, но он промолчал. Он произнес лишь то, что должен был: — Мне жаль, но я не могу держать в компании сотрудников, которые не выполняют указаний руководства.

— А если бы мое предложение решило исход сделки в нашу пользу?

— Тогда мы, возможно, никогда бы не узнали о твоей самодеятельности, верно?

Уходя, она оставила папку. Он подошел к окну и проводил ее взглядом до моста через канал; тяжесть дрянного чемодана, казалось, вот-вот вывернет ей запястье.

И внутри него что-то надломилось.

Остаток утра прошел в череде решений.

Петер во второй раз позвонил Хасану Анасу. Хотя в Джакарте была глубокая ночь, Анас еще не спал и звучал на удивление бодро. Они без труда обсудили вопрос подкупа. Сумма была согласована.

— Завтра я поговорю с Маде Кабибартой, — пообещал Анас. — Кажется, я знаю, как на него повлиять.

В обеденный перерыв секретарь юридического отдела сообщила Петеру, что Томаса Клейна не будет в офисе ближайшие пару дней. Затем она добавила, что товарный знак «КитченРэк» теперь зарегистрирован.

— Отлично, отлично! — сообщил несколько минут спустя руководитель исследовательского отдела Ван дер Хаут. — Названия продуктов сегодня — один из важнейших и прибыльнейших объектов продаж. Сайты, номерные знаки, товарные знаки, названия книг, кинофильмов, телеканалов, рок-групп — всему нужно имя. Регистрируй все, что можешь, греби под себя любые благозвучные названия. «КитченРэк»! Замечательно. Это имя наше, оно хорошее. Но как быть с похожими названиями, мы их защитили? «КомпактКитчен»! «КитченБуст»! «Китпрок»! «Компактвэр»! «Фудфэктори»! «Фуд-Машин»! Если права на них у нас, японцы могут злиться и суетиться сколько угодно. Им просто придется плясать под нашу дудку.

Петер кивнул: — Подготовь мне пятьдесят вариантов названий в течение недели, Херман. Я выберу десять для регистрации — таких, чтобы японцы локти кусали, что не додумались до них раньше нас.

Позже в тот же день Петер то и дело погружался в то состояние, где глубокие мысли переплетаются с грезами. Он постоянно ощущал прикосновение золотистой кожи, нежность губ и трепет нежного пульса, который невозможно было забыть. Реальность ускользала, унося его далеко-далеко. В эти чувственные минуты образ потрепанного чемодана и руки, державшей его, высвобождал все его скрытые мечты.

Мечты о том, чтобы вырваться из привычного круга жизни.

Нежный голос пробудил его; он улыбнулся и открыл глаза с пьянящим чувством, будто девушка вернулась.

Ему ответили улыбкой, но перед ним стояла не Никки Ландсаат. Это была Хелен — она стояла, раскинув руки, готовая прильнуть к нему.

— Я уже говорила тебе, Петер. Моя девичья фамилия не должна быть написана на моем надгробии, понимаешь? Мне тридцать восемь, и я все еще не замужем, так что тебе пора бы уже решить этот вопрос.

Немногочисленные лучи солнца, пробивавшиеся сквозь жалюзи, четкими полосами ложились на обнаженную кожу Хелен. Она сидела на кровати на коленях, ее живот мягко округлялся вокруг пупка. Соски оставались твердыми и темно-красными, а светлые волосы прилипли ко лбу.

Дыхание Петера все еще было прерывистым. Их одежда валялась повсюду — от кровати до самой двери. Как обычно, близость была механической и закончилась ровно в тот момент, когда она достигла оргазма. Его сердце бешено колотилось, словно он только что пробежал стометровку с олимпийским результатом.

Он взглянул на часы и понял, что это был первый четверг за долгие годы, когда он пропустил церковный концерт.

Странно, но это его ничуть не расстроило. Слишком многое изменилось. Рано или поздно все начинает рушиться.

Она подтолкнула его: — Ты меня вообще слушаешь?

Он шумно вздохнул. — Ты делаешь мне предложение? — спросил он.

Она склонила голову набок, так что тени от жалюзи приподняли ее брови. Сквозь пучки света пробился редкий для нее прямой взгляд. Она положила руку ему на грудь, запустила пальцы в волосы и дернула.

Его спина оторвалась от простыни, и когда он открыл рот, ее язык уже проник внутрь. Ее теплое дыхание коснулось его щеки, ноги обвили его бедра. Гладкая прохладная кожа прижалась к напряженным мышцам. Она отпрянула назад, завела руки за голову, потянулась, встряхивая волосами, и снова навалилась на него, ища его губы влажным, приоткрытым ртом.

— Петер, — прошептала она ему в подбородок, направляя его руку себе между ног и нащупывая его член. — Я люблю тебя, ты же знаешь?

Он потянулся к прикроватной тумбочке за пультом от стереосистемы, направил его в угол комнаты и нажал кнопку.

Звук грянул с оглушительной силой.

Роберту Шуману было всего девять лет, когда он впервые услышал Игнаца Мошелеса и решил сам стать виртуозом. Именно плод его гения теперь гремел из динамиков. Стены спальни словно молили о пощаде. Хелен отпрянула назад, зажав уши руками, и не успели затихнуть последние отголоски музыки, как она уже стояла на полу, яростно и нечленораздельно крича, согнувшись и представляя собой нелепое зрелище в своей мягкой наготе.

Он выключил музыку, хотя у него тут же возникло желание включить ее снова, несмотря на то что он понимал ее раздражение.

В конце концов она взяла себя в руки. Поняв, что попалась на уловку, она совладала с эмоциями и в досаде сделала пару пируэтов на цыпочках, после чего снова легла рядом, хотя под кожей у нее еще клокотала злость.

Тогда Петер произнес то, в правильности чего теперь был уверен как никогда: — Мы не можем пожениться, Хелен. — Он сказал это просто так, бесстрастно заметив, как она затаила дыхание. Новая вспышка гнева была не за горами.

В ту же секунду зазвонил телефон; она резко повернулась и метнула в него колючий взгляд. За этой угрозой крылась более глубокая правда. Если он снимет трубку, она, пожалуй, станет явью.

Он поднял трубку: — Алло, — просто сказал он.

Связь была скверной, сквозь сильное шипение прерывистое дыхание было едва различимо. — Это Рин, — раздалось на том конце. Петер зажмурился и уже собирался повесить трубку.

— Я кое-что оставил для тебя в библиотеке, — прервал его голос.

Петер замер.

— Ты тут? — снова раздалось в трубке.

— Да.

— На твоем письменном столе в библиотеке лежит книга. «Музыкальные инструменты мира». Тебе стоит заглянуть в нее.

Петер промолчал.

— Я подожду. Не вешай трубку.

Петер сходил за книгой, принес ее в спальню и открыл первую страницу, чувствуя спиной обжигающий взгляд Хелен.

Почерк Рина оставался по-детски неровным. «Я теперь все знаю, братишка», — гласила надпись. И больше ничего.

Вспышки здравого смысла пытались пробиться сквозь шоковое состояние Петера. Он чертыхнулся и схватил трубку, все еще лежавшую на одеяле.

— Прочитал, Петер? — Послышалось короткое хмыканье, заменявшее ему смех. — Может, тогда встретимся, ты и я? Что скажешь, например, о «Стадс Кафе»?

Интерьер «Стадс Кафе» обрушился на него с порога. Кофемашина для капучино, темная плитка в туалете, темные половицы второго этажа со встроенной подсветкой для обозначения перепадов уровня пола, эбеновый слон в пробковом шлеме рядом с часами для табельных карт.

Рин еще не пришел, и Петер чувствовал себя скверно. Официантка косилась на него, не переставая протирать столы тряпкой.

В пешеходной зоне какая-то тень метнулась к вращающимся дверям ресторана, и от выброса адреналина у Петера расширились капилляры.

Они не поздоровались, когда Рин сел. Петер сделал предупреждающий жест официантке, и та отступила.

— Значит, мне вина не будет? — констатировал Рин.

Петер попытался испепелить его взглядом, полным презрения, но тщетно. Рин не отвел глаз.

— Ты это знаешь? — спросил он, протягивая Петеру письмо.

Тот пробежал его глазами и заметил, что почерк Виллема тен Хагена дрожал. «Не утони этот бедолага, малярия, верно, все равно прикончила бы его», — подумал он.

Но руки самого Петера тоже задрожали.

Рин пристально посмотрел на него: — Штемпель на конверте датирован 1959 годом, как по-твоему, сходится?

— Возможно, конверт перепутали, — Петер крепко сжал челюсти. Это письмо следовало уничтожить давным-давно. Где только этот кукушонок его раздобыл?

Лицо Рина стало суровым, точь-в-точь как у их отца, когда тот замахивался для удара на ленивых плотников. — Держи! — Он толкнул к Петеру помятую фотографию.

Сцена на снимке выглядела идиллической, но Петер знал изнанку. Он отлично помнил тот мягкий зимний день, когда лебеди покачивались под теплым ветром, а певчие птицы легко находили корм в незамерзшей земле. Он помнил этот день и многие другие, похожие на него. «Коньки нам так и не понадобились», — прочитал он на обороте снимка, и его едва не вывернуло наизнанку. Не от людей или запечатленной сцены. Не от того, что его загнали в угол, как крысу. И не от человека, который сидел сейчас напротив и умолял сказать правду, требуя вернуть право первородства.

Петера тошнило от самого себя.

Потому что сдаваться он не собирался.

— Ты убил его, Петер! — Рин ткнул пальцем в снимок. — Ты убил нашего отца, да и свою мать тоже, я все знаю. Тебе не отпереться. — Он повернулся и перехватил взгляд официантки, расставлявшей столы на первом этаже. — Бутылку «Пюлиньи-Монраше» за счет этого господина, будьте любезны! 1985 года, пожалуйста!

Петер почувствовал себя абсолютно брошенным и одиноким. «Господи Иисусе, что происходит?» — подумал он, чувствуя, как по спине пробежал ледяной озноб. Он взял себя в руки: — 1985 год? Не самый лучший винтаж, верно?

Теперь Рин казался совершенно спокойным: — Тебе рассказать, что мне известно, или ты предпочтешь этого не знать?

— Разве у меня есть выбор? — Петер прищурился. — Тебе нужны деньги? Сколько ты намерен из меня выжать? Сто тысяч? Двести? Может, полмиллиона? — Если Рин как следует расспросил мать, он мог требовать что угодно. Петер посмотрел прямо в глаза Рину. Расстановка сил между ними в корне изменилась.

Рин не отреагировал ни на его взгляд, ни на вопросы. Вместо этого он вдохнул букет принесенного вина, не спеша налил золотистый напиток в бокал, принюхался и пригубил. Затем облизнул губы и на секунду взвесил свои слова.

После этого его речь полилась почти без остановки. Поток слов поднимал со дна весь ил прошлого и буквально вытягивал из Петера душу.

Рин просто изложил факты. Он — единоутробный брат Петера; отец Петера де Бура обрюхатил Мари тен Хаген в том самом доме, где она жила из милости и любви к своей сестре, и этот позор заставил мать Петера угасать с каждым годом.

Со спокойным видом он демонстрировал поразительную осведомленность обо всем. Рассказал, как еще подросток чувствовал, как растет ненависть Петера. О боли, отчаянии и отравленной атмосфере в доме.

Петер помнил это слишком хорошо, и помнил даже то, что было еще раньше. Безжизненные темные коридоры, одиночество матери и ее отчаянный плач из комнаты, выходящей на улицу. Ее темные, грустные глаза. И как резкий, зловещий контраст он так же отчетливо помнил восторженные вскрики, доносившиеся с верхнего этажа дома. Бешеные забавы отца и его тети. Ласки, которых никто не должен был видеть, но которые вопияли к небесам о крайнем эгоизме и вожделении.

И хуже всего он помнил день, когда появление Рина в доме стало реальностью. Плод греховной любви, ублюдок, незаконнорожденный выродок, который самим фактом своего существования никогда — нет, никогда — не позволил бы позору в этом доме утихнуть. Этот ребенок своими полными жизни и невинного восторга криками так терзал его мать, что она с плачем зажимала уши руками.

Все это было чистой правдой.

В 1956 году, когда семья де Бур обосновалась в доме в Харлеме, во всем этом фешенебельном квартале лишь у одной семьи был автомобиль — у мельника, который также был владельцем фабрики. Должно быть, из-за зеленой желчи зависти никто, кроме вдовы мельника, особо не горевал, когда чуть позже в том же году мельник скончался от сердечного приступа. Напротив, язвительные и злорадные языки намекали, что фабрикант из-за этого дурацкого статусного символа, скорее всего, совсем перестал двигаться и потому безвременно ушел из жизни.

Заслуга ли в том покойного мельника или нет, но в течение пяти лет после того, как он сошел в могилу, абсолютно все семьи на Соборной площади обзавелись автомобилями. По иронии судьбы его вдова осталась единственной среди них, у кого не было моторного экипажа.

Дед из соседнего дома получил водительские права в шестьдесят пять лет, и его сын в тот же день выбросил велосипед, на который сбрасывалась вся площадь, когда он вернулся героем войны из Индонезии. «Добро пожаловать домой!» — гласила надпись на триумфальной арке, и солдат был счастлив, Петер до сих пор это помнил. Но велосипед все равно отправился на свалку.

У всех были машины, и все ездили на них так, словно те предназначались служить вечно, но автомобиль отца Петера был самым красивым.

Вскоре Петер изучил устройство под капотом отцовского грязно-белого «Уолсли» так же хорошо, как свои собственные карманы, и почти так же хорошо, как запах раздвинутых ног любовницы своего отца.

Еще тогда, когда Петер только почувствовал, что пушок на его члене превращается в жесткие волосы, Мари тен Хаген забавлялась тем, что флиртовала с ним и лапала его за спиной его отца.

Поначалу Петер ненавидел ее за это. За вязкую слюну в уголках губ и слишком призывный взгляд. За ее двойное предательство.

Но он обожал видеть муку в глазах отца, и ничто не возбуждало его сильнее, чем зрелище того, как отец интуитивно предчувствует нечто назревающее, чего не может понять и, следовательно, проконтролировать. И Петер позволял Мари тен

Хаген трогать себя, и сам научился ласкать ее в ответ, так что она умоляла его не останавливаться.

Когда ему исполнилось двадцать, истерзанный и взбешенный Яап де Бур выставил его из дома. К тому времени Петер уже больше пяти лет состоял со своей тетей в регулярной любовной связи.

Событие, повлекшее за собой столь резкое изгнание Петера из дома, произошло случайно — в порыве ностальгической радости от того, что вестник Рождества, добрый старый Синтерклаас в епископском облачении и с белой бородой, снова шествовал со своими чернокожими помощниками за окнами на Соборной площади[36]. Мари гладила спину Петера все настойчивее, пока они наблюдали за праздничным ходом, и в конце концов они со смехом повалились прямо на отцовский письменный стол посреди кабинета.

Там Петер овладел ею без промедления, грубо и шумно.

— Смотри, как бы Чёрный Пит не сбросил свои подарки в дымоход прямо сейчас! — вскрикнула Мари, когда он толкал ее назад. — Ты же знаешь, что тогда будет! Они забирают непослушных детей с собой в Испанию! — застонала она, скрестив ноги у него на спине в ту самую секунду, когда отец ворвался в кабинет.

Удар отцовской плетки из кожи водяного буйвола пришелся Петеру прямо по уху — так неожиданно и больно, что он едва не потерял сознание. Второй удар пришелся по голым ягодицам. Он рухнул на тело тети и не почувствовал ни третьего, ни четвертого, ни пятого ударов.

Пришел в себя он в переулке неподалеку от площади, все его тело ломило от невыносимой боли.

Сразу после этого он пробрался в отцовский гараж и покопался в тормозной системе «Уолсли» так, чтобы тормозная жидкость вытекла.

Через несколько минут он покинул гараж, унося слитую тормозную жидкость в колпаке колеса. Он вылил зеленую жижу в канал Бакенессерграхт, так что радужная масляная пленка отразила небо у причала, и она поплыла в Биннен Спаарне вплоть до качающейся тени моста Гравенстененбрюг. Колпак колеса исчез в куче строительного мусора, сваленного на Корте Веерстраат. Все было до чрезвычайности просто.

Но он никак не думал, что все обернется такой трагедией.

— Я не думал, что все закончится так плохо, — сказал он.

Взгляд Рина был абсолютно пустым. — Ну еще бы. — Он снова поднес бокал к губам.

«Уолсли» занесло на повороте на одном из въездов в Алкмар, и машина на полной скорости врезалась в припаркованный автомобиль; осколки стекол градом посыпались на окрестные невысокие дома. Жар от вспыхнувшего пламени выдавил витрины магазинов. Тела его родителей буквально сплавились воедино.

Причины подобных смертей можно искать в любых плоскостях: убийство, самоубийство, несчастный случай или просто то, что называют «естественными причинами» вроде внезапного недомогания или инфаркта. Полиция, как полагается по инструкции, прорабатывала все версии, но криминалисты зашли в тупик. Они лишь констатировали, что следы торможения были крайне нечеткими.

Узнав о случившемся, Петер сломался. Это был настоящий нервный срыв, вызванный шоком. Он плакал навзрыд, сбросив защитный панцирь души, и выкрикивал имя матери до самого рассвета, беззащитный и восприимчивый к любым ласкам и шепоту Мари. Горе сделало его слишком открытым. Непростительно открытым.

В последующие дни он сидел в комнате матери и истязал себя вопросами. Зачем он потом рассказал обо всем Мари? Почему мать вообще поехала с отцом в Алкмар? Обычно она никогда этого не делала. Как они смогли уехать так далеко, прежде чем все случилось? Сможет ли он выжить в тюрьме, если прямо сейчас пойдет и сдастся?

Он был в полном смятении, пока в комнату не вошел Рин и не вернул его к реальности. Мальчишке тогда едва исполнилось тринадцать, и он был уродлив, как первородный грех. Круглоголовый, с воспаленными волосяными луковицами по всему телу — живое воплощение несчастья Петера. «А как же мы? — спросил он. — Неужели нам с мамой теперь нельзя остаться в этом доме, Петер?»

Так оно и было. Мальчишка ничего не знал, да и откуда ему было знать? Ни о своем праве остаться здесь, ни о своем истинном происхождении.

Нигде не было сделано никаких записей, а потому решать все вместо отца теперь должен был он — Петер де Бур.

— Я вообще ничего не знал, ты понимаешь это? — прорычал Рин, сдвинув брови. — Как ты трахал мою мать при любой удобной возможности! — Его глаза потемнели. — Что человек, которого ты убил, тоже был моим отцом. — Лицо его исказилось от горечи. — Я имел такое же право жить в этом доме, как и ты, скотина.

Петер обвел взглядом зал таверны. Что он мог рассказать Рину тогда? Кое-что, возможно. По крайней мере, он позволил Мари и Рину остаться в доме, да и что еще ему оставалось делать?

Требования Мари были чудовищными. Она любила его и решила сделать своим мужем. Не в буквальном смысле — с регистрацией брака и венчанием в церкви, конечно, — но очень близко к тому. Он должен был стать ее любовником и кормильцем, полностью подчинившись ее эротическому безумию и пожизненному обладанию.

И только ради того, чтобы он принадлежал ей безраздельно, она в конце концов уступила требованию Петера отослать Рина из дома, как только тому исполнится восемнадцать.

А потом в один прекрасный день судьба настигла и ее. Женщину, которая изо дня в день крала куски его жизни ради собственного удовольствия.

Она упала с авоськой в руках прямо посреди супермаркета, увлекая за собой стеллаж с акционными товарами. Ноги просто подкосились под ней, и вид у нее был гораздо более изумленный, чем у покупателей, шарахавшихся от жестяных банок, с грохотом раскатившихся между рядами.

Спустя несколько месяцев у нее проявились все симптомы, которые обычно развиваются десятилетиями. Дрожь в руках. Блуждающий взгляд. Неспособность ориентироваться на улицах с наступлением темноты. И странное возбуждение вопреки страшному диагнозу.

Однако рассеянный склероз сделал ее беззащитной, незаметно поменяв их ролями и открыв перед ним новые горизонты. На пороге стояла двойная жизнь с карьерой и любовницами.

В те годы Мари всегда верила ему, когда он говорил, что любит ее. Именно поэтому она сломалась, когда его связь с Келли стала реальностью.

— Если в этот дом войдет другая женщина, можешь сразу меня прикончить, Петер! — кричала она, выкатив глаза. — Убей меня до того, как эта тварь меня куда-нибудь упечет, иначе ты горько пожалеешь!

Они заключили вынужденный союз. Он — скованный страхом разоблачения в убийстве, она — ведомая верой в то, что ей еще есть ради чего жить. Сговорились на том, что она останется в доме до конца своих дней и сама решит, когда ей уйти, если только Бог не призовет ее раньше. Когда придет срок, Петер должен будет стать ее ангелом смерти. Это было главным условием договора. До тех пор ему приходилось сносить ее настырные притязания за спиной Келли, даже после того как та переехала к нему. Мари тен Хаген никогда не умела считаться с другими, и уж тем более с соперницей.

Ей было плевать на эту калифорнийскую искательницу богатства.

В начале их брака Келли очень старалась. К каждому обеду расстилала кружевные скатерти, ставила сервиз «Флора Даника» и старинное столовое серебро из Нового Орлеана. Осторожно придерживая под руку, водила по дому больную тетю Петера, хотя Мари ни разу не снизошла до благодарности. Развлекала ее историями, тайком оставляла шоколадки на ее ночном столике. Поначалу Петер мог сделать Келли счастливой. Но и этому пришел конец.

Его никогда не было дома.

В конце концов Келли потребовала, чтобы Мари безвылазно сидела у себя на половине. Она высказала это прямо: зачем стараться, если атмосфера в доме все равно отравлена?

В один из последних месяцев восьмидесятых Петеру пришла мысль нанять госпожу Йонк. В ее обязанности входило следить за тем, чтобы пути Келли и Мари никак не пересекались. Госпожа Йонк именовала себя «клининг-леди» — это было единственное английское слово, которое она знала и которое, очевидно, заставляло ее чувствовать себя на одной волне с леди Дианой, леди Ферги и всеми прочими леди, информацию о которых она с упоением поглощала из еженедельных бульварных журналов.

Изначально предполагалось, что эта Йонк будет просто помогать Мари по хозяйству, но забот становилось все больше. Уход за больной, чтение вслух, настройка радио и телевизора, написание писем под диктовку, готовка, покупки и уборка. Она стала главным связующим звеном Мари с внешним миром и в конце концов сделалась совершенно незаменимой.

Теперь у Петера были развязаны руки, Мари довольствовалась своей Йонк, а Келли большую часть времени оставалась в одиночестве.

В те годы у Келли появилось новое увлечение — она устраивала обыски в доме, распродавала картины и антиквариат, а на вырученные деньги покупала одежду. Это были мелкие акты мести в ее все более несчастной жизни, на которые Петер не обращал внимания.

Так продолжалось месяц за месяцем, пока в один ужасный день Келли не наткнулась на дневники Мари тен Хаген, после чего покончила с собой.

Никакой предсмертной записки. Ни одного отчаянного звонка. Никакой грязи с веревками или лезвиями. Только бутылка белого вина и горы таблеток. Это был ее смертельный коктейль.

Позор от того, что муж изменял ей со своей смертельно больной немолодой теткой, оказался невыносим для бывшей чирлидерши из респектабельных кругов Пало-Альто. Импульсивная и привыкшая к всеобщему обожанию, она не вынесла удара по самолюбию.

Самолюбие и победило.

Петер нашел дневники раньше полиции, и на этом все закончилось.

С тех пор он никого не любил.

— И что ты теперь намерен делать, Рин? — Он много лет не называл брата по имени.

Рин промолчал. Какое-то время казалось, что он не знает, что ответить, словно разрываясь между противоречивыми чувствами. На его лице отражалось нечто большее, чем просто жадность.

Но это точно не было скорбью.

— Ты сделаешь мне одну услугу, — произнес он наконец. — А там видно будет.

Петер напрягся: — А точнее?

Хотя Рин произнес это самым будничным тоном, ответ застал Петера врасплох. — Ты должен уничтожить в Европе кувейтскую нефтяную компанию «Кью-Петрол», — прозвучал приказ. Словно Петер обладал силой сдвинуть горы, стоит ему только захотеть.

Когда Рин ушел, Петер отхлебнул из недопитого бокала, оставленного братом. Он все еще пребывал в оцепенении и пытался сосредоточить взгляд на новоприбывших гостях «Стадс Кафе», изучавших меню. Нащупав в кармане мобильный телефон, он включил его и принялся крутить бокал неспокойными пальцами.

«Уничтожить Кью-Петрол!» Задача была очевидно безумной, невыполнимой, но Рин настаивал, и его требование имело огромный вес, ведь ему было известно абсолютно все. Он окончательно закрепил за собой статус злейшего врага своего брата. Но даже это было не самым страшным. Хуже всего было то, что Рин, зная все, сам смертельно боялся. Боялся достаточно сильно, чтобы осознавать свою силу, и именно это взрывоопасное сочетание вынуждало Петера отнестись к нему со всей серьезностью. Ему оставалось либо идти в контратаку, либо выполнять требования Рина.

Официантка медленно подошла к столу и принялась убирать посуду. — Вы сегодня не пришли днем, как обычно, — сказала она.

— Да, не пришел. Думаю, теперь я появлюсь здесь нескоро. Мои четверги стали слишком загруженными, — ответил он, и в этот момент зазвонил телефон. Официантка тактично удалилась.

Голос в трубке звучал крайне раздраженно: — Ты где пропал?

Петер промолчал.

— Представители «Лоусон и Миннивер» уже в городе. Томас Клейн сейчас с ними.

Петер поблагодарил за информацию. Он предчувствовал нечто подобное. — Кто-нибудь еще в этом замешан? — спросил он.

— Да, у меня есть сильное подозрение, что кое-кто из «Кристи» тоже в деле.

Петер снова поблагодарил.

За последние двадцать пять дней Никки пережила больше, чем за всю свою прежнюю жизнь.

Ее мать убил собственный отец. Брат грозился с ней расправиться. Милле исчезла.

Она почувствовала свою женственность, когда взгляд Диди скользнул по ее низу живота. Раньше она никогда не путешествовала, а теперь побывала на другом конце света, на родине своих предков. Она унаследовала все окружавшие ее земные блага и впервые в жизни ощутила, как любовь способна пробудить страсть и дремлющую в ней женщину. Она нашла работу и тут же снова ее потеряла.

Началась новая, неизведанная жизнь под сенью бабочки — знака старших дочерей. Наступило время знамений, и проклятие дукуна вопило к небесам во всю силу. Иудин поцелуй дукуна горел на ее щеке.

И она осталась совершенно одна.

Никки ушла с приема в «Кристи» не оглядываясь, даже когда Аннеке Янссен кричала ей вслед.

Прохожие еще издалека замечали ее заплаканное лицо и в замешательстве отводили глаза. На привокзальной площади какой-то грязный, облепленный дерьмом чудила с дредами стаскивал с себя одежду, балансируя на одной узловатой, покрытой варикозом ноге. «Женщина!» — закричал он несколько раз, когда

Никки проходила мимо. — Женщина! Ну и паршиво же ты выглядишь!

В общем, день выдался скверный.

Она ввалилась в квартиру. «Дерьмо собачье!» — закричала она, пиная все подряд.

Она замолчала на мгновение, прислушалась и с грохотом распахнула дверь в комнату Милле так, что та ударилась о стену. Но кровать Милле была аккуратно заправлена. Самое печальное зрелище во всей комнате.

«Дерьмо!» — крикнула она еще раз, сжимая кулаки, пока слезы лились ручьем, а сердце бешено колотилось.

Немного успокоившись, она села перед монитором компьютера и уставилась на него так, словно это был ее единственный союзник, оставшийся в живых.

Она включила его и благодаря долгой практике уже через минуту блуждания по Сети наткнулась на фотографию Петера де Бура. Его глаза спокойно смотрели в объектив. При таком разрешении они казались невероятно пронзительными, мерцая сине-зеленым и грустным светом двадцать пять раз в секунду.

«Глупый идиот!» — вскричала она и нежно поцеловала мерцающее изображение. «Ты просто прелесть!» — прошептала она, гладя потрескивающий экран. «Клянусь бабочкой, проклятым дукуном и всеми чертовыми старшими дочерьми, я до тебя доберусь, Петер де Бур, уж это я тебе обещаю».

Она снова едва не расплакалась, закрыла картинку и уставилась в пустоту. Как ей теперь его заполучить? Она даже не осмелилась сделать первый шаг, когда у нее была возможность, а теперь ее уволили. Она покачала головой. К чему обманывать себя? С чего бы ей осмелиться, если она понятия не имела, как вообще флиртовать? Когда у нее не было ни малейшего практического опыта?

Погрустив над этим печальным фактом несколько минут, она снова поддалась притяжению мерцающего экрана. Какое-то время она наугад искала все подряд и ничего конкретного, как уже делала много раз. «Задротка!» — выругала она себя, раздраженная этой бессознательной и бесцельной погоней за тем, что она называла «хвостом паутины». Это было похоже на то, как собака гоняется за собственным хвостом. Она цеплялась за пустяки и ненужную информацию. За мелкие открытия во вселенском масштабе, за великие открытия, которые уже давно утратили всякое значение, за человеческие дела, заботы и полное бездействие.

Большую часть этих сведений она отправляла в архив своей памяти — в бездонные глубины любознательного ума. Всему находились мера и число. Какао-бобы обретали вес, Шелли — лицо[37], а прямо сейчас она читала о том, что в 1912 году в президента Теодора Рузвельта выстрелили во время выступления, но он согласился на помощь врачей лишь после того, как закончил свою речь.

Впрочем, это она и так знала.

Но это пришлось как нельзя кстати. Она наметила себе цель и, подобно Рузвельту, не собиралась отступать на полпути.

«Задротка!» — снова обозвала она себя и выключила компьютер.

Это должен быть последний раз, когда она глушит свою жизнь мерцанием всякой ерунды; это решение она только что приняла.

Двадцать минут спустя Никки нашла свою сестру Беа с полуобнаженным и слишком уж выпирающим животом на углу Блудстрат и Ньюмаркт, где та громко ругалась с чернокожей проституткой, которая была гораздо старше большинства здешних девиц.

— Вали отсюда! — прошипела Беа, когда Никки направилась к ней.

— Уйду, когда скажешь, где Милле.

Беа отвернулась и перенесла вес на другое бедро. — Я не видела ее уже почти неделю. Ты видела ее, Виллемейн?

Чернокожая проститутка безразлично выпятила толстую нижнюю губу, измазанную красной помадой, и лениво побрела прочь, так ничего и не ответив.

Никки вспомнила, как пару месяцев назад стало очевидно, что Беа, вопреки всем добрым советам и предостережениям, залетела. Все тогда качали головами, даже хозяин комнат, которые снимала Беа, — он вежливо, но твердо попросил ее найти другое место для работы. Хотя в его публичном доме творилось немало извращений и Беа была готова на все, совокупление с беременными в местный репертуар, как ни странно, не входило.

Вот почему теперь Никки приходилось искать ее здесь, на задворках популярных улиц красных фонарей, где Беа промышляла последние два месяца вместе со своей темнокожей подругой. У той был характер как у скороварки и настолько шаткие финансы, что никто больше не рисковал сдавать ей кабины.

Никки понимала, что эта незаконная уличная проституция — лишь вопрос времени. Здесь, в Валлетйес, полицейских было предостаточно, и передвигались они по узким улочкам самыми разными способами. В удачный день можно было встретить патрульных на лошадях, мотоциклах, мопедах, пеших или на велосипедах, в их характерной форме, из-за которой многие ошибочно принимали их за парковщиков. Так что скрыться было трудно.

Никки нравились эти уличные полицейские. Как правило, они были людьми без предрассудков, пользовались популярностью и мирно сосуществовали с девицами, сутенерами и владельцами крошечных кабин, в которых за обычный день раздвигалось больше ног, чем за целую неделю в каком-нибудь тихом пригороде. В общем, жить в Валлетйес было легко, если только придерживаться устоявшихся традиций квартала. Но если пойти против правил, тут же возникали проблемы, а уличные проститутки, сколько Никки себя помнила, всегда были самой легкой добычей.

Полицейский, который вышел из переулка Барндестег и направился прямиком к ним, поначалу делал вид, что не замечает их. Он был в штатском и выглядел безобидно, но чернокожая проститутка тут же поспешила убраться подальше от узких улочек. Почти бегом, покачивая сумкой и колыша грудью, она бросилась к лабиринтам переулков у канала Кловенирсбургвал. Если намечалась облава, то явно без ее участия. Это движение привлекло внимание полицейского, и он припустил за ней. Зрелище было жалкое, и Беа от него посмотрела на сестру с еще большей усталостью.

— Милле всего шестнадцать, Беа. Ты хоть понимаешь это? Помоги мне вернуть ее домой, — взмолилась Никки.

Беа приподняла одну бровь.

Прежде Беа не раз вскидывала брови, а вслед за этим замахивалась для удара, и Никки частенько не успевала среагировать. На этот раз она ударила первой, съездив Беа по лицу с такой силой, что та отшатнулась назад.

— Черт бы тебя побрал, дрянь! — заорала Беа, одергивая блузку, которая перекосилась и наполовину обнажила ее поношенный бюстгальтер. — Ты вообще кто такая, а?! Сначала запираешь нас всех снаружи, а теперь заявляешься сюда, корчишь из себя гребаную праведницу и толкуешь о Милле! А как же мы? Где, по-твоему, я спала все эти дни? А отец? Где, черт возьми, спал он? — Она фыркнула и прижала руку к пылающей красной щеке.

Никки покачала головой. — Скажи, где она, и получишь двести гульденов. Будет чем заплатить за ночлег.

На долю секунды Беа занесла кулак, но, вспомнив о решимости Никки, опустила руку и сплюнула. — Надеюсь, Хенк до тебя доберусь, задавака гребаная! Видеть тебя не могу. Вали отсюда! Вали, кому говорю!

Никки рванулась вперед прежде, чем в нее полетел очередной плевок, и принялась трясти младшую сестру с такой яростью, что у той растрепались волосы, а тушь потекла, смешиваясь со слезами злости.

— Отпусти меня, Никки! — прошипела Беа, косясь на уличного копа в штатском, который как раз шел через площадь со своей черной как смоль, жующей жвачку добычей. Ему ничего не стоило прихватить в участок на Вармусстрат еще одну шлюху, если вздумается, а у Беа в сумке наверняка лежала наркота, происхождение которой ей совсем не хотелось объяснять, — так бывало уже не раз.

— Черт с тобой, Никки! Не знаю я, где она, но ты можешь спросить у этого недоноска Диди, когда в следующий раз будешь совать ему под нос свою небритую мохнатку.

Тогда Никки ее отпустила.

Никки не пришлось искать Диди — он сам нашел ее и поднял с постели, когда она только-только заснула. Он орал на лестничной клетке, переругиваясь с недовольными жильцами, так что Никки оказалась далеко не единственной, кого он разбудил.

— Да заткнитесь вы, придурки! — кричал он на верхние этажи. — Вы что, думаете, вам завтра на работу вставать, козлы? — Он покатывался со смеху, когда сосед сверху подал голос, бормоча свой обычный пьяный бред.

Никки плотнее запахнула халат. Если не открыть ему дверь, это представление затянется до приезда полиции, а в этих краях патруля можно ждать полчища времени. — Ты обдолбанный! — буркнула она и впустила его.

Глаза у него были вполне обычные. Выдавали его заторможенные, чересчур выверенные движения, в которых невозможно было ошибиться.

— Говори, где Милле, и проваливай к себе, Диди!

Он наполовину ввалился в прихожую и уставился на нее.

— Нет, в квартире никого нет, Диди. Понятно? Ты знаешь, где Милле?

Он сделал несколько размашистых шагов по прихожей и рухнул в кресло в гостиной. — Скинь халат, Никки! Ну же, дай посмотреть! Тогда скажу, что знаю.

Она долго смотрела на него. — Не дождешься, — сказала она.

Взгляд, который он на нее устремил, был поразительно пристальным. Сын вождя многому научился с тех пор, как выбрался из джунглей. Сонная артерия на его шее тяжело пульсировала; он откинул голову на спинку кресла, прямо на сальное пятно, оставленное когда-то ее отцом, и повторил свою просьбу так непринужденно, словно это было частью давно заведенного ритуала между ними.

Никки впилась глазами в его сонную артерию. — Беа проболталась, что ты не умеешь держать язык за зубами, Диди. В нашем квартале с этим надо поосторожнее.

Он изобразил притворное испуганное лицо, затем рассмеялся и зевнул одновременно. — Дай еще разок взглянуть на твою мохнатку, Никки, и я скажу, где Милле.

Она подошла к окну, раздвинула шторы, открыла окно и закричала во весь голос над крышами. Торчавшая у стены чуть дальше по улице наркоманка-проститутка вяло подняла голову, а клиент, которого она обхаживала, выругался на поднявшийся шум и скрылся за углом. В доме напротив пожилой мужчина в окне стал озираться в поисках источника шума, пока не заметил ее.

Только тогда она повернулась к Диди. — Отлично, теперь у нас есть зритель, Диди! Так что держи руки при себе, понял?

Он пожал плечами.

Никки сбросила халат и предстала перед ним совершенно обнаженной. Его дыхание участилось, сонная артерия на шее забилась сильнее. В его глазах вспыхнул огонек.

— Закурить есть? — спросил он.

Никки не шевелилась. — Говори же!

Его рука метнулась вперед так быстро, что защитные рефлексы ее тела не успели сработать, и ребро ладони беспрепятственно скользнуло между ее ног — целенаправленно, но не грубо.

В окне напротив послышался шорох — старик там словно собрался вылезти наружу.

— Похоже, у старого хрыча запотело стекло, — прошептал Диди и медленно повел рукой назад и вверх, пока его ладонь не легла на ее лобок.

— Убери руку, Диди. — Она произнесла это как можно спокойнее, стараясь не смотреть вниз. Она слишком отчетливо чувствовала, как напряглись ее соски.

Его глаза оставались спокойными, пульс на шее — тоже. — Ты как будто более голая, чем другие женщины без одежды, — тихо сказал он, пропуская пальцы сквозь волоски вверх к ее пупку. Он мягко вставил палец в ее пупок и держал его там, пока Никки не почувствовала, как между ног у нее становится влажно, и не отстранилась.

Его лицо слегка порозовело. — Понятия не имею, где Милле, к сожалению. — Его бесстыжий взгляд по-прежнему был прикован к ее промежности.

Только тогда она запахнула халат.

Больше Диди к ней не прикасался. Вместо этого он сделал пару неуклюжих попыток подлизаться: хвалил ее зубы и улыбку. Хмурил лоб, словно моля о прощении, и хвалил ее за то, что она не бреет лобок, в отличие от всех остальных девок в квартале. Они все шлюхи, уверял он ее. Все до единой, даже его собственные сестры бреют лобок, шлюхи как есть.

Он божился, что поможет ей в любое время, когда понадобится, и обязательно найдет Милле, и Никки поверила ему.

Когда он ушел, сосед напротив закрыл окно, но продолжал сидеть там, пока она не погасила свет.

Некоторое время она мысленно возвращалась к ощущению пальца Диди в своем пупке. Распознавала удары его пульса на собственной шее. Чувствовала, как тепло разливается под кожей, словно пожар.

Она скрестила руки на животе, закрыла глаза и видела только Петера де Бура.

Затем снова подступила злость, но лишь на мгновение, прежде чем другие чувства взяли верх и ее тело обмякло. Растворилось в полете мыслей. Пробивало себе путь к новым ощущениям.

И вдруг все замерло. Она широко открыла глаза в темноте, затаила дыхание, так что сердце почти остановилось, и почувствовала легкий укол под грудиной, который разлился по всему телу глубокой усталостью. Это чувство нахлынуло так неожиданно, глубоко и всепоглощающе. Первая и самая базовая составляющая души. Она овладела ею и открыла ей глаза на то, что движет человеком.

Это была первая душа старших дочерей. Чувство томления.

Теперь Петер знал, что Мари говорила с Рином, и результатом стал леденящий холод.

Она молила его о понимании и настойчиво пыталась объяснить, как важно было для нее наконец-то свободно поговорить с сыном. Почувствовав его гнев, она заерзала всем своим измученным телом и зашептала о страхе и одиночестве, заламывая скрюченные пальцы и прося прощения.

Когда он повернулся к ней спиной, она разрыдалась от бессилия.

Он выдернул телефонный провод из розетки и спровадил госпожу Йонк под предлогом того, что Мари стало хуже и она просила не беспокоить ее пару дней, а он сам пока о ней позаботится.

Госпожа Йонк для приличия повозмущалась. После этого он оставил Мари одну, терзаемую запоздалым раскаянием.

Его переполняла ненависть, но не только она. Внутри у него бушевал ураган эмоций, он просто потерял над ними контроль, и при любых других обстоятельствах он бы возненавидел такое состояние. Но сейчас, как ни странно, этого не произошло.

На самом деле это был первый раз за очень долгое время, когда он почувствовал в душе что-то кроме пустоты.

Когда Петер пришел в офис, там царило оживление.

Аннеке Янссен во всеоружии стояла за своей стойкой, а на улице у канала грузовик никак не мог разгрузиться, пока несколько водителей отчаянно сигналили, пытаясь заставить его убраться с дороги.

Город трудился ради куска хлеба.

Петер сел за свой рабочий стол и подумал о том, чтобы позвонить Рину, и на то было несколько причин. Одно дело — сидеть перед невыполнимой задачей, и совсем другое — не знать мотивов этой задачи и уж тем более того, кто за ней стоит. Короче говоря, назрела необходимость узнать больше.

Рядом мигал факс, который, вероятно, работал уже пару часов. Он взял лист бумаги и прочитал:

Джакарта, 13.09.1996 Маде Кабибарта. Факс.

Петеру де Буру, «Кристи Н.В.», Амстердам Все условия одобрены М. Кабибартой. О переходе компании Кабибарты в собственность «СофтГоу» сообщено компании «Каказ», соглашение о сотрудничестве с которой теперь расторгнуто.

Окончательный договор готовится и будет отправлен факсом в «СофтГоу» позже сегодня на утверждение Бенджамину Холдену. Копия будет выслана.

Хасан Анас

P.S. Сообщил М. Кабибарте, что Никки Ландсаат последовала индуистскому ритуалу и развеяла прах матери над рекой.

Ее уважение к предкам искренне тронуло его и решило исход дела.

Поздравляю!

Петер нахмурился и перечитал факс несколько раз, и всякий раз воспоминание о печальных глазах Никки Ландсаат обжигало его изнутри. Унылый чемоданчик, качающийся на ее тонком запястье.

Петер сжал губы. Его первоначальная интуиция не подвела: она, конечно же, поступила правильно, оставаясь самой собой, а в награду за это он ее уволил. «Идиот!» — мысленно обругал он себя. Совпадение и удача, сказали бы некоторые, но кое-кто умеет использовать подобные обстоятельства лучше других, и Никки Ландсаат была из их числа, ему следовало доверять ей. И вот теперь именно это одно ее качество сделало его богаче по меньшей мере на восемь миллионов гульденов.

Он словно под гипнозом уставился на телефон, раздумывая, не позвонить ли и Рину, и Никки Ландсаат, но мысли побежали дальше, заводя его на перепутья, развилки и в тупики. В конце концов он придвинул клавиатуру, размял пальцы и включил серо-зеленый монитор.

На экране высветилось: «Пятница, 13.09.1996». «Боже мой! — подумал он. — Какое зловещее совпадение!» Даже не будучи суеверным, он не мог избавиться от этого чувства. Пятница, тринадцатое — плохой знак! Восемь миллионов гульденов или нет, а предчувствие было недобрым.

He вошел в систему и по привычке машинально пробежался глазами по иконкам на рабочем столе.

— На проводе Марьян ван Эк, — раздался из селектора голос Линды Якобс.

Петер едва расслышал ее. Зловещий день уже нанес свой визит, теперь он это видел.

Он заметил одну деталь на экране. Вроде бы ничего особенного, но все-таки что-то было не так.

— Марьян ван Эк из «Каказа»! — неутомимо повторила Линда Якобс в селектор. — Она очень хочет поговорить с вами.

— Соединяй! — Петер отвел взгляд от иконок, чувствуя, как воротник рубашки взмок от пота.

Председатель совета директоров «Каказа» была вне себя от ярости. Она тоже получила уведомление от Кабибарты о том, что соглашение о сотрудничестве расторгнуто (поскольку фабрику выкупает их конкурент «СофтГоу»).

Петер посмотрел на часы. Хасан Анас сработал на редкость оперативно.

Гнев Марьян ван Эк смешивался со скверно скрываемой болью, и Петер прекрасно ее понимал. Сейчас ее мир рушился. Меньше чем через две недели ей как председателю правления предстояло сообщить акционерам «Каказа», что они потеряли своего главного поставщика. Ей придется объяснять, как вышло, что многолетнее соглашение о сотрудничестве с индонезийским обувным производителем так и не было подтверждено письменно, и теперь их злейший конкурент, «СофтГоу», перехватывает инициативу. Ей нужно было мягко и профессионально отчитаться о том, почему двум сотням акционеров компании теперь придется вернуться домой к семьям и объявить, что стабильность их жизни, скорее всего, потеряна. — Мы хотим вести переговоры, — сказала она. — Слияние, покупка «СофтГоу» — всё что угодно, лишь бы спасти положение. Свяжитесь с Бенджамином Холденом и передайте ему это! — Петер снова опустил взгляд на предательские иконки на экране компьютера. — Слияние, полагаю, исключено, не так ли? — спросил он. — Тогда позвоните Бенджамину Холдену, и пусть он назовет свою цену за продажу «СофтГоу»! Просто сделайте это!

— Комиссия «Кристи» за эту сделку составит восемь миллионов гульденов.

— Да делайте вы уже! — бросила Марьян ван Эк и швырнула трубку.

Петер снова уставился на иконки.

— Соедини меня с Хасаном Анасом, — приказал он секретарю.

— Но в Джакарте сейчас два часа ночи.

— Ничего, переживет.

Хасана Анаса не оказалось дома, но Линда Якобс разыскала его на фабрике. Петер коротко сообщил ему, что Марьян ван Эк в панике предлагает выкупить активы Кабибарты напрямую в обход их сделки. Голос Анаса звучал устало, даже измученно, когда до него дошли возможные последствия. Он только-только закончил оформлять договор о продаже фабрики Холдену и собирался отправить его по факсу. Теперь он, должно быть, думал, что все усилия пошли прахом из-за вмешательства «Каказа».

— Послушайте, господин Анас! Передайте Маде Кабибарте, что, что бы там ни предлагала Марьян ван Эк напрямую, он все равно должен продавать фабрику Бенджамину Холдену («СофтГоу»). Но скажите ему, что теперь он может поднять цену для Холдена на два миллиона гульденов. Убедите его, что это компенсирует и консалтинговый контракт, и расходы на поездки, которые обещала ему Никки Ландсаат. Обо всем остальном с Бенджамином Холденом я договорюсь сам.

Какое-то время на том конце провода царило молчание. Наконец послышался вздох: — Меня первым сделают козлом отпущения в «Каказе», когда всё вскроется, вы это понимаете? — сказал он.

— Господин Анас! Через десять минут я пришлю вам по факсу предложение, согласно которому «Кристи Н.В.» выплатит вам личное вознаграждение в размере одного миллиона гульденов, если сделка состоится.

На этот раз вздох облегчения был совсем другим. — Договорились, — ответил он.

После этого Петер позвонил Бенджамину Холдену (владельцу «СофтГоу»), и американец засыпал его возражениями. Если ему теперь придется перепродать саму компанию «СофтГоу» их конкурентам из «Каказ», то вся первоначальная схема переворачивается с ног на голову. Что тогда будет с одиннадцатью с половиной миллионами гульденов комиссии, которые причитаются «Кристи»? И зачем вообще «СофтГоу» доводить до конца покупку индонезийской фабрики Кабибарты, если «Каказ» может просто выкупить их по отдельности?

Петер пропустил эти протесты мимо ушей. — Разумеется, «Кристи» не получит одиннадцать с половиной миллионов, — успокоил он его. — В сложившейся ситуации мы согласны на половину — пять целых семьдесят пять сотых миллиона. Кроме того, прямо сейчас мы договариваемся, что «Кристи Н.В.» сама берет на себя все дополнительные расходы на выплаты Хасану Анасу и Маде Кабибарте.

Это подействовало. Поразмыслив, Бенджамин Холден назвал свою цену продажи «СофтГоу» компании «Каказ». Эта сумма с лихвой покрывала и его затраты на покупку индонезийской фабрики, и урезанную комиссию «Кристи», оставляя ему гигантскую прибыль для безбедной и роскошной жизни на пенсии. — Да какого черта! — сказал он. — Кому вообще охота работать с этими чернокожими дикарями? — Он рассмеялся. — И кому вообще охота закачивать газы в каблуки обуви? — Он хохотал так, что на заднем плане загрохотал его письменный стол. — Кому охота возиться с итальянской прошивкой краев? Да кто вообще в здравом уме захочет шить обувь?

Марьян ван Эк притихла, когда Петер назвал ей цену, которую затребовал Бенджамин Холден за продажу «СофтГоу». Лишь после того как она осознала, что фабрика Маде Кабибарты переходит к ним в рамках этой же сделки (поскольку «СофтГоу» уже выкупила ее), она наконец смогла облегченно вздохнуть.

— Сначала нам нужно созвать внеочередное общее собрание акционеров, чтобы утвердить покупку конкурента, — сказала она.

— Нет, об этом не может быть и речи, слишком долго. Ограничьтесь созывом совета директоров — в конце концов, именно этим людям принадлежит большинство акций. Просто позаботьтесь о том, чтобы предоставить нам необходимые подписи до трех часов дня. Предложение Бенджамина Холдена будет доставлено вам курьером через час. Я отправлю договор с Маде Кабибартой по факсу через двадцать минут в качестве приложения. Привлеките пару других крупных акционеров для подтверждения сделки. Уверен, на общем собрании акционеры расценят эту ситуацию как форс-мажор.

Час спустя Петер позволил себе подвести итог расчетов.

8 миллионов от «Каказа».

5,75 миллиона от «СофтГоу».

Минус 2 миллиона для компенсации Маде Кабибарте.

Минус 1 миллион для Хасана Анаса.

Итого: 10,75 миллиона гульденов чистой прибыли. Примерно то, во что изначально оценивалась сделка, и на 2,75 миллиона больше личной гарантии Бенджамина Холдена.

Теперь оставалось лишь вычесть свои последние расходы, размер которых он, разумеется, определял сам.

Он написал несколько слов на фирменном бланке, вложил чек и запечатал конверт.

В общем, очень недурно для пятницы, тринадцатого.

Затем он откинулся на спинку кресла и еще раз посмотрел на иконки на экране. Пора переходить к следующей проблеме. Безупречно ровный ряд, в котором выстроились значки, мог быть безжалостным.

— Линда Якобс! — позвал он. — Зайдите ко мне, пожалуйста!

Ее прическа была растрепана, как всегда, когда она только что стояла, склонившись над факсом в приемной.

— Все готово? Все документы отправлены? — спросил он.

— Да! — ответила она сдавленным голосом, хотя почти не двигалась и больше часа не произносила ни звука. Прежде она сияла бы как солнце, радуясь невероятному повороту дел и отличной прибыли, но сегодня она не сияла.

Он кивнул. — Госпожа Якобс! Вам известно, кто заходил в мой кабинет вчера после моего ухода?

Именно прямая форма обвинения заставила ее выдать себя. Слово «кто», а не какая-то обтекаемая формулировка. То, что он знал наверняка, а не просто предполагал.

Она выдала себя тем, как испуганно и болезненно распахнулись ее глаза, словно ей в лицо что-то бросили. И хотя она мгновенно взяла себя в руки, было уже поздно — впрочем, она об этом наверняка не догадывалась. — Нет! — ответила она. — Не считая того, что я заносила почту, здесь никого не было. Кабинет был заперт, когда я пришла утром.

— Спасибо. — Петер проводил ее взглядом, пока она закрывала дверь. Назад она не оглянулась.

Он еще раз взглянул на иконки. Теперь сомнений не оставалось. Один из значков сместился чуть вниз и больше не стоял в один ряд с остальными. Сущая мелочь. Он кликнул на строку меню, навел курсор на «Упорядочить значки» и щелкнул мышью. Иконка встала на место. Всего на полмиллиметра, но это были лишние полмиллиметра на его идеальном рабочем столе.

Он вздохнул. Значит, и Линда Якобс тоже! Ему было искренне жаль — и себя, и ее семью.

Он дважды кликнул на злосчастную папку под названием «Новые проекты». Открыл ее, но ничего необычного не заметил.

Он резко поднялся и до смерти напугал Линду Якобс, вихрем вылетев из кабинета. Она лихорадочно бросила телефонную трубку. Еще одна оплошность.

Томас Клейн все еще держал руку на телефонной трубке, когда Петер вошел в его берлогу. Все в точности так, как он и предполагал.

— Черт возьми! — воскликнул Клейн, отпуская трубку.

— Да, извини, что врываюсь. Я думал, ты болен, Томас! Звони, звони, мне нужно только одолжить вот это.

Петер вытянулся во весь рост и достал с самой верхней полки гигантского шкафа, возвышавшегося за спиной Томаса Клейна, самый толстый том юридических документов.

— Все в порядке! — сказал тот и положил трубку. — Я уже закончил. — Клейн был мастером читать людей. Он безошибочно истолковывал любое нервное движение — сущий кошмар для тех его оппонентов, кто имел склонность лгать. Он пристально смотрел на Петера. Было очевидно, что он задействует эту свою способность на полную мощность.

— Утром, когда я проснулся, мне стало гораздо лучше, — сказал Клейн с таким видом, будто его мозг лихорадочно просчитывал варианты. Он наполовину приподнялся со стула. — Обязательно скажи, если я могу чем-то помочь. — Он осекся, заметив предупреждающий жест Петера. — Линда Якобс только что сообщила мне, что контракт с «СофтГоу» закрыт, — продолжил он.

Петер посмотрел на него с одобрением и подумал: «Что ж, почему бы и нет? Отличное объяснение и руке на трубке, и застигнутому врасплох виду. Очень просто и логично». Он позволил своему одобрению отразиться на лице.

— Значит, «Каказ» выкупает «СофтГоу», — сказал Томас. Его беспокойство было едва заметно, но оно присутствовало.

Петер сохранял бесстрастное выражение лица. — Позже сегодня нам нужно провести совещание руководства, чтобы перераспределить задачи. — Он похлопал Томаса по плечу, что, по-видимому, того успокоило. На это и был расчет. — Теперь у нас освободятся рабочие часы для новых проектов. Очень хорошо! Особенно сейчас, когда мне самому хватает хлопот с делом «Лоусон и Миннивер».

— Ты же закрыл его вчера, разве нет? — спросил Клейн, отвернувшись.

— Разве? — Петер положил тяжелый сборник законов на край стола, оказавшись ближе к экрану компьютера Клейна. — Что ты имеешь в виду, Томас? Считаешь, мне не стоит подавать на них в суд? Думаешь, с моим иском что-то не так?

Клейн сел, сцепив пальцы на своем с трудом нажитом брюхе. — Честно говоря, Петер, что ты выиграешь? Кучу хлопот! — Он сделал несколько глубоких вдохов. — Кучу канители и кучу хлопот, в которой никто ничего не выиграет. Я уверен, что смогу убедить «Лоусон и Миннивер» отозвать свои обвинения. — Он развел руками. — Что скажешь?

Петер кивнул. — Из твоих слов я понимаю, что ты с ними на связи.

— Что ты имеешь в виду?

— Раз уж ты можешь заставить их отозвать обвинения. — Петер наклонился к монитору. — Мне сказали, что вчера после нашего совещания ты встречался с ними, это правда?

Тут зверь ушел в оборону. Он откинулся на спинку офисного кресла с таким усилием, что затрещали подлокотники. Выпятил нижнюю губу и чуть не зевнул от крайнего самообладания. — Кто это говорит? Где?

— Тебя видели с ними в аэропорту. Может, ты их провожал?

Томас Клейн моргнул невероятно медленно, словно засыпал и ничто в мире не могло его потревожить. Это не был небрежный жест — это было моргание от чистейшего облегчения.

Петеру этот прием был знаком.

Клейн моргнул еще пару раз и потер глаза. — Должно быть, это был кто-то другой. — Он усмехнулся. — Хотя не представляю, как меня можно с кем-то перепутать.

Петер тоже улыбнулся. Естественно, тот утверждал, что не был в аэропорту.

Эта улыбка заставила Клейна убрать кулак от глаза.

Петер указал на экран Клейна. — Ну и беспорядок у тебя там. Томас, неужели ты не можешь держать мышь ровно, когда кликаешь по значкам? Иначе они ведь прыгают туда-сюда.

В коридоре промелькнула Линда Якобс, едва не задев головой дверной косяк в неловкой попытке пройти незамеченной. Она успела лишь поспешно опустить глаза.

— Знаешь, Томас, я тут подумал: пожалуй, с совещанием руководства мы повременим, давай перенесем его на вторник. Мне нужно изучить кое-какие более срочные вопросы.

Клейн вопросительно указал на огромный том законов на краю стола.

— Нет, бог с ним. Этот фолиант подождет! — Петер прикрыл дверь в коридор и сел напротив Клейна. — Должен тебе сказать, у меня есть подозрения в неких махинациях здесь, в офисе.

В этой доверительной обстановке брови Клейна сошлись на переносице.

— Ничего конкретного и, скорее всего, ничего серьезного, но мне придется потратить время, чтобы разобраться в деталях.

— Подозрения в чем именно?

— Об этом я скажу тебе позже.

Лицо Клейна потемнело. — Петер, тебе все же придется посвящать меня в свои размышления, иначе мы оба докатимся до паранойи. Это что-то в финансовом отделе? Связано с Хансом Блоком?

Петер посмотрел на него не без восхищения. Если бы он не знал правды, то ни за что не поверил бы, что можно найти сотрудника лучше Томаса Клейна. С другой стороны, именно его хладнокровие и актерский талант выделяли его на общем фоне — и это было одной из главных причин, почему его когда-то наняли. Петер кивнул про себя. Да, Томас был превосходным оружием под рукой, но столь же верно было и то, что лучшие клинки чаще всего обоюдоострые.

— Слушай, Петер, — продолжил Клейн, — съездил бы ты в отпуск! Пусть Маттейс вернется в руководство. Он разгрузит тебя, пока ты будешь восстанавливать силы.

Петер встал. Постоял мгновение, глядя на человека, которому больше никогда не сможет доверять. Искренне ему улыбнулся. Последнее «спасибо» за те годы, что они сражались бок о бок.

— Я подумаю об этом, Томас, — сказал он. И ушел.

Спустя несколько минут само провидение подтвердило его опасения. Линды Якобс все еще не было на месте, поэтому Петер заглянул в ее кабинет и осмотрелся. В пишущей машинке торчал наполовину заполненный конверт. На полке лежала раскрытая сумочка, из которой наполовину торчал вышитый носовой платок. Она уходила второпях. Должно быть, прямо сейчас она стояла в кабинете Томаса Клейна, заламывая руки и жалея, что этого платка нет при ней.

Зазвонил телефон на ее столе, и Петер снял трубку.

Это был Герт Схелхаас, один из крупных промышленных садоводов к западу от Роттердама, отличный мужик, с которым Петер не общался уже много лет.

— Какая встреча! Неужели сам Петер де Бур? С каких это пор вы подменяете своих сотрудников? — рассмеялся он по-простецки. — Ладно, я просто хотел попросить вашего секретаря выслать мне контракт. Мы, черт возьми, принимаем ваше предложение!

Петер опешил, но поблагодарил его, поздравил с выбором, положил трубку и уставился прямо на потрясенную Линду Якобс, которая выглядела так, словно вот-вот упадет в обморок.

Если она и ждала звонка от Герта Схелхааса, Петер прекрасно понимал ее замешательство. Дело в том, что «Кристи Н.В.» никогда не делала Схелхаасу никаких предложений — по крайней мере, с ведома самого Петера.

— Звонила Хелен, — бросил он и, не обращая внимания на ее облегчение, скрылся в своем кабинете.

Петер смотрел в окно гулкого, пустого зала заседаний — живого олицетворения его символического, величественного одиночества.

За перегородками «Кристи» и впрямь творились дела, о которых ему знать не полагалось. Он давно подозревал неладное, но не знал ни сути, ни причин, ни масштабов происходящего. Теперь же у него было несколько подтверждений тому, что в это замешан Томас Клейн, а это означало дворцовый переворот — крайне опасную ситуацию. Произойди подобное в правительственном кабинете, меры были бы приняты самые решительные. В более экзотических широтах такое предательство повлекло бы за собой жестокость, пытки и казни без суда и следствия.

Он тихонько подышал на стекло и вывел пальцем на запотевшем месте:

Томас Клейн

Линда Якобс

Роб Слоотс?

Ханс Блок?

Магда Баккер?

Другие?

Сквозь расплывающиеся буквы он разглядывал улицу, уток, пачкающих лодки, безжизненные автомобили, припаркованные под углом к тротуару, и голые кроны деревьев, тянущие к нему свои тонкие ветви. По улице торопливо шагал мужчина в светлом плаще. «Какое большое пальто», — подумал Петер и отступил на шаг назад, чтобы охватить взглядом все написанные им имена.

Он протянул указательный палец и на миг замешкался. «Имею ли я право?» — подумал он, прижимая палец к стеклу.

И все же провел влажную черту поперек имени Магды Баккер. Поддался инстинкту.

Он снова посмотрел на имена, закрыл глаза и погрузился в себя, пока не почувствовал, как воля и сила пульсируют под кожей, согревая его.

Он дунул на стекло, чтобы стереть все имена, и сразу почувствовал себя лучше. Затем сел во главе стола заседаний, взял трубку и набрал внешний номер. «Они еще увидят, — подумал он. — Никто, даже здесь, не является незаменимым». На мгновение им овладело пьянящее чувство силы и власти, но лишь на мгновение — на том конце никто не взял трубку.

Он сжал трубку, попытался еще раз и сдался, услышав возмущенные возглавы Линды Якобс из приемной.

Она была пунцовой от злости, когда постучала в дверь. — Там какой-то… господин, хочет поговорить с вами. Он просто ворвался без спросу! Да, извините, я пыталась его задержать...

Петер проводил взглядом секретаршу, которая молча поспешила удалиться. Найти ей достойную замену будет непросто. Незнакомцем оказался тот самый мужчина, которого Петер только что видел на улице в огромном плаще. Вблизи этот плащ вовсе не выглядел нелепо — скорее, угрожающе.

Мужчина не протянул руки, не кивнул и даже не представился. — Вы пойдете со мной! Сейчас же! — произнес он тоном, не терпящим возражений, с акцентом, происхождение которого Петер не смог определить, хотя тот вполне соответствовал смуглой коже незнакомца, его усам и жестким черным волосам.

Петер выпрямился, став как минимум на полголовы выше пришельца, с вызовом посмотрел ему в глаза, перехватил его руку и крепко пожал в знак приветствия. — Петер де Бур! — представился он. — А вы, собственно, кто?

Незнакомец отдернул руку, точно прикоснулся к чему-то нечистому. — Это к делу не относится. Идите за мной! Надевайте пальто!

Петер окинул его оценивающим взглядом. Он не знал этого человека и не имел ни малейшего желания знакомиться. Одежда сидела на нем так, словно ее выудили из корзины с уцененными вещами в секонд-хенде, а исходивший от нее дешевый лосьон после бритья тщетно пытался перебить застарелый запах чеснока. Взгляд незнакомца был свирепым и злым. В этот момент мужчина сделал шаг вперед.

— Не подходи ко мне! — прошипел Петер в тот критический миг, когда ситуация грозила перерасти в драку.

Мужчина остановился. В приемной Линды Якобс стояла мертвая тишина.

— Ты друг или враг? — очень медленно произнес Петер. — Пришел за кого-то отомстить? Кто тебя нанял? Если я перешел кому-то дорогу, так и скажи кому.

— Пошли со мной, там и узнаешь!

На самой верхней полке шкафа за спиной Петера стояла деревянная статуэтка, которую ему когда-то подарил благодарный импортер программного обеспечения из Маастрихта. Она была скорее причудливой, нежели красивой — вырезанное из эбенового дерева чудище, гладкое, как камни в реке Махакам, с раскосыми глазами и хохолком, острым как шило. Петер схватил ее, смахнул пыль и демонстративно взвесил в руке.

— Ты знаешь, что всего три месяца назад на меня напали прямо возле моего дома?

Мужчина никак не отреагировал.

— Да, я к тому, что тот парень пытался зарубить меня мачете. Вот почему я теперь немного подозрительно отношусь к незнакомцам, понимаешь? — Петер сделал паузу. — Ты турок? — спросил он в лоб. — Грек? — Через пару секунд Петер собирался пройти мимо него, выйти в приемную и спуститься по коридору. Пусть идет следом, если хочет.

— Я с тобой никуда не пойду, ты ведь это понимаешь, верно? — Петер с силой хлопнул эбеновой статуэткой по ладони. — И я не люблю, когда на меня давят или угрожают. Скажи, кто ты и чего хочешь, и, возможно, мы придем к какому-то разумному соглашению.

— Вам предложили, потом не жалуйтесь, — сказал мужчина и попятился к выходу, оставив после себя лишь зловещий душок чеснока и дешевого лосьона.

Линда Якобс без конца извинялась. По ее словам, она сразу же вызвала полицию.

Спустя час после этого происшествия Петер забрал свою машину из мастерской. Вопреки всей серьезности аварии, автомобиль выглядел почти как новый и сиял так же, как лицо мастера, вручавшего Петеру счет.

Он медленно ехал из города, совершенно не сосредоточившись на дороге; даже музыка не помогала ему успокоиться.

Проезжая мимо места, где разбился на прошлой неделе, он почувствовал кислый привкус во рту. Дорожное ограждение было вдавлено на полметра в обочину, а осколки стекла все еще поблескивали сорокаметровой полосой вдоль асфальта. В тот день удача была на его стороне, а сейчас он чувствовал, что снова теряет концентрацию.

— Да что с тобой такое, Петер! — пробормотал он, приотпустив педаль газа и стараясь сфокусировать взгляд на точке в нескольких сотнях метров впереди. Пожалуй, лучше на время оставить машину в гараже.

Едва оказавшись в прихожей своего дома, он скинул туфли и бросил пальто на подставку для зонтов.

Мари придется немного подождать. Сначала он хотел посидеть в тишине и прийти в себя.

Тяжелый, спертый воздух заставил его замереть на пороге кабинета. Инстинктивно он отпрянул назад, сорвав с вешалки несколько курток. Взмахнув правой рукой, он нащупал подставку для зонтов под только что брошенным пальто и крепко ухватился за трость, которую его отец поставил туда много лет назад. Трость была из прочного дерева — вещь, способная на многое.

Все это произошло за пару секунд. Запах чеснока, смешанный с лосьоном после бритья, заставил его действовать мгновенно.

— Петер! — позвал слабый голос из гостиной. Это была Мари, и холодный пот выступил на его лбу, точно натянутая полиэтиленовая пленка.

Сжимая трость, он приблизился к дверному проему. — Да! — ответил он. — Ты в порядке, Мари?

Ее смех, как ни странно, вовсе его не успокоил.

Тогда он вошел.

Она сидела в неестественной позе в самом большом вольтеровском кресле, с клетчатым пледом на ногах и шалью на плечах, и бросила на него такой кокетливый взгляд, словно собиралась покорить сердце вновь прибывшего гостя на балу. В своей тарелке. В пределах досягаемости стояли бутылка портвейна и наполовину полный бокал. Нежные лепестки роз в огромном букете касались друг друга, а на коленях у нее красовалась внушительных размеров золоченая коробка шоколадных конфет. Она уже была открыта, а целлофановая обертка валялась прямо на дорогом ковре.

— У нас гости, — прощебетала она.

Петер ослабил хватку на трости. Не из-за восторга Мари, а от изумления. Из эркерного окна кабинета позади нее вышли двое мужчин. Одного из них он уже вычислил по запаху — это был тот тип, который досаждал ему в офисе. Но вот второго он никак не ожидал здесь увидеть.

— Вот мы и снова встретились, Петер де Бур. Очень мило с твоей стороны пригласить нас. — Это был тот самый смуглый мужчина, с которым он недавно сталкивался дважды. Имя всплыло в его памяти в то же мгновение, когда тот сжал руку Петера с дружелюбием, уместным разве что между близкими родственниками. Это был Марк де Вирес.

— Хорошо, что ты дал нам ключ, старина.

Петер нахмурился и недоуменно уставился на ключ, который держал в руке смуглый мужчина. В голове крутилось слишком много версий и нестыковок, мысли путались. В этот миг он почувствовал себя совершенно беспомощным.

— Даже очень хорошо, дружище, ведь твоя милая тетушка не могла открыть нам дверь — она ведь была наверху, на третьем этаже. Ты уж извини, что мы накрыли стол прямо здесь, в кабинете, но нам показалось забавным устроить тебе сюрприз в твоей любимой комнате.

— А этого другого приятного господина зовут Рахман, ведь так?.. — Мари послала заискивающую улыбку громиле Марка де Виреса. Внезапно скрюченная шестидесятилетняя женщина преобразилась, словно помолодев на сорок лет. — У Рахмана самые невероятно сильные руки, какие только можно представить, Петер. Он снес меня сюда как пушинку. — Она откинула голову назад и с пьяным смехом обнажила ряд потемневших желтых зубов. — Правда ведь, господин Рахман?

Петер поморщился. И от вида этой женщины, в чьем запустении он сам принимал участие, и от неприятного сознания того, что стоит лицом к лицу с двумя мужчинами, чьих намерений он не понимал и не мог предугадать, и от разочарования во всей своей жизни.

Де Вирес улыбнулся: — Может, ты будешь так добр и снова покажешь госпоже тен Хаген свои великолепные сильные руки, Рахман? Полагаю, нам с Петером нужно поговорить.

— Ну что вы, еще слишком рано! — заартачилась Мари, но тут же почувствовала, как ее подхватывают мощные руки. Она откинула голову так, что ее длинные седые волосы коснулись коленей Рахмана, и позволила унести себя в коридор.

— Ну так что? — спросил Петер. — Мне вызывать полицию или вы уйдете сами? И говорите, откуда у вас ключ.

— Потише! — Де Вирес опустился в кресло и взял конфету. — Тебя стоит похвалить, Петер! Извини, что мы так бесцеремонно перешли на «ты», но у нас ведь есть общие знакомые.

— Хелен имеет к этому отношение?

— Давай по порядку. — Он протянул коробку и, ничуть не смутившись резким отказом Петера, убрал ее. — Хелен? Ну, и да, и нет. Я действительно позаботился о том, чтобы вас когда-то познакомили, но сама она об этом толком не знает. — Он улыбнулся. Его ресницы изогнулись вверх, едва не касаясь бровей. «Такие невинные черты лица часто обманчивы», — подумал Петер.

— Ну конечно! А дальше ты и сам прекрасно справился, верно, Петер? Хелен — красивая женщина, а ты ведь мужчина, который привык брать лучшее, не так ли?

Петер подумывал о том, чтобы прекратить этот фарс. Не было причин оставаться в доме — он мог просто спуститься в «Стадс Кафе» и вызвать полицию оттуда. Памятуя об инциденте с мачете, копы наверняка примчатся быстро, несмотря на его не лучшую репутацию в участке. Конечно, Марк де Вирес со своим дружком успеют скрыться до приезда патруля, но по крайней мере правила игры изменятся.

— Стоит отдать должное твоей решительности в стычке с Рахманом. Знай ты его прошлое и совершенно бешеный нрав, ты бы вел себя поосторожнее, когда он пришел к тебе в офис. — Он взял еще одну конфету и жестом одобрил кремовую начинку.

— Но таков уж ты, Петер, решительности тебе не занимать. Только подумай, сколько всего ты устранил на своем пути. Практически все, что могло тебя затормозить. Своего отца. Да и мать, разумеется. Ты избавился от сводного брата, от красавицы-жены и, наконец — пусть и не столь радикально, — от своей комнатной тетушки. Поговаривали, она когда-то была твоей любовницей? Странно думать об этом, глядя на нее сейчас, согласись.

Петер не успел совладать с собой и просто бросился на него.

Они замахнулись почти одновременно, но кулак Марка де Виреса достиг цели точнее, выбив брызги крови из верхней губы Петера. Его голова мотнулась в сторону, и, падая, он увлек за собой тяжелую ковровую дорожку с дубового буфета.

Петер пощупал губу, глядя, как его мобильный телефон проскользил по ковру и застрял в складке. Де Вирес откинулся на спинку кресла — удар в шею, видимо, лишил его голоса, но когда Петер двинулся к нему, он выставил руку вперед и указал на дверной проем. Там неподвижно, как соляной столп, стоял Рахман с выкидным ножом в руке. Рукоять ножа была настолько засаленной и стертой, что первоначальный цвет определить было невозможно.

Оценив обстановку, Петер сел на край журнального столика и снова вытер губу, пока Де Вирес с трудом пытался сглотнуть слюну.

Наконец Де Вирес слегка стукнул кулаком по столу. — Пойми же ты, Петер! Твой кузен Рин снабдил нас всей необходимой информацией. Это крайне компрометирующие сведения, поэтому тебе придется работать на нас. Рин уже ввел тебя в курс дела, так что теперь все серьезно.

— Вы безумны! — Петер понимал, что подобрал не то слово. Беспринципные, преступные, отбитые — так их следовало назвать; но сочетание этих качеств само по себе было безумием.

Затем он замолчал и стал слушать.

Марк де Вирес не без гордости рассказал, что владеет компанией «М-Консалт» — той самой, на которую Хелен работала в Багдаде. Выходит, он был ее боссом, и ее нынешнюю работу тоже устроил он. Вероятно, сущий пустяк, если вспомнить, какие отношения могли связывать их в прошлом. Петер отогнал эту мысль и уставился на Марка де Виреса, который теперь вошел во вкус и казался пьяным от собственного голоса.

He рассказал, что уже несколько лет как перенес свою штаб-квартиру в Голландию, и вскоре после этого судьба распорядилась так, что Петер де Бур перешел ему дорогу в одной сделке, в результате чего один из партнеров Де Виреса по миру пошел. Для самого Де Виреса это не стало катастрофой, конечно, но ситуация оказалась до крайности досадной и при этом чертовски искусно разыгранной. Ничего подобного он еще не видел. То, как Петер де Бур проанализировал проблему и провел операцию. Да, Де Вирес был искренне впечатлен Петером де Буром и его конторой.

— Рано или поздно, — протянул он, кривя губы, — рано или поздно, подумал я, мне пригодится специалист твоего уровня. Вот почему я подтолкнул Хелен Беек в твои объятия. Она могла снабжать меня информацией, которая пригодилась бы, когда придет время.

Петер кивнул. Это многое объясняло: и те две встречи с Де Виресом, и то, как они проникли в его дом. Ключ им наверняка дала Хелен.

— Конечно, она могла разузнать далеко не все. Поэтому в конце концов мне пришлось прибегнуть к более радикальным мерам, такое случается. Но хвала богам, улов оказался жирным благодаря Рину и твоим грешкам из прошлого, де Бур.

Де Вирес выглядел чертовски довольным собой, и для этого у него имелись все основания. За долгие годы в бизнесе Петер усвоил твердое правило: никто, кроме него самого, не вправе решать, берется он за дело или нет. И вот теперь ему впервые приходилось задумываться об исключении, а это уже было чересчур.

— Ты мог бы избавить себя от этих хлопот. Если бы ты пришел по-человечески и изложил задачу, я бы сразу сказал, что нам не под силу уничтожить такую транснациональную нефтегазовую корпорацию, как «Кью-Petrol». Ни ради вас, ни ради кого-то другого. К такой компании приковано слишком много внимания. Она слишком велика, и это потребует слишком много времени.

— Чепуха! — Резкий тон Марка де Виреса заставил Рахмана сделать шаг вперед. Петер с удивлением отметил про себя раздраженный взгляд, который Де Вирес бросил на своего подручного. Не кроется ли здесь какая-то слабость?

— В каком-то смысле мы коллеги по ремеслу, ты и я, Петер. — Де Вирес справился с мимикой и улыбнулся, заметив скептическую мину Петера. — Да-да, как ни крути, это так. — Он рассмеялся. — Нас ведь теперь немало, скажем так, «ликвидаторов компаний». На самом деле разница между нашими фирмами минимальна.

Он поднял с ковра мобильный телефон Петера и с уважением осмотрел его. — «Эрикссон»! — хмыкнул он. — Подороже остальных. Настоящее качество. — Он положил его перед собой на журнальный столик, и Петер заметил, как багровый кровоподтек на его шее в том месте, куда пришелся удар, становится все больше и отчетливее.

— «Кто контролирует прошлое, контролирует будущее; кто контролирует настоящее, контролирует прошлое». Так, во всяком случае, утверждал Джордж Оруэлл, — произнес Де Вирес, покачав головой. — Но мы-то с тобой знаем истину лучше, верно, Петер де Бур? Разве нет? «Кто контролирует настоящее, контролирует все!» Разве это не ближе к правде?

«Да какая, к черту, разница!» — подумал Петер, не видя особых отличий. — Почему бы тебе самому не сделать эту грязную работу?

— Мой хозяин не прощает ошибок. Провал карается смертью. Вот почему. — Он прищурился и скользнул взглядом по Рахману. — Если случится фиаско — не дай бог, конечно, — пусть лучше тебе достанется эта награда.

Петер опустил глаза. Помятый ковер под его ногами соткали дочери местного жителя по имени Урип Хатта, с которым Яап де Бур несколько дней торговался о цене прямо перед тем, как они покинули деревню и отплыли домой в Голландию.

Урип Хатта мечтал превратить Калимантан в новую Мекку ковроткачества, и именно этот ковер, по его замыслу, должен был положить начало его империи. Все пять его дочерей сидели под навесом из пальмовых листьев и изо дня в день ткали этот ковер в течение трех лет. Теперь он лежал здесь, рассыхаясь и словно насмехаясь над мечтой того человека. Он стал уродливым и выцветшим. Урип Хатта, по всей видимости, так никогда и не разбогател.

«Я мог бы встать прямо сейчас, — подумал Петер. — Выйти из комнаты, доехать до аэропорта и сесть на первый же рейс до Джакарты. Оттуда улететь в Банджармасин, сесть на лодку и посмотреть, как поживают дочери Урипа Хатты». Он усмехнулся про себя. «Я мог бы остаться там. Джунгли огромны, даже сегодня». Он поднял глаза. Губы Де Виреса были тонкими и сухими.

Петер ответил ему столь же холодным взглядом. Дочери Урипа Хатты подождут. — Кто твой наниматель? — спросил он.

— Хочешь знать, да? — Де Вирес усмехнулся. — Иракские спецслужбы, — произнес он эту неожиданную новость. — «Мухабарат». Ну или военная разведка «Истихбарат». В подобных делах это одно и то же[38]. — Последнюю фразу он произнес с такой серьезностью, словно зачитывал смертный приговор. — Один из их внештатников стоит прямо за твоей спиной.

Петер попытался отмахнуться от этих слов. — Вы хотите, чтобы я уничтожил «Кью-Петрол»! Почему бы с тем же успехом не отправить меня в Судан повернуть Нил вспять ядерным взрывом, чтобы сгубить Египет?

— Ага. Одиннадцатая казнь. — Де Вирес задумчиво опустил уголки губ. — Неплохо. Может, как-нибудь в другой раз. Никогда ведь не знаешь, с кем завтра повздорит Саддам Хусейн. — Он хлопнул себя по бедру. — Что ж. Ты должен найти уязвимые места «Кью-Петрол», чтобы на время пошатнуть концерн. Мы не требуем его полного разрушения, достаточно серьезного временного ослабления, которое озадачит одних и напугает других.

— Это не поднимет цены на нефть.

— Наверное, нет. Но это ослабит Кувейт на какое-то время.

— И Саддаму Хусейну нужен слабый Кувейт, я полагаю? — спросил Петер, но ни Рахман, ни Де Вирес не ответили. — Перед тем как он нанесет решающий удар и приберет к рукам Ближний Восток, — закончил он, вспомнив, с каким жаром Де Вирес рассуждал об этом во время их прошлой встречи.

— Это твои слова, не мои.

— Значит, вся эта заваруха с курдами — просто очередной отвлекающий маневр Саддама?

Де Вирес примирительно развел руками.

— Есть еще подобные задания, вроде того, что вы дали мне? Кто-то еще получил схожие поручения, кроме меня?

Де Вирес поднялся с таким видом, будто разговор зашел не туда. Он поправил пиджак. — Все! Приступай. Уверен, ты подготовишь план за пару дней, больше времени мы тебе дать не можем в любом случае.

— Это решать мне! Если я возьмусь за дело, то буду работать по-своему, и это займет гораздо больше двух дней.

Де Вирес рванулся вперед и вцепился ему в лицо. Словно раздвигая створки неодушевленного предмета, он сдавил челюсти Петера, заставив его приоткрыть рот, в то время как Рахман уперся кончиком ножа в складку кожи прямо над ремнем Петера. Клинок был острым как шило, и Петер замер. У него просто не было выбора.

Дыхание Де Виреса было сладковатым и теплым. Они находились так близко, что их ресницы почти перекрещивались. — Будет так, как я сказал, и на моих условиях, ясно? Ты ведь не хуже меня знаешь, что неуязвимых нет. Рано или поздно любой открывает свою ахиллесову пяту, и ему ее подрезают. И тогда уже плевать, насколько ты велик и как называешься — «Майкрософт», «Сони» или «Макдоналдс».

Петер пытался сосредоточиться на том, о чем толковал Де Вирес, но это было чертовски трудно, когда Рахман мог в любой момент всадить в него нож по рукоять, возникни у него такое желание.

— Так что берись за «Кью-Петрол», Петер, и не тяни время. Знай: мне жизненно необходимо, чтобы у тебя все вышло. И дело тут вовсе не в деньгах, сечешь?

Он отступил на шаг назад, из-за чего Рахман еще сильнее надавил на рукоять ножа.

Де Вирес перекинул плащ через руку. — Уверяю тебя, Петер, тебе не захочется на своей шкуре проверять, как быстро можно лишиться всего. Так что не медли! Кое-кто может расстаться с жизнью раньше тебя. Нам ничего не стоит вплести парочку смертей в ту паутину, что началась с гибели твоих родителей и самоубийства жены. Та старушка наверху тоже может легко отойти в мир иной. Она ведь хрупкая, как думаешь, Рахман?

Тот подтвердил его слова, надавив на нож так, что Петеру пришлось втянуть живот. Острие еще не пробило кожу.

— Ну и, конечно, твоя милая подружка Хелен. Да, про нее тоже забывать не стоит!

Петер усмехнулся. Пусть делает с Хелен все, что душе угодно. Заодно избавит его от необходимости решать, как с ней поступить, когда представится случай.

— Ты улыбаешься, да. Но будешь ли ты улыбаться, когда полиция обнаружит окровавленный труп Хелен в твоей постели, а тебя рядом — накачанного спиртным и снотворным?

Петер знал подобные угрозы. Именно так психопаты подчеркивают свою решимость и беспринципность. И эти угрозы вряд ли были пустыми.

— Твой кузен Рин у нас уже на крючке, но это, надо полагать, тебя тоже мало волнует.

Странное, иррациональное чувство шевельнулось в душе Петера. Не волнует? Он вспомнил спокойные глаза Рина, когда тот сидел за их постоянным столиком в «Стадс Кафе» и изливал душу, рассказывая о трагедии своей жизни. Неужели смерть Рина не тронет его? Теперь он не был в этом так уверен.

— В конце концов, можно воплотить твой гениальный план с атомной бомбой на Ниле, пусть и в меньшем масштабе, в местных условиях. Как насчет мощной обычной бомбы на плотине проекта «Дельта» или на дамбе Афслёйтдейк? Весь Эйсселмер обрушится на головы разом — вот сколько воды! Пожалуй, голландцы промочат свои деревянные башмаки, а? — Он изобразил испуг перед собственной картиной и в следующее мгновение холодным взглядом велел Рахману отойти.

Петер посмотрел на место, куда упирался нож. Рубашка осталась цела, но крошечное красное пятнышко свидетельствовало о том, что Рахман знает свое дело и отлично владеет оружием.

— Мы свяжемся с тобой, ладно? — Де Вирес задержался в дверях. — Ах да! Еще кое-что. Работать ты будешь один, разумеется. Нам ни к чему рисковать, если кто-то из твоих подчиненных почует неладное. В конце концов, на крючке у нас именно ты. Другие могут оказаться менее сдержанными.

Петер покачал головой: — Так не пойдет. Мне нужны люди из аналитического отдела для сбора информации. Этот проект требует слишком больших усилий для одного человека.

Де Вирес обвиняюще указал на него пальцем: — Только попробуй! — Он постоял мгновение, раздумывая. Затем продолжил — очень тихо и сдержанно: — В «М-Консалт» знают обо всем, что творится в «Кристи». Спроси меня о чем угодно. О «Каказе», о литейных заводах в Южной Голландии. О проекте «КитченРэк» — отличная мысль, кстати. — Он провел рукой по багровой половине лица. — Ты работаешь один, этого требуют мои хозяева, усек?

С этими словами они ушли.

Петер глубоко вздохнул. Было совершенно ясно, что Де Вирес внедрил шпиона в «Кристи», и теперь, по-видимому, полагал, будто может контролировать весь процесс и решать, кого в него вовлекать. Но тут он просчитался.

Петер мысленно сосредоточился, перебирая имена, которые проплывали перед ним в замедленной съемке, почти буква за буквой. Он не собирался работать в одиночку, но кому он мог доверять? Это было похоже на начало с чистого листа.

Он вздрогнул. Раздался сухой, хрустящий звук, за которым последовал тихий визг тормозов, словно чуть дальше на площади резко затормозила машина.

Еще один звук. На этот раз отчетливее. Сверху.

Затаив дыхание, он взлетел по лестнице и с бешено колотящимся сердцем добрался до мансарды, где находилась комната Мари.

Когда он нащупал выключатель, свет не загорелся, поэтому он попытался на слух определить, откуда доносится хныканье. Звук шел вовсе не от кровати, как он подумал сначала.

Тогда он распахнул дверь в боковую каморку и был почти ослеплен светом прожекторов с Соборной площади, который вливался в распахнутые окна и проникал глубоко в комнату.

Всякий хлам, скопившийся за жизнь, прожитую урывками, проступал сквозь археологические слои этой кладовки, и из-за пыли все предметы сливались в единую массу. Выцветшие занавески колыхались от сквозняка, а за ними, прямо на подоконнике, короткими толчками двигался темный силуэт. Петер шагнул вперед и случайно повалил манекен.

Силуэт дернулся.

Теперь он отчетливо разглядел Мари. Она дрожала, всхлипывала и дышала с огромным трудом. Сначала его пронзила мысль, что она, несмотря на слабость, сама взобралась на подоконник, чтобы покончить со своей жалкой жизнью здесь, среди старых пожитков и случайного хлама. Но тут он заметил ее пальцы. Белые, тонкие, они судорожно пытались уцепиться за батарею отопления под окном. И это было легко понять: Рахман усадил ее на открытое окно, так что ноги свисали в пустоту, а назад она податься не могла — мешал старый золоченый ремешок для штор, туго натянутый за ее спиной поперек оконного проема. Она оказалась заложницей собственных отчаянных попыток удержаться и не рухнуть вниз.

— Сиди тихо, Мари! — прошептал он. — Не отпускай руки!

Она с ужасом посмотрела на него, пока ее иссохшие пальцы дюйм за дюймом соскальзывали с батареи.

Он шагнул вперед. — Я сейчас схвачу тебя, Мари!

В тот самый момент, когда половина ее тела уже вывалилась наружу, а ночная рубашка с треском разорвалась, он рванулся к ней и схватил за тонкую руку. Она не весила почти ничего — просто кожа да кости.

Когда он опустил ее на пол среди старых альбомов с вырезками и тряпья, она была без сознания. Он стиснул зубы.

Итак, битва началась, и правила игры отныне диктовал Марк де Вирес. Он погладил Мари по щеке. Когда она придет в себя, ей наверняка придется пересмотреть свое мнение о Рахмане и обо всех других мужчинах с такими сильными руками, способными поднять ее как пушинку.

После ночного разгула все обитатели подъезда лежали пластом, словно выжженные пепелища. Улица была усыпана следами ночных подвигов: бумажки, презервативы, осколки стекла.

Стояла суббота.

Если пройтись дальше по городу, в магазинах «Эда» женщины покупали сухое желе для десертов и панированных цыплят, пока их мужья растекались в дубовых креслах перед телевизорами в ожидании футбола.

Пиво «Гролш» уже остывало в холодильнике.

Каждый основательно готовился к субботним ритуалам — кто как умел.

Никки сидела перед работающим на полную мощность телевизором и невидящим взором смотрела на экран. Секс-скандалы в штабе Доула, бывшие вчера главной новостью, уступили место сообщениям о многочисленных американских консульствах, которые брали штурмом искавшие убежища курды. Новости шли непрерывным потоком, сменяя одна другую, и диктору приходилось то и дело перескакивать с темы на тему. Считалось, что в зоне боевых действий вокруг Сулеймании и Арбиля сейчас оказались в ловушке более двухсот иракских агентов ЦРУ. Недавно скончавшийся актер прощался с миром. Никки воспринимала лишь половину из этого.

Прошло уже два дня с тех пор, как Диди пообещал отыскать Милле, и за это время не осталось ни одного закоулка в районе, куда бы она ни заглянула.

Но новостей по-прежнему не было.

Она осталась без работы. Из головы не шел Петер де Бур. Тело ныло от желания.

Она выключила телевизор и приготовилась уже третий день подряд прочесывать квартал. Оставаться в квартире не имело смысла, от нее веяло лишь унынием.

У подъезда она столкнулась со своим братом. Он был бледен как смерть. Потертая до блеска кожаная куртка, висевшая на его плечах, больше не вызывала зависти.

Она попятилась назад, в дверной проем. Закричи она во весь голос — ее услышал бы весь подъезд, включая Диди, сколько бы чиллумов тот ни выкурил.

— Спокойно! — Хенк примиряюще поднял руки.

Никки знала этот взгляд. Мерзкий и просящий одновременно, он всегда означал одно — деньги. И это ей сейчас было на руку. — Услуга за услугу, — сказала она, не дожидаясь его просьбы.

— Я знаю, где Милле! — Он небрежно провел рукой по лбу, сутулясь.

В голову ударил адреналин. — Сколько? — спросила она, взглянув на него так, чтобы умерить его аппетиты.

— Четыреста!

Она полезла в карман и сунула ему одну бумажку прямо в ладонь. — Получишь сто, не больше. А теперь говори!

Хенк презрительно оскалился, но купюру все же зажал в кулаке. — Грязная свинья! Мерзкая тварь! Проваливай уже отсюда быстрее, чтобы нам не пришлось спать на улице! Думаешь, можешь купить меня за жалкую сотню? А ну дай еще!

— Где она? Говори живее!

— Спроси у Диди, где околачивается Франк, тогда и узнаешь. — Он плюнул на порог прямо между ее туфель и побрел наискосок через улицу. На ходу он пнул пристегнутый на замок велосипед так, что тот повалился на тротуар. — И никто не скажет, что ты узнала это от меня! — крикнул он и скрылся за углом, торопясь поскорее спустить раздобытые деньги.

Постель Диди была пуста. Рядом стояла его мать — от нее разило перегаром, обвисшая грудь колыхалась под одеждой. Она бушевала, выкрикивая одно ругательство за другим. Никки улавливала общий смысл, но мало что понимала из ее слов.

Похоже, Диди этой ночью дома не появлялся.

— Ты знаешь, где Франк? — спросила она мальчугана, чья голова высунулась из-за простыни, разделявшей комнату. Мальчик был на редкость грязным: в одной и той же майке и днем и ночью, с колтунами в волосах. Никки достала из кармана пять гульденов. — Знаешь?

Женщина влепила сыну подзатыльник, когда тот потянулся к наживке, и сама выхватила монету. — Пять гульденов! — издевательски фыркнула она. Тем не менее Никки получила адрес. Настоящая конура.

Так Никки и застала свою младшую сестру на месте преступления.

Милле валялась на кровати, повидавшей за эту ночь немало тел. Вокруг были раскиданы попперсы, какая-то безрецептурная дурь и куча аптечных пузырьков, содержимого которых хватило бы, чтобы свалить быка. Без сознания, скрюченная, словно брошенная кукла, она лежала при полном боевом раскрасе, с полуобнаженной грудью под прозрачной ночной сорочкой и раскинутыми бедрами — готовая принять любого, кто согласен заплатить.

Никки принялась трясти ее.

— Потише! — прошептала потрёпанная жизнью женщина, которая впустила ее. На ее лице читались тревога и страх. — Ты разбудишь Франка!

Она указала за спину, на соседнюю комнату, откуда доносился раскатистый храп здоровенного мужчины.

— Я убью его! — закричала Никки. Услышав это, бабенка сорвала легкое летнее пальто Милле со спинки стула и выскочила на лестничную площадку, накинув пальто на плечи.

Ее и след простыл, когда в дверях появился Франк и злобно уставился на Никки. Его дреды примялись и съехали набок после прерванного сна, в уголках рта засохла слюна, и вообще он выглядел на несколько лет старше, чем пару недель назад.

— Какого дьявола ты тут забыла? — прохрипел он спросонья.

Никки указала на младшую сестру. — Ты лучше скажи, что она здесь делает? Она несовершеннолетняя, кусок дерьма, но ты ведь об этом знаешь! — Никки сгребла вещи Милле и запихнула их в свою сумку, прекрасно понимая, как рискует.

Дверь в подъезд все еще была приоткрыта. Ей хватило бы пары шагов, чтобы выбежать.

Франк злобно зарычал, когда она снова попыталась растолкать обмякшее тело Милле.

— Ты что там делаешь, Франк? Вернись в постель, — раздался тонкий, тягучий голос из спальни.

Никки так и подпрыгнула. Она проскочила мимо Франка, чьи глаза — сонно, но с едва заметным привкусом сладкого триумфа — следили за ней не поворачивая головы.

В темной комнате воняло спиртным и потом. Жалюзи висели криво и пожелтели. Полосы света падали на кровать, расчерчивая женское лицо серыми и желтыми штрихами. Глаза смотрели растерянно, рот был полуоткрыт.

— Никки? — нерешительно произнесла она. Это была Беа.

— Может, сбросишь шмотки и залезешь к нам под одеяло? Вот и вся семейка будет в сборе. Как тебе идейка? — смех Франка за ее спиной звучал так же приятно, как кислая отрыжка.

Никки прищурилась, пытаясь сообразить, что делать дальше. Ей было не по себе.

Тем временем Беа пришла в себя и попятилась к изголовью кровати, натянув одеяло до подбородка. — Выставь ее, Франк! — прошипела она.

Чернокожий рванулся вперед и зажал Никки в тиски одной рукой так крепко, что она едва могла вздохнуть. Швырнув ее на кровать, он ударил ее головой о стену, так что в глазах у нее потемнело.

— Ты что творишь, придурок? Выкинь ее! — Беа принялась осыпать их обоих ударами, но Франк этого почти не замечал. Он с силой стягивал с Никки брюки, пока она отбивалась изо всех сил и пыталась защититься от ударов сестры.

Его руки были везде. В ее паху. Грубые ладони шарили по ногам. Он яростно рвал на ней блузку. Она сопротивлялась и била в ответ. Вцепилась сестре в волосы. На самые грязные ругательства отвечала еще более грязными.

Внезапная мертвая хватка на горле заставила ее замереть. Огромные, грубые ладони Франка сдавили шею с безжалостной силой. От удушья ее тут же вывернуло наизнанку, но выплюнуть было нечего. Через несколько секунд показалось, что сердце сейчас разорвется. Беа кричала, чтобы он прекратил, и осыпала его плечи и голову бесполезными ударами.

Но Франк не собирался останавливаться.

Никки почувствовала, как задрожали ее ноги, а затем судорожно задергались. Она начала брыкаться — судорожные, рефлекторные пинки по воздуху, попытки ухватиться за его большие пальцы. В голове взрывалась темнота. Легкие метались в грудной клетке, тщетно пытаясь глотнуть воздуха. Над ней горели яростные, похотливые глаза. Она вдруг поняла, что это последнее, что она увидит в жизни.

И тут произошло нечто странное. Посреди конвульсий ею овладела необъяснимая и, по сути, совсем не трагическая тоска оттого, что все вот-вот закончится, и она затихла. Перед глазами возникла порхающая бабочка и улыбающийся Петер де Бур, манящий ее к себе. Свет становился ярче, приближался, и комната вокруг начала растворяться.

В ту самую секунду, когда последние искорки жизни готовы были угаснуть, пришло спасение. Раздался глухой удар, заставивший ее широко распахнуть глаза. Франк разжал смертельную хватку и беззвучно повалился ничком. Кислород ворвался в легкие, обжигая их, словно кислота кожу. В висках стучало так, будто голова сейчас взорвется. Беа продолжала истошно кричать, а Никки кашляла до рвоты.

— Ты в порядке? Никки, ты в порядке? — откуда-то издалека донесся ангельский голос, а чьи-то руки погладили ее по лицу и приподняли голову.

Ослепленная шоком и ужасом, она попыталась сфокусировать взгляд, но видела лишь крупные белые зубы, пляшущие канкан. Глаза, существовавшие отдельно от лица, руки, висевшие в воздухе без опоры.

Затем ладони похлопали ее по щекам, и она снова брыкнула ногами.

— Черт побери! — крикнул голос. — Да в тебе еще теплится жизнь!

Перед ней прояснилось лицо Диди, светившееся облегчением. — Все кончено, Никки! — прошептал он успокаивающе и нагнулся, чтобы столкнуть безжизненную тушу Франка на пол. — Эта бутылка… — он указал на груду осколков, усеявших одеяло. — Эта бутылка оказалась для этого мудака лишней. Надеюсь, я не проломил ему затылок.

Беа сидела голая и дрожала, ее молодое, беременное тело белело в полумраке комнаты. Никки, жадно хватая ртом воздух, посмотрела ей прямо в глаза. Сестра попыталась отвести взгляд, но сдалась. — Как ты могла, Беа? Почему ты такая? — Никки толкнула ее, но та почти не среагировала. — Ты должна заботиться о Милле, должна! Ты обязана этим маме!

Беа натянула одеяло повыше, прикрывая грудь.

Никки посмотрела на Диди. В голове проносился вихрь мыслей. — Зачем ты пришел? — спросила она.

— Младший брат сказал, что ты заходила. Я вернулся домой через пять минут после твоего ухода. — Он стиснул зубы. — Поверь мне, я не знал, что Милле здесь! Я заглядывал сюда пару раз, но заставал только эту корову.

Он грубо схватил Беа за подбородок. — Ты не видела ничего из того, что сейчас произошло, поняла? Ты упала в обморок и ничего не видела, ясно?

Беа замотала головой, насколько позволяла его хватка. Это, видимо, должно было сойти за обещание, хотя вряд ли надежное.

Когда они собрались уходить, Диди отказался тащить Милле. Слишком многие могут их заметить, объяснил он, к тому же у Франка повсюду сообщники. Не друзья — именно сообщники.

Никки кивнула. Жизнь Диди в одночасье стала куда опаснее. Возможно, его дни на Зейдейке уже были сочтены.

— Я никуда не уйду без Милле, понял? — упрямо заявила она. — Можешь не идти со мной, но какая разница? Беа все равно долго не промолчит, когда Франк прижмет ее.

Диди усмехнулся: — Тут ты ошибаешься. — Он произнес это с невиданной прежде уверенностью. Неужели в нем зрел бунт? Неужели вождь племени наконец заявлял о своих правах? Никки отогнала эту мысль. Меньше всего ей хотелось ввязываться в новые неприятности.

Поди пойми почему, но Диди передумал. Он пошел с ней и нес Милле на руках по улицам с силой, какой она в нем и не подозревала. Они шли по Герард Доустрат, где тяжелым одеялом висел запах хмеля от пивоварни «Хейнекен», и дальше, вглубь лабиринта улиц.

Прощаясь, она пообещала отплатить ему добром за то, что он сделал.

Сделав несколько звонков, Никки наконец дозвонилась до местного священника. Тот сразу извинился, что не может помочь лично — жена сейчас приболела, — но посоветовал одну семью в Мейдрехте. — Это люди, которые немного занимаются нетрадиционным лечением, чтобы свести концы с концами на своем погрязшем в долгах экологическом подсобном хозяйстве. Что-то вроде хиппи, — сказал он. — Они странные, но не настолько странно-странные, чтобы это было чересчур странно. Да и чего еще можно желать в субботу?

Он сам посмеялся над своим словесным вывертом.

Она очень долго не вешала трубку, слушая гудки, пока хозяйка дома наконец не ответила.

Да, все верно, именно у них принимали таких людей. Позаботиться о шестнадцатилетней наркоманке? Да, пожалуй, они могли бы. Но как же документы? Официальные инстанции? Разрешения? Сплошная головная боль. Все это должно было подождать до середины следующей недели.

В конце концов женщина все-таки уступила. Под будущее одобрение властей они пообещали присмотреть за Милле, пока та не придет в себя, если, конечно, у девочки есть хоть какая-то мотивация.

«Если там окажется плохо, я всегда смогу найти другое место», — подумала потом Никки.

И как легко такие мысли опровергаются действительностью, заключила она позже, когда за ветрозащитными лесополосами показалась ферма. Такси свернуло с моста, и перед ними за прямыми, как стрела, полями и дренажными каналами предстала усадьба — изящный, светлый островок покоя, тепла и надежды.

Семья — пожилые супруги и их взрослая дочь, все в весьма причудливых нарядах — приняли бесчувственную девочку с заботливой тревогой и уложили ее на диван посреди красивой, залитой светом гостиной. Они прощупали пульс, приподняли веки и с живым интересом и вниманием осмотрели зрачки. Затем улыбнулись Никки и пообещали позвонить, как только появятся новости.

— Передайте ей, что она всегда может вернуться домой, когда захочет. — Она отдала им ключи от квартиры и попросила передать их Милле, когда та придет в себя. В конце концов она покидала этот дом без страха, твердо веря, что здесь ее младшая сестра сможет начать жизнь заново.

Квартира была пуста и казалась тоскливой, как тюрьма, — да и как иначе!

Никки достала из ящика батик и принялась разглядывать угловатые фигуры, раздумывая, что делать дальше. — Мама! — произнесла она в пустоту комнаты. — Я не знаю, куда мне себя деть.

На какое-то время она забылась, глядя в серое сияние дня.

Мимо окна пролетела птица, тень от ее крыльев на мгновение скользнула по стеклу. Никки уловила это мимолетное ощущение, впитала его и сохранила в себе. — Почему ты говорила, что Милле может сама о себе позаботиться, когда это было не так, мама? — спросила она воздух.

Ответ она знала. Он был пугающе и оскорбительно прост и не приносил облегчения.

«У Милле свое место в жизни. Все предрешено уже давно». Так тоже говорила мать, и это было жестоко. Никогда, ни за что на свете она не опустила бы руки так, как это сделала мать. Неужели отец мог прикоснуться и к ней?

Она усмехнулась. — Черта с два! — закричала она так, что комната зазвенела. Разве она, как ее мать, просто стояла бы и смотрела, как отец измывается над младшими? Разве смотрела бы?

И она почувствовала, как этот вопрос повис в воздухе. Именно там, прямо над ней, тяготело проклятие дукуна. Это из-за него и этого омерзительного вопроса — сделала ли она все, что могла — застыли тени.

Чертов дукун.

Она дышала тихо и размеренно, держа на коленях кукол и обрезки ткани. В голове пробуждались новые мысли, складываясь в расчеты. Она позволяла им течь сквозь себя, пытаясь заглянуть в лицо собственному будущему.

Затем она импульсивно поднялась, промчалась по лестничной площадке и побежала к центральному вокзалу. Плевать на время, не глядя на расписание и номера платформ, она просто доверилась инстинкту и запрыгнула в первый же вагон с открытыми дверями. Она даже не запыхалась. Просто осознала, что уже едет и куда именно едет. Выйдя из поезда, даже не проверив, та ли это станция, она пересекла автобусную стоянку, пошла по главной улице против людского потока и остановилась лишь тогда, когда позади осталась Гроте Керк, а перед глазами выросла дверь Петера де Бура — точь-в-точь как она видела по телевизору.

Дальше инстинкт ее не вел. Какие-то дети показывали на нее пальцем, пока она стояла с опущенными руками, а мужчина, пекший крошечные оладьи-эблескивер в огромных количествах прямо посреди Гроте Маркт, буравил ее спину недоверчивым взглядом.

Она разглядывала очертания входной двери. Ласкала взглядом латунную ручку. Протянула руку и взялась за нее.

Кто-то дернул ее за плечо, отчего она вздрогнула от испуга.

— Ты что делаешь? — Хотя продавец оладий, похоже, сам смутился своей бесцеремонности, он все равно оглядел ее с ног до головы, словно она могла наброситься на него. — Извини уж, — добавил он. — Надо быть настороже. Не так давно я спас Петера де Бура от одного безумца, который пытался его зарезать.

Никки отпустила дверную ручку и бежала без оглядки, пока не очутилась в конце Зейлстрат, прямо у Стадс Кафе.

Редкое чувство растерянности и смятения овладело ею. Она прислонилась к водосточной трубе — и чтобы удержаться на ногах, и в надежде, что холодный металл остудит ее мысли. А потом заплакала — впервые после смерти матери. Это были судорожные всхлипывания, слезы давались с трудом. Прохожие сочувственно поглядывали на нее, но никто не останавливался, да это и вряд ли бы помогло. Кто мог утешить ее в этой мешанине чувств — в тоске по любимому человеку, в горечи от осознания того, кем она сама стала, и, главное, в скорби по той жизни, которой человеку никогда не суждено достичь, несмотря на все великие мечты?

Она посмотрела в сторону Гроте Маркт и взяла себя в руки. Теперь она позвонит в дверь Петера де Бура, несмотря ни на какого продавца оладий.

Она сделала пару шагов к площади, но растеряла всю решимость уже у первой же тихой боковой улочки, Ньюве Грунмаркт. Она лихорадочно вглядывалась в пространство узкой площади в поисках хоть какой-то опоры. Вокруг не было ни души, но окна светились теплом домашнего уюта, приковывая ее взгляд к надежным фасадам домов. Она скользила глазами вверх, вниз, вдоль стен, пока в самом верхнем окне не заметила объявление. Оно было скромным, почти неприметным — разглядеть его удавалось лишь потому, что фасад здания был безупречно опрятен, а буквы были высотой не меньше тридцати сантиметров.

«Сдается квартира», — гласило оно.

На этот раз Никки у звонка не колебалась. Она нажала на кнопку и поправила волосы.

Дверь открыла довольно молодая женщина. Она долго стояла на пороге, даже не думая приглашать Никки войти. Маленькая девочка в дорогой пестрой одежде так и вилась у ее ног, сворачивая шею, чтобы разглядеть гостью.

Женщина высказала все напрямую. Она окинула ее оценивающим взглядом, взвешивая и находя слишком легкой. И хотя Никки не ожидала услышать именно эти слова, она все же оценила ее прямоту. — К сожалению, мы не можем сдать квартиру цветной.

Вот так.

— Но вы можете ее купить, если средства позволяют, — добавила она скорее с чувством превосходства, чем с издевкой.

Ребенок отпустил колени матери и отступил назад. Когда девочка подрастет и сама сможет определять свое место в жизни и отношение к другим, она станет точной копией матери. Не пройдет и десяти лет, как ее макияж и небрежная прическа будут излучать уверенность, благополучие и превосходство над окружающими.

Никки сделала над собой усилие и сглотнула слюну. — Если честно, вы сами-то не очень похожи на белокожую. — Она так пристально уставилась на темной верхней губе женщины с такой пристальностью, что та невольно поднесла к ней руку. — Разве вероятность того, что среди ваших предков были чистокровные голландцы, не ничтожно мала, если уж на то пошло? Скажем, две промилле, или, может, всего одна? Знаете что, милочка? Радуйтесь, что живете здесь, в переулке, потому что на площади у собора вам бы тоже вряд ли разрешили обосноваться. — Никки побарабанила пальцами по кованым перилам и начала спускаться по лестнице спиной вперед. — Хотите, угадаю: ваши предки — это бургундские живодеры или бродячие цыгане из румынских трущоб? Или мне мерещится что-то славянское в разрезе ваших глаз? Вы, часом, не учите дочь предсказывать погоду по звериным внутренностям?

Входная дверь захлопнулась за Никки только тогда, когда она уже свернула за угол и вышла на пешеходную улицу.

К сожалению, удовлетворения это не принесло.

Младший брат Диди выглядел заброшенным и жалким, когда она плелась мимо криво висевшей входной двери семейства Исса. Никки сунула ему купюру, даже не взглянув на номинал. Мальчик радостно убежал в квартиру, но тут же сообразил, что деньги у него отберут, и с тем же ликованием выскочил обратно на улицу.

В прихожей на кокосовом коврике лежало письмо. Никки так и застыла. На конверте красовался логотип «Кристи».

Она вскрыла его, и стоило ей узнать почерк Петера де Бура, как у нее задрожали руки.

Мир словно замер, когда она вытащила чек.

Она перечитывала сумму снова и снова. Пыталась осознать количество нулей, вертела листок и так и сяк, ища подвох, прежде чем поверить своим глазам.

Она подошла к окну, чтобы при последних лучах солнца прочесть написанное Петером де Буром.

Сначала шли ее адрес и дата. Затем — короткое вступление, а следом слова:

В понедельник утром, еще до восхода солнца, Петер собрал свой портфель и сунул паспорт во внутренний карман.

Все выходные в новостях без умолку твердили об Ираке, и никто — за исключением разве что кучки наивных фантазеров — похоже, не верил обещаниям Саддама не стрелять по самолетам союзников.

Уже много дней тысячи бедных крестьян спасались бегством из того котла, в котором вели борьбу соперничающие курдские группировки.

На фоне подобных новостей сообщение о том, что один из советников Боба Доула дал объявление о поиске партнеров для группового секса, превратилось в скромную двухколоночную заметку. Петер улавливал всё это, но его голову занимали другие мысли. Ему угрожал убийством человек с обезображенным лицом, а двоюродный брат Рин и еще несколько человек проявляли неприятный интерес к его самым опасным тайнам и явно знали о них слишком много.

В довершение всего, несколько самых надежных сотрудников прямо сейчас занимались тем, что подрывали его компанию изнутри.

Петер затянул галстук. Диктор как раз вещал о стомиллионной операции ЦРУ, направленной на свержение Саддама Хусейна, которая по старой доброй традиции — и к вящему огорчению американских налогоплательщиков — оказалась совершенно бесполезной. Следом заместитель посла России в Багдаде заявил, что любая страна имеет полное право сбивать вражеские самолеты в своем собственном воздушном пространстве.

В глубине души Петер был с ним согласен.

По крайней мере, именно это он и собирался сделать.

Уничтожить всех врагов на собственной территории.

В поезде, шедшем к центру Амстердама, двое представительных пожилых мужчин в один голос костили всё и вся. Они ругались на сбои в расписании поездов, загаженные купе, социальную политику и все более пеструю палитру лиц жителей Амстердама. Досталось социал-демократам, досталось НАТО, даже курдам на севере Ирака перепало. Никому бы не удалось убедить этих двух зажиточных господ в том, что конфликт разгорелся из-за племенных разногласий, когда газета «Де Телеграф» приводила слова одного курда о том, что примкнуть к повстанцам его заставила банальная жажда наживы.

— Сброд, — процедил один из них.

Петер старался не уходить в свои мысли. Ирак больше не был занесенной песком цивилизацией, затерянным в пустыне сказочным царством, которым двое упрямых коммерсантов — да и сам Петер — могли позволить себе пренебречь.

Когда в кабинет вошли первые члены руководства «Кристи», Петер уже сидел во главе стола заседаний. Некоторые из них выглядели заметно смущенными.

«Это последнее совещание руководства в таком составе», — пообещал он себе.

Финансовый директор Ханс Блок тяжело опустился на стул у окна и сложил стопкой перед собой финансовые отчеты. В глубине кабинета Карин ван Дам изо всех сил старалась сосредоточиться на техническом докладе, который собиралась зачитать. Один лишь Томас Клейн выглядел более-менее нормально, пусть и слегка заспанным, будто Маттейс Бергфельд в очередной раз лишил его большей части сна. Он сел с легкой улыбкой на губах, расслабленный и довольный жизнью, сложил руки на животе и кивнул Петеру — точно так же, как делал всегда.

Минуту спустя в комнату вошел Херман ван дер Хаут, а за ним во всем своем величии шествовала Магда Баккер, после чего Линда Якобс смогла приступить к разливанию кофе. Органический кофе — последний писк моды.

— Записывать сегодня ничего не нужно, Линда. И кофе мы нальем сами, спасибо, — распорядился он.

Пока секретарь Петера тихо выскальзывала из кабинета, Роб Слоотс по привычке уставился в точку на стене на уровне бедер зрелой женщины. Руководитель отдела маркетинга ничего не упускал из виду, и задница Линды Якобс явно заслуживала этого внимания.

— Среди нас завелся Иуда! — отрезал Петер, не заботясь о том, как отреагируют присутствующие. В кабинете сидели профессионалы, слишком искушенные, чтобы выказать волнение из-за одной реплики. — Я только что говорил с Гертом Схелхаасом, вы его наверняка знаете. Он согласился на предложение, которое ему якобы сделали люди из нашей фирмы. Кто-нибудь из вас в курсе этого?

Собравшиеся не шелохнулись, да и кто бы сомневался. — Нет? Вот и я не в курсе. Значит, кто-то в компании ведет собственную игру. И у меня есть веские основания так полагать.

Никто не пошевелился. Ни один рассохшийся стык стула не скрипнул, ни один лист бумаги не зашуршал. Со всех сторон на него смотрели решительные, твердые взгляды.

— Послезавтра я жду у себя на столе заявление об увольнении от виновного или виновных.

Томас Клейн вел себя подчеркнуто сдержанно, лишь его большие пальцы описывали неторопливые круги. — Звучит, конечно, тревожно, Петер, и я не собираюсь с тобой спорить, но с чего ты взял, что это кто-то из нас? У каждого из присутствующих в подчинении как минимум пять-шесть человек. Любой ведь мог…

Петер проигнорировал его приподнятые брови. — Сегодня и завтра вы досконально проверите себя и свои отделы. А сколько будет заявлений — это дело вашей совести и того, как вы руководите. Одно увольнение, два, три — неважно. Но в среду к трем часам дня заявления должны лежать здесь. — Он постучал пальцами по столу, посмотрел на часы и поднялся.

— Через час, в 08:50, я вылетаю в Копенгаген, так что времени в обрез. Надеюсь, ни у кого нет желания расспрашивать меня, зачем я туда направляюсь? — Надевая пальто, он поочередно обвел всех взглядом. Снова никакой реакции, если не считать едва заметно перекосившейся ямочки на щеке застывшей в улыбке Магды Баккер.

— Это новое дело. Я лечу в Копенгаген, чтобы изучить работу местного филиала одной транснациональной нефтяной компании.

На сей раз стулья заскрипели. Линда Якобс тихо вошла и положила авиабилет на стол на всеобщее обозрение. Она извиняюще улыбнулась, явно сбитая с толку царившей в кабинете ледяной атмосферой.

Петер поблагодарил ее. — Дамы и господа! Нас наняли для того, чтобы уничтожить «Кью-Петрол»! — Теперь стулья заходили ходуном. — Да, вы не ослышались. Именно «Кью-Петрол», ни больше ни меньше. — Он обошел стол, раздавая каждому личные меморандумы. — Ознакомьтесь с этим и подготовьте планы действий. Мы обсудим детали в среду в 15:05, так что работы до этого времени у вас будет предостаточно.

И с этими словами он вышел. Такси у входа уже несколько раз нетерпеливо просигналило.

Попутчица у окна — самая настоящая пациентка с желчнокаменной болезнью — делала все возможное, чтобы сбить Петера с мыслей, с тех самых пор, как, обливаясь потом, пришла в себя после взлета. Два дня назад у нее случился ужасный приступ, жаловалась она, и ее даже госпитализировали на ночь — именно поэтому она то и дело с тревогой поглядывала на снующих туда-сюда стюардесс КЛМ. — Интересно, они хоть знают, что делать, если у меня начнется приступ? — изводила она себя вслух, держась под ложечкой.

Петер сочувственно кивал и продолжал перелистывать бумаги, старательно делая вид, что полностью поглощен чтением. Это представление устраивалось для мужчины в зеленом плаще, сидевшего тремя рядами ниже по другую сторону прохода. Тот делил свое внимание между затылком Петера и бледно-зелеными болотистыми равнинами Северной Германии, раскинувшимися в тридцати тысячах футов под крылом самолета.

Петер заметил интерес этого господина еще в зале ожидания аэропорта Схипхол. Из-за этого он даже пошел в туалет и простоял у писсуара так долго, что преследователь в конце концов вошел следом и встал позади — судя по всему, просто чтобы сделать глоток воды из-под крана и поправить усы. Это окончательно убедило Петера в его подозрениях. Опасения подтвердились и тогда, когда тот же человек поджидал его у выхода на посадку, а затем оказался буквально в паре шагов позади, когда они поднимались на борт.

Когда Петер укладывал портфель на багажную полку, а его «хвост» проходил мимо, запах чеснока от него был не таким резким, как от Рахмана, но лосьон после бритья оказался абсолютно тем же.

Затем Петер разложил на коленях свое «алиби» — пачку разношерстных бумаг, призванных доказать, что он готовится к этой поездке. Пусть шпион доложит об этом Марку де Виресу и на время успокоит его.

Тем временем соседка с больным желчным пузырем, отчаявшись дождаться от него жалости, переключилась на ассортимент своих лекарств. Вскоре от выпитых таблеток ее глаза остекленели, что выглядело довольно пугающе.

Петер не обращал на нее внимания и анализировал сухие факты из документов. Кое-что из этих данных определяло его дальнейшие шаги на сегодня.

«Кью-Петрол» входила в десятку крупнейших нефтяных компаний мира и принадлежала государственной корпорации «Кувейт Ойл Корпорейшн». Главное руководство находилось в Лондоне, тогда как маркетинг и оперативное управление осуществлялись на местах. Несмотря на войну в Персидском заливе и жесткую конкуренцию, дела у «Кью-Петрол» шли отлично повсюду, а в Дании она и вовсе занимала лидирующие позиции, в отличие от Голландии.

Петер покачал головой. В Дании «Кью-Петрол» была образцово-показательным игроком и активно продвигала экологические инициативы. В печное топливо добавляли присадки, снижающие сажеобразование, содержание серы в дизеле не превышало 0,05%. Они первыми в стране ввели неэтилированный бензин; даже их 98-й бензин не содержал свинца — его заменяли калием. Уровень бензола составлял всего треть от допустимой законом нормы. Они выпускали «экобензин», продавали стеклоомывающую жидкость только на розлив из автоматов и принимали обратно пустую тару. Пары топлива на колонках улавливались специальной системой, и даже вода на автомойках шла по замкнутому циклу.

В чем вообще можно было их упрекнуть?

Петер вздохнул так тяжело, что соседка на мгновение засомневалась, не поделиться ли с ним кетоганом[39], который она периодически глотала с упорством слона. Вместо этого она, желая проявить хоть каплю участия, которого так не хватало ей самой, ткнула пальцем в логотип «Кью-Петрол», красовавшийся почти на каждом листе.

— Я тоже теперь у них заправляюсь, — сказала она. — По крайней мере, на «Шелл» я больше ни ногой после той омерзительной казни чернокожего писателя[40].

Петер кивнул. Смерть лидера народности огони Кена Саро-Вивы легла тяжелой черной тенью на Нигерию и репутацию «Шелл».

— А затопление этой огромной буровой платформы прямо посреди Атлантического океана? Как вам такое? Ну не свинство ли?

Он снова кивнул. Скандал вокруг платформы «Брент-Спар»[41] тоже явно не пошел «Шелл» на пользу. Загрязняла ли списанная вышка океан больше в одном месте или в другом — дело десятое: «Шелл» в глазах общественности осталась крайней. И вполне заслуженно.

— Стыд и позор нашей королеве, да и Юлиане тоже. Подумать только, поддерживать такую контору![42] — Она постучала пальцем по бумагам Петера. — Нет уж, я лучше выберу этот «Кью-Петрол», пускай им и владеют арабы. — Вдруг лицо ее исказилось от боли, и она снова схватилась за живот.

Петер покачал головой. Да уж, задачка ему досталась не из легких.

У выхода из аэропорта Каструп Петер встретился с журналистом, которому звонил накануне. Тот был одним из постоянных скандинавских информаторов аналитического отдела «Кристи» — настоящая находка Хермана ван дер Хаута. Звали его Ларс Хансен, просто и коротко. Пожав друг другу руки, они сели в первое же такси на стоянке.

Когда они выехали на автостраду, летевший с ним шпион уже следовал позади в точно таком же такси — черном «Мерседесе», мчавшемся на высокой скорости. Если Петер не ошибался, вскоре отчет о его передвижениях ляжет на стол кому-то в «М-Консалт». На миг он усмехнулся, но тут же похолодел от недоброго предчувствия. Появилась новая мысль: а что, если «хвост» приставил к нему Рахман, а вовсе не Марк де Вирес? Вдруг этот человек — мелкий, всегда готовый к услугам клерк на побегушках в какой-нибудь иракской фирме или в одном из ближневосточных посольств? Техник, водитель, а может, и повар? Слуги смерти могут обладать самыми разными талантами.

Петер потер лицо руками. Нельзя сказать, что Марк де Вирес его не предупреждал. Щупальца «Мухабарат» простирались далеко за пределы Ирака, это было общеизвестно.

Он повернулся к журналисту. — У вас есть что-нибудь для меня, господин Хансен? — спросил он, и тот протянул ему тонкую пластиковую папку. — Введите меня в курс дела сейчас, а бумаги я изучу позже.

Датчанин широко улыбнулся, отчего его выгоревшие за лето волосы упали на лоб. — Хорошо, начнем с «Кью-Петрол», это самая сложная часть задачи. О второй части — о том, как день за днем развивается ситуация в Ираке, — вы можете просто почитать в отчете. Вот мои материалы. — Он протянул ему стопку распечаток, испещренных красным маркером.

Они обменялись деловыми взглядами, как того требовала обстановка, и Ларс Хансен откашлялся. — «Кью-Петрол Дания» входит в список пятидесяти крупнейших предприятий страны и считается круглым отличником. Никаких сомнительных слияний или поглощений, никакой халатности или скандалов за всю историю. Ни по части кадров, ни в работе нефтеперерабатывающих заводов, ни в сопутствующих сферах придраться не к чему. Планы датского филиала «Кью-Петрол» полностью соответствуют экологической политике правительства, а это о многом говорит. — Он поднял указательный палец. — Тем не менее я нашел одну уязвимость. Некую парадоксальную деталь, которая, если посмотреть под другим углом, вообще-то говорит скорее в пользу компании.

— И что же это?

— Речь идет о самом прибыльном побочном бизнесе любой сети заправок — продаже продуктов питания и напитков. Без этого прибыли им не видать.

— Просроченные продукты? — догадался Петер, понимая, что иначе и быть не могло.

Журналист щелкнул пальцами. — Уж точно не более просроченные, чем у остальных. Разница лишь в том, что «Кью-Петрол» сами обратили внимание на эту проблему. Могу сказать, что сейчас они готовят пресс-релиз. Его опубликуют только через пару дней, но мне известно содержание.

— Надо полагать, руководство «Кью-Петрол» собирается принять меры.

Журналист едва снова не щелкнул пальцами. — У всех заправок есть проблемы со свежестью продуктов, а у нас в стране маркируется почти всё, так что закрывать глаза на это нельзя. Об этом не раз писали в прессе, это беда далеко не одной «Кью-Петрол». — Он откинулся на спинку сиденья, и Петер бросил взгляд через его плечо. Преследующий их «Мерседес» казался лишь точкой в заднем стекле, но он не отставал.

— Отдел маркетинга «Кью-Петрол» объявит, что они намерены навести жесткий порядок в сфере торговли продуктами. Они гарантируют покупателям исключительную свежесть товаров и их постоянное наличие на полках, а если срок годности окажется превышен хотя бы на день, покупатель получит товар бесплатно.

— Говорите, пресс-релиз уже на подходе?

Ларс Хансен даже не пытался скрыть самодовольную улыбку.

— Спасибо! Это все, что мне нужно, — произнес Петер. — А что насчет кризиса в Ираке?

— Все подробности там. — Он указал на пластиковую папку.

— Что-то особенное, о чем мне следует знать прямо сейчас?

— Все внутри.

Больше они не разговаривали. Петер смотрел в окно. Город остался позади, такси неслось по шоссе.

Он мог бы предпринять несколько шагов, а мог и не делать ничего. Пока усатому парню в едущем сзади «Мерседесе» было о чем доложить шефу, все шло как надо.

Они миновали дорожные работы на главной улице какого-то пригорода, промелькнули лесок и старинная усадьба. Белые строения были окружены вековым парком.

Датский филиал «Кью-Петрол» располагался в неприметном бетонном здании, от вида которого у любого амбициозного архитектора пропал бы сон. Логотип компании развевался на высоких флагштоках рядом с заправкой «Кью-Петрол», зажатой между штаб-квартирой и дорогой, так что никаких сомнений в профиле заведения не оставалось.

Журналист получил свой чек и уехал на том же такси — на этом его рабочий день закончился. Жаловаться на почасовую оплату Ларсу Хансену точно не приходилось.

Буквально через несколько секунд преследовавшее их такси свернуло туда же и замерло под навесом заправки; двигатель продолжал работать, а на заднем сиденье съежилась смутная фигура.

Петер спокойно ждал подходящего момента. Окна кабинетов в боковом крыле здания, тянувшемся вдоль парковки, смотрели на него словно обвиняющие глаза. Судя по всему, три кабинета пустовали. «Обеденный перерыв», — подумал он, поджав губы. Теперь оставалось решить: пойти ли на запланированную встречу с главой пресс-службы «Кью-Петрол» или проигнорировать ее. Все зависело лишь от того, хочет ли он оставлять следы.

Петер выбрал последнее. Никаких следов.

Прижимая к себе папки, он дождался, пока двое мужчин без верхней одежды выйдут из подъехавшего БМВ стального цвета. Когда они поравнялись с ним, он кивнул им и пристроился следом, сделав вид, будто спешит и его там ждут. Мужчины не обратили на него внимания, когда набрали код на входной двери, и он просто проскользнул за ними в вестибюль. До дверей донесся приятный аромат духов секретарши. Она бдительно посмотрела на него из-под светлой челки; Петер мимоходом кивнул ей, взял буклет со стойки, будто ориентировался здесь как дома, и уверенно последовал за вошедшими через следующую дверь прямо в то боковое крыло, которое приметил снаружи.

Он шел по коридору, прикидывая количество дверей. Мужчины разошлись по своим кабинетам, а Петер зашел в третий, пустовавший. Здесь он намеревался переждать как можно дольше.

Через пять минут его мобильный телефон зазвонил так оглушительно, что, казалось, стены вот-вот рухнут.

— Это Никки Ландсаат. Я не вовремя?

Петера передернуло, он попытался собраться с мыслями. Голос девушки звучал на редкость отчетливо, звонко и тепло.

— Нет, — ответил он, косясь на дверь в коридор. — Но давай покороче.

— Хорошо, у меня всего четыре вопроса. — Она сделала короткую паузу. — Могу я устроить саботаж в «М-Консалт»?

— Саботаж? — Петер не поверил своим ушам. — Это как?

— Подложить бомбу в приемную «М-Консалт» или что-то в этом роде?

Она спросила это так невинно, что Петер опешил от изумления. — Господи боже, нет! Как тебе вообще пришло в голову такое спросить, Никки?

— Ну а запустить слух о том, что «М-Консалт» ведет двойную игру? Например, намекнуть, что они работают еще и на американцев, и слить это в иракское посольство?

Петер молча уставился на свои туфли. Ему безумно захотелось очутиться дома. — Нет, Никки, нельзя! Даже не думай о подобном! Твоя задача — выяснить, что стоит за действиями де Виреса. А уж как распорядиться этой информацией, мы решим потом, ладно?

— То есть предать огласке деятельность «М-Консалт» тоже нельзя?

— Кому и что оглашать?

— Газетам! Привлечь их внимание к некоторым делам «М-Консалт».

— Некоторым делам?.. «М-Консалт» — вполне легальная контора. Не вижу никакого смысла копаться в их грязном белье.

— Смысл в том, чтобы заставить Марка де Виреса передумать. Может, он испугается и отстанет от тебя со своими требованиями.

— Нет, Никки, исключено! Так дела не делаются. Это займет слишком много времени и ни к чему не приведет, уж поверь мне. Де Вирес не из тех, кто легко сдается. Ты говорила, у тебя четыре вопроса. Какой последний?

— Значит, расспрашивать сотрудников «М-Консалт» мне тоже нельзя?

Она сказала это с детской нежностью, вызвавшей у него прилив тепла. Он обреченно покачал головой и посмотрел на висевшую на стене доску объявлений с графиками продаж «Кувейт Ойл Корпорейшн» в Дании и любительской фотографией трех девочек, прильнувших к своим пони. — Мы же это обсуждали, Никки. Нет, нельзя. Ты связалась с опасными людьми. Они тебя вмиг раскусят, к тому же они умеют держать язык за зубами, уверяю тебя. Ничего ты от них не добьешься.

Она извинилась. Сказала, что просто хотела очертить границы дозволенного.

Петер нахмурился. Уж не переступила ли она их давным-давно?

Она повесила трубку, и в комнате — как и у него на душе — воцарилась тишина.

Просидев без дела еще полчаса, он поднялся и пошел к выходу. Секретарша вежливо и сдержанно улыбнулась, когда он попросил вызвать ему такси до аэропорта, хотя внутри у нее, должно быть, все бурлило от недоумения. Она была добросовестным работником: как только гость уйдет, она непременно проверит все сегодняшние записи о встречах. Не найдя ответа, она обратится к тем двум сотрудникам, которые его впустили, и выяснит, что они понятия не имеют, кто это. И до конца дня ее будет мучить страх: не случится ли чего? Кража, бомба, промышленный шпионаж...

Он отчетливо почувствовал, как она запоминает его лицо, пока набирает номер телефона.

Такси повезло его обратно в аэропорт, и на хвосте у них снова висел «Мерседес»-близнец[43]. Все указывало на то, что сегодня шпиону Петера придется предъявить своему нанимателю весьма внушительный счет за транспортные расходы.

Петер успел на рейс KL 170, вылетавший из Каструпа в 13:15, и его преследователю оставалось лишь стоять между столиками кафе в зале вылета и с мученическим видом провожать глазами Петера, поднимавшегося по эскалатору. Поэтому вполне ожидаемо у здания аэропорта Схипхол его поджидал уже другой человек. Это был сам Рахман, притаившийся за афишной тумбой; на его землистом лице читалось отвращение к жизни.

Машина Рахмана держалась на приличном и постоянном расстоянии от такси Петера на всем пути до центра Амстердама и отстала только тогда, когда они въехали в кишащую голубями суету площади Дам. Стоило Петеру переступить порог стеклянных дверей первого этажа офиса «М-Консалт», как преследующий автомобиль на полной скорости скрылся за углом здания.

Секретарь Марка де Виреса попыталась преградить путь Петеру, но ей не удалось удержать его у дверей, которые ей явно было велено охранять. Невзирая на ее громкие протесты, он протиснулся внутрь.

Де Вирес стоял силуэтом у окна и говорил по телефону. Скользнув по вошедшему Петеру быстрым взглядом, он жестом приказал секретарше выйти и положил трубку лишь тогда, когда закончил разговор. Ни на секунду он не выказал растерянности и не потерял самообладания.

— Отличные условия! — Петер одобрительно кивнул в сторону стены с телевизионными экранами, на которых на полную громкость работали Си-Эн-Эн и несколько арабских спутниковых каналов. Затем он перевел взгляд на хромированные шкафы для документов, вид из-за огромного письменного стола и, наконец, на полуоткрытый гардероб, где ровным рядом висели сшитые на заказ костюмы безупречного качества. — Прости за столь бесцеремонное появление, — громко сказал он, перекрывая шум телевизоров. — Но у нас накопилось слишком много тем для разговора.

Марк де Вирес кивнул. — Как я понимаю, ты побывал в Копенгагене. Довольно неожиданный угол для атаки на «Кью-Петрол».

— Разве мы обсуждали мои углы атаки? — Петер достал из папки свои заметки и выложил их на стол. — На голландском рынке доля «Кью-Петрол» ничтожно мала, — продолжил он, — максимум пара процентов от общего объема. Поэтому удар по компании в Голландии не вызовет заметного резонанса в прессе, а это нецелесообразно, учитывая, как мало у нас времени.

Де Вирес выдвинул ящик стола и поставил на столешницу крошечную бутылочку. Извиняющимся жестом попросив прощения за то, что прерывает, он предложил Петеру продолжать, но тут же откинулся на спинку кресла и сам перебил его: — Резонанс в прессе? Каким образом?

— Сейчас объясню. — Петер покачал головой, когда де Вирес предложил ему выпить, но подождал, пока тот нальет себе чаю, прежде чем выложить новость:

— За мной в Копенгаген тащился один из соглядатаев Рахмана, ты знал об этом?

Де Вирес замер с чашкой у рта. Этого он, похоже, не знал. — До меня дошли слухи, что ты не соблюдаешь наши договоренности, — уклонился он от прямого ответа, держа лицо полуприкрытым чашкой, пар от которой поднимался к его вискам. — Разве я не говорил тебе, что ты ни под каким видом не должен втягивать в это своих сотрудников? — Он поставил чашку. — И вот это произошло. И что мне теперь с этим делать, по-твоему?

Значит, де Вирес не блефовал — по крайней мере, в этом Петер теперь убедился. — Делай что хочешь, — ответил Петер.

Они долго буравили друг друга взглядами, как два кота, оспаривающие благосклонность одной кошки. Вдруг Петер почувствовал легкое дуновение сквозняка у щиколоток — это сзади бесшумно вырос Рахман.

Де Вирес бросил ледяной взгляд на иракца, а затем повернулся к Петеру. — Ты не против, если Рахман тебя обыщет? — Такие вопросы не предполагают ответа, да и Рахман уже стоял наготове. Петер поднял руки, позволяя опытным пальцам прощупать карманы его костюма.

— Только это, — сказал Рахман, показывая мобильный телефон Петера.

— Прости, Петер. На время нашего разговора Рахман отнесет твой симпатичный «Эрикссон» в приемную. Мы тут немного параноики насчет прослушки, сам понимаешь. А прослушивать можно и при выключенном телефоне, уж нам ли этого не знать.

Петер нахмурился. Слава богу, мобильник не мог выдать ничего лишнего. В его деле важные номера держали в голове, и функцию телефонной книги он давно отключил. Разве что в пин-коде он иногда сомневался, но на всякий случай записал его с внутренней стороны крышки.

Петер подошел к огромному переплету окна, откуда просматривалась и площадь, и каждое движение мужчин в кабинете. — Твой человек так и не вернулся из Копенгагена, Рахман, — произнес он, глядя на машины, пересекающие площадь Дам. Движение на дорогах уже шло на спад. — Так что не жди его раньше чем через час.

Иракец переглянулся с де Виресом, между ними разыгралась безмолвная сцена борьбы за власть и взаимного недоверия. Их взаимная ненависть обрела четкие очертания. Это была старая добрая игра: выиграть раунд, не отправляя соперника в нокаут.

— Зато как удачно, что ты сам смог подменить его и проследить за мной от Схипхола, — добавил Петер.

Замечание задело за живое. Рахман шагнул вперед, замер посреди комнаты, но тут же вернулся к своей привычной роли. Он стерпел разоблачение со своим обычным молчаливым и стоическим спокойствием, как и подобает человеку, за чьей спиной стоит колоссальная машина насилия и беспощадности.

— Рахман делает лишь то, о чем его просят. — Де Вирес отхлебнул чаю, но Петера было не обмануть. Темнокожему иракцу было над чем задуматься. Рахман следил за ним по собственной инициативе. Он был мечом де Виреса, но в то же время и его ахиллесовой пятой.

Де Вирес завертел в пальцах маленькую бутылочку, глядя на Петера так, словно хотел показать, что видит насквозь его зарождающийся бунт и скрытую уверенность. — Как я уже говорил, я против того, чтобы ты втягивал свою фирму в наше общее дело. — Он бросил на стол стопку бумаг. — Я больше не желаю видеть подобных вопросов, тебе ясно?

Петер взглянул на стопку. На душе стало паршиво, хотя пришлось признать поражение. Перед ним лежали копии меморандумов, которые он сегодня утром раздал своим самым надежным сотрудникам. Сверху лежал лист Томаса Клейна. Петер попытался сосчитать, сколько бумаг под ним. Не меньше четырех.

— Хорошо, — сказал он. — Я понял. Больше я своих людей не привлекаю. — Да и зачем, если он уже выяснил то, что хотел? Судя по всему, его предали все шестеро. Участие Томаса Клейна и Хермана ван дер Хаута еще можно было объяснить. Они всегда были близки, к тому же Херман был законченным анархистом. Азарт манил его как водоворот, да и жена у него была образцовой потребительницей. Если кому и приходилось крутиться как белке в колесе, чтобы поспевать за аппетитами супруги, так это Ван дер Хауту. Нет, их участие его не удивляло.

Но остальные четверо? Ханс Блок, этот мелкий бухгалтерский педант, получавший любые прибавки к жалованью, о каких только просил. Или Карин ван Дам, которой он оплатил обучение на инженера, которую утешал, когда ее бросил муж, и закрывал глаза на полную ее профнепригодность в административных делах.

Роб Слоотс и Магда?

Особенно последнее имя снова резануло слух.

Но почему?

— Вернемся к прессе. Мы можем обсудить это сейчас? — Де Вирес отпустил свою крошечную бутылочку, а Рахман вышел из кабинета, крепко сжимая в руке мобильный телефон.

Де Вирес даже не удостоил Рахмана взглядом.

Петер усмехнулся. Возникшая между ними пустота манила. Прекрасный плацдарм для будущей битвы.

Под пристальным, впившимся в него взглядом де Виреса Петер в общих чертах изложил то, что раскопал датский журналист.

Де Вирес подвел итог: — Значит, «Кью-Петрол» в Дании лезет из кожи вон, чтобы повысить качество своих продуктов, и это дает нам шанс нанести им сокрушительный удар. Но заденет ли это их по-настоящему? Ты уверен, что удар окажется достаточно сильным?

Петер кивнул с самым серьезным видом. — Мы заразим их продукты, — сказал он, хотя на самом деле не собирался этого делать. До этого ни в коем случае нельзя было доводить. — Без лишнего шума, — продолжил он. — То тут товар, то там, совершенно хаотично. Пресса обожает любые истории, подрывающие доверие к крупным брендам. Это отличный материал. Для первых полос!

— Заразим?

— Ну да, например, стафилококком, откуда мне знать? Заразим продукты на центральном складе или, что еще лучше, где-нибудь при транспортировке. Можно провернуть это и прямо в магазине — помнится, так уже делали с израильскими апельсинами. Либо пусть просто какой-нибудь «случайный покупатель»... — Петер изобразил пальцами кавычки в воздухе. — ...проткнет упаковку шприцем.

Де Вирес отреагировал вполне предсказуемо. — И кто этим займется? — спросил он. Он уловил суть плана, но, видимо, не видел всей перспективы.

Петер, который был на голову выше своего мучителя, придвинул стул вплотную к столу де Виреса, заставив того смотреть на себя снизу вверх. — Сначала Дания, — прошептал Петер. — Затем остальная Скандинавия, Северная Европа и Юг. Классический эффект домино.

Де Вирес посмотрел на него со скепсисом. — Стафилококк! Им можно заразить сыр или мясо, а вот с остальными продуктами намучаешься. В консервы или заморозку шприцем ведь просто так не ткнешь? К тому же, если заразить какой-то конкретный продукт на производстве, сеть просто тут же откажется от этого поставщика, и мы вернемся к тому, с чего начали. Значит, надо заражать прямо в магазинах и без разбору, а этот метод долгий и ненадежный. Конечно, так можно без труда обрушить какую-нибудь сеть фастфуда вроде «Макдоналдса» или «Бургер Кинга», по крайней мере на время. — Он пытливо взглянул на Петера. — Но будет ли это так же просто с «Кью-Петрол», даже если момент выбран удачно? Сомневаюсь. Да и вдруг этот пресс-релиз — просто утка? Ведь твой план сработает только в том случае, если они действительно сделают ставку на безупречную свежесть продуктов. — Он встретил взгляд Петера глазами, способными видеть насквозь чужие мечты и кошмары, всегда готовыми претворить их в жизнь.

«Он никогда от меня не отстанет», — подумал Петер, чувствуя, как этот кошмар обретает очертания. — Возможно, метод и ненадежный, — произнес он. — Но не плевать ли на это твоим нанимателям? Разве им не нужен просто работающий план? Они ведь торопятся, верно? Так не все ли им равно, если одного-двух исполнителей поймают на горячем, лишь бы они помалкивали о том, кто им заплатил? Может, для дела даже лучше, если кто-то из них попадется. Разве это не заставит обывателей обходить заправки «Кью-Петрол» стороной? И если уж начистоту, разве биологическая война не вполне в духе «Мухабарата», или я ошибаюсь? — Он подался вперед. — Рахман слышит, о чем мы говорим?

Де Вирес не ответил, но тут же отстранился, встал и распахнул дверь. — Рахман! Зайди сюда! — Он указал на стул, и Рахман сел. — У де Бура готов план действий, — произнес он, постукивая пальцами по столу, где лежали меморандумы Петера.

Во взгляде, который де Вирес бросил на Петера, скрывалось торжество. Он снова повернулся к Рахману: — Как ты знаешь, Петер де Бур сегодня утром задал несколько вопросов руководителю своего аналитического отдела Ван дер Хауту. Возможно, ты сможешь ответить на них, Рахман?

Рахман взял лист бумаги, послушно прочитал и положил обратно.

— Узнаешь вопросы? — де Вирес посмотрел на него.

Петер кивнул. Он узнавал каждое слово.

Де Вирес приподнял брови, слегка усмехнулся и взглянул на Рахмана. — Значит, во-первых, де Бур спрашивает, можно ли найти доказательства того, что иракские спецслужбы в последнее время совершали преступления против гражданских лиц здесь, в Голландии. А во-вторых, можно ли доказать связь между «Лоусон и Миннивер» и «М-Консалт». Разве это не любопытные вопросы, Рахман?

Иракец не ответил.

— Мы просто никак не можем заставить Рахмана заговорить. — Де Вирес повернулся к Петеру, и улыбка исчезла с его лица.

И то верно. Рахман сидел молчаливо и невозмутимо, как взрослый самец гориллы, и тупо смотрел в одну точку.

— У де Бура есть план касательно «Кью-Петрол». Не думаешь ли ты, что мы должны рассказать ему, что будет дальше?

Рахман по-прежнему не шевелился.

Теперь и де Вирес уставился в пустоту. — Рахман прекрасно знает, что молчание — золото, а длинный язык в неподходящий момент может стоить оторванного языка. Некоторым из его родственников довелось убедиться в этом на собственной шкуре, верно я говорю, Рахман?

Рахман продолжал молчать, но его ноздри — это средоточие презрения — слегка затрепетали.

— Ну, в наших краях языки не режут, так что единственная причина, по которой ты не дождешься ответа от Рахмана, заключается в том, что он просто не хочет тебе ничего говорить. Спасибо, Рахман. Свободен.

Петер был сбит с толку. — К чему этот спектакль? — спросил он, когда дверь закрылась.

— Потому что ты, видимо, до сих пор не понял, с какими силами мы с тобой столкнулись. — Де Вирес приподнял бутылочку. — В этом флаконе таллий! Можешь поинтересоваться на досуге, что это такое. Тут не хватает пары капель, и я уверен, твой единоутробный брат — или ты предпочитаешь, чтобы я называл его кузеном? — сможет поведать тебе, как действуют эти капли. — Де Вирес рассмеялся. — Дело в том, что мы подмешали ему этого вещества, а оно для здоровья весьма неполезно. — Он посерьезнел. — Да, мы спешим. Рад, что ты это подметил. Но отныне это означает, что ты будешь беспрекословно выполнять мои приказы. Точно так же, как молчаливый Рахман. Поэтому, Петер, если ты еще раз проявишь непослушание, будь уверен: ты на себе прочувствуешь, что молчание Рахмана может иметь весьма парализующий эффект.

Петер посмотрел на него с презрением. За собственную жизнь он не боялся. «Жизнь — штука пустяковая», — бросил ему когда-то отец. Петеру тогда было всего шестнадцать, и он слепо верил в святость жизни. «Пустяковая штука», — сказал отец. Вероломная усмешка грубияна над единственной по-настоящему ценной вещью, которую когда-либо породила вселенная. Да, те слова ранили глубоко, но в самые тяжелые минуты они же служили утешением. Как сейчас. Разве человек не ищет всегда облегчения? И какое облегчение может быть слаще, чем сбросить с себя бремя ответственности за стремление к тем райским высотам, к которым должна вести жизнь? Зачем к чему-то стремиться, если жизнь — всего лишь пустяк?

Нет, за себя он не боялся.

— Ты больше пальцем не прикоснешься к Мари тен Хаген, — произнес он.

Звонок одного из телефонов на столе прервал взгляд, которым одарил его де Вирес. Тот снял трубку, выслушал сообщение, и лицо его постепенно изменилось. — Сейчас буду, — сказал он. — Передай этой молодой особе, чтобы завтра утром зашла ко мне в кабинет, если только она не решит остаться на вилле.

Он положил трубку и с явным волнением уставился на стеклянный цилиндр лифта, скользивший по фасаду зеркального дворца на противоположной стороне площади. Лифт успел трижды перевезти деловых людей вверх и вниз, прежде чем де Вирес мрачно посмотрел на Петера. — Я должен представить твой набросок плана действий своим нанимателям. А ты пока продолжай над ним работать. Набросок должен быть у меня в четверг, ясно?

— В четверг я никак не успею. Самое раннее — в пятницу.

— В четверг, понял? Мы с тобой свяжемся. А теперь уходи. И не забудь мобильный!

Петер забрал телефон со стола в приемной и заметил, что у секретарши дрожат руки.

Странно для женщины, которая всегда казалась такой ледяной и уравновешенной.

Шелковое платье Хелен гладко облегало ее грудь и бедра, когда она открыла входную дверь. Ее лицо озарилось — то ли от растерянности, то ли от радости.

Петер сразу перешел к делу, невзирая на ее протесты. Он положил ладони на скользкий шелк на ее бедрах, мягко подтолкнул ее в прихожую, обнял за плечи, увлек в гостиную и поцеловал.

Но она почувствовала это. Своим обостренным чутьем уловила, что что-то не так, и этот поцелуй — последний. Упираясь ладонями в его плечи, она отступила на шаг назад и попыталась прочесть ответ в его глазах.

— Я все знаю, — произнес он беспощадно. И к чему было тянуть? Он ведь и сам пользовался такими методами. — Все это время ты была послушной шпионкой Марка де Виреса.

Ее хватка на его плечах усилилась. Уголки ее губ напряженно застыли.

Она оставалась загадкой. Знал ли кто-нибудь хоть что-то о Хелен? Конечно, воротилы нефтяного спот-рынка[44] в Роттердаме хорошо знали ее деловой голос и хватку — они ведь общались с ней ежедневно, и при столкновении деловых интересов она была невероятно заметной и эффективной фигурой. Но знали ли они ее истинные мотивы? Знал ли хоть кто-нибудь, откуда она родом и к чему стремится?

Петер видел ее документы. Они говорили об удивительной приспособляемости. Работает ли она в Багдаде или Венесуэле — разницы, казалось, не было никакой. Не меньше десятка нанимателей превозносили ее договороспособность и преданность в таких невероятно лестных рекомендациях, что невольно напрашивался вывод: этих отзывов она добилась не в самом вертикальном положении тела, как и многие другие женщины с ее внешностью.

Петер встретился с ней взглядом. Ему следовало бы люто ненавидеть ее за предательство. Ненавидеть за все слова, что она шептала ему на ухо. Ненавидеть за беду, которую она помогла на него навлечь. И все же, когда она вцепилась пальцами в его пиджак, он почувствовал лишь жалость.

Она даже не пыталась оправдываться. — У меня не было выбора, я боялась, — прошептала она.

«Я знаю», — подумал он.

— Но я способна любить! — с отчаянной искренностью произнесла она. — Я люблю тебя, Петер. Правда люблю.

Он поверил ей. Она могла любить, если хотела, и, возможно, действительно любила его какое-то время, но теперь это уже не имело значения по многим причинам. — Тогда скажи, что мне делать теперь, когда все зашло так далеко?

— Нам нужно уехать отсюда, Петер. Далеко-далеко. — Она взмолилась с непривычной для нее смесью отчаяния и надежды: — Давай сбежим. В Полинезию, в Парагвай, на твой любимый Борнео.

Петер высвободился из ее объятий. — Я спросил твоего мнения о том, что делать мне, а не нам. И ответа не получил. Извини, Хелен.

Она застыла. Любви в ней больше не было — она испарилась в тот же миг, как пришло осознание. Все очень просто. В последующие секунды ею руководили уже совсем другие соображения. Собравшись с силами в угасающем свете гостиной, она закурила сигарету с тем невозмутимым изяществом, которого требовала минута. — Тебе? Что делать тебе?! — Она выпустила струю белого дыма, прорезавшую лучи заходящего солнца. — Тебе остается только стараться изо всех сил и подчиняться приказам. Может, тогда он сохранит тебе жизнь.

Хелен уже потеряла интерес к разговору: все, что нужно, было сказано. Свою задачу она выполнила. С чувственностью, покорностью и, возможно, с надеждой на иную судьбу она на какое-то время потянулась к нему, а теперь все было кончено. Момент упущен. Он снова остался один. И странное дело — облегчения это не принесло.

«Где ты сейчас мыслями, Хелен?» — подумал он, глядя на сигарету, прилипшую к ее холодным губам. В мире Хелен всегда хватало путей к отступлению. Множество тихих гаваней, где можно укрыться.

— А теперь иди к своей старой вешалке, Петер. — Она посмотрела ему в глаза так, словно прикидывала, как бы их выцарапать. В ее взгляде умерли все чувства. На долю секунды ему стало больно, но он справился с собой. В конце концов, именно это ее состояние и было настоящим. Любовь и нежность всегда были лишь актерской игрой, лазейкой к нормальной мещанской жизни.

Затем она отвернулась. — Вали обратно на свой темный чердак к Мари тен Хаген и оставь меня в покое. — Вот и все слова. Сухие, бесцветные и пугающе безразличные.

Он огляделся вокруг, мысленно прощаясь с этим домом. Сделал глубокий вдох, отпуская эти образы и запирая их в памяти.

Он знал, что закрывает эту дверь за собой в последний раз. Их былая нежность превратилась в прочитанную главу, если она вообще когда-либо была написана.

Когда он шел к развязке, где оставил машину, под его ногами похрустывал гравий, предвещая скорые холода. Теплый выдох облачком застывал в воздухе. Он остановился, чтобы впитать этот миг, и именно поэтому услышал, как под чьими-то ногами хрустит гравий.

Чуть поодаль из-под крон деревьев выступила тень и замерла. Это был мужчина среднего роста; он даже не пытался скрыться, а наоборот, в упор смотрел на Петера, словно в любой миг собирался то ли броситься на него, то ли заключить в объятия.

Насколько Петер мог судить, раньше он этого человека не встречал. Он достал из кармана мобильный телефон и набрал номер.

— Ничего не произойдет до послезавтра, — произнес он, когда на том конце сняли трубку. — При условии, что мне вообще позволят решать, чему быть, — добавил он, не сводя глаз с незнакомца под деревьями.

Затем он выключил телефон.

Все вышло так, как обещал ей Петер де Бур.

В субботу после закрытия магазинов, когда проститутки в своих витринах только-только начинали готовиться к вечернему наплыву клиентов, в переулок Никки, попискивая датчиками заднего хода, въехал большой фургон. На лестничной площадке у ее двери водитель выгрузил стопку прочных, надежно запечатанных картонных коробок. Эта дорогущая брендовая техника наверняка всполошила бы бдительных соседей по подъезду, не окажись она, по счастью, дома. В субботний вечер в бурлящем муравейнике Амстердама дорогая электроника подобного класса могла исчезнуть в мгновение ока — особенно когда по улицам шныряли подручные Франка в поисках добычи. Им приходилось вкалывать за двоих, пока их босс отлеживался с сотрясением мозга, которое исподтишка нанес ему Диди. Все, что удавалось раздобыть сейчас, они без зазрения совести рассовывали по собственным карманам.

Никки посмотрела на накладную, в которой почему-то значилось имя Петера де Бура, а не компании «Кристи», и поспешила перетащить компьютер со всеми комплектующими в комнату Хенка, напоминавшую место взрыва бомбы, после чего заперла дверь на ключ. Там техника была надежно скрыта под горами пустых коробок от давно сбытого краденого добра. В конце концов, она не просила об этой посылке, да и все необходимое у нее уже было.

Некоторое время она стояла, тупо глядя на закрытую дверь в комнату Хенка, не зная, что делать дальше. Странное, досадное оцепенение не отпускало ее весь оставшийся вечер перед экраном телевизора, мешаясь с полным сумбуром в мыслях из-за резких перемен в ее жизни.

В воскресенье утром ее разбудил колокольный звон, созывавший прихожан на обедню. Она уже давно его не замечала.

В гостиной было неуютно, свет падал блеклый и холодный. Ни Беа, ни Хенк так и не объявились, не говоря уже о чудовище, сгубившем ее мать.

Позвонили с фермы в Мейдрехте и сообщили, что Милле пришла в себя и смирилась со своим положением. Никки обдумала эти слова и настоятельно попросила сразу же звонить, если что-то пойдет не так. Ей пообещали держать в курсе и передали привет от Милле — та как раз сидела за столом и ела с неплохим аппетитом.

Никки удовлетворенно кивнула. Когда младшая сестра вернется, им нужно будет держаться подальше от Франка и ловушек Валлетйеса. Пророчество дукуна должно быть посрамлено. Да, если подумать, Харлем был бы отличным выбором — рядом с морем и в то же время совсем недалеко от Амстердама.

К тому же в Харлеме жил Петер. Теперь, благодаря цифрам на этой бумажке, любая мечта казалась осуществимой. Она взяла чек со стола, аккуратно сложила его и спрятала в щель под плиткой в кладовой. Сегодня было воскресенье, банки закрыты, так что там ему было самое место.

Это утро должно было стать утром активных действий, но в голове у нее впервые за долгое время было абсолютно пусто.

Возможно, именно поэтому она села за компьютер и сделала пару запросов в заманчивой паутине поисковиков «Квазир» и «Альтависта»[45], надеясь нащупать хоть какую-то лазейку во владения Марка де Виреса.

Удача ей особо не улыбнулась.

В адресном реестре значилось, что «М-Консалт» зарегистрирован по тому же адресу, что и две другие консалтинговые фирмы на букву «М» — «Месопотамия Консалт» и «Медитеррейниан Консалт». Это рождало неплохие ассоциации и давало надежду на быстрое продвижение дела. Но не тут-то было. Ни «Месопотамии», ни «Медитеррейниан», ни самой «М-Консалт» в виртуальном пространстве не обнаружилось.

Стряхнув с себя домашнее оцепенение, она задумчиво побрела в город, пробираясь сквозь воскресную толпу на Ауде Дуленстрат и Дамстрат к залитой ярким светом площади Дам. Там она с полчаса простояла на верхней ступени монумента Свободы, засунув руки в задние карманы брюк, среди недобитых хиппи и туристов с рюкзаками, и разглядывала фасад здания, на котором висела крошечная латунная табличка «М-Консалт».

Она ума не могла приложить, с чего начать. Задача состояла в том, чтобы собрать достаточно сведений о «М-Консалт» и нащупать их слабые места. Но как к ним подступиться? Об этом ведь не писали на первых полосах газет.

Она посмотрела на розовый экскурсионный автобус, высаживавший толпу однодневных туристов у королевского дворца и церкви Ньюве Керк. Сразу за ним зияла огромная арка ворот, прорезавшая здание насквозь.

«Этот дом сожрет меня, если я потеряю бдительность», — подумала она, прикидывая, не стоит ли пробраться в ворота. «Будь на моем месте Хенк, он бы влез туда ночью», — промелькнуло в голове.

Она окинула взглядом весь фасад в поисках уязвимых мест, вовремя себя одернула и перешла дорогу.

— Вы к кому? — Одетый в форму полулысый портье, сидевший в застекленной будке за большими окнами фасада, преградил ей путь, стоило ей сделать шаг под арку ворот. Он поднялся со своего места с газетой в руках и теперь разглядывал ее с ног до головы через стекло будки и толстые, как линзы микроскопа, очки — так, словно она уже совершила покушение на вверенное ему имущество.

«Завтра же куплю себе дизайнерский жакет и приличные туфли, чтобы не мозолить глаза этому грозному стражу», — решила она. — Извините, — она одарила его улыбкой, способной растопить лед на полюсе. — Мне просто любопытно. Уж очень здесь красивые ворота.

Подозрительность портье никуда не делась, но она кивнула на ворота и на точно такие же в соседнем здании. — Пожалуй, это самые широкие арки на всей площади, верно?

— Что-то мне подсказывает, что ворота эти тебе даром не нужны. — Он сунул газету под мышку. — Что тебе здесь надо? Учти, туалета тут нет.

Никки лишилась дара речи. Вот же тупой старик.

— Обязательно передам Марку де Виресу, как бдительно вы охраняете его собственность, — сориентировалась она.

Портье подозрительно склонил голову набок.

— Марк де Вирес! — повторила она. — «М-Консалт». Третий этаж. Вон там, у балкона. — Она указала пальцем вверх.

Он поднялся, вышел из будки, заправил рубашку в брюки и закивал. — А, ну да! Мы тут с ювелирным магазином как раз закончили реставрацию сводов, — заговорил он уже вполне дружелюбно, указывая на разноцветные мозаичные изразцы. Она с интересом принялась их разглядывать.

— Столько грязи было от этих рабочих, ужас просто, — охотно поделился он подробностями.

Когда минут через пятнадцать она снова оказалась на улице, она уже знала имя портье, его график дежурств, дату рождения и музыкальные вкусы его жены, обожавшей кантри. Это определенно должно было облегчить ей проход в его алюминиевые владения в следующий раз.

Наискосок от здания горделиво возвышался Гранд Отель Краснапольский. Никки посмотрела на окна люксов, выходивших на площадь. Оттуда, должно быть, открывался отличный обзор на парадные окна «М-Консалт». Наверняка стоит безумных денег.

Никки миновала отель и остановилась перед Роял Дам Центром, где прямо напротив «М-Консалт» располагался офис строительного концерна «Вервелиус Баувен».

Несмотря на воскресный день, стеклянный лифт Роял Дам Центра не знал покоя, и мужчины в костюмах от Армани то и дело входили и выходили через тонированную дверь, подкидывая работы местным швейцарам. «Если Марк де Вирес из их породы, то все будет в порядке», — подумала она с уверенностью, хотя внутренний голос подсказывал, что ее отношение может измениться, когда она узнает об этом де Виресе побольше. Петер предупреждал ее, и на то явно были веские причины.

Окна на третьем этаже, где располагался офис «М-Консалт», не горели — вполне естественно для воскресенья. Значит, на сегодня расследование пришлось свернуть и ограничиться подведением итогов того, что уже было известно.

Она не спеша побрела по пешеходным улочкам в сторону Лейдсеплейн — одной из любимых площадей Никки, где всегда хорошо думалось. Здесь по воскресеньям среди пестрой публики иногда можно было встретить Диди в компании местной шпаны, выползавшей погреться на солнышке.

Итак, ее задача — разузнать все о «М-Консалт». Выяснить подробности о делах фирмы и мотивах ее руководителя. Но кто такой этот Марк де Вирес и откуда он взялся? Петер знал, что тот работает на иракцев, но не понимал, ради чего. Никки тогда с надеждой предположила, что все упирается в деньги — ведь если проблема в деньгах, ее обычно можно решить деньгами, а с ними у Петера проблем не было. Но Петер усомнился. Одними деньгами тут не обойтись, сказал он. «Ищи любые слабости „М-Консалт“ и самого де Виреса, — добавил он. — А потом составь план, как мы можем использовать эти знания».

Выходит, цель одна — прижать «М-Консалт» к ногтю, и плевать на иракцев.

Она остановилась перед автоматом с жвачкой и прочитала табличку. Один гульден за штуку! Она выругалась сквозь зубы, готовая изобрести новые ругательства, как вдруг до нее дошло: мелочные заботы о расходах остались в прошлом. — Да какого черта! — выпалила она и опустила монету в щель.

Усиленно жуя, она вышла на Лейдсеплейн, где, если не считать пары простуженных бродяг, не было ни души. Полное запустение. Трамваи притормаживали на остановках впустую.

Она опустилась на ближайшую скамейку.

«Уничтожить „М-Консалт“ — проще сказать, чем сделать», — подумала она и решила действовать методично, по пунктам.

— Является ли «М-Консалт» акционерным обществом? — произнесла она вслух и сама себе кивнула: — Да!

— Есть ли у них влиятельные группы акционеров? — Она покачала головой: — Петер говорит, что нет.

— Было ли в сети что-то примечательное об этом обществе? Нет, ничего особенного. — Она снова мотнула головой и вдруг заметила, что сидевший рядом бродяга усердно качает головой в такт из чистой солидарности.

Она прекратила разговаривать сама с собой и перешла на безмолвные размышления. В интернете о Марке де Виресе и «М-Консалт» не нашлось абсолютно ничего. По словам Петера, отчетность компании, скорее всего, была открытой, и последние годы они закрывали с прибылью. Фирма занималась торговлей, главным образом нефтепродуктами — вот и все, что ей пока было известно.

Завтра, как только все откроется, нужно будет попробовать зайти с другого бока.

Бродяга явно расстроился, когда она замолчала. Заметив это, она спросила: — А ты можешь угадать, что означает буква «М» в названии «М-Консалт»?

Его глаза округлились. Он смущенно покачал головой, отчего его взъерошенная щетина смешно топорщилась.

— Да уж, непростая задача. Тем более что вариантов может быть несколько, — продолжала она.

Бродяга заметно приободрился.

— «Медитеррейниан Консалт», например. — Бродяга удивленно вскинул кустистые брови и улыбнулся.

— Или «Месопотамия Консалт». И знаешь что? — Собеседник сгорал от нетерпения и снова замотал головой.

— Все три конторы принадлежат лично Марку де Виресу.

Они заговорщицки улыбнулись друг другу.

Она снова погрузилась в раздумья. То, что она знала о фирмах Марка де Виреса, умещалось на курам на смех маленьком клочке бумаги, и ей катастрофически не хватало базовых сведений. Пожалуй, стоило еще раз прошерстить сайт «Де Телеграф» на предмет других названий компаний, которые могли бы скрываться под этой загадочной литерой «М».

Она встала, и бродяга тут же вскочил вслед за ней, чтобы пожать руку.

Похоже, его день определенно удался.

На Рембрандтсплейн царило оживление. Бледные лучи солнца манили людей на лужайку перед памятником. Несколько дружков Диди стояли при полном параде, чинные, словно воспитанники воскресной школы в католической стране. Они разыгрывали из себя добропорядочных граждан на отдыхе, пока была возможность. Но не пройдет и пары часов, как они вернутся к своим обычным делишкам. В этом сомнений не было. Однако Диди среди них не оказалось.

Она прислонилась к зеленой железной ограде позади памятника и запрокинула голову. Пройдут месяцы, прежде чем солнце снова станет так пригревать кожу. Красный свет сквозь закрытые веки. Шаги прохожих на заднем плане звучали ритмично, словно музыка.

Она простояла так какое-то время, пока не почувствовала странный, иррациональный порыв. — Я чувствую тебя, мама, — произнесла она и тут же открыла глаза — ей стало неловко оттого, что она сказала это вслух, да и сама резкая смена настроения напугала своей силой. Она устремила взгляд на погасшие при дневном свете неоновые вывески и игру солнечных лучей на площади, пытаясь вернуть душевное равновесие.

В толпе людей можно найти все что угодно, даже чувство безопасности. Ей вдруг показалось, что среди этих лиц скрывается ангел-хранитель, который приглядывает только за ней, и ее плечи расслабились. Она прикрыла глаза и снова ощутила это присутствие, но уже с новыми оттенками.

Все будет хорошо.

Она поможет Петеру де Буру справиться с его бедами, и он увезет ее отсюда. Далеко, в страну старших дочерей, за целую жизнь от этой грязи.

Она полной грудью вдыхала воздух уходящего лета и радовалась жизни. Но это продлилось от силы секунд пять.

Грубый толчок в руку заставил ее вздрогнуть. — Вот ты где, сука паршивая! — Она мгновенно узнала этот голос и отвела глаза. Он принадлежал существу, которое она презирала больше всего на свете. Самому жалкому и низкому созданию.

Изо рта отца брызнула слюна. Он тряс ее за плечо, покачиваясь из стороны в сторону. От резкого запаха пота и дешевого перегара ее чуть не вывернуло, и она отвернулась. Было очевидно, что он беспробудно пил с тех самых пор, как она выставила его за дверь почти две недели назад.

— Тварь поганая! — заорал он.

Никто на дорожке перед памятником и на всей площади не обратил на них внимания. Солнце словно пригвоздило людей к месту, сделав их глухими к чужим драмам.

— Отпусти меня! — Она бесстрашно и злобно уставилась на него, отчего он вцепился еще сильнее и приблизил свое полное ненависти лицо к ее лицу.

— Мы придем — Хенк, Беа и я, мы заявимся и вышвырнем тебя вон, помяни мое слово! Поняла меня? — Он брызнул ей слюной прямо в лицо, глядя мутными глазами, но не успел даже замахнуться, как она плюнула ему в ответ. И не один раз, а несколько, вкладывая в это все свое презрение. Столько слюны, сколько в ней было.

Опешив, он отшатнулся назад, насколько позволяли проспиртованные рефлексы. С его лица капало, он пытался осознать свое бессилие и потерю контроля над ситуацией. Медленно подняв тяжелый бледный кулак, он словно прикидывал, испугается ли она.

Но Никки не собиралась терпеть побои. — Оставь меня в покое, старое ты животное! — закричала она так оглушительно, что стаи голубей взмыли в небо, а эхо разнеслось от Амстела до Херенграхта.

Высвободив руку, она ударила его по затылку. Пнула по коленной чашечке и закричала снова. От этого крика несколько мужчин, дремавших на лавках под лучами солнца, очнулись, подскочили к ним и повалили отца Никки на землю. Его рубашка выбилась из брюк, дряблое бледное тело прижало к грязи. Он нелепо барахтался на спине, пиная гравий ногами и осыпая всех отборным матом. Какая-то расплывшаяся бабища, которую Никки видела впервые и которая, похоже, пришла вместе с ее отцом, громко улюлюкала, тщетно пытаясь удержать равновесие на пьяных ногах. Выглядела она нелепо: полусогнутые колени, растопыренные руки, которыми она сквозь матерные жесты пыталась убрать сальные волосы с лица.

Никки воспользовалась моментом и бросила прочь. Она миновала череду ресторанчиков, откуда на площадь неслась грохочущая музыка, и поспешила к старинной Метной башне Мунтторен.

Эта стычка выбила ее из колеи. Она вытерла лицо, чувствуя на себе чужие взгляды. Лишь через пару сотен метров дыхание наконец выровнялось. Она остановилась.

Если только Хенк и Беа осмелятся хоть раз притащить этого подонка с собой, она вывалит им всю правду в лицо. Правду о том, как отец издевался над ними, о чем они всегда упорно молчали. Растопчет остатки их гордости этой правдой.

Она бормотала проклятия под нос. Прошла мимо лодок с цветами у канала Сингел — тихой гавани нежности, улицы торговли любовью. Здесь ее отец точно никогда ничего не покупал, ни разу не попытался выразить хоть каплю тех чувств, которые мужчина должен питать к своей женщине. Никогда не поддавался очарованию цветочных букетов — этого символа любви, без которого ее мать так безропотно научилась обходиться.

И вдруг в толпе прохожих на тихой воскресной улице Рокин она заметила знакомое лицо.

Человек выглядел зловеще, бледный как призрак. Настоящая бледная поганка, каких поискать. Это был Маттейс Бергфельд, секретарь Томаса Клейна, и он казался крайне встревоженным.

Она пошла за ним, держась шагах в пятидесяти, просто потому, что это было легко.

Когда он пересек площадь Дам и вошел в здание «М-Консалт», она застыла прямо посреди взлетающих стай голубей.

Она просто не знала, что ей делать.

Это была странная, кошмарная ночь с прерывистым сном, и всякий раз, когда Никки засыпала, из глубины ее памяти всплывали давно похороненные образы ее братьев и сестер. Она знала, что это значит. Дети, которых изо дня в день ломали и ожесточали. Испуганные, умоляющие глаза. Грязная, рваная одежда. Образы неокрепших душ, которые так легко было растоптать безрассудным и отвратительным пьянством отца. Образы лица Милле — когда-то такого улыбчивого, с нежной улыбкой.

Поэтому просыпалась она от малейшего шороха. Четыре раза она смотрела на часы, которые упрямо приближали понедельник стройными цифровыми кодами.

01.23

02.34

03.45

04.56

Всякий раз, когда подсознание фиксировало этот очередной логичный шаг времени вперед, она выныривала из сна с гнетущим предчувствием беды.

Когда ее внутренние часы подошли к отметке 05.67, она проснулась от резкого толчка, обливаясь потом, со странным навязчивым словом в голове. Она всмотрелась в циферблат, считывая цифру за цифрой.

Там светилось 05.55 — разумеется, никаких 05.67 быть не могло. Она тяжело вздохнула.

Больше она уже не уснула.

Накануне, в воскресенье, она несколько часов прождала Маттейса Бергфельда перед офисом «М-Консалт». Она видела, как зажегся свет на третьем этаже, разглядела силуэт смуглого мужчины, который яростно жестикулировал у окна, и наконец увидела, как свет снова погас.

Бергфельд выглядел крайне серьезным, когда наконец вышел из здания и направился в сторону широкой проезжей части Рокина, но Никки инстинктивно осталась на месте.

Через пять минут на площадь вышел портье и стал так настойчиво свистеть в сторону стоянки такси, что один из водителей наконец понял: появился клиент. Из ворот вышел тот самый смуглый мужчина.

Никки бросилась с разбегу через дорогу и перехватила другое такси, которое как раз высаживало пассажира у перекрестка с Ньювезейдс Ворбургвал.

Ее таксист оказался парнем не промах и неотступно следовал за машиной со смуглым незнакомцем через весь город и дальше по трассе N5.

Ей просто необходимо было выяснить, кто он такой.

— Надеюсь, у тебя хватит денег расплатиться, — сказал водитель, оценивающе разглядывая ее в зеркало заднего вида.

— Не беспокойся! — Никки следила за показаниями таксометра. — Я скажу, если денег начнет не хватать.

Когда они подъехали к окраине Харлема, на душе у нее заскребли кошки. Если они продолжат двигаться в том же направлении, то окажутся прямо в центре города — как раз там, где жил Петер де Бур.

Ехавшее впереди такси упрямо преодолело первые светофоры по направлению к центру, но на окружной дороге свернуло и остановилось лишь на южной окраине города перед большой виллой из красного кирпича, расположенной на угловом участке между двумя фешенебельными улицами. Никки жестом велела своему водителю припарковаться поодаль, на почтительном расстоянии.

Кирпичная вилла пряталась в тени светлых берез. Все здание производило солидное впечатление, от него веяло достатком и хорошим вкусом, несмотря на слишком массивное, доминирующее окно первого этажа с витражным переплетом в традиционном стиле восемнадцатого века.

Сам дом, по ее точной оценке, был гораздо моложе.

Смуглый мужчина оставил такси ждать с включенным мотором, а сам решительно направился к дому.

Никки решила не позволять себе подобной роскоши, поэтому расплатилась с водителем, но попросила его подождать пару минут на всякий случай.

Затем она неторопливо побрела мимо ровных палисадников и аккуратно подстриженных газонов к дому, куда вошел смуглый мужчина.

Она подошла к нему как раз в тот момент, когда он снова показался на пороге.

— Я не хочу оставаться, я хочу с тобой! — донесся из дома детский крик.

Никки посмотрела на мальчика, который, судя по цвету волос и круглому лицу, вполне мог быть сыном этого смуглого человека. Мальчик стоял на крыльце, а на его плечах тяжело лежали руки молодой девушки. Никки сразу поняла, что это не его мать: на вид девушке было не больше восемнадцати.

Мальчик порывисто вырвался и бросился к отцу, который схватил его с неожиданной злостью: — Ты должен сидеть дома, Деннис! Помни, что я тебе говорил!

— Иди сюда, Деннис! — крикнула девушка.

— Ингрид! И никого не пускай в дом, поняла? — Смуглый мужчина инстинктивно обернулся и посмотрел прямо на Никки.

Ей стало не по себе. Возникло мерзкое ощущение, что он мысленно фотографирует ее лицо. Она попыталась улыбнуться — просто не смогла поступить иначе.

Через полминуты мужчина сел обратно в такси и скрылся из виду.

Она достала кошелек и заглянула в него. Затем махнула рукой своему таксисту, ждавшему через пару домов, отпуская его.

— Каких-то паршивых сто гульденов, почему у меня их не оказалось? — пробормотала она вслед умчавшейся машине. Это был последний раз, когда у нее не было при себе приличной суммы наличных. Завтра утром она положит чек Петера де Бура на свой банковский счет, заберет спрятанные под плиткой в кладовке бумаги и положит их в сейфовую ячейку. А потом купит себе новую одежду.

Со стороны дома донеслись радостные крики. Похоже, мальчик по имени Деннис уже смирился со своим вынужденным домашним арестом.

Никки осторожно приблизилась к потускневшей табличке на двери и разобрала печатные буквы. Там было написано просто: «Мерксем Консалт».

«Мерксем Консалт»!

Именно это название крутилось у нее в голове после кошмара о братьях и сестрах, когда она проснулась на следующее утро в 05:55.

Началась новая неделя. Понедельник, 16 сентября 1996 года.

Позавтракав, она с тяжелой головой не спеша пошла по Вармусстрат, где давно уже утихли любые признаки ночного буйства.

Сотрудник банка так и застыл при виде ее чека, но быстро взял себя в руки и открыл счет с таким невозмутимым видом, будто речь шла о сущих копейках, которые он сам зарабатывает за неделю. Никки поцеловала сберегательную книжку и сунула в кошелек две тысячи гульденов. Она впервые в жизни почувствовала, как ей в спину вонзается чей-то завистливый взгляд. И это ей понравилось.

Ближайший универмаг, «Де Бейенкорф», выходил фасадом на площадь Дам всего в ста метрах от офиса де Виреса, и она направилась туда.

Брючный костюм, рубашку и блузку она выбрала без малейшего труда, словно знала все отделы, вешалки и полки этого универмага как свои пять пальцев — и это при том, что она вообще впервые в жизни переступила порог этого заведения.

Она подсчитала сумму. — Триста пятьдесят гульденов! — прошептала она, охваченная странной смесью чувства вины и безразличия.

Продавщица даже не взглянула на нее, упаковывая покупки. И только когда пакет перешел из рук в руки, они узнали друг друга. Лучше и быть не могло. Это была Бернадетт.

Бернадетт Сварт изначально звали Бетти Сварт, но она всегда была непомерно высокого мнения о себе и о своем будущем, а потому решила проложить себе дорогу к звездам с помощью экзотического имени, к которому ее одноклассники долго не могли привыкнуть.

С тех пор как Бетти, она же Бернадетт, обзавелась этим новым обличьем, от нее не было житья. Она расколола класс на два лагеря — белых голландцев и цветных — и правила бал в окружении прежних подруг Никки, как ей вздумается.

Никки единственная в классе вслух выражала протест, из-за чего последние два года учебы оба лагеря полностью ее бойкотировали.

И вот теперь Бернадетт стояла по ту сторону прилавка. Типичная спесивая продавщица с тонной косметики на лице и важной миной, будто она уже выскочила замуж за миллионера, о котором грезила всю жизнь и которого, по ее мнению, заслуживала.

Она уставилась на Никки с тем же пристальным вниманием, что и та на нее.

Никки медленно открыла сумочку, демонстрируя набитое купюрами портмоне, и протянула ей банкноты одну за другой.

Бернадетт уставилась на пачку денег, сделала свои выводы и высказала их с плохо скрываемым отвращением: — Господи, Никки! Ты тоже этим занялась? Как твоя Беа?

— Милая моя Бетти, я консультант по маркетингу. Хорошее образование приносит хорошие деньги. Тебе тоже стоило бы попробовать. — Она бросила на прилавок последнюю купюру, округлив сумму до четырехсот гульденов. — Сдачи не надо, — с торжеством добавила она.

Бернадетт передернуло с той самой секунды, как ее назвали старым именем, и она молча протянула Никки чек.

Никки долго крутилась перед зеркалом с фацетом в спальне, и то, что она видела, ей определенно нравилось. — Вот увидишь, подруга, когда Петер де Бур увидит тебя в этом наряде, все пойдет как по маслу, — проворковала она своему отражению.

После этого она спрятала сберкнижку под плитку в кладовой и принялась за остальные дела, наделав при этом кучу глупостей.

Сначала она позвонила в «М-Консалт» и попросила к телефону Марка де Виреса. Как она и ожидала, ответил тот самый смуглый мужчина, за которым она вчера следила на такси до Харлема. Никки тут же бросила трубку.

Теперь она по крайней мере знала, где живет ее заклятый враг и как он выглядит.

Затем она набрала Петера де Бура на мобильный и задала ему несколько вопросов о том, что ей разрешено и чего нельзя делать в рамках сбора информации о «М-Консалт».

Он был в Копенгагене, и ее вопросы явно не прибавили ему приятных эмоций в поездке. Под конец она совершила величайшую глупость: намеренно не стала советоваться с ним по одному весьма важному делу — делу, реакцию на которое она предпочла бы не знать.

Вместо этого она спросила о погоде в Копенгагене и пожелала хорошей поездки. Она ничего не сказала ему ни о вчерашней слежке, ни о встрече с Бергфельдом у офиса де Виреса на площади Дам. Об этом она расскажет позже, когда разузнает побольше.

Повесив трубку, она еще долго вспоминала его голос.

Блокнот перед ней оставался чистым. У нее была лишь одна зацепка:

«Мерксем Консалт».

В реестре юридических лиц подтвердили существование этой компании. Собственный капитал составлял четыре миллиона бельгийских франков. Никки прикинула в уме: выходило около 220 тысяч гульденов.

Владельцем фирмы, что неудивительно, значилась «М-Консалт». Никки записала номер телефона и юридический адрес, который в точности совпал с адресом виллы в Харлеме, а вовсе не с роскошным офисом на центральной площади Амстердама, как она предполагала.

Сферой деятельности компании значилось «приобретение прав», а фамилия де Вирес упоминалась лишь однажды. На этом первая ниточка оборвалась.

Она зашла в интернет и вбила в поисковик слово «Мерксем». Ответ оказался вполне однозначным:

Мерксем — это бельгийский город, точнее, один из центральных районов Антверпена со своим мэром и почетным званием за особые заслуги перед городом, которое в том году получил некто Гастон Бергманс, кем бы он там ни был.

Она призадумалась. Означало ли это, что Марк де Вирес — бельгиец? Были ли едва заметные особенности его выговора признаком фламандского диалекта, или он уже так давно обосновался в Голландии, что растерял все следы своего происхождения из портового бельгийского мегаполиса?

Об этом интернет, разумеется, умалчивал.

Она продолжила поиски с удвоенным упорством. Никаких следов деятельности смуглого господина в Бельгии не прослеживалось. Если хоть что-то и связывало имя Марка де Виреса с их южными соседями, то для поиска этих зацепок ей требовалась помощь профессионалов.

Сделав несколько кликов, она нашла то, что искала. Нужная организация обнаружилась без труда.

В Бельгии существовало три крупных генеалогических общества. Если и выяснять историю фамилий, то обращаться стоило именно туда. Никки выбрала самое молодое и крупное, чей сайт предлагал множество услуг по исследованию семейных архивов во Фландрии. Общество называлось «Фламандское генеалогическое общество», сокращенно В.В.Ф.

Она округлила глаза, когда увидела адрес штаб-квартиры этого общества. По иронии судьбы, она находилась именно в Мерксеме. Поразительный пример того, как случайные совпадения тихо крадутся по пятам.

Она позвонила туда и задала несколько коротких и конкретных вопросов, но хотя сотрудники оказались вежливыми, расторопными и услужливыми, ясности это не прибавило.

Тогда она обратилась в «Центр семейной истории». Никки записала часы работы: понедельник с 13:00 до 17:00. Времени до закрытия оставалось еще достаточно.

Там тоже с ней обошлись дружелюбно и быстро, но помочь сведениями о Марке де Виресе, а уж тем более о Марке Франкене де Виресе или его семье так и не смогли.

На этом поиски зашли в тупик.

— Диди! — Она перехватила его на парадной лестнице.

— Мне пора идти, — бросил он, стоя на две ступеньки ниже, со взъерошенными волосами и злым взглядом.

Убедившись, что вокруг никого нет, она достала шесть купюр по 250 гульденов и помахала ими перед его носом. Спеси в его взгляде поубавилось, он присмирел, как побитая собака.

Он послушно зашел за ней в квартиру и молча выслушал ее поручение.

— Да, есть у меня на примете пара человек, — ответил он на ее вопрос.

— Помни, Диди, взрыв должен быть совсем слабым. Чисто для вида. Нельзя, чтобы кто-то пострадал.

— Небольшой взрыв? Это вообще как?

— Спроси у тех, кто достанет тебе взрывчатку, Диди. — Она посмотрела на него со всей строгостью. — И пожалуйста, избавь меня от подробностей этой части сделки.

Оба подельника явились на помятом фургоне, угнанном на Ватерлоплейн, чем они и хвастались, скаля желтые зубы и бурно жестикулируя.

Никки только покачала головой, глядя на эту компашку: два темнокожих парня в майках-сетках и Диди. О какой конфиденциальности тут вообще могла идти речь?

Взрывчатку они раздобыли у одного парня, который представился Роем — хотя наверняка звали его иначе. Невзирая на ее робкие возражения, парни громко рассказывали, что эта штука лет десять-двенадцать пролежала под кроватью у Роя, и досталась она им по дешевке. Что, впрочем, было вполне справедливо, учитывая солидный возраст товара. Но в этом были и свои плюсы: Рой положа руку на сердце уверял, что это вещество на сто процентов невозможно отследить по химическому следу, и это было его главным условием, поскольку связываться с полицией он не желал. В свое время ему и так хватило неприятностей — тогда, во время памятной истории с захватом поезда в Бейлене[46].

— Он что, молукканец? — спросила Никки с нехорошим предчувствием.

Один из чернокожих парней подтвердил это широченной улыбкой.

Но Никки не была уверена, что это хорошая новость. — Захват поезда в Бейлене! Черт побери, это же было больше двадцати лет назад! Вы хоть понимаете, что взрывчатке больше двадцати лет? — Она покосилась на фургон. Разве старая взрывчатка не становится со временем нестабильной и опасной, готовой рвануть в любой момент?

— Вы вообще проверяли, работает ли эта дрянь? — спросила она.

Один из суринамцев и Диди дружно пожали плечами, после чего Диди запрыгнул на переднее сиденье рядом с водителем и закинул руку за спинку кресла.

Если она хотела узнать, на что способна эта взрывчатка, ей, очевидно, следовало убедиться в этом на практике. Она покачала головой и залезла в кузов фургона, устроившись прямо на рифленом металлическом полу.

— Двадцать лет? — Парень, сидевший напротив Никки (самый широконосый из суринамцев), недоверчиво мотнул головой. — Да не было это двадцать лет назад. Поезд захватили в 1981-м. Я приехал в Голландию сразу после этого, уж мне-то лучше знать.

Никки с недовольством посмотрела на потемневшую пластиковую обшивку потолка. — Прошло уже без двух месяцев двадцать один год! — сухо отрезала она. — Захват поезда в Бейлене молукканцами произошел в период со второго по четырнадцатое декабря 1975 года. А в 1977-м на том же самом перегоне поезд удерживали с 23 мая по 11 июня. При штурме морскими пехотинцами погибли шесть террористов и два заложника, ясно? — Она осторожно отодвинула ногой спортивные сумки.

Сидеть вплотную к ним не было никакого желания.

Парень напротив попытался поспорить, но Диди обернулся и хлопнул его по плечу: — Даже не пытайся. Никки в таких вещах никогда не ошибается.

Второй чернокожий, сидевший за рулем, весело забарабанил пальцами по рулю и выжал педаль газа до упора — впрочем, фургон от этого быстрее не поехал.

Она с улыбкой посмотрела на недоверчивую физиономию суринамца, подпрыгивающего на ухабах напротив нее. — Ты ведь помнишь тот первый захват? Должен помнить. Это случилось ровно через неделю после 25 ноября 1975 года.

— 25 ноября 1975 года? Откуда мне помнить эту дату, я тогда еще в Парамарибо жил!

Никки улыбнулась про себя. Он не знал. Конечно, не знал. — В этот день Суринам провозгласил независимость, — сказала она. — Для суринамца дата памятная, тебе не кажется?

С переднего сиденья донесся восторженный хохот водителя.

Широконосый парень на мгновение задумался, а затем уставился на нее своими черными, как уголь, глазами: — Ну, раз ты такая умная, скажи: кто выиграл Кубок европейских чемпионов в 1987 году? — Он самодовольно ухмыльнулся, предвкушая легкую победу.

— Да заткнись ты со своим футболом, Далип! — Диди обернулся назад и попытался отвесить ему подзатыльник, но Далип ловко уклонился.

Водитель тем временем продолжал неистово барабанить по рулевому колесу.

— И тебя это касается, Вилли! — Этого Диди все же достал легким тычком. — Перестань стучать, а то врежемся куда-нибудь!

Никки нахмурилась, услышав их имена.

— Вилли и Далип! — Она сердито посмотрела на Диди, но тот лишь отвернулся, сделав вид, будто в этом нет ничего особенного.

— Разве братьев Франка зовут не Вилли и Далип?

— Братья Франка? Да ты с ума сошла! — возразил водитель.

— Так ведь, Диди?

Диди выпятил нижнюю губу: — Двоюродные братья. Кузены они его.

Водитель и его широконосый брат вздрогнули, когда Никки крикнула: — А ну тормози! — И она не шутила. Ей вовсе не улыбалось, чтобы Франк узнал, чем она занимается, а уж тем более когда дело касалось того, ради чего они сейчас ехали.

— Да расслабься ты, Никки! Они Франку ни слова не пикнут. Правда же, парни?

Те замотали головами: — Да ты с ума сошла! — буркнул водитель. — Нам до Франка дела нет. Он просто вечно хочет примазаться к нашей добыче.

Никки посмотрела на него. Впервые в жизни она шла на настоящее преступление. Конечно, она надеялась, что никто не пострадает, но все же. И вот она сидит на полу ржавого угнанного фургончика «Ситроен», поставив ноги прямо на кучу древней взрывчатки времен самого страшного теракта в современной истории Голландии, и полностью зависит от Диди, который бредит своими косяками, и пары придурков, приходящихся родней человеку, которого она на дух не выносила.

Разумным это назвать было трудно.

— Черт побери! — процедила она сквозь зубы.

— Значит, ты так и не вспомнила, кто выиграл финал Кубка в 1987-м? — торжествовал Далип.

Она приподнялась, чтобы посмотреть в лобовое стекло. Впереди уже показался съезд на Званенбург. — «Аякс» обыграл «Лейпциг». 1:0. Гол забил Марко ван Бастен головой.

Водитель так резко дернул руль, что они чуть не снесли пару металлических столбиков, ограждавших велосипедную дорожку.

— Это был единственный раз, когда «Аякс» взял Кубок кубков, — добавила она. — Зато Кубок чемпионов они выигрывали в 1971, 1972, 1973 годах и в прошлом году. — Она посмотрела на Далипа. На его темном лбу прорезались глубокие морщины. — Этого достаточно? Или тебе еще про Суперкубок рассказать, про чемпионаты Голландии и про все остальное?

— Я же говорил! — хохотнул Диди.

— Да ты на телевикторинах могла бы зашибать кучу бабок! — восхитился водитель Вилли.

Диди согласно закивал с такой силой, что его бритвенный прибор едва не выпал из кожаного чехла.

Далип что-то пробурчал и долго молча разглядывал ее. — Надо было про другую команду спросить, — выдавил он наконец. — Про «Фейеноорд», АЗ или «Твенте». С «Аяксом»-то понятно, она же сама из Амстердама, — попытался он себя успокоить.

— Да заткнись ты уже, Далип! — послышалось с переднего сиденья.

Пока они ехали по окраинам Харлема, парни впереди весело болтали о взрывчатке, и то, что они рассказывали, Никки совсем не нравилось.

— Эта дрянь лежала за одним из туалетов в консульстве в Амстердаме, — зловеще хохотнул Вилли. — Рой говорит, она там все время валялась, еще до нападения. Если бы они захотели, то разнесли бы это консульство к чертям собачьим вместе со всеми молукканцами.

Никки передернуло. Индонезийское консульство было захвачено четвертого или пятого декабря 1975 года, почти одновременно с первым, самым кровопролитным захватом поезда у Бейлена, и заложников удерживали две недели. Из-за тех событий молукканцам в Голландии пришлось несладко. Даже теперь, двадцать лет спустя, при слове «молукканец» перед глазами многих людей сразу вставала картина: несчастный, одинокий заложник, расстрелянный в упор в открытых дверях вагона. И весь мир видел это. Весь мир! И это убийство, и безмолвных заложников на балконе консульства — с повязками на глазах, с электрическим проводом на шее и с дулом винтовки, прижатым к затылку.

После того случая ее мать больше года почти не выходила из дома от стыда и страха.

— Они что, правда хотели взорвать консульство? — удивленно спросила она, глядя в грязное стекло. Ехать оставалось еще прилично.

Еще оставалось время передумать.

Они припарковали фургон в паре сотен метров от виллы де Виреса, убедившись, что на улице никого нет.

Вилли выскочил первым и засунул спортивные сумки под куст у самого большого окна первого этажа — того самого, с витражным переплетом. Тем временем Диди набрал номер дома со своего мобильного.

Никки стояла у входной двери и слышала, как внутри звонит телефон. Значит, номер из реестра компаний оказался верным.

Ей ответил знакомый девичий голос. Это была Ингрид, няня мальчика.

Никки отсчитывала секунды. Сейчас Диди должен был выдать Ингрид заготовленную ложь. «Здравствуйте, это ваш сосед напротив, — скажет он. — Не уверен, что разглядел точно, но, кажется, только что какой-то здоровый парень возился у вашей входной двери. Похоже, он там граффити рисует».

Ингрид бросила трубку и поспешила к выходу. Никки покосилась на сумки под кустом, мысленно молясь, чтобы Вилли знал свое дело. Она закрыла лицо руками, зажала пальцами уши и прижалась к стене возле двери. Стоило няне распахнуть дверь, как менее чем в семи метрах от нее грохнул взрыв, подняв в воздух столб дыма и земли. Это было слишком, слишком сильно. Совсем не то, о чем она просила, хотя Далип, нажавший кнопку на пульте в семидесяти пяти метрах от них, все точно рассчитал по времени.

Не успело эхо взрыва затихнуть, как Никки изо всех сил толкнула няню внутрь, и обе они покатились по полу прихожей.

В следующие несколько минут к ней постепенно вернулся слух, и первое, что она отчетливо расслышала, был приближающийся вой полицейских сирен. В отличие от бледной как смерть няни, Никки была абсолютно спокойна.

Диди и его приятели уже давно скрылись.

Пока плачущая навзрыд Ингрид давала показания, мальчик проскользнул в соседнюю комнату, где Никки попросили подождать и где стекольщик уже спешно вставлял временные стекла взамен выбитых.

Мальчик улыбнулся, но взгляд его оставался испуганным и одиноким.

— Ты кто? Ты здесь живешь? — спросила она и взяла его за руку. Успокоить его оказалось несложно.

Прежде чем засыпать ее вопросами, полицейские дали ей выпить воды, а мальчика и няню увели наверх. Полчаса спустя ее подробно расспросили о случившемся, и она повторила свою версию слово в слово. Она назвала свое настоящее имя — Никки Ландсаат, но адрес указала вымышленный.

После этого полицейские позвонили Марку де Виресу на работу и сообщили о происшествии.

«Передай этой молодой особе, чтобы завтра утром зашла ко мне в кабинет, если только она не решит остаться на вилле», — передал он через полицию.

Ее отпустили еще до того, как хозяин вернулся домой.

Вернувшись к себе, она набрала мобильный Петера. Гудки шли долго, щелчок соединения раздался лишь после седьмого.

— Алло, — произнесла она. На заднем плане слышался гул проезжающих машин. — Алло, — повторила она и уже собиралась назвать себя.

И тут она уловила едва заметное дыхание на том конце провода, что заставило ее насторожиться. — Алло, — сказала она в третий раз. В конце концов она повесила трубку, набрала номер снова, услышала тот же дорожный шум на фоне и опять отключилась.

«И что теперь? — подумала она. — Что происходит?»

Она посмотрела на портрет матери — единственную фотографию, которую она оставила на виду в квартире. Снимок был старым, из тех времен, когда рамки делали с тиснением, а фото вставляли в паспарту. Красивая, хрупкая женщина с улыбающимися глазами и распущенными волосами. Никки провела пальцем по острому краю рамки.

И все-таки, как поступить теперь? Петеру по многим причинам необходимо было знать, что произошло за последние два дня. Ей придется рассказать ему о вчерашней случайной встрече с Маттейсом Бергфельдом — это его наверняка заинтересует, хоть и не обрадует. А еще нужно будет признаться в своем безумном, но все же успешном налете на дом Марка де Виреса, что обрадует его еще меньше.

Она снова вгляделась в глубокие карие глаза матери, словно надеясь получить молчаливое одобрение того, что собиралась сделать.

С легким сердцем и волнением в груди она набрала рабочий номер Петера в «Кристи». Он ведь не говорил, когда именно вернется, так почему бы не попробовать прямо сейчас?

Секретарша Петера, Линда Якобс, ответила строгим, властным тоном: — К сожалению, его сейчас нет. Он в Копенгагене. Как мне представить вас, когда он вернется? — В ее голосе слышалось легкое возмущение, смешанное с профессиональной сдержанностью по отношению к абоненту, который не потрудился назваться.

— Я перезвоню позже. — Никки попрощалась и уже осторожно опускала трубку, когда Линда Якобс задала свой следующий вопрос — нерешительно, удивленно, но поразительно точно:

— Это Никки Ландсаат? — спросила она.

Рин чувствовал себя совершенно разбитым.

Его задание было выполнено, и теперь он ждал. Внизу под окнами квартиры, как обычно, спешили по своим делам велосипедисты — пестрая, динамичная вереница, и это зрелище оставалось его единственной связью с внешним миром. Несколько дней он провел в полной изоляции, отрезанный от всех, один. Телефон молчал. Никто не хотел с ним разговаривать. Никто не искал его общества.

Раз уж дело дошло до того, что надеяться больше не на что, то не лучше ли просто исчезнуть, думал он. И к чему тогда уборка? Зачем поправлять криво висящие картины, мыть вонючую посуду, стирать или просто прятать с глаз долой одежду, которую давно пора было прибрать?

Он огляделся. Квартира превратилась в сущий свинарник. Он и сам это прекрасно видел.

«Да плевать мне, — подумал он. — Плевать мне на все это с высокой колокольни».

По крайней мере, он честно пытался убедить себя в этом.

Рин ненавидел их всех, люто ненавидел. Хёйзера и Потса. Марка де Виреса. Петера. Собственную мать. Все они его надули. Увели его жизнь прямо у него из-под носа, откусывая от нее кусок за кусок.

Он злился, отчаивался и боялся, а копание в себе пришлось отложить. Он мог до хрипоты шептать от злости и страха: «Они меня убьют! Точно убьют!» Но потом брал себя в руки, успокаивался и чувствовал себя в безопасности. «Все уже позади, Рин. Ты сделал свое дело. Просто сиди дома, пока Петер не отдаст им то, что они требуют. А он отдаст, он сможет». Он кивнул сам себе. «Да, Петер сможет».

В то утро Рин посмотрелся в зеркало уже раз в двадцатый. Его круглая голова казалась больше, чем прежде, но дело было вовсе не в лишнем весе — наоборот, за последнюю неделю он так похудел, что на ремне скоро не осталось свободных отверстий. Нет, лицо выглядело отекшим скорее из-за цвета кожи. Бледный как мертвец — вот какой он был. И бледнел с каждым днем.

Он осторожно зачесал свои жирные волосы вперед и уставился в стальную раковину. На этот раз у него снова выпало много волос. Он провел рукой по голове еще раз, следя взглядом за тем, как отдельные волоски медленно падают перед зеркалом.

Это было ужасно. Он еще раз всмотрелся в свое отражение и заметил, что лоб стал шире и выше, чем когда-либо. От этого голова казалась еще крупнее.

Он вздохнул. На улице Калверстрат находился мужской салон красоты, а в нем работала красивая женщина с невозмутимым взглядом, которая наверняка могла бы объяснить ему, в чем дело. Она души не чаяла в его внешности — по крайней мере, всегда так утверждала, хотя 340 гульденов, которые стоили ее процедуры, тоже, конечно, играли свою роль.

Триста сорок гульденов, Боже всемогущий! В его нынешнем положении выложить такую сумму он никак не мог, и все благодаря Марку де Виресу, «Хёйзеру и Потсу» и, конечно, собственной глупости. Что ж, пусть волосы выпадают. Ничего не поделаешь. У него в доме были только консервы, черствый тостовый хлеб и жирная колбаса. Вот на что у него хватало денег, а не на косметический уход. А скоро и на еду не останется.

«Я позвоню! Завтра же позвоню Марку де Виресу. Наберу его, и он поймет, что я не могу оставаться ему преданным, если мне даже поесть нормально не на что. Да, так и сделаю! Завтра!» — пообещал он себе.

В эту самую секунду раздался телефонный звонок. Вздрогнув от испуга, он, спотыкаясь, перешагнул через груды одежды и несколько секунд тупо смотрел на трубку, прежде чем снять ее. Все мысли о верности и требованиях денег испарились без следа.

Он слушал, ссутулившись и заискивающе прижимая трубку к уху, а свободную руку положив на свои поредевшие волосы. Голос на том конце провода был слишком хорошо знаком.

— Ты ведь когда-то встречался с Келли де Бур, женой Петера, верно, Рин? — Вопрос прозвучал обыденно, но голос Марка де Виреса был мрачным.

Рин инстинктивно покачал головой. — Нет. Нет, к сожалению, нет. Мне так и не удалось с ней познакомиться. Мы с Петером в те годы вообще не общались.

— А что мать рассказывала тебе о ней?

— Да ничего особенного. Моя мать и Келли де Бур не были закадычными подругами. — Он попытался усмехнуться. — Поди пойми их бабские дела.

— А Петер? Он любил Келли? Он любил свою жену?

— Я об этом ничего не знаю.

— Возможно, на днях кто-то задаст тебе те же вопросы. Ты хорошо говоришь по-английски?

Кожа на лице Рина вдруг словно онемела, превратившись в маску. Он провел рукой по лбу, чтобы вернуть чувствительность. — Думаю, вполне прилично.

— Делом Келли де Бур занимается американская адвокатская контора. Она называется «Лоусон и Миннивер», известная нью-йоркская фирма. Они станут расспрашивать тебя об отношениях Петера с Келли, поэтому я прошу тебя заранее продумать свои ответы.

— Я постараюсь.

Де Вирес неожиданно рассмеялся. — Нет, Рин, стараться не надо. Не просто «постараюсь». Ответы должны быть готовы, и точка. Тебе ясно? — Смех оборвался так же внезапно, как и начался. — Как твои волосы, Рин?

Рин мгновенно вскинул руку к голове, словно его ударило током. По спине пробежал мороз, ему пришлось сглотнуть подступивший к горлу ком страха, чтобы не выдать своего смятения.

— Твоя шевелюра может поредеть еще сильнее, если ты не потрудишься подготовить правильные ответы на наши вопросы, Рин. Помнишь ту маленькую бутылочку, которую я показывал тебе на днях? Таллий, помнишь? Именно с этого все и начинается! Ну, не считая легких болей в желудке, рвоты и расстройства зрения.

Рин оцепенел. «С этого все и начинается». Слова больно резанули его.

— Всего по одной крошечной, почти невидимой капле за раз, Рин. Большего и не требуется. Путей в рай много. Таллий просто помогает добраться туда быстрее.

— Вы же говорили, что ничего мне не давали? — Его взгляд заметался по комнате в поисках хоть какой-то опоры.

— Говорили, да.

— Когда это произошло? Как?

— Ты мне — ответы, я тебе — свои. Мы с тобой свяжемся. — Раздался щелчок.

Рин отшвырнул трубку и попятился назад.

Он не оставил в кладовой и холодильнике ни крошки еды. Сгреб все с полок и запихал в пластиковые пакеты, из которых сочилась влага. Лапшу бами, соус самбал манис, тостовый хлеб, колбасу, маринованные и замороженные овощи, банки с орехами, муку и специи — все полетело в мусор. Свод мусоропровода на лестничной площадке громыхал несколько раз. Все вон. Даже если придется сдохнуть с голоду.

Он тяжело опустился в свое единственное кресло и принялся ковырять обивку, пока не прорвал ее. Стал грызть пальцы, раздирая кутикулу до мяса и темно-красной крови.

Его душила обида.

— Почему, черт возьми, я? — бормотал он. — Какого черта они так спешат, и почему именно я? — Он зажмурился и обхватил голову руками. Стал массировать границу волос, которая так угрожающе отползала вверх.

«Ублюдок!» — закричал его внутренний голос. «Когда все это закончится, я тоже хочу получить свою долю». Он закрыл лицо руками и зарыдал, размазывая слезы ладонями. — Ты мне за все заплатишь, слышишь, Петер! Тварь, ты за все заплатишь!

Сотрудники Марка ждали его в офисе с некоторым беспокойством. Всегда безупречная секретарша, судя по всему, уже знала о том, что вчера произошло у его дома, и смотрела на него с сочувствием, в то время как консультанты лишь недоуменно качали головами. Он отметал все эти взгляды непроницаемой улыбкой, но в глубине души Марку де Виресу было не по себе. Слишком многое оставалось неясным. Слишком многое.

Взрыв перед его домом был лишь одной из этих загадок.

Секретарша уже проводила девушку в кабинет. Это была высокая, гладко причесанная и великолепно одетая в приталенный брючный костюм молодая особа, хотя ее обувь несколько выбивалась из общего безупречного ансамбля.

Он представился и сказал, что полиция передала ему ее имя — Никки Ландсаат, после чего она с улыбкой протянула ему руку.

У него сразу возникло чувство, что он уже видел ее раньше, но не мог вспомнить где. Все дело было в этой улыбке. Он поинтересовался ее самочувствием. — Я даже не знаю, как вас благодарить. Если бы не ваша вчерашняя находчивость, кто знает, чем бы все закончилось? — Он налил ей выпить, и она с улыбкой приняла бокал.

Опять эта улыбка.

— Что заставило вас заподозрить неладное? Вы видели исполнителей или заметили на улице что-то необычное? — Он не сводил глаз с ее губ, выражавших полное безмятежность, что вселяло в него неуверенность. «Она в деле?» — подумал он. «Я точно видел ее раньше, причем совсем недавно, но где? Неужели кто-то додумался замести следы, наняв индонезийку?» Он отогнал эту мысль.

— Да, я увидела двоих смуглых мужчин, которые бежали к дому. Они швырнули пару спортивных сумок к входной двери. Потом бросились на другую сторону улицы, и на бегу один из них что-то нажимал в своем мобильном. После этого они скрылись. Я не видела куда. — Она посмотрела в окно с таким видом, будто вся эта история осталась в далеком прошлом. Она казалась абсолютно искренней.

— И тогда вы бросились на помощь и откинули сумки в кусты, прежде чем няня успела выйти, верно, фрёкен Ландсаат? — Он попытался поймать ее взгляд. Она не возражала против обращения «фрёкен». Весьма многообещающе.

— Я ведь не понимала, в чем дело, просто все это показалось мне очень странным. Я не раздумывала, просто подбежала к двери, отшвырнула сумки одну за другой, и тут они взорвались. Не знаю, что было дальше, но очнулась я уже в доме.

Де Вирес попытался представить себе эту картину. Что или кто привел бомбу в действие? Часовой механизм потребовал бы большего запаса времени, чем те случайные секунды, которые понадобились няне, чтобы ответить на звонок, пройти через весь дом и открыть входную дверь. Бомбу явно взорвали с пульта дистанционного управления. Но зачем вообще было производить взрыв, если Никки Ландсаат сорвала их план, отбросив заряды от двери?

— Что привело бомбу в действие? — спросил он. Она лишь пожала плечами — вполне естественная реакция, если человек ничего не знал, и столь же естественная, если он знал, но не хотел отвечать.

— Наверное, какой-нибудь пульт дистанционного управления? — предположила она.

Такого ответа он от нее не ожидал. — Но вы ведь успели откинуть сумки за кусты. Зачем же тогда взрывать? Хотя взрыв и пробил изрядную дыру в стене, преступники должны были понимать, что на таком расстоянии заряд никого не убьет.

— Может, им этого было достаточно, — сказала она.

— Возможно, — де Вирес кивнул. Она, без сомнения, попала в самую точку. Запугивания со стороны иракских спецслужб были явлением особого рода. Кого убьют, сколько человек и когда — это играло второстепенную роль. Само убийство обычно не было самоцелью. Значение имел лишь масштаб устрашения, в краткосрочной или долгосрочной перспективе. Де Вирес знал сокровенный кодекс арабов лучше любого чужака. «Я и мой брат против моего кузена; я и мой кузен против соседа; я и мой сосед против всего мира». Именно так все и обстояло. И никогда нельзя было угадать, на какой ступени этой иерархии ты находишься.

На этот раз их мишенью стала его няня. Человек из его окружения, близкий, но не слишком. Весьма наглядное предупреждение. И какая разница, выживет она или нет? Ровным счетом никакой. Важно было само напоминание о том, что она могла погибнуть. Напоминание о том, что жизнь каждого зависит исключительно от милости «Мухабарата», «Истихбарата» и, в конечном счете, самого Саддама Хусейна.

Примеров тому было великое множество.

Разве Саддам Хусейн не пощадил жизнь полковника Раззака ан-Наифа, когда тот выказал неповиновение, и не доставил его лично в аэропорт с заряженным пистолетом в кармане? И разве Саддам после этого не предоставил событиям идти своим чередом? Да, именно так он и поступил. В этом и заключался самый изощренный, самый рафинированный террор. Десять лет Саддам позволял ан-Наифу жить в изгнании, пока киллеры из «Истихбарата» постоянно дышали ему в затылок, чтобы в день десятилетия его эмиграции отдать приказ застрелить его прямо у дверей лондонской квартиры.

Так вершился абсолютный террор, если он служил делу. Мысли об этой и подобных историях заставляли благоразумных людей забыть о предательстве и трепетать перед гневом Саддама. Перспектива наказания, перед которым мерк даже страх немедленной казни, гасила любые тлеющие угли мятежа. Уязвимы были все. Без исключения. И хотя сам де Вирес не боялся смерти, он взял на себя ответственность за Денниса и был обязан защитить его. В этой игре его племянник тоже был крайне уязвим, хотя убивать его, насколько де Вирес мог судить, не имело никакого смысла.

Поэтому пока он решил считать этот взрыв пустяком — лишь способом для Рахмана или ему подобных потешить свое эго и напомнить, кто здесь главный. Просто чтобы держать его в тонусе. Заставить его суетиться.

И ничего более.

Да, эта юная особа, пожалуй, права. Преступникам было совершенно все равно, погибнет няня Ингрид или нет при таком исходе теракта.

Однако это не отменяло другой, более приземленной проблемы, возникшей из-за этого покушения. Как теперь удержать няню? Она превратилась в комок нервов, без умолку твердила о Бельгии и о родителях. Было маловероятно, что она останется с ними. И кто тогда будет приглядывать за его племянником?

— Как они выглядели? — спросил он, скользя взглядом по стройным ногам гостьи. Тонкий нейлон колготок казался шелковистым, а кожа под ними — упругой.

— Они были смуглыми.

— Как суринамцы?

— Нет, скорее похожи на арабов. — Она на секунду задумалась. — Уверена, это были арабы. Усы, густые кудрявые волосы, коричневые джемперы с V-образным вырезом, из-под которых густо росла растительность на груди.

Де Вирес нахмурился от такого описания и нажал кнопку селектора. — Он был среди них? — спросил он, когда вошел Рахман в джемпере с V-образным вырезом и с безвольно опущенными руками.

— Нет, — уверенно ответила она. — Те были пониже ростом.

Де Вирес проигнорировал яростный взгляд Рахмана, который перевел глаза с Марка на гостью и принялся оценивающе ее разглядывать. С этим человеком всегда было трудно сохранять согласие.

Когда Рахмана выставили за дверь, она прикрыла ладонью свой бокал, мешая ему налить еще. «Что ж, пора брать быка за рога», — решил он. — У меня такое чувство, что мы уже встречались. Такое возможно? — Он налил выпить себе.

— Встречались ли мы? Ну конечно. Позавчера я проходила мимо вашего дома. У входа стояло такси, помните? Вот там вы меня и видели. — Она смахнула пушинку с брюк кончиками пальцев. — Да, в тот день я была одета попроще.

Де Вирес кивнул. Точно, теперь он вспомнил. — Вы тоже живете в Харлеммер Хаут?

И снова эта ослепительная улыбка. Странно, почему он не узнал ее сразу.

— Нет, — она рассмеялась совершенно беззаботно. — Конечно же нет. Я живу в Амстердаме, но ищу новое жилье. И правда, мне бы хотелось поселиться поближе к лесу, природе и всем этим великолепным особнякам.

— Вообще-то Амстердам — прекрасный город.

— Вы просто не видели, где я живу.

Де Вирес все еще сомневался. — Харлеммер Хаут — дорогой район.

— Да, но я недавно получила наследство. Моя мать умерла, и меня больше ничего не держит в Амстердаме. Поверьте, женщине-молукканке в таком районе, как Валлетйес, приходится несладко.

— Валлетйес! Вот как. — Он снова кивнул. — Вчера вы совершили мужественный поступок. Могу я чем-то помочь вам, фрёкен Ландсаат?

Она покачала головой, и в ее поведении промелькнула легкая нерешительность. — Этим летом я окончила учебу по специальности рыночный аналитик, но работу пока не нашла. Впрочем, надеюсь, скоро устроюсь. Других пожеланий у меня нет.

Он сжал губы. Это его вполне устраивало. — Хорошую работу сейчас найти непросто. У вас высокие оценки?

Она снова покачала головой.

«Честный ответ», — подумал он. Это ему понравилось. — Не согласились бы вы помочь мне присмотреть за Деннисом в ближайшее время? — Он включил все свое обаяние. — Это мой племянник. Вчера он сразу пошел к вам, а няня, честно говоря, совсем расклеилась. Она уже уволилась.

Он видел, как в ней борются сомнения.

— Это временно, пока я не найду Деннису постоянную няню. К тому же так вам будет проще подыскать жилье в этих краях. — Он не сводил с нее глаз. — Да и хорошая вакансия за это время может подвернуться. Кто знает?

Марк всегда руководствовался простыми правилами, и лучшим из них было решать проблемы по мере их поступления. Он делал так в школе, делает и сейчас.

И в этот раз тактика сработала. Она заглотнула наживку — да и что еще ей оставалось на таких условиях? Зарплату ей положили как начинающему экономисту, и забота о Деннисе была решена.

Девиз был принят, и они договорились, что она приступит к обязанностям уже сегодня после обеда, чтобы Ингрид успела ввести ее в курс дела перед уходом.

— Господин де Вирес, вас ожидает Маттейс Бергфельд, — раздался голос из селектора.

Де Вирес извиняюще улыбнулся. Девушка спорить не стала, тут же поднялась и попрощалась. Ему показалось, что она слегка покраснела и прикрыла лицо руками, когда мимо нее засеменил Маттейс Бергфельд. Впрочем, он не был уверен. «Не думай, фрёкен Ландсаат, что этот прихвостень Томаса Клейна интересуется симпатичными девчонками. Даже такими, как ты», — подумал он с усмешкой. Бог свидетель, этот Бергфельд предпочел бы его самого любой красотке.

Марк проводил взглядом ее бедра до самой двери. Ушла она очень эффектно.

— Ну! — Он проигнорировал вялую протянутую руку Бергфельда и налил себе еще бокал. — Почему Томас Клейн не явился сам?

Бледный секретарь выглядел как призрак в ярких лучах солнца, пробивавшихся сквозь щели жалюзи со стороны Гранд Отеля Краснапольский.

— Томас Клейн просил передать, что вчера вечером у него состоялся телефонный разговор с представителями «Лоусон и Миннивер», и дело закрыто. Мать Келли де Бур пошла на попятную, так что тут больше делать нечего.

Де Вирес хмыкнул. Неудивительно, что Клейн побоялся прийти сам. — Мы же вчера договорились с Томасом Клейном, что эта старая карга ничего не узнает об ответном ходе Петера де Бура, — произнес он. — Почему же все вышло иначе?

— Она ничего не узнала. От нас — во всяком случае. Миссис Райт общается только с юристами из «Лоусон и Миннивер».

— Что еще? И все-таки, почему Томас Клейн не пришел сам, чем он занят? — спросил он. «Отвечай нормально, прихвостень, иначе я запру тебя в рефрижераторе Рахмана», — подумал он про себя.

— Я не знаю. Томас Клейн больше ничего мне не рассказывал.

Марк де Вирес мысленно выругался сквозь зубы.

Зловеще зазвонил средний телефон на столе. Де Вирес почувствовал, как краска сходит с его лица, когда он снимал трубку.

Он узнал этот голос, хотя никогда не видел его обладателя и не знал его имени. — Все движется слишком медленно, де Вирес, — произнес голос.

«Ублюдок!» — подумал он и развернул кресло так, чтобы Маттейс Бергфельд не заметил его волнения. — Медленно? — вполголоса переспросил он. — Не понимаю. План действий по «Кью-Петрол» будет готов через пару дней. Рахман переправит его вам.

— Хорошо, — ответил голос. — Тут ты выиграл время. А как насчет следующего дела?

— Следующего? Я еще не вывел де Бура на этот след.

— И почему же?

— Пока не время. Слишком рано. Лучше решать проблемы по очереди. Де Бур еще не готов.

— У тебя два дня. Иначе получишь мозги своего брата и невестки в коробке из-под обуви.

— Вы их не тронете! — Он сам почувствовал, насколько жалко прозвучала эта угроза.

На том конце провода раздался глухой смех: — Мы делаем то, что должны.

Де Вирес стиснул зубы так, что заболели челюсти. — Помни, что мой брат сделал для вас в Бо-де-Провансе.

Снова смех: — Мы помним. Но если бы не Бо-де-Прованс, вы все давно уже были бы мертвы.

Голос выкрикнул пару гортанных арабских команд кому-то в помещении за тысячи километров отсюда. Де Вирес легко мог представить себе ту комнату. Воплощение иной реальности: грязные скользкие полы, облупившиеся стены, крюки под потолком, пара стульев, стол и единственная голая лампочка под потолком вместо освещения.

Когда на заднем плане раздались характерные сухие щелчки выстрелов, у него выступил холодный пот.

— Дайте мне поговорить с ним! — крикнул он.

Снова прогремело несколько автоматных очередей. — Не волнуйся, — произнес голос. — До твоего брата с невесткой очередь еще не дошла.

— Дайте мне поговорить с ним! — повторил он, на этот раз спокойно, просяще и твердо.

— Ни в коем случае!

— Вы что, собираетесь перебить всех двести человек по очереди? Что, по-вашему, скажут на это американцы?

— У нас нет этих двухсот человек, если ты об этом. Но твой брат с женой у нас. Разве этого мало?

Трубку повесили прежде, чем де Вирес успел что-то возразить.

Он несколько секунд приходил в себя.

Когда он развернул кресло, бледный человечек все так же безучастно смотрел в окно. Он ничего не услышал.

Деннис был милым мальчиком. Очень смышленым, постоянно требовавшим внимания и совершенно непостоянным.

Стоило Никки переступить порог дома, как он тут же выпустил руку прежней няни и преданно прильнул к новой гостье. — Пойдем, покажу! — крикнул он, увлекая ее за собой вверх по лестнице. — В подвале у нас куча комнат! — сообщил он мгновение спустя и потащил ее уже в обратную сторону.

Когда час спустя Ингрид стояла в прихожей с чемоданом в руках, готовая уйти, Никки успела переговорить с ней в общей сложности меньше минуты.

Деннис забыл о ней в ту же секунду, как за ней закрылась дверь.

Дом, по которому Деннис водил ее, оказался на редкость респектабельным и во всех смыслах просторным. Дорогая мебель и пестрые сувениры со всех уголков света. Везде царил идеальный порядок, ни пылинки. Старинный делфтский фарфор на стенах висел строго по линеечке, а ковролин на втором этаже был таким пушистым, что в нем утопали ноги. Все документы были аккуратно подшиты в папки, одежда висела на вешалках или лежала на полках со скрупулезно отглаженными сгибами. В воздухе пахло озоном.

Потрясающе. Лишь однажды в жизни она видела нечто подобное. Это случилось, когда она по настоянию матери, пересилив себя, отправилась на окраину города в гости к одному из своих сокурсников — в лучших отглаженных брюках и туфлях на плоской подошве. В тот хмурый ноябрьский день она, как и любой на ее месте, надеялась немного повеселиться.

Ей открыла женщина в темной юбке и фартуке. Свет в холле был мягким, золотистым, хрустальные рамы зеркал искрились. Женщина вежливо указала ей на тяжелую дверь, а сама пошла открывать кому-то входную дверь.

Никки отчетливо слышала уверенные голоса новоприбывших, пока снимала пальто, и вдруг поняла, что ее вывели в кухню.

Она тихо ушла домой. Прошла через кварталы вилл в узкие переулки, мимо проституток и шумной квартиры семейства Диди Иссы, где вместо стен висели изъеденные молью ковры. Поднялась в свою крошечную каморку, где ее туфли на плоской подошве и отглаженные брюки выглядели более чем уместно.

Позже никто из ее группы даже не поинтересовался, почему она так и не пришла на праздник. Вот о чем она думала сейчас в доме Марка де Виреса. Воспоминание об обиде и одиночестве. Она посмотрела на мальчика — он тоже знал, что такое одиночество, это читалось в его не по-детски внимательном взгляде. — А когда вернется твоя мама, Деннис? — спросила она.

Он только рассмеялся.

Тогда она спросила, живет ли его мама в этом доме.

Гримаса на его лице означала «нет».

— К твоему папе приходит женщина убираться? — попыталась она зайти с другой стороны.

Он покачал головой и весело посмотрел ей в глаза, с нетерпением ожидая следующего вопроса.

Она спросила про его семью, но отвечать на это он не захотел. Марк де Вирес был его дядей — вот, пожалуй, и все, что ей удалось из него вытянуть. Что ж, дом должен был рассказать о себе сам.

— А когда ты спишь днем? — спросила она, щурясь на увертки малыша. Точно так же в детстве вел себя ее младший брат Хенк. Вечно норовил улизнуть. От уроков, от похода в магазин, от дневного сна. Полно жизни и озорства. Вечно в движении, и всегда готов улыбнуться.

Как же давно это было.

— Пойдем, — сказала она. — Покажи, где работает твой дядя.

— А зачем? — Его глаза загорелись любопытством, но он заупрямился.

«Он всего лишь ребенок, но все равно будь осторожнее. Не дави! — предостерегла она себя. — У тебя полно времени, Никки».

На следующее утро она оделась попроще.

Марк де Вирес впустил ее в дом, окинув блузку и холщовые брюки оценивающим взглядом, в котором сквозило легкое разочарование. Он дал ей несколько коротких указаний и оставил наедине с мальчиком.

На этот раз Никки подготовилась. — Давай играть в прятки, Деннис! — предложила она. Мальчик закричал от восторга, чмокнул ее в щеку, нетерпеливо притопнул на месте и испарился прежде, чем она успела досчитать до десяти. Столько энергии! Она слегка ошеломленно прикоснулась пальцами к губам, вспоминая детскую ласку.

Сверху раздавался громкий топот и хихиканье Денниса. — Я иду искать! — крикнула она и тихонько проскользнула в противоположную сторону, в соседний кабинет.

В отличие от остальной обстановки домашнего кабинета, компьютер Марка де Виреса выглядел так, словно его давно пора выбросить. Пожелтевший, поцарапанный, с вмятинами на корпусе типа мини-тауэр, который примостился на полу под столом. Ни одна приличная фирма к нему явно и близко не подходила.

Она включила его, ожидая услышать натужный гул процессора 386-й серии ...и увидеть черно-белую картинку, загружаемую допотопным процессором. Но к ее удивлению, жесткий диск зажужжал тихо и плавно, и на экране быстрее, чем она когда-либо видела, раскинулась яркая россыпь значков. Она отступила на шаг, недоумевая. Зачем было прятать это чудо современной техники в такой потрепанный корпус?

— Да иду я, иду! — откликнулась она, когда сверху послышался унылый голосок приунывшего Денниса. Она выключила монитор, но сам компьютер оставила работать.

Она нашла его под столом: мальчик сидел, засунув ноги в плетеную корзину — место было примитивным, и Никки решила спрятаться туда же, когда настала ее очередь.

Он нашел ее меньше чем за минуту.

Так продолжалось какое-то время. Всякий раз, найдя Денниса, она пряталась туда же, где сидел он, и эта бесхитростная игра невероятно его забавляла. Сам же он прятался со всем старанием, и если бы не его восторженные вскрики время от времени, она бы ни за что не догадалась, где его искать.

По ходу игры ей удавалось подолгу сидеть у компьютера. Время от времени она громко топала ногами, делая вид, будто ходит по комнатам, и картинно вздыхала, сетуя вслух, как же здорово малыш умеет прятаться.

Последнее неизменно вызывало приглушенный детский смех из какого-нибудь угла.

Поскольку восторгу мальчика не было предела, она позволяла ему сидеть в укрытиях все дольше и дольше, и благодаря этому могла беспрепятственно проникать все глубже и глубже в электронные архивы компьютера в надежде отыскать сведения, которые выдали бы слабые места в жизни и делах Марка де Виреса.

Если не считать одного типичного компьютерного гика из ее группы в бизнес-школе, который еще в подростковом возрасте решил провести остаток дней в неоновом свечении мониторов, Никки, без сомнения, понимала саму суть компьютеров лучше всех на курсе.

Она это знала. Она могла раскопать любые секреты на жестком диске и с легкостью переходить из одной программы в другую. Она виртуозно ориентировалась в дереве папок проводника и сравнивала файлы.

Но на этот раз ничего не помогало.

Даже браузер не дал никаких зацепок: все временные файлы и закладки были стерты.

Она открыла «Навигатор»[47] в поисках финансовых отчетов, но там было пусто. Текстовые редакторы и базы данных тоже практически не содержали файлов.

Домашний компьютер Марка де Виреса представлял собой высокотехнологичную пустыню.

В замешательстве она огляделась. Полистала газетные вырезки на столе, обратила внимание на подчеркнутые строчки, но не нашла в них никакой логической связи. Повернувшись к книжным полкам, она вытащила пару папок-регистраторов и бегло просмотрела их, даже не раскрывая зажимов.

Там было все что угодно, кроме личных сведений. Синие папки были посвящены экономике и оценке активов. Желтые — налоговому законодательству в таких офшорных раях, как Лихтенштейн, Каймановы острова и Джерси.

В красных папках хранились систематизированные вырезки о властных структурах и политической обстановке во многих развивающихся странах. В зеленых — циркуляры об организационно-правовых формах компаний в Голландии, Англии и Франции.

Все они были расставлены строго по алфавиту внутри каждой темы, и Никки понимала в этом меньше, чем хотелось бы.

И так было во всем доме. Никаких новых следов. Ничего.

В шестой раз она нашла Денниса на дне шкафа. Лицо его покраснело от восторга и усилий — он изо всех сил старался направить ее криками по ложному следу. Вдруг он помрачнел: играть в прятки ему надоело.

Она предложила поиграть в викторину за обедом, и эта идея пришлась ему по душе. Деннис уплетал еду так, словно не ел несколько дней, так и светясь от радости из-за выдумки Никки и ее присутствия. Для шестилетнего ребенка он проявил удивительную эрудицию, отвечая на вопросы обо всем на свете: о созвездиях и животных, о мифических существах и далеких странах. Но когда она спросила, как зовут мужа голландской королевы, он растерялся. Да и вообще о Голландии он почти ничего не знал: ни какой город второй по величине в стране, ни чем отличается наси-горенг от бами-горенг[48].

— Откуда ты, Деннис? — спросила она.

Он усмехнулся, но ничего не ответил.

— Как зовут твоих папу и маму, Деннис?

На это он тоже отвечать не стал. Он вообще больше не намерен отвечать на вопросы, громко заявил мальчик, и его бутерброд с арахисовой пастой полетел на пол. — Голландия — дурацкая страна! Я побуду здесь, только пока папа с мамой не вернутся. А потом мы уедем домой, в Бельгию.

Она перехватила его за ноги, когда он попытался убежать, и принялась щекотать, пока его сопротивление окончательно не иссякло. — Значит, ты вернешься в Мерксем, да? — смеясь, спросила она, ненадолго прекратив щекотать его под ложечкой.

Он хохотал до слез. — Куда? — спросил он.

— В Антверпен! — подсказала она и снова шутливо ущипнула его чуть выше тонкого колена.

— Да! — завизжал он, сворачиваясь калачиком.

— А как зовут твоих папу и маму? Говори, не то защекочу до смерти! Их ведь зовут Франсуа и Мишель, да? Или Леопольд и Астрид? Или Шарлотта?

— Нет! — всхлипывал он сквозь смех. — Их зовут Констанд и Анна, ха-ха-ха! Констанд и Анна! — повторял он без умолку. Никки спросила, почему они не с ним, где они сейчас и какая у них фамилия. Но Деннис больше не поддавался. Он и так сболтнул лишнего.

— Сыграем на компьютере? — спросил он с поразительной беззаботностью, как только она наконец его отпустила.

Она с интересом посмотрела на него. — Не думаю, что нам разрешат, Деннис. Твоему дяде вряд ли понравится, если мы тронем его компьютер.

Он на секунду упер руки в бока и посмотрел на нее так, словно она над ним издевалась. — Сюда! — сказал он, указывая на секретер, украшавший персиковую стену в глубине соседней столовой. Он откинул крышку этого антикварного предмета мебели и выдвинул клавиатуру так уверенно, как может только человек, проделывавший это сотни раз. Включать машину он тоже умел.

Никки оставила его наедине с виртуальным миром, где у него было бесконечное здоровье и неограниченный боезапас, и мальчик перестал замечать все вокруг. Она решила дать компьютеру Марка де Виреса последний шанс и полезла в системные настройки под аккомпанемент звуков выстрелов из компьютера Денниса и его непрекращающейся болтовни.

На этот раз она решила сопоставить свободное место на трех жестких дисках с общим объемом установленных файлов и программ и обнаружила расхождение почти в три гигабайта. Она снова пролистала списки данных, попыталась открыть файлы с нечитаемыми расширениями и вернулась в Windows. Покопалась в проводнике, папках программ, документах и настройках.

В завершение она прошлась кликами по всем ярлыкам на экране, изучая их один за другим.

Когда под конец, от полного бессилия, она запустила стандартный пакет развлечений Windows, чтобы разложить пасьянс «Косынка» (как делала это ночь за ночью перед выпускными экзаменами), прямо перед ее глазами посреди кучи пасьянсов и мини-игр возник неприметный значок.

Маленький сжатый архив формата zip, которому там совершенно нечего было делать.

Она кликнула по нему. Компьютер тут же отозвался жужжанием и пощелкиванием жесткого диска, вся система пришла в движение. Одно за другим на экране начали появляться окна распаковки архива, синие полосы прогресса поползли вправо, а проценты медленно потянулись к сотне.

Когда процесс завершился, перед ней оказалось все, что нужно:

более трехсот текстовых файлов, разбитых по логическим группам, и не менее сотни изображений в формате jpeg.

Оставалось лишь начать изучать их по порядку.

Это потребовало времени, но все же меньше, чем понадобилось Деннису, чтобы пробиваться с уровня на уровень сквозь бесконечные лабиринты игры Doom. — У тебя все в порядке, Деннис? — окликнула она его. Молчание в ответ было красноречивее любых слов.

Она ввела в поиск названия «М-Консалт», «Мерксем Консалт», «Медитеррейниан Консалт» и «Месопотамия Консалт» — и нашла их все. Ничего сенсационного, но это подтверждало, что компании реально существуют и тесно связаны между собой.

Она наткнулась на переписку де Виреса и поразилась ее необычной систематизации: вместо хронологического порядка или деления по темам письма были отсортированы по уровню адресатов. Так, переписка с президентами шла перед письмами премьер-министрам, те — перед посланиями министрам финансов, и далее вниз по иерархии, вплоть до начальников департаментов и генеральных директоров концернов.

На секунду Никки всерьез подумала все выключить. Это было короткое мгновение, когда страх перед бедой, кровью, насилием и преследованием столкнулся с естественным любопытством, упрямством и, главное, той нежной привязанностью, которую она испытывала к Петеру де Буру и всему, что с ним было связано.

Она подышала на пальцы, потерла ладони и опустила руки на клавиатуру — словно какая-то неведомая сила влекла ее туда, куда вела судьба.

И принялась за работу.

Поскольку письма уже были отсортированы, ей не составило труда сосредоточиться на переписке с первыми лицами государств по всему миру. Она бегло просматривала документы, касавшиеся нефти, электростанций, переработки, торговли и логистики. В этих делах фигурировали астрономические суммы и узкий круг посвященных. Обрывки сведений и намеки на политические интриги, которые неизбежно приводили к силовым расправам и нарушению конституции.

Чтение было жутким: многие из описанных там сценариев уже воплотились в жизнь, став темой для мировых новостей — забастовки, голод, гибель людей и страдания. Неудивительно, что на документах не было ни приветствий, ни подписей, ни электронных автографов. Де Вирес подстраховался.

Тогда она ввела в поиск имена родителей Денниса, но ничего не обнаружив, закрыла текстовые файлы и принялась просматривать изображения. Это требовало времени — распаковать, посмотреть и снова закрыть, файл за файлом.

Большинство снимков были сканами из газет и журналов. На них мужчины жали друг другу руки на фоне сложного оборудования и футуристических металлических конструкций, назначение которых было ей неизвестно, но напоминало блестящие резервуары нефтеперерабатывающих заводов на берегах реки Маас к западу от Роттердама.

Встречались фотографии стрелкового оружия, гранатометов и минометов, которые мужчины демонстрировали с плохо скрываемой гордостью. Были и снимки довольных жизнью господ средних лет, восседавших за горами бумаг с гербовыми печатями, приготовленных к подписанию.

Она посмотрела на часы: было без малого час дня. Из столовой по-прежнему доносились крики увлекшегося игрой мальчика. До возвращения де Виреса оставалось около двух часов, и этого явно не хватало. Пришлось выбирать снимки выборочно — посмотреть все она просто не успевала. И хотя список файлов был простым, их названия были зашифрованы. Что, к примеру, значило «Ta431.jpg» или «Zaan.jpg»?

Курсор бегал вверх-вниз. Рука с мышкой замерла в нерешительности. В конце концов она решила отсортировать список по дате создания: посмотреть сначала три самых свежих файла, затем три самых старых, потом три следующих с конца и три с начала, и так далее. Один способ ничем не хуже другого, главное — придерживаться системы.

На первых трех снимках были портовые краны и причалы, что мало о чем говорило. Она распаковала следующие три, а потом еще три.

Процесс шел медленно, но вскоре удача улыбнулась ей: уже второй снимок в пятой по счету группе старых файлов заставил ее застыть перед экраном.

На первый взгляд это была обычная группа мужчин, стоявших вплотную друг к другу на фоне живописного пейзажа с мрачной средневековой крепостью, возвышавшейся на скалистом плато подобно висячим садам Семирамиды. Мужчины улыбались теми дежурными улыбками, которые обычно знаменуют успешное завершение переговоров, выгодных для всех участников. Ничего подозрительного. Лишь присмотревшись, она обратила внимание на смуглого мужчину в самом центре этой серой толпы, от одного присутствия которого ей стало не по себе. Он красовался как павлин, и несмотря на неважное разрешение и размытость кадра, ни у кого не возникло бы сомнений, кому принадлежит эта волчья ухмылка. Это был Саддам Хусейн, многолетний президент и диктатор Ирака. Он выглядел весьма самоуверенно в своем черно-белом клетчатом костюме, яркой рубашке и галстуке, который в лучшем случае можно было назвать кошмарным.

Мужчина рядом с ним был одет куда изысканнее и тоже не нуждался в представлении, хотя снимок явно был сделан много лет назад. Уже тогда его визитной карточкой были гладко зачесанные назад редкие волосы, высокий рост и простодушный взгляд. Это был Жак Ширак, нынешний президент Франции. Он пожимал руку Саддаму Хусейну так крепко, словно никакие силы ада и гнев небес не могли разорвать это рукопожатие.

Стоявшие позади мужчины были серьезны, но выглядели довольными. Никки провела пальцем по подписи к снимку и покачала головой. То были изящные буквы — замысловатые, переплетенные и совершенно непонятные. Черные и причудливо вьющиеся, каковой может быть только арабская вязь.

«Можно было бы распечатать этот снимок и отправить факсом на какой-нибудь восточный факультет университета, чтобы там перевели подпись и прислали обратно», — подумала она, прикусив губу. А что еще оставалось делать? Дискет в кабинете не было — она проверила это в первую очередь. Она в десятый раз взглянула на часы.

Время поджимало.

Она прищурилась, пытаясь рассмотреть лица пяти мужчин на заднем плане, но при таком крупном зерне и низком качестве это было невозможно. Тогда она увеличила картинку, навела фокус на лица, сделала контраст порезче и попыталась вглядеться снова.

Двое чиновников, неизменные статисты подобных встреч, без сомнения, были арабами. Они улыбались, демонстрируя пышные усы, и походили на благообразных, бледных клонов своего лидера и кумира. Двое других, стоявших по бокам от них, судя по всему, были их французскими коллегами. Хорошо одетые мужчины с волевыми чертами лица, явно стремительно делавшие карьеру.

Она всмотрелась в одного из предполагаемых французов — самого высокого и темноволосого. Его пронзительный взгляд, слегка прищуренные глаза и залысины на висках показались ей смутно знакомыми.

Она долго разглядывала его, пытаясь уловить выражение лица. «Ну же, соберись! — мысленно приказала себе Никки. — Я знаю эти глаза. Или дело в линии лба? Что-то здесь точно есть знакомое, давай вспомним!» Она нетерпеливо притоптывала ногой под столом. Глаза, точно глаза! Она приблизила их так сильно, что они расплылись на крупные квадраты пикселей, а затем снова отдалила изображение в поисках других ориентиров в кадре.

Пятый мужчина из группы на заднем плане держался чуть в стороне, словно не принимал прямого участия во встрече. Он явно был самым старшим из них. Он тоже улыбался, но не той самодовольной или дежурной дипломатической улыбкой, что остальные. Он просто улыбался тепло и искренне, словно этот чудесный день и приятное общество должны были остаться в его памяти как одно из лучших мгновений жизни. За его спиной виднелись деревья, их тронутые багрянцем кроны довершали картину покоя. Его руки были расслабленно опущены, в одной он держал несколько листков бумаги, текст на которых невозможно было бы разобрать даже с помощью самой современной техники.

И тут прямо под его локтем она заметила круглый валун средних размеров, вросший в траву у края дорожки. На этом камне была высечена стрелка, указывающая куда-то за спины мужчин.

Под стрелкой виднелось темное пятно, а при ближайшем рассмотрении — выбитые на камне неразборчивые буквы. Она увеличила этот участок, но пиксели безжалостно раздробили надпись на размытую мозаику. Тогда она выделила область и применила фильтр резкости. Теперь она могла сосчитать буквы, но прочесть их по-прежнему не получалось.

Всего их было шестнадцать.

Тогда она поднялась со стула и отступила на пару шагов от стола. На определенном расстоянии буквы слились в слова, но стали слишком мелкими для чтения. Она осторожно покачалась взад-вперед, выбирая оптимальное расстояние, прищурилась, затем снова расслабила зрение. Улавливая букву за буквой в тот краткий миг между напряжением и расслаблением глаз, она заставила мозг достроить общую картину.

«Citadelle...

...des Baux».

Вот что там было написано.

Она уменьшила картинку, и на экране снова проступили фигуры мужчин. Указательный камень теперь стал размытым, но сомнений больше не оставалось. Теперь она ясно это видела. Там действительно было написано «Citadelle des Baux».

От избытка чувств она даже притопнула ногой.

Да, именно «Citadelle des Baux».

— СМОТРИ! — раздался за ее спиной звонкий детский голосок, от которого Никки вздрогнула. Тонкий голосок Денниса бесцеремонно оборвал ее триумф. — Смотри! Это мой папа! — Его тонкие пальчики ткнулись в экран, оставив на нем целую гирлянду влажных отпечатков.

— Вот этот! — Деннис оставил жирный след прямо между выразительными глазами высокого французского чиновника, не замечая ничего вокруг.

Никки постаралась глубоко и спокойно вдохнуть. — Правда, Деннис?

— Да!

И он без лишних слов умчался обратно в столовую, где снова принялся шуметь перед монитором.

Никки сидела как вкопанная, глядя на жирное пятно на экране и на лицо мужчины под ним. Тот самый человек с волевым взглядом, который показался ей таким знакомым. Густые брови, полная нижняя губа, уверенные глаза. Лицо в точности как у Марка де Виреса — и в то же время совершенно другое. Как же она сразу этого не поняла?

Все оказалось так просто. Это был Констанд, брат Марка и отец Денниса.

Она закрыла файл и посмотрела на его имя. «Baux.jpg». 45 563 КБ. 03.03.1995. Последнее, без сомнения, было датой сканирования снимка, поскольку само событие произошло гораздо раньше.

Она снова открыла файл.

Зацепок по времени было немного, но судя по одежде — особенно по галстуку Саддама Хусейна и старомодному фасону брюк с заниженной талией брюк у пожилого мужчины, которая смотрелась весьма нелепо для человека его возраста здесь, в девяностых годах, снимку было не меньше двадцати лет. Она пришла к выводу, что он сделан где-то в середине семидесятых.

Что касается места действия, то, судя по надписи на камне, встреча происходила во Франции или, по крайней мере, в какой-то франкоязычной стране.

Она вгляделась в живописную цветущую долину, простиравшуюся на заднем плане.

Выходит, перед ней было свидетельство встречи на высшем уровне на французской земле, в местности под названием Бо, над плодородной долиной которой возвышался средневековый замок. Встреча более молодых Саддама Хусейна и Жака Ширака. По всей видимости.

— Деннис, ты как? — крикнула она, но мальчик услышал ее только с третьего раза и пробормотал что-то утвердительное. Она вернулась на рабочий стол и попыталась войти в интернет, но безуспешно: требовался пароль.

«Придется подождать, пока вернусь домой», — подумала она, но тут в голове у нее зашевелилось смутное сомнение. Мелкое несоответствие, которое мешало выстроить логическую цепочку. Одно-единственное слово выбивалось из общего ряда — «встреча на высшем уровне». Именно так она подумала. Но была ли это действительно встреча на высшем уровне? Занимали ли Ширак и Хусейн ключевые государственные посты двадцать лет назад?

Хотя ей казалось, что она знает ответ, она все же огляделась по сторонам, ища способ удовлетворить свое любопытство. Книги на полках за ее спиной были сугубо техническими: в основном по сплавам, строительству, неорганической химии и минералогии. Зато вдоль стены, прямо над спешно отремонтированными витражными окнами, тянулась длинная полка, уставленная переплетенными отчетами и справочниками. Приятное открытие для человека, вся жизнь которого прошла в комнатушке, где почти не было вертикальных стен. Никки пробежала глазами по корешкам и вытащила нужный том.

Энциклопедии было десять лет, но в ней упоминались и Ширак, и Хусейн. Она удовлетворенно кивнула: да, ту встречу в Бо вполне можно было назвать встречей на высшем уровне. Хотя ни Ширак, ни Хусейн тогда еще не стали президентами, они занимали должности премьер-министра и вице-президента соответственно. Так что да, это был саммит!

Затем она попыталась отыскать городок Бо, но безуспешно. Старый атлас сороковых годов тоже не помог. Никки быстро взглянула на часы. Пора было выходить из системы, чтобы успеть подготовить Денниса и объяснить ему, что не стоит распространяться о том, чем она занималась в кабинете его дяди.

Она в последний раз посмотрела на снимок и закрыла его. На экране снова высветилось: «Baux.jpg». 45 563 КБ. 03.03.1995.

«Любопытно», — подумала она и доверилась интуиции. Откинувшись на спинку кресла, она потянулась к полке за столом и достала одну из красных папок. На корешке было написано: «Аг — Би».

Она быстро пролистала вырезки, но ничего о «Бо» не нашла. Быстро пролистнув листы назад, она защелкнула зажим. Черт побери!

Но в самый последний момент, когда она уже собиралась закрыть папку, ее взгляд упал на отпечатанный на машинке лист, приклеенный к внутренней стороне пластиковой обложки.

Она пробежала глазами по строчкам:

«Агра... см. Уттар-Прадеш, Индия»

«А. П. Мёллер... см. судоходные компании, Шелл, Тексако, Шеврон»

«Арекипа... см. черная металлургия»

«Авами... см. Муджибур Р.»

«Бо-де-Прованс... см. Л’Усто де Боманьер, Ширак,

Хусейн, Тиммерман»

«Бейра... см. Мозамбик, Южная Африка, джут»

«Бильбао... см. нефть, Бискайский залив»

Вот оно! Бо-де-Прованс! Ну конечно, вот же оно! Она на секунду затаила дыхание.

Та историческая встреча проходила в самом сердце Франции, в ее жемчужине — Провансе.

Она вернула папку на место и вытащила другую, на корешке которой значилось: «Л — Н».

Открыв ее, она поняла, что не ошиблась. На пластиковом конверте маркером было написано: «Л’Усто де Боманьер». Внутри лежала куча заметок, брошюр и вырезок.

За этим странным названием «Л’Усто де Боманьер» скрывался знаменитый загородный ресторан, принадлежавший известнейшему шеф-повару Франции Раймону Тюлье, который одновременно являлся местным мэром и убежденным голлистом[49] — тому самому пожилому мужчине с заниженной талией брюк, который улыбался на снимке. Этот ресторан, спрятанный в уединенном ущелье, многие годы служил излюбленным местом встреч политической элиты, в том числе Хусейна и Ширака. Подробности об этом она нашла в конверте на букву «О» вместе с несколькими фотографиями, так или иначе связанными с той встречей. На одних снимках дипломаты прогуливались по улочкам средневекового городка, на других — мальчишки дразнили бычков на тротуаре перед обшарпанными стенами. Были фотографии людей, стоявших спиной к камере перед гостевой резиденцией французского президента — дворцом Мариньи в Париже. И среди прочего — еще одна вырезка, посвященная той самой знаменитой встрече.

На этот раз текст был на французском. Никки разбирала слова как могла, но понимала мало.

Она перевернула вырезку. К верхнему краю страницы был приколот снимок: на заднем плане стояла группа улыбающихся молодых людей, еще не знавших, что главный герой дня — Саддам Хусейн, выглядевший здесь куда более мужественно и элегантно, чем на предыдущем фото, — только что споткнулся на каменной лестнице, ведущей к средневековой крепости. Прямо за спиной Саддама запечатлели чиновника, который бросился к нему на помощь, отчего его безупречный дипломатический пиджак нелепо сморщился на плечах. На этот раз его сходство с Марком де Виресом было просто поразительным, а глаза, несмотря на курьезность ситуации, смотрели так же пронзительно.

Она без труда прочитала подпись к фото:

«Секретарь министра Констанд де Вере приходит на помощь в нужный момент».

Никки торжествовала. Ее расследование увенчалось успехом благодаря обычному любопытству и невероятному везению. Она усмехнулась, прочитав его фамилию, и с иронией вспомнила бельгийские генеалогические конторы, сотрудники которых не смогли сопоставить имя с такой похожей фамилией. «Де Вере», — тихо рассмеялась она. Констанд де Вере — вот его настоящее имя, сомнений быть не могло.

Она посмотрела на дату вверху страницы: статья была опубликована почти ровно двадцать один год назад, в субботу, 6 сентября 1975 года — ее догадка подтвердилась почти день в день.

Если не считать подписи к фото, фразы в статье были настолько обрывочными, что уловить общий смысл ей не удалось. Она с досадой покачала головой: французский явно не был ее коньком. Тогда она попыталась разобрать рукописные заметки на полях. «Ширак, Хусейн и Тиммерман», — было написано там. И снова упоминание этого Тиммермана.

Она поискала это имя в компьютере и в папках. Перерыла весь конверт «Л’Усто де Боманьер», но нашла лишь рекламные буклеты, расхваливавшие прелести заведения и дававшие весьма четкое представление об уровне его цен, от которых бросало в дрожь.

Тогда она ввела в поиск имя «Констанд де Вере», и компьютер выдал один-единственный графический файл.

Она открыла его и замерла.

На экране появилось ужасное, очень зернистое изображение, которое Деннису ни в коем случае нельзя было показывать.

Это был снимок его отца. Сильно избитый, он сидел, ссутулившись, на облезлом стуле в пустой комнате. Снимок был сделан крупным планом снизу — видимо, чтобы скрыть то, что мужчина упорно смотрел в пол. Рубашка на нем висела мешком, на рукавах виднелись пятна крови. Все это вызывало жуткие ассоциации с пленными союзными пилотами, фотографии которых облетели мировую прессу во время войны в Персидском заливе. Но было одно отличие.

То, что она видела перед собой, происходило прямо сейчас: Констанд де Вере держал перед собой газету — точнее, копию газетной полосы, судя по резкому контрасту и почти полному отсутствию полутонов. На ней отчетливо читалось: «Нью-Йорк Таймс. Понедельник, Сентябрь 16, 1996». Снимок был сделан всего два дня назад!

Никки попыталась разобрать заголовки газеты, которую держал Констанд. Сделать это было непросто, но названия нескольких городов — Дохук, Арбиль и Сулеймания — были подчеркнуты красным. Статья рассказывала о людях, сотрудничавших с американской разведкой в Ираке и не успевших покинуть страну до того, как вспыхнул конфликт между курдскими группировками.

Что посеешь, то и пожнешь. Согласно статье, все они оказались втянуты в смертельно опасную трясину, в которую превратился северный Ирак. Они попали в мышеловку, как и отец Денниса.

Она всмотрелась в лицо Констанда де Вере. На первый взгляд оно казалось безэмоциональным, но если присмотреться, его глубокие глаза и поза выражали абсолютную покорность. Объяснение нашлось быстро: прямо над его склоненной головой, на спинке стула, висело типичное гостиничное полотенце в грязных пятнах и разводах. Его оставили там не случайно. Это было предупреждение: все серьезно, он уже потерял много крови и полностью находится под их контролем. Скорее всего, его пытали.

Никки прищурилась, пытаясь разобрать логотип на полотенце, но пятна и складки скрывали его. Она принялась искать другие зацепки. Тщательно изучив каждый сантиметр снимка, она нашла то, что искала.

В правом верхнем углу газетного листа стоял крошечный чернильный штамп: «Отель Алькадра, Салахуддин». Тюремщики Констанда позаботились о том, чтобы задокументировать место событий.

Она потянулась к тяжелому географическому атласу, лежавшему на старой банкетке у края стола, и открыла карту региона.

Салахуддин и Арбиль она нашла почти сразу. Города располагались на северо-востоке Иракского Курдистана. Значит, брат Марка де Виреса действительно оказался в числе тех, кто застрял на севере Ирака, о ком писали в газете. Теперь подручные Саддама держали его в руках. Беззащитного и лишенного воли.

Никки уставилась в пустоту. Она сидела здесь, владея этой страшной тайной, а в соседней комнате шестилетний сын этого человека беспечно играл в войну, имитируя взрывы гранат и автоматные очереди. Все это казалось диким абсурдом, но в то же время объясняло, что сейчас творится в душе Марка де Виреса. Ему действительно было не до шуток.

Она закрыла снимок и еще раз ввела в поиск фамилию «Тиммерман» — на этот раз с двумя «н» на конце. Снова безрезультатно.

Она немного посидела перед светящимся монитором, затем закрыла программу просмотра и попыталась завершить работу системы. И тут произошло то, чего она больше всего боялась.

Курсор намертво застыл на экране.

Горячие клавиши не помогали.

«Спокойно!» — прошептала она и нажала на кнопку перезагрузки.

Секунд сорок она сидела, не сводя глаз с экрана, где намертво застыл курсор мыши, а поверх всего красовалось всплывающее окно с девятью чертовски мерзкими словами:

«Пожалуйста, введите личный код для закрытия этой программы».

В голове у нее было пусто; парализованная страхом, она понятия не имела, что делать дальше. Единственная мысль, которая крутилась в голове: эта глупая, самонадеянная выходка — смесь непослушания, дилетантства и безрассудства — приведет Петера де Бура в ярость.

Уже два дня она пыталась дозвониться до него при каждом удобном случае, но всякий раз трубка снималась, а в ответ была лишь тишина.

Раза три или четыре ей чудилось слабое дыхание на том конце провода. И больше ничего. «Ничего страшного, — успокаивала она себя. Мобильники вечно барахлят. Этому наверняка есть разумное объяснение». Но тревога не отпускала, засев глубоко в сознании: с тех пор как она звонила ему в Копенгаген, они больше не разговаривали. Поэтому он и понятия не имел о событиях последних дней. Ни о встрече Маттейса в «М-Консалт», ни о том, что она сидит здесь, в доме де Виреса, и роется в его компьютере, ни о ее попытках дозвониться до него в офис фирмы «Кристи», ни о брате де Виреса, Констанде де Вере. Ничего не знал ни о Салахуддине, ни о Бо-де-Провансе, ни о Шираке с Саддамом Хусейном.

И уж тем более — о той ловушке, в которую она только что загнала себя, а возможно, и его. О да! Он точно разозлится. И от мысли о пропасти, которая теперь разверзлась между ними, она почувствовала себя маленькой и несчастной.

Она заставила свои ноги перестать нервно дрожать под столом. Нужно взять себя в руки. Когда-то давно ей предсказали, что белый мужчина вернет ее в Индонезию, и глупо было бы упустить того, кого она сама себе выбрала.

Она поднялась, решительно выдвинула системный блок из-за ножек стола на свободное пространство, пододвинула монитор к самому краю и тихонько прокралась к Деннису. Тот сидел, уткнувшись в экран, где на фоне зернистой картинки громоздились цифровые трупы и брызги крови. — Бу! — прикрикнула она и принялась щекотать мальчика под мышками и тыкать в бока. Деннис подпрыгнул на стуле, чуть не стукнувшись лбом о монитор. — Догони, если сможешь! — раззадорила она его. — Тогда разрешу себя пощекотать! — Глаза мальчика загорелись азартом, и в нем проснулся маленький бесенок.

Она держала его на расстоянии пары шагов, увлекая за собой по всему дому. С громкими воплями они проносились по коридорам, взлетали по лестнице, скользили по персидским коврам и кокосовым циновкам, прыгали по аккуратно заправленным кроватям.

Когда они, задыхаясь и охрипнув от радостного визга, во второй раз ворвались в кабинет на первом этаже, Никки резко развернулась к нему, растопырив руки, как чудовище, и сморщив нос.

Реакция последовала незамедлительно. С торжествующим воплем он бросился на нее, растопырив пальцы. Она позволила ему вцепиться в себя и расхохоталась во все горло.

И вдруг она резко повернулась на сто восемьдесят градусов — контролируемым, но сильным движением, увлекая Денниса за собой и толкая его назад, прямо на письменный стол. Мальчик задел спиной монитор, тот пошатнулся, полетел с края стола вниз и рухнул прямо на удачно подставленный системный блок.

Зрелище вышло впечатляющим. Корпус системного блока смялся, а экран разлетелся на тысячи мелких осколков, усыпавших паркет, отчего комната наполнилась сверкающими искрами, похожими на августовский звездопад — слезы святого Лаврентия.

У мальчика от ужаса округлились глаза. Как подобное потрясение могло мгновенно отозваться в детском сознании и вызвать бурный поток слез, навсегда останется загадкой природы.

Она прижала его к себе, давая выплакаться и прийти в себя от шока, и под шумок успела еще пару раз хорошенько наступить на системный блок так, чтобы Деннис ничего не заметил.

Из помятой коробки донесся тихий треск сломанного пластика.

— Ну все, успокойся, Деннис, — ласково приговаривала она. — Я сама виновата, не удержалась.

Всхлипывая, Деннис окончательно успокоился лишь тогда, когда она усадила его обратно за компьютер в столовой, вернув в виртуальный мир с четырехствольной лазерной пушкой наперевес.

Она немного прибралась в доме, а затем присела в паре метров от мальчика, прислушиваясь, не покажется ли на подъездной дорожке машина Марка де Виреса.

Она твердо решила: как только уйдет отсюда, ноги ее больше в этом доме не будет.

Никки протянула руку к мальчику, но он лишь хихикнул и оттолкнул ее. Он не почувствовал душевной теплоты, для него это было лишь досадной помехой в самый разгар виртуального сражения.

Никки снова зашла в кабинет, сняла трубку и набрала номер приемной семьи Милле. Ей тут же ответила хозяйка дома. Женщина уверяла, что у девочки все прекрасно, но к телефону ее звать не спешила. И на то была причина: едва взяв трубку, Милле принялась сыпать проклятиями в адрес всего и вся. Ей не нравились животные, вонь, бескрайние поля, новые родственники и еда. Она люто все это ненавидела.

Никки с облегчением вздохнула: слава богу, сестра осталась прежней. — Ты там всего два дня, Милле. Потерпи хотя бы неделю, а потом созвонимся и решим, — сказала она, заверив девочку, что выбор, конечно же, остается исключительно за ней.

В конце концов младшая сестра неохотно согласилась.

— Если передумаешь раньше — сразу звони. Обещай мне.

Та пообещала, и Никки положила трубку.

За углом тихой улицы послышался шум приближающейся машины. Никки настороженно следила за ней, пока та не проехала мимо, шурша шинами. Сквозь синие, зеленые и алые витражные стекла окна небо казалось слоистым пирогом. Она оперлась локтями о подоконник и принялась мысленно пересчитывать эти слои. «Ты здесь, дукун? Следишь за мной?» — прошептала она.

На улице какая-то женщина поплотнее запахнула воротник. Она тоже почувствовала приближение непогоды еще до того, как налетевший порыв ветра взметнул подол ее пальто. Смуглый прохожий в зеленом плаще успел залюбоваться ее изящными щиколотками, проходя мимо окна.

Никки прикрыла глаза и отодвинула в сторону безделушки и бумаги на подоконнике. Она прислушалась к затихающему стуку каблуков на улице и прижалась щекой к сцепленным пальцам, озябшим от сквозняка. Какое странное затишье перед бурей.

— Ты чего так стоишь? — раздался за спиной тонкий голосок Денниса.

Никки открыла глаза. — Потому что мне нравится... — И тут она осеклась. Прямо перед ее лицом, так близко, что расплывался шрифт, на подоконнике лежали две книги. Они были прижаты друг к другу, точно влюбленные в тайном убежище. На корешке нижней значилось: «Лобби смерти: Как Запад вооружил Ирак». У Никки перехватило дыхание.

— ...нравится что? — Деннис нетерпеливо заерзал.

— Нравится чувствовать прохладу подоконника, Деннис, — ответила она как можно спокойнее, параллельно вчитываясь в имя автора. «Лобби смерти: Как Запад вооружил Ирак» Кеннета Р. Тиммермана.

Тиммерман!

Она легонько сжала ладонями щеки мальчика, так что его губы смешно вытянулись трубочкой. — У тебя есть еще целых пятнадцать минут до возвращения дяди, Деннис. Что скажешь?

Тот надулся, посчитав, что этого мало, и убежал обратно.

Никки схватила книгу и открыла ее. Спустя пару минут чтения она уже не сомневалась: ей нужно срочно связаться с Петером де Буром.

Она набрала домашний номер в Харлеме. После нескольких гудков трубку сняли. Никки закусила губу.

— Мне казалось, мы твердо договорились, что ты не будешь звонить мне домой. — Голос Петера был сухим и холодным.

Она понимала его опасения — телефон могли прослушивать, — но не собиралась отступать. В любую секунду шорох шин на подъездной дорожке мог прервать их разговор. Время шло. И, возможно, оно играло против них.

Слова посыпались из нее сплошным потоком, без утаек и предисловий. Она выложила все: и то, что не могла дозвониться ему на мобильный, и подстроенный ею взрыв, и «М-Консалт» с Маттейсом Бергфельдом. Рассказала о шестилетнем племяннике Марка де Виреса и о его брате, который ждал смерти в городке под названием Салахуддин.

Она заговорила о встрече премьер-министра Ширака и Саддама Хусейна — человека, который как раз сейчас в очередной раз заставлял весь мир затаить дыхание. Встреча в городке Бо-де-Прованс.

Тиммерман все задокументировал и сохранил для истории.

Визит Саддама Хусейна в Прованс стал боевым крещением для Ширака и нанес серьезный удар по ядерной программе свободного мира.

В тот день, казалось, продавалось абсолютно всё.

Эта встреча во многом объясняла, почему Западу теперь так трудно прийти к согласию по поводу того, как поступить с международным преступником Саддамом Хусейном. Большинство тем, не сходивших сейчас с газетных полос, брали свое начало именно там. Это также проливало свет на то, почему французы столь неохотно шли на введение санкций и карательные меры против режима Саддама, несмотря на настойчивые призывы своих союзников.

Разгадка крылась в Бо-де-Провансе: ведь именно после этого успешного визита в идиллическую провинцию Ширак и Хусейн смогли обменять оружие и ядерные технологии на нефть[50]. Там Саддам научился сбрасывать свой нелепый мешковатый костюм и облачаться в элегантные мундиры западной дипломатии. Ширак и Саддам Хусейн сторговались на оружии и сырье, предопределив судьбу конца двадцатого века, погрузив его в пучину бесконечного насилия.

Позже Ширак, как гостеприимный хозяин, предложил скрепить соглашение и узы дружбы игрой. По местному обычаю устроители организовали традиционную провансальскую забаву — бег молодых бычков. Это была старинная бескровная коррида, когда на улицы по очереди выпускали молодых быков, а юноши состязались в том, кто из них сможет сорвать цветок, закрепленный за ухом животного.

Живописный Бо-де-Прованс подходил для этого как нельзя лучше. Ради Саддама Хусейна всю округу закрыли для туристов.

Настоящее дипломатическое искусство в действии. Саддам уехал оттуда с полной победой.

Когда до нее дошел весь масштаб происходящего, она закрыла глаза и попыталась вспомнить строки, которые когда-то знала наизусть. Память откликнулась без труда.

В понедельник, за два дня до того, как Никки позвонила Петеру из дома де Виреса, Петер навсегда покинул дом Хелен.

Это было облегчением, и дорога домой показалась ему короткой.

Стоило ему остановиться на широком пороге своего дома, как он обернулся к своей «тени», чтобы пожелать ей спокойной ночи, но площадь была пуста.

«Решили оставить меня в покое, отлично», — подумал он, предвкушая спокойную рабочую ночь.

Но уже в прихожей он понял, что спокойствия не будет. Перед ним стояли два коричневых чемодана — прямо как в холле отеля, только без каких-либо бирок.

Госпожа Йонк скатилась по лестнице в таком волнении, что едва не пересчитала ступеньки головой. Поскольку в это время суток домработницы здесь быть не должно, Петер заподозрил худшее и инстинктивно уставился вверх через балясины в сторону третьего этажа. Тем временем госпожа Йонк заламывала руки, ища в его глазах спасения.

— Я больше этого не вынесу, — простонала она и, тяжело дыша, попыталась поспеть за Петером, который уже взбегал по лестнице.

Несмотря на распахнутое настежь окно, в квартире Мари стоял приторный, удушливый запах духов. Жилье казалось необитаемым, инвалидная коляска пустовала на своем привычном месте в эркере. Он подбежал к дребезжащей раме и высунулся по пояс наружу, оглядывая внутренний дворик: ветер колыхал кусты, брусчатка блестела, но ничего подозрительного видно не было. В тайниках под скосом крыши за кроватью, за шторами других окон и в нише, где годами без дела стояло вольтеровское кресло, тоже никого не оказалось.

Мари исчезла.

— Возьмите себя в руки, госпожа Йонк! Где она? Что произошло? Чьи чемоданы внизу?

— Я больше сюда не приду, если мне придется отвечать за нее еще и по вечерам, — всхлипнула домработница, едва не плача.

— Успокойтесь, Йонк! Вы знаете, где она?

— Пока вы были в Копенгагене, позвонил ее сын, а потом просто приехал и забрал ее. Это его чемоданы внизу, он их просто там бросил. — Она нервно накрутила край фартука на указательный палец. — Я же не знала, как с вами связаться.

Госпожа Йонк ушла расстроенная, но все же пообещала прийти на следующее утро, как обычно.

Петер работал, пока наконец в замке входной двери не заскрежетало. Ночь уже близилась к концу. Он чувствовал себя разбитым; на часах было четыре утра. За окном все еще стояла темень.

В прихожей кто-то возился — так, словно вор раскаялся и решил вернуть украденное. Петер инстинктивно выключил лампу над столом и снял со стены тяжелую полинезийскую боевую палицу — один из немногих «мужественных» сувениров, оставшихся от славных дней его отца.

Звук возмущенного голоса Мари заставил его выдохнуть. Каким бы хрупким и невзрачным ни казалось это существо, ее словесные излияния могли быть на редкость язвительными и пронзительными. Секунду спустя Петер узнал голос Рина. Он крепче сжал черную палицу, пока окончательно не убедился, что следом за ними в дом никто не ломится.

Когда Петер внезапно выскочил из темноты с внушительным оружием наперевес, Рин едва не выронил брыкающуюся у него на руках старушку. Петер заглянул ему за плечо и понял причину шума: позади чемоданов вдоль стены аккуратным рядком выстроились коробки и свертки.

Мари уставилась на него с укоризной: — Ты нас напугал!

Петер переводил взгляд с лица брата на привезенные пожитки. Рин пытался прийти в себя, не отрывая взгляда от утыканного шипами орудия убийства. — Я переезжаю к маме, — твердо заявил он.

Петер молча смотрел на них, пока руки Рина не начали подгибаться от тяжести. Мари заговорила первой:

— Мы были в «Раден Мас». Ах, Петер, их восточный омар и айам панике просто божественны, ты помнишь? Великолепный ресторан, и сегодня пианист играл только для нас. А потом мы заехали к Рину за вещами. Ты знаешь, что его обокрали?

Петеру не пришлось отвечать: глаза Мари уже слипались, а рука безвольно лежала на плече Рина. Столько впечатлений за один день у нее не было уже много лет.

— Рин! — сказал Петер. — Как уложишь ее, спустись в кабинет.

Но Рин не пришел ни ночью, ни на следующее утро, из-за чего госпоже Йонк пришлось, ворча и колеблясь, нести завтрак Мари на третий этаж. Это было ее собственное решение. Да, вчера Мари и ее блудный сын вели себя крайне странно, но морить их голодом с утра пораньше было бы верхом жестокости. Такова уж была госпожа Йонк.

Петер проработал всю ночь и теперь четко представлял, в какой последовательности будет решать проблемы.

Первым делом он позвонил Линде Якобс и сообщил, что запланированное на вторую половину среды совещание руководства отменяется. Причиной он назвал очередную срочную поездку в Копенгаген для завершения анализа по «Кью-Петрол». Это было такой же ложью, как и его намерение заночевать в Копенгагене. Петер не сомневался: генеральную чистку в «Кристи Н.В.» следовало провести быстро и без предупреждения.

Он планировал появиться в офисе как гром среди ясного неба, заблокировать сервер и разом вырубить все рабочие терминалы. Затем потребовать у всех сотрудников ключи от кабинетов и отправить их по домам во внеочередной отпуск. Они, конечно, поднимут крик, начнут спорить, засыплют его возражениями и расспросами. Он прямо-таки слышал этот гул. Они отреагируют именно так, как он их учил, но при любом раскладе он не уступит. Он выставит за дверь абсолютно всех и лишь потом станет разбираться, кому из них можно доверять, а кому нет. Это обойдется недешево, но меры были необходимы. Жизненно необходимы. Возможно, он сделает это уже завтра.

За окном постепенно рассветало. Сперва из темноты проступили контуры статуи, затем здание Флеесхала и, наконец, вся рыночная площадь. Петер дописывал последние разделы отчета по «Кью-Петрол», мысленно оценивая проделанную работу.

Он подошел к делу скрупулезно: взвесил все нюансы задачи и детально проанализировал последствия для датского филиала «Кью-Петрол» и других игроков на топливном рынке.

Затем зашифровал все текстовые файлы и сжал их в архив. Статистические данные, анализ рисков, блок-схемы — он уделил делу «Кью-Петрол» ровно столько внимания, сколько требовалось.

Он решил повременить пару дней с передачей отчета. Кто знает, что выкинет де Вирес? К тому же небольшая задержка создаст видимость еще более глубокой и серьезной проработки темы. Этот прием был ему хорошо знаком. Обычная игра на публику в заведомо проигрышном деле.

К тому времени, когда первые спешащие клерки застучали каблуками по церковной площади, он успел изучить исковые требования «Лоусон и Миннивер» и обдумать план реорганизации своей компании.

Откинувшись назад, он провел ладонью по лицу и вздохнул от хронического недосыпа и жажды. Внезапная вспышка солнечного света залила фасады домов на площади, заставив его поднять глаза. В один миг родился новый день, принеся с собой резкие, глубокие тени. Деревянные статуэтки на полках над окнами словно ожили: они будто пустились в пляс, размахивая руками и ногами, готовые к даякскому празднеству в диких лесах Борнео. Столько в них было первобытной страсти и бесстыдства. Глядя на них, трудно было не вспомнить о Никки. Он покачал головой. «Ты слишком стар для нее, — подумал он. — Перестань мучить себя».

Петер принялся рассматривать деревянные фигурки, чтобы отвлечься. За каждой из них стояла своя история. Память о той жизни, которую Петер и его близкие вели у мутных истоков реки Махакам. Мечты и обещания светлого будущего, которые в один миг превратились в прах, когда грязно-белый «Волсли» разбился в лепешку на подъезде к Алкмару.

Он вздохнул. Как сложилась бы его жизнь, не погибни его родители в тот роковой день?

За все эти годы он впервые поймал себя на желании найти ответ на этот вопрос.

Он отогнал эти мысли и попытался сосредоточиться на том, что ждет их впереди, и на фигуре Марка де Виреса — злого гения, который бесцеремонно вторгся в его жизнь и жизнь сотрудников «Кристи». Кому из них он может доверять, а кому нет? Он прикрыл глаза, мысленно перебирая знакомые лица, и потому не сразу заметил Рина, который тяжело опустился в кресло у окна. Брат выглядел бледным и взъерошенным; он смотрел по сторонам отрешенно, словно не узнавая комнаты или, вернее, не желая ее узнавать. В этот момент Петер почувствовал, как бессонная ночь тяжелым грузом навалилась на его плечи.

— Мама хочет умереть, ты в курсе? — тихо проговорил Рин. — Она умоляет дать ей уйти до ее дня рождения. — Уголки его губ поползли вниз, выдавая крайнюю степень отчаяния. — Это через две недели, ты в курсе? Говорит, ты обещал помочь, но она тебе не верит и теперь попросила об этом меня.

Заметив, что Петер собирается возразить, он тут же перебил его: — Можешь не трудиться, Петер. Я останусь здесь столько, сколько захочу.

— И ты думаешь, я не смогу тебе помешать?

— Смотри! — Рин запустил пальцы в шевелюру и резко дернул. Затем протянул клочок волос Петеру, будто предлагая взять его, но вместо этого разжал пальцы прямо в солнечном луче, и волоски, блестя на свету, медленно опустились на пол.

— Я буду здесь, пока все не кончится, ясно? — Рин выглядел измученным, но страха в его глазах не было. — Знаешь, почему у меня выпадают волосы, Петер? Из-за Марка де Виреса. Он меня отравил. Понимаешь? Он пичкал меня таллием, и если ты поскорее с этим не покончишь, он снова меня им накормит. Бог весть как, но он это сделает.

Он кивнул самому себе. — У меня дома небезопасно. Больше нет! Черт знает, что этот де Вирес придумал: может, впрыснул таллий в смеситель или водонагреватель, может, обмазал стаканы изнутри или просто насыпал на подушку. Я знаю только, что с каждым днем лысею все сильнее. Вдобавок у меня постоянный понос, в глазах двоится, голова раскалывается. Все тело ломит. Ночью даже под простыней спать больно — такое чувство, будто с меня заживо содрали кожу. И знаешь что? Это классические симптомы отравления таллием. Так что я останусь здесь, пока все не закончится. Надеюсь, ты это понимаешь?

Вопрос остался без ответа.

Петер мысленно представил эту картину: де Вирес с крошечным зловещим флакончиком, из которого отпито лишь несколько капель. — Что бы мы ни делали, это не прекратится, Рин, — сказал он. — Де Вирес не оставит нас в покое, когда дело закроется. Неужели ты думаешь, что мой куцый отчет по «Кью-Петрол» удовлетворит Мухабарат или тех, кто за ними стоит? — Он сухо усмехнулся. — А твоя роль? Думаешь, как только я отдам отчет, о тебе забудут? Или у них на тебя тоже есть крючок?

Рин с тоской посмотрел на него. В этом взгляде сквозило поразительное сходство с их отцом.

Петер невольно отвернулся. — Я, конечно, не могу позволить тебе сделать то, о чем просит Мари... то есть твоя мать, Рин. Это безумие!

Рин пожал плечами.

— Можешь пока оставаться здесь, но внизу не показывайся. Договорились?

Рин снова пожал плечами и поднялся с поскрипывающего кресла. — Вообще-то я должен выведать у тебя все о Келли, — произнес он с удивительным спокойствием. — Мне поручили раскопать грязные подробности о ее жизни и смерти, чтобы Марк де Вирес мог шантажировать тебя, если ты вздумаешь артачиться. — Он посмотрел на Петера с вызовом, какого тот раньше за ним не замечал. — И как, скажи на милость, мне выполнять волю этого изувеченного призрака, если мне нельзя спускаться на первый этаж?

Петер потер лоб; усталость брала свое. Подобные примитивные методы шантажа казались слишком банальными для человека масштаба Марка де Виреса.

— Выполнять волю де Виреса? Да ты и не должен этого делать, — ответил он.

— Петер! Перед тем как я сбежал из дома, де Вирес устроил так, что мне начали задавать вопросы о тебе и Келли юристы из одной нью-йоркской конторы.

«Так я и думал». Ниточки тянулись от Томаса Клейна к «Лоусон и Миннивер», затем к «М-Консалт» и обратно. Все они были заодно. — И что ты ответил? — спросил Петер.

— Что ты был чертовски хорошим мужем, а она — сумасшедшей и неврастеничкой, и вообще пусть катятся к черту со своим дурацким американским иском. — Рин произнес это с совершенно каменным лицом.

Это было крайне неожиданно.

— Ты ведь ничего об этом не знаешь, Рин.

Рин, как обычно, пожал плечами.

— И теперь ты ждешь от меня благодарности?

Рин сунул руку в карман куртки, и Петер инстинктивно откинулся на спинку рабочего кресла. В руке Рина лежал темный, потертый, но явно вполне рабочий пистолет с обмотанной синей изолентой рукоятью. Дуло смотрело прямо Петеру в лоб.

Петер еще раз вытер уголки рта. «Стреляй! — подумал он. Давай покончим со всем самым простым путем». Он взглянул на деревянные фигурки на полке и слабо улыбнулся.

— Бах! — выкрикнул Рин. Он изобразил отдачу от выстрела, подул на дуло и бросил пистолет себе на колени. — Если де Виреса что-то не устроит, он может просто прислать своих чернокожих горилл.

— Откуда у тебя пушка?

— Выменял на Ватерлоплейн на ту жестяную обезьянку, которую ты мне когда-то подарил. — Он принялся чесать себя подмышками, подражая примату. — Яап, Яап, Яап! — взвизгнул он, заливаясь багровой краской. — Яап, Яап! Помнишь ту мартышку, Петер? Ее звали Яап, как нашего дорогого папашу, забавно, да? Ха-ха! В лучших отцовских традициях я променял единственную вещь, которую ты подарил мне от чистого сердца, на этот чертов пистолет. — Он прикрыл глаза ладонью от яркого солнца и истерически расхохотался. — Если бы я не помял эту жестянку, мне бы, наверное, настоящий кольт за нее дали, а не эту развалюху. Эх, старый добрый Яап!

Без лишних слов он поднялся и побрел наверх, к больной матери, с которой не жил под одной крышей с юных лет и которую только что пообещал убить в течение двух недель.

Петер зашел в интернет и без труда отыскал нужные сведения. На него вывалилась масса жутких ссылок о таллии: словарные статьи, описания конкретных случаев, ежегодные отчеты правозащитной организации Amnesty International по Ираку.

Для тех, кто замышляет идеальное убийство, таллий — далеко не лучший выбор. Да, он не имеет ни вкуса, ни запаха, летальная доза составляет всего один грамм, а симптомы отравления легко спутать с обычным недомоганием. Однако против этой версии говорит множество факторов.

Если у врача возникнет подозрение, обычный анализ крови легко выявит яд, что позволит оперативно начать лечение. В случае же смерти жертвы вещество никуда не исчезает, оставаясь в тканях неопровержимым доказательством преступления. Таллий не разрушается даже при кремации.

Другие яды маскируются куда лучше. К примеру, цианид выделяется в процессе гниения тканей, из-за чего экспертам крайне трудно доказать факт отравления. У мышьяка свои преимущества: этого элемента так много в почве, что любой эксперт может заявить, будто захороненное тело просто впитало яд из земли. С таллием этот номер не пройдет. В почве его концентрация ничтожна, и при разложении тканей он не образуется.

Зато у него есть одно несомненное преимущество: яд начинает действовать не сразу. Это дает убийце возможность скрыться на безопасное расстояние — фактор, который идеально подходил для спецслужб, вроде иракской разведки.

При вскрытии жертвы отравления таллием улик всегда предостаточно, и главная из них — само присутствие металла в организме. Но еще при жизни больного характерная сыпь на лице в форме бабочки, выпадение волос и темные кольца у их корней позволяют врачам безошибочно определить не только вид яда, но и примерное время его попадания в организм.

Впрочем, какой толк в установлении причины смерти, если убийц и след простыл? Ровным счетом никакого. Разве было когда-нибудь доказано, что англичане отравили Наполеона мышьяком, хотя исследование его волос с головой выдавало преступников? Нет. А все потому, что виновников давно уже не было в живых.

Чтение захватило его; у Петера работали оба компьютера. В сети нашлось более десяти тысяч страниц об этом химическом элементе, о котором он до сегодняшнего дня даже не слышал. Между тем во многих странах таллий использовался как обычная отрава для крыс и насекомых — так же повсеместно, как гербициды в европейских фермерских хозяйствах семидесятых годов.

Таллий. Восемьдесят первый элемент таблицы Менделеева. Открытый в 1861 году сэром Уильямом Круксом, он получил свое название от греческого слова thallos — «молодая зеленая ветвь», поскольку первооткрыватель заметил в его спектре ярко-зеленую линию. Удивительный металл с ужасающей токсичностью и весьма характерной клинической картиной.

У Рина имелись абсолютно все симптомы. По расчетам Петера, яд попал в его организм около двух недель назад. К счастью, не раньше, иначе его уже не было бы в живых. У Рина сошлось все: расстройство зрения, ломота во всем теле, головная боль, облысение, и даже характерная «бабочка» сыпи уже проступала на лице. Сомнений не оставалось. Это было отравление таллием.

Оставалось понять, как его спасти.

Надежду вселил случай с девятнадцатимесячной девочкой, которую в конце семидесятых госпитализировали в Катаре с загадочным недугом.

За десять дней до поступления в больницу у ребенка начались сильные судороги, которые списали на высокую температуру. На седьмой день болезни малышка уже не могла сидеть, стоять или ходить, ей стало трудно глотать. На следующие сутки судороги повторились, каждая длилась около пяти минут.

Тогда ее перевели в знаменитую лондонскую больницу Хаммерсмит. Консилиумы врачей сменяли друг друга, но лечение не приносило результатов.

Разгадку нашла старшая медсестра благодаря своему увлечению детективами. Она как раз читала роман Агаты Кристи Вилла «Белый конь» и заметила, что симптомы маленькой пациентки в точности совпадают с описанием отравления одной из героинь книги.[52]

Повторный расспрос родителей подтвердил: на Ближнем Востоке таллий широко использовали для борьбы с тараканами и прочими вредителями в трубах. Так тайна была раскрыта. В статье не уточнялось, как именно ребенок проглотил яд, но это было уже неважно — скорее всего, девочка просто залезла под раковину, а потом облизала испачканные пальцы. Главное, что ее жизнь удалось спасти.

Рин молча выслушал доводы Петера.

— Я проконсультировался с китайским специалистом из университета в Лос-Анджелесе. Он порекомендовал мне врача здесь, в Голландии, который сможет тебе помочь.

— Я никуда не пойду.

— Врач согласился приехать сюда и лично поставить тебе капельницы с антидотом.

Рин посмотрел на него с недоверием: — И это поможет? — тихо спросил он.

— Взгляни на это! — Петер указал на подробные ежегодные отчеты Amnesty International о репрессиях в Ираке. В документах в основном говорилось об ампутациях, клеймении, казнях без суда и следствия и прочих ужасах, бывших нормой жизни в этой истерзанной стране.

Рин со страхом вглядывался в экран, где речь шла и об отравлениях таллием.

Жертв было множество. Складывалось впечатление, что любому противнику режима или члену оппозиционного Иракского национального конгресса следовало проявлять предельную бдительность при выборе еды и питья. В январе 1995 года в Шаклаве отравили шейха Фейсала аш-Шаалана и Абд аль-Амира Шахина. В декабре того же года там же отравили торговца Сафу аль-Баттата. Имелись многочисленные сведения о подобных случаях на юге Ирака в 1994 году. Число пострадавших росло лавинообразно. Этот метод применялся настолько систематически, что некоторые врачи — и среди них курд Али Ясин Мохамед Карим — стали признанными специалистами по спасению членов Иракского национального конгресса (ИНК)[53], пострадавших от действия таллия.

Значит, надежда на излечение была, ведь в одном только Ираке врачи успели накопить огромный опыт. Сегодня во всем мире этот метод применялся для выведения тяжелых металлов из организма, а некоторые кардиологи даже рекомендовали его в качестве профилактики пациентам перед шунтированием. Но процедура стоила огромных денег. Безумных денег. Об этом прискорбном факте Петер предпочел промолчать.

Рин указал на соседнее окно на мониторе: — Смотри! Об этой дряни даже фильм сняли — «Справочник молодого отравителя». — Он растерянно покачал головой. — Совсем свежая британская картина. Странно, что я ничего о ней не слышал. — Его забила дрожь, он начал сползать со стула, и Петер его понимал. Все происходящее казалось диким, абсурдным и отвратительным. Он схватил брата за запястье и помог ему подняться.

Лишь минутку спустя Рин смог выдавить из себя то, что его действительно заботило: — Как думаешь, волосы после этого перестанут выпадать?

«Надо же! — подумал Петер. — Хороший знак: если человек в пучине несчастий сохраняет такую трогательную суетность, значит, он еще поборется!»

Оставшуюся часть дня Петер провел, принимая рекомендованного врача и изредка забываясь сном прямо за письменным столом. Когда под вечер доктор наконец снял капельницу, Петер застал брата в комнате напротив гостиной Мари. В полутемной спальне Рин лежал, свернувшись калачиком и прикрыв лицо рукой. Когда он убрал предплечье, его взгляд показался спокойным и ясным.

— Ну что, волосы вернутся? — спросил Петер.

Рин обреченно пожал плечами. Вряд ли. — Мне больше нельзя принимать эту гадость, Петер, ты понимаешь?

Петер кивнул: — Конечно. Тебе и матери лучше пока не выходить из квартиры. Будем следить, чтобы в дом не проник никто посторонний. Не знаю, сколько это продлится, но пока оставайтесь здесь.

— Не волнуйся, я никуда не уйду.

— Врач еще придет?

Рин кивнул.

В этот момент Мари принялась звать Петера. Несмотря на всю серьезность положения, она не терпела, когда внимание сына доставалось кому-то другому. Третий этаж был ее безраздельной территорией, и она имела на него исключительные права — во всяком случае, пока жива. Так уж устроены больные люди: их капризы и ревность со временем только обостряются.

— Госпожа Йонк позаботилась о том, чтобы у матери было все необходимое на вечер? — спросил Петер.

Рин поморщился. То ли от боли, то ли от раздражения. А может, просто от глубокой печали.

Мари еще какое-то время продолжала кричать, но Петер прошел мимо ее двери.

К девяти вечера в доме наконец все стихло. И Рин, и Мари уснули мертвым сном, уступив своим недугам, и Петер искренне им позавидовал. Сам он нормально не спал уже больше полутора суток.

На душе было неспокойно: мобильный телефон слишком долго молчал. Когда глубокой ночью под среду он наконец без сил рухнул на кровать, сон его был чутким и тревожным. Он то и дело просыпался, пытаясь сквозь пелену дремы понять, что лишает его покоя. Несколько раз ему являлось лицо Никки. Но не то юное, гладкое личико, полное задора и упрямства, какое было у нее на самом деле, а встревоженное, покрытое испариной лицо взрослой женщины, исполненное мудрости и глубокой думы.

От резкого телефонного звонка он подскочил на кровати, едва не скатившись на пол. Опираясь на локти, он ошалело огляделся по сторонам, пытаясь сообразить, где находится. — Да! — хрипло выговорил он. Он взглянул на часы и обомлел: было три часа дня. За окном вовсю светило солнце. Оказалось, он проспал всю ночь и большую часть следующего дня.

Голос Никки мгновенно развеял остатки сна. Все было настолько реальным, что ему почудился даже ее запах.

Они не общались уже несколько дней. Он попытался собраться с мыслями. Сегодня среда, а они не разговаривали с самого понедельника, когда он был в Копенгагене. Петер почувствовал огромное облегчение, хотя вслух произнес совсем другое: — Мне казалось, мы договорились, что ты не будешь звонить мне домой.

Она не стала оправдываться, лишь объяснила, что много раз пыталась дозвониться на его мобильный, но безуспешно. В трубке кто-то дышал, слышались какие-то шорохи, но никто не отвечал.

Петер потянулся к лежавшему на прикроватной тумбочке телефону и включил его. Экран загорелся ярко-зеленым светом. Индикатор батареи показывал полный заряд. Это было крайне тревожно, как и новость о том, откуда именно она звонит. Надо же было выбрать такое место — дом Марка де Виреса. Петер попытался возразить, но она его не слушала. И он стал слушать сам.

События последних четырех дней оказались ошеломляющими и опасными. Никки столкнулась с Маттейсом Бергфельдом прямо в офисе «М-Консалт» — новость куда более тревожная, чем сам факт ее появления там. Она успела отвернуться, так что Маттейс ее не узнал, и никто в офисе не догадывался, кто она такая. Это было хорошо.

Она говорила взахлеб, торопясь обо всем рассказать. О своей безумной диверсии в доме де Виреса, об устройстве няней к мальчику по имени Деннис, о Бо-де-Провансе, Шираке, Саддаме Хусейне и брате де Виреса — Констанде де Вере, который когда-то помогал Саддаму, а теперь томился в заложниках. Ей нужно было выложить все до прихода хозяина дома.

Ее смелость поразила его, но хвалить ее он не стал — это лишь подтолкнуло бы ее к новым безрассудствам. Вместо этого он строго-настрого запретил ей звонить ему домой и на работу, и она поклялась этого не делать. Мысль о возможной прослушке пугала его. Если это так, скрывать им на данный момент было уже почти нечего.

Затем он пообещал выяснить, почему его мобильный не принимал звонки, и она повесила трубку.

Мысли о Никки Ландсаат не давали ему покоя, отзываясь в теле непрерывной дрожью, и на то были веские причины.

Петер сидел неподвижно на постели, уставившись в пустоту, когда вошла госпожа Йонк с подносом послеобеденного чая. Бросив на него быстрый взгляд, домработница предпочла не лезть с расспросами и направилась на верхний этаж с чаем и чистым бельем для Мари.

Он был потрясен. Именно это слово лучше всего описывало его состояние, и его охватила глубокая тревога. Только сейчас до него дошло, какой опасности подвергалась Никки и в какой переплет она попала. Только теперь он понял, насколько сильно переживает за нее. Впервые в жизни у него появились угрызения совести. Совершенно незнакомое чувство. Когда это он задумывался о моральной стороне своих затей?

Она действовала профессионально, даже слишком, и всегда шла своим путем. А значит, это он подверг ее опасности. Разве не он предоставил ей полную свободу действий и выбрал именно ее за умение добиваться своего любой ценой? Он ведь прекрасно знал, что в критический момент она будет принимать решения сама. Ее участие в деле «Каказ» доказало это. Ее пренебрежение к Магде Баккер доказало это. Именно поэтому он ее и нанял, но теперь пора было остановиться. Вся эта история разрослась до невероятных масштабов, став слишком опасной, непредсказуемой и запутанной. Одно то, что брат Марка де Виреса, Констанд де Вере, вращался в окружении самого опасного человека на планете — Саддама Хусейна, должно было заставить звенеть все тревожные колокола.

При следующем же разговоре он потребует, чтобы Никки прекратила свои поиски, какими бы ценными ни были ее находки. Сам же он должен идти до конца. Ради Рина, ради Мари и, самое главное, ради себя самого.

Петер встал, взял мобильный и спустился в кабинет. Порывшись в верхнем ящике стола, он откопал инструкцию к «Эрикссону», лежавшую между двумя громоздкими аппаратами старого образца. Он проделал все описанные тесты, но дисплей телефона не выявил никаких неполадок.

Это было поразительно. Если аппарат исправен, то почему Никки не могла до него дозвониться с понедельника и почему за последние дни телефон не издал ни звука?

Тогда ему в голову пришла простая мысль: положить «Эрикссон» на стол и набрать его номер со стационарного телефона, стоявшего рядом.

В трубке раздалось несколько гудков. Затем послышался легкий щелчок, соединение установилось — но «Эрикссон» на столе продолжал молчать. Петер затаил дыхание и вслушался. До него донеслось чье-то дыхание и далекий гул машин.

Он тут же бросил трубку. Его охватило дурное предчувствие. Вновь полистав инструкцию, он нашел функцию вывода собственного номера телефона на экран и зашел в меню.

Худшие опасения подтвердились. Номер на экране был чужим. Похоже, в руках он держал чужой аппарат. Его прошиб холодный пот. Не подлежал сомнению тот факт, что Никки дозванивалась до него в понедельник в Копенгаген, но с тех пор он не получил ни одного вызова. И так же очевидно было, что единственный раз, когда телефон выпускался из рук — это во время визита в офис де Виреса.

Петер вытер лоб. В один миг картина прояснилась. Как же все было тонко рассчитано! Он снял аккумулятор и заглянул под крышку. Там был записан его пин-код — значит, сам аппарат принадлежал ему. Выходит, они просто заменили сим-карту — мозг телефона, определяющий номер. Вместо нее они вставили свою. И произошло это тогда, когда он оставил мобильный на ресепшене в офисе Марка де Виреса, только и всего! Им даже не составило труда ввести его собственный пин-код на новой карте, ведь он был записан у всех на виду.

И эти люди еще заикались о боязни прослушки! Фыркнув, он достал из ящика стола маленькую часовую отвертку, разобрал корпус и внимательно осмотрел плату и микросхемы. Никаких следов постороннего вмешательства или встроенных жучков видно не было. Ни свежей пайки, ни царапин на контактах, ни лишних деталей в этом электронном чуде.

Он смахнул пот со лба. Значит, им просто нужно было выяснить его контакты. Просто, изящно и чертовски эффективно. Все, кто пытался связаться с ним по мобильному, звонили на его прежнюю сим-карту, которую украли и наверняка вставили в другой телефон. Голоса всех звонивших фиксировались один за другим.

Он глубоко вздохнул. Слава богу, Никки ни разу не назвала своего имени, так что ее они вряд ли вычислили.

Вдруг им овладело страшное подозрение.

Он схватил стационарный телефон и быстро набрал номер «Кристи».

Линда Якобс казалась растерянной и несколько раз переспросила, неужели он уже вернулся из Копенгагена, но Петер оставил ее вопросы без ответа.

Он спросил, не лежат ли у него на столе заявления об увольнении. Линда ответила, что вроде бы нет, но вызвалась проверить. — Позовите к телефону Маттейса Бергфельда, — прервал ее он, мысленно отсчитывая секунды.

Бергфельд ответил сразу и весьма решительно: — Почему я не мог связаться с тобой эти дни, Петер? Что, черт возьми, с твоим мобильным?

— Тсс, потише! Извини, он был неисправен.

— Петер, это не дело! — Голос Маттейса зазвучал взволнованно. — Он обязан работать! Ты не представляешь, сколько всего тут произошло за эти дни.

«Не представляю?» — подумал Петер, ожидая, что Маттейс сейчас сам все выложит, и в первую очередь — какого черта он делал в офисе «М-Консалт» в воскресенье.

— Дело дрянь, Петер! Томас затеял игру, с которой вряд ли справится. Я точно знаю, что он напрямую контактирует с «Лоусон и Миннивер», но мало того — он привлек к делу Келли третьих лиц.

— Кого? — Петер ждал. Сейчас начнется самое главное.

— Какая-то фирма под названием «М-Консалт». Владельца зовут Марк де Вирес, точнее — Марк Франкен де Вирес, а их контора находится на площади Дам. Ты о них слышал?

Петер перевел дух. Значит, Маттейс верен ему — впрочем, за это ему и платили. — Кое-что слышал, да. А ты?

— Томас полностью мне доверяет и, похоже, считает, что я пойду за ним в огонь и в воду. Это сделало его на редкость разговорчивым. Обещает мне золотые горы, хотя денег я пока не видел. — Он сухо усмехнулся. — Но развязка близка, Петер. Кое-кто из твоих сотрудников уже потихоньку пакует вещи в коробки в своих кабинетах. Со стороны похоже на генеральную уборку, хотя для нее сейчас совсем не сезон. — Он снова коротко рассмеялся. — Где ты пропадал все это время?

— Я был дома.

— Дома?

— Да, хотел дать людям возможность получше изваляться в той грязи, которую они сами же и развели. Зачем ты ходил в «М-Консалт» в воскресенье, Маттейс?

Похоже, вопрос не застал его врасплох. — Передать сообщение от Томаса о том, что он совместно с «Лоусон и Миннивер» решил закрыть дело Келли. Сам он сообщать эту новость не пожелал, вот и отправил меня — в его духе. — Он замялся. — Было и еще кое-что, но сначала скажи, какую роль во всем этом играет «М-Консалт»?

— Позже, Маттейс. Лучше скажи: когда ты звонил мне на мобильный и не получал ответа, ты называл свое имя?

— А в чем дело?

— В том, что люди из «М-Консалт» перехватили мою линию, и они ни в коем случае не должны узнать, что ты работаешь на меня.

— Боже правый, нет! — Он надолго задумался. — Нет, — повторил он, и на том конце провода снова воцарилось молчание. Его тяжелый вздох говорил сам за себя.

— Значит, ты все-таки что-то сказал в трубку! Когда?

— Сегодня, — выругался Маттейс.

— И что именно ты сказал?

— Да ничего особенного. Просто крикнул: «Да ответь ты наконец, Петер, черт тебя дери! Какого черта я тут вынюхиваю все подряд, если ты даже слушать не хочешь!»

— И это все? — Петер пытался оценить масштаб бедствия. Слишком уж узнаваемым и характерным был голос Маттейса.

— Да, кажется, всё. Если бы ты хоть предупредил, что работаешь из дома, Петер.

— Сюда тоже больше не звони, Маттейс. Договорились? — Петер вытащил из ящика стола один из старых увесистых аппаратов. — Набирай старый номер. Отныне я буду ходить с прежним телефоном.

— Что мне теперь делать?

— Ровным счетом ничего. Ты должен понять: твоя жизнь в опасности. Лучше всего проведи эту ночь в офисе «Кристи». Заканчивай работу и тихонько поднимайся в каморку на мансарде. Там в шкафах найдутся консервы и кофе. Запри дверь изнутри и не высовывайся до утра, пока все не придут на работу. Завтра я приеду в офис, а до тех пор веди себя тихо. Утром не соглашайся ни на какие разъезды. Скажи, что простудился, переутомился или ждешь звонка от важного клиента. Придумай что-нибудь!

— Но что вообще происходит? Не убьют же меня Томас или Ханс Блок? — Он попытался рассмеяться, но вышло натянуто. — Хотя у Томаса наверняка возникло бы такое желание, узнай он, чем его верный Маттейс занимается за его спиной.

— Тебе нужно опасаться людей из «М-Консалт»!

— Но почему? Разве вся моя задача не сводилась к тому, чтобы шпионить за Томасом и копаться в грязных делах «Кристи»?

— Изначально так и планировалось, но все пошло наперекосяк.

В трубке надолго воцарилось молчание. Петер мысленно корил себя. Одно дело — нанять смышленого парня для щекотливого поручения, и совсем другое — заставлять его рисковать собой ради этого. Мало того, он ведь посвятил Маттейса лишь в половину дела. Но хуже всего было то, что до этой минуты он ни разу не испытывал по этому поводу никаких угрызений совести. Никки Ландсаат определенно пробудила в нем нечто дремавшее — такие крайне непрактичные вещи, как чувства и подобие совести.

Да, он понимал, почему Маттейс Бергфельд лишился дара речи, прежде чем продолжить:

— В офисе де Виреса я случайно подслушал его телефонный разговор. — Маттейс говорил медленно, словно бережно восстанавливал детали в памяти. — Он был сильно взволнован, а потом в резкой форме велел мне забыть всё, что я услышал.

— И что же ты услышал, Маттейс?

— Только то, что он повторял сам. Что через пару дней сможет передать им какой-то план действий по «Кью-Петрол».

— Он получит лишь то, что я сам ему дам. И что дальше?

— Потом он сказал: «Помните, что он сделал для вас в Бо-де-Провансе». Но я понятия не имею, о ком шла речь и что это вообще такое — Бо-де-Прованс.

Петер кивнул, мысленно благословляя Никки. — Зато я знаю, Маттейс. Тебе об этом думать не надо.

— После этого он потребовал соединить его с кем-то, но ему отказали. Тогда он спросил, уж не собираются ли они перебить всех этих двести человек по очереди, и поинтересовался, что на это скажут американцы.

— Он упоминал Салахуддин?

— Нет.

— Отель Алькадра?

— Нет.

— И ты не знаешь, кто эти двести человек?

— Нет. — Маттейс глубоко вздохнул. — И еще кое-что, о чем я хотел сказать раньше. Я видел Никки Ландсаат в офисе «М-Консалт».

Все-таки разглядел. Петер кивнул: — Забудь про Никки Ландсаат. Ты кому-нибудь говорил об этом, Маттейс?

— Конечно нет, за кого ты меня принимаешь? Но кто вообще такой этот Марк де Вирес?

— Настоящий дьявол, Маттейс, уж поверь мне. И держись от него и от Томаса как можно дальше! Оставайся в офисе, завтра увидимся.

Петер просмотрел все газетные статьи о Салахуддине в сети и нашел то, что искал. Новости были тревожными. У Марка де Виреса были все основания опасаться за жизнь своего брата.

Откинувшись на спинку кресла, он смотрел на прилегающую к собору площадь, заполненную людьми, спешащими с работы домой. Затем бросил взгляд на часы, принял решение и достал с полки над столом небольшую книгу — справочник «Главные представительства дипломатической службы». Потребовалось всего мгновение, чтобы найти телефон американского посольства в Гааге. Пробежав глазами список сотрудников посольства, он остановил выбор на полковнике Ронни Льюисе из ВВС США. Напротив его имени стояла аббревиатура ODC — сотрудник отдела оборонного сотрудничества.

Он набрал номер.

— Соедините меня с полковником Ронни Льюисом, пожалуйста, — попросил он секретаря.

— Полковника Льюиса сейчас нет на месте. Что-нибудь передать?

Петер снова заглянул в список. Джон Залевски, DEA. «Наверное, это означает военный атташе?» — подумал он.

— А Джон Залевски на месте?

— К сожалению, нет. По какому вы вопросу?

— Я бы хотел получить информацию о Констанде де Вере. Полагаю, он находится в заложниках в отеле «Алькадра» в Салахуддине, Ирак.

На том конце провода на мгновение повисла тишина. — Одну минуту, — ответила секретарь.

Через пару минут послышался щелчок, и девушка вернулась на линию.

— Извините, я не расслышала ваше имя.

— Петер де Бур.

— Господин де Бур. Все сотрудники, занимающиеся вопросами Ближнего Востока, сейчас находятся на совещании. Но если вы можете подъехать в посольство прямо сейчас, мы...

— Я в Харлеме. Могу перезвонить завтра.

В трубке послышался шорох — секретарь с кем-то совещалась.

— В Харлеме! В таком случае вы могли бы встретиться с Рэндольфом Фишером. Он охотно ответит на ваши вопросы, насколько это в его силах. Вас это устроит?

— Да. Мы можем встретиться в Стадс Кафе на Зейлстрат через полчаса. Подойдет?

— Через полчаса? — На эта раз она не успела плотно прижать трубку, и Петер отчетливо услышал, как кто-то в комнате одобрил это время и уже набирал номер по другому аппарату. — Через полчаса? — переспросила она. — Да, отлично. Рэндольф Фишер будет там. Можем мы записать ваш номер телефона на случай, если планы изменятся, господин де Бур?

Петер повесил трубку.

Сидя на своем обычном месте в Стадс Кафе, Петер заметил двоих мужчин, шедших со стороны Киндерхёйссингел по Зейлстрат. Когда они переходили Нассаулан, один из них отстал, чтобы они не заходили в кафе вместе.

Посетителей было немного, поэтому вошедший первым мужчина лет пятидесяти пяти сразу заметил знак Петера и поднял руку в ответ. Он взбежал по ступенькам к его столику с легкостью вчерашнего студента.

Крепкое американское рукопожатие. — Рэндольф Фишер! Вы хотели поговорить со мной, господин де Бур? — Он протянул визитку.

Петер подождал, пока гость не спеша снимет старомодный бушлат и усядется. Под курткой у него оказался твидовый пиджак в бежево-серую клетку. Весь его облик разительно отличался от обывательских представлений об агентах ЦРУ — угрюмых людях в черных костюмах и темных очках.

— У одного моего знакомого брат оказался в числе тех двухсот иракцев, работавших на ЦРУ, которые не успели выбраться из Ирака до того, как курды начали резать друг друга.

Рэндольф Фишер достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и пробежал его глазами. — Констанд де Вере... Звучит не слишком по-иракски. Кажется, его так зовут?

— Да.

— И чем же мы можем вам помочь в связи с этим?

— Вы могли бы подтвердить, что он является сотрудником ЦРУ?

Рэндольф Фишер усмехнулся: — Вы, должно быть, начитались последних статей в «Вашингтон Пост» или «Нью-Йорк Таймс», где агенты ЦРУ видятся на каждом шагу, господин де Бур. Или, может, наслушались гневных речей доктора Ахмада Чалаби о толпах членов ИНК, которые якобы работали на США и теперь застряли в зоне конфликта.

— Нет, с упомянутым Чалаби я не знаком, но он кажется интересным человеком. Так вы знаете Констанда де Вере?

— Позвольте спросить, господин де Бур, чем вы зарабатываете на жизнь?

— Назовем это бизнес-консалтингом. Я помогаю людям оптимизировать доходы и ставить дела на ноги. Так вы можете подтвердить, что он работает на ЦРУ, господин Фишер?

— Не могу. Мы не знаем никакого Констанда де Вере.

— И ради этого посольство отправило вас в такую даль из Гааги или из консульства в Амстердаме? Чтобы просто заявить, что вы его не знаете? Могли бы сказать то же самое по телефону за одну секунду.

— Путь был недолгим, я живу неподалеку. Но вы правы, я приехал именно для этого. Мы действительно не знаем никакого Констанда де Вере.

— Я вам не верю.

— И тем не менее, мы бы хотели узнать об этом де Вере побольше. Знакомый вашего друга, говорите? — Он вытащил из кармана блокнот, и тон его стал сухим и официальным.

Петер отпил из стакана: — Кое-кто видел его снимок. Он избит и держит в руках газету от позавчерашнего дня, понедельника, шестнадцатого сентября. На газете стоит штамп «Отель Алькадра, Салахуддин».

Фишер быстро записывал.

Затем Петер постучал пальцем по лежавшим перед ним распечаткам из интернета: — Вот здесь у меня пять независимых источников. Каждый сообщает о толпах агентов ЦРУ, запертых в этой гостинице. Ровно двести человек, большинство — курды. В то же время иракские ищейки выслеживают и убивают сотни людей, которые якобы участвовали в программах ЦРУ на севере Ирака. Будете утверждать, что и об этом вам ничего не известно?

— Кто ваш друг, господин де Бур, и кто видел фотографию Констанда де Вере? Где именно ее видели? К нам подобные сведения не поступали, так что мы были бы очень признательны за подробности.

Заметив жест Петера, к столу тут же подошла официантка. Он расплатился по счету, забрал свои распечатки и визитку Рэндольфа Фишера. — Я узнал все, что хотел. Думаю, вы тоже, господин Фишер. — Петер вежливо поклонился и, проигнорировав возражения собеседника, направился к выходу.

— Позвоните нам, если появится новая информация! — донеслось ему вслед с галереи, когда он уже проходил сквозь вращающуюся дверь.

Выйдя на Соборную площадь, он заметил в зеркальной витрине напарника Фишера. Тот держался в паре метров позади, не сводя глаз с затылка Петера. Все шло именно так, как он рассчитывал. Теперь у него появился первоклассный сопровождающий из ЦРУ. Лучшего телохранителя и желать нельзя.

Пусть теперь Рахман и его банда попробуют сунуться.

Время, к сожалению, было на исходе.

Крики из соседних камер затихли еще несколько часов назад, и редкие одиночные выстрелы давно прекратились.

Агенты Саддама, как всегда, сработали эффективно. Грустно было это признавать, но вся операция оказалась полнейшим провалом от начала и до конца.

Констанд де Вере посмотрел на свои посиневшие, малокровные руки. На полу валялись клочья волос. Многодневная непрекращающаяся рвота лишила его последней воли к жизни. Вонь в камере стояла настолько удушающая, что даже следователи Иракской службы разведки из девятого управления Мухабарата, обычно занимавшиеся лишь тайными операциями за пределами Ирака, перенесли допросы в кабинеты этажом выше.

Эта конкретная миссия никогда не была Констанду по душе, что делало его нынешнее положение еще более ироничным и трагикомичным. На его взгляд, местный пейзаж — особенно в этой части Ирака — навевал смертельную скуку своими пыльными красками и бесплодными просторами. Ощущение безысходности усугублялось тем, что окружавшие его люди отличались редкой тупостью и дезориентированностью.

Но Анна видела все в ином свете. Для нее этот край был страной истоков. Местом, где в колыбели между притоками Евфрата и Тигра зародились мировые культуры. И ведь в глубине души она была права: именно здесь многообразие цивилизаций в вечном противоборстве породило религии, течения, нравы и страсти, которые на протяжении тысячелетий вели человечество к его нынешнему состоянию. Анна замечала лишь бесконечную красоту — для нее все было просто и ясно. Она всего лишь хотела работать в одной из местных гуманитарных миссий, пока Констанд занимался своим делом и зарабатывал приличные деньги. Она не беспокоилась за себя и близких, решив, что их сыну, Деннису, пойдет только на пользу провести пару месяцев у дяди, вдали от их постоянной гиперопеки.

Таково было ее мнение. Каждый получит из этой поездки что-то свое.

Задача Констанда в Иракском Курдистане была относительно простой, сложной была лишь подоплека, над которой весь мир ломал голову еще с тридцатых годов, и никто так и не смог ее распутать или хотя бы упростить.

А потом грянула война в Персидском заливе и окончательно все запутала.

Испытывая острый недостаток в средствах, Саддам Хусейн взял в заложники Кувейт, за что американцы с союзниками его и покарали. А ведь до этого он считался образцовым партнером, самым надежным барьером Запада против теократического Ирана.

Только после войны заговорили о том, какую нечеловеческую цену пришлось заплатить иракскому народу за существование этого форпоста, и о том, что Саддаму больше никогда нельзя верить. Когда миру ждать нового нефтяного кризиса? Когда он пустит в ход свою страшную военную машину, перекроет Ормузский пролив ядерными зарядами или сотрет с лица земли западную цивилизацию бактериологическим и химическим оружием? Когда он объединит арабский мир под зонтиком своего террора, который заслонит не только грозовые тучи союзников, но и само солнце?

Поэтому, когда после поражения Саддама в Кувейте на юге восстали мусульмане-шииты, Запад воспринял это с одобрением. Проблема заключалась лишь в том, что шииты симпатизировали Ирану с его аятоллами, а кому хотелось отдавать под их контроль большую часть разведанных мировых запасов нефти? В итоге шииты не получили никакой помощи. Им пришлось уповать лишь на резолюции ООН и грозящие пальцем протесты, когда они в конце концов столкнулись с жестоким возмездием Саддама перед расстрельными командами.

Тогда американский президент и его советники перевели взгляд на север Ирака, где курды десятилетиями безуспешно пытались создать собственное государство на стыке границ Турции, Сирии, Советского Союза, Ирана и Ирака.

Курды всегда славились как умеренные мусульмане и выносливые воины, а ландшафт их родины делал ведение войны крайне затруднительным. Поэтому сразу после завершения войны в Заливе им пообещали бесполетную зону к северу от 36-й параллели, чтобы они могли спокойно мобилизовать силы против режима Саддама Хусейна. Это должен был быть своего рода «ползучий переворот», управляемый извне.

В окрестности Арбиля направили сотни военных инструкторов, и тысячи местных жителей косвенно стали работать на ЦРУ. Цель заключалась в скорейшем формировании коалиционного правительства национального единства, чтобы предотвратить гражданскую войну. Но в политике возможно все.

Барзани, возглавлявший говорящую на курманджи Демократическую партию Курдистана (ДПК), и Джалал Талабани, лидер проиранского отколовшегося крыла — Патриотического союза Курдистана (ПСК), говорящего на сорани, люто ненавидели друг друга. Курды никак не могли договориться о путях достижения цели, хотя американцы прилагали огромные усилия, пытаясь примирить различные фракции под крылом Иракского национального конгресса (ИНК).

В итоге проблему попытались решить с помощью бежавшего из Багдада бывшего замдиректора иракской разведки Вафика Хамуда Самарраи, обладавшего уникальными связями. Он предложил Иракскому национальному конгрессу план «ползучего переворота», опирающийся на армейские части, которые должны были примкнуть к восстанию после военных бунтов в Мосуле и других городах. Однако камнем преткновения снова стал Барзани: Самарраи так и не заручился его поддержкой и смог привлечь на свою сторону лишь несколько сотен иракских солдат.

Последней каплей, похоронившей эти планы, стал отказ американцев нанести авиаудары по позициям иракских войск на севере, хотя они обещали это сделать. Самарраи понял, куда дует ветер, и бежал в Дамаск. Тогда в дело вмешался великий тактик Саддам. Взяв инициативу в свои руки, он убедил Барзани в том, что при любом раскладе курдам никогда не позволят создать собственное государство — и уж точно не при поддержке США.

— Курдистан — это воздушный замок! — внушал Саддам своему заклятому врагу Масуду Барзани. — Замок, обреченный вечно таять на ветру.

И Саддам был прав. Американцы ни за что не допустили бы появления независимого Курдистана по той простой причине, что Турция стала бы бороться против этого не на жизнь, а на смерть. А без лояльности Турции контролировать Ближний Восток было невозможно. Интересы геополитики стояли на первом месте.

Что бы там ни наобещал Саддам Барзани, междоусобная война курдов стала реальностью, и сотни миллионов долларов, выделенных ЦРУ, улетели в трубу. Неудивительно, что Саддам злорадствовал, называя произошедшее крупнейшим поражением США со времен Вьетнама.

И снова он был прав.

Американцы почуяли неладное и за несколько недель до этого отправили в Ирак своих людей, чтобы обуздать Барзани, — ради этого там и оказался Констанд. Но они даже представить себе не могли масштабы катастрофы и то, как стремительно она разразится.

Констанд с женой Анной пробыли в регионе всего пару недель, когда вспыхнула гражданская война. Их перебросили туда вместе с парой десятков профессиональных кризис-менеджеров и разместили в одном из четырех конспиративных домов на вершине холма в Салахуддине. Оттуда открывался вид на юг, на стратегически важный курдский город Арбиль. В их распоряжении было множество местных помощников и охранников, завербованных ЦРУ, а также полная свобода действий и практически неограниченные финансовые ресурсы.

Место было идеальным, если бы территория внезапно не оказалась под контролем сил Барзани. Время неумолимо истекало. Время на примирение враждующих курдских группировок. Время на то, чтобы укротить Барзани или, на крайний случай, устранить его. Все произошло мгновенно.

А затем последовали две недели ада.

Констанд мысленно покачал головой, вспоминая те дни. Он пошел на это не ради солидного жалованья, обещанного за операцию — его аппетиты были куда шире. Ему посулили контроль над частью внешней торговли Ирака после того, как обстановка нормализуется, а это уже совсем другие деньги. По сути, золотая жила невиданных масштабов по сравнению с нынешней финансовой пустыней, в которую превратился Ирак.

Нужно было идти в ногу со временем.

Тем временем его брат Марк должен был присматривать за делами компании

«М-Консалт» в Амстердаме. И пока ключи от сейфа находились в руках «Хёйзер и Потс», беспокоиться на этот счет не приходилось.

Для жены Констанда эта поездка в Курдистан стала долгожданным шансом реализовать свои дремавшие порывы прослыть новой Флоренс Найтингейл[54].

Долгое время она сдерживала эту тягу, опекая бездомных собак, затем переключилась на яростную борьбу за права приютов для бездомных кошек. Потом наступил период благотворительных базаров и лоскутных одеял, сменившийся живым интересом к беременным наркоманкам и пожилым диабетикам. И лишь когда на одном из званых вечеров состоятельная дама из Атланты, звеня многочисленными украшениями, поведала ей о том, какую неоценимую пользу приносит ее гуманитарная организация на неспокойном Ближнем Востоке, Анна поняла, в чем ее истинное призвание. Это и привело к тому, что все сложилось именно так.

Никто не мог упрекнуть Анну. Она была идеальным волонтером для любого благотворительного фонда: богатая, располагающая бездной свободного времени и искренне верящая в западные гуманистические ценности — если относиться к преступникам, меньшинствам и беженцам по-человечески, то и они ответят тебе взаимностью.

В итоге она приехала помогать гуманитарным миссиям в Иракском Курдистане, в то время как ее супруг, по иронии судьбы, готовил там военный переворот, который грозил увеличить нагрузку на эти самые миссии в десятки раз. Во всяком случае, на первых порах.

Таков был план, но все закончилось, едва успев начаться.

Никто не ожидал, что Саддам Хусейн двинет иракские войска на помощь курдам Барзани с такой сокрушительной силой. Все, кто сотрудничал с американцами или западными благотворительными организациями в регионе, в один миг оказались под смертельной угрозой.

Сотрудники миссий в Салахуддине не стали исключением. В первый же день одного курдского волонтера из организации Анны вытащили из машины, ударили ножом, облили бензином и подожгли. Когда он чудом выжил, его бросили за решетку, предъявив абсурдное обвинение в попытке самоубийства.

Потрясенная Анна успела спастись, но это была лишь временная передышка. Когда пала Сулеймания и тысячи людей побежали на повозках и тракторах или потянулись пешком по бесконечным пыльным дорогам — точь-в-точь как в девяносто первом, — Анна с каждым часом все настойчивее умоляла мужа собрать вещи и уехать.

Констанд колебался. Но когда на экранах телевизоров появился Саддам Хусейн и пообещал амнистию всем курдам, жившим под защитой Запада с момента потери Багдадом контроля над северными провинциями в девяносто первом, и тут же оговорился, что амнистия не распространяется на тех, кто шпионил на западные спецслужбы, Констанд понял: они обречены.

Охота началась.

За несколько минут они собрали самое необходимое и выкатили мотоцикл из-за гаражей. Теперь главным было миновать густую сеть блокпостов, на которых вооруженные «калашниковыми» пешмерга[55] — молодые бойцы ДПК в камуфляже — бдительно досматривали каждого встречного.

Констанд держал путь в город Заху у самой турецкой границы. Город уже был занят иракской армией, и там скопились тысячи курдов, работавших переводчиками, клерками и волонтерами в американских гуманитарных и военных структурах на севере Ирака. Все эти отчаявшиеся люди ждали, когда США организуют их эвакуацию.

Заху был их единственной целью. Ему пообещали, что в случае крайней необходимости его с Анной вывезут в первую очередь. Но на этом любые договоренности заканчивались.

Констанд не протестовал. Таковы были правила игры для человека, направленного организовать убийство Барзани. Он понимал: если они провалятся и попадут в плен, выпутываться придется самим. Никто не станет их прикрывать, никто не протянет руку помощи, никто не признается, что стоял за ними. Никакой поддержки, даже для Анны. Ему не стоило рассчитывать на помощь даже от французов, на которых он когда-то так усердно работал. С какой стати им портить отношения с Багдадом, которые они ухитрялись сохранять вопреки всем международным скандалам?

С иракцами, старыми друзьями Констанда, дела обстояли еще хуже. Пусть гибель Барзани их бы только порадовала, они бы не простили двойную игру своим прежним союзникам.

Поэтому оставалось только одно — пробиться в Заху.

Преимущество мотоцикла перед внедорожниками заключалось в том, что на нем можно было проехать по козьим тропам, где еще не ступала нога сапера, да и компактный двигатель работал почти бесшумно. В тот день стояла сухая, пыльная и чертовски ясная погода. Обезумевшая от страха Анна крепко прижималась к мужу и не произносила ни слова.

Когда они отъехали от города всего на пару километров, силы ДПК начали штурм высот Салахуддина.

Уцелевшие охранники бросились бежать по шоссе на восток и север, но спастись удалось лишь единицам. Местным сотрудникам, нанятым ЦРУ, пришлось рассчитывать только на себя — планов по их спасению никто не составлял. Обычное дело при работе с такой конторой.

Одного из охранников, которому не повезло прорваться, поймали в двадцати километрах к востоку от города и повели на расстрел. Пытаясь вымолить себе жизнь, он рассказал, что его босс Констанд де Вере сбежал на небольшом «Кавасаки» вместе со своей женой Анной. Он же опознал их, когда вертолет преследователей наконец заметил пылевой шлейф, поднимавшийся из-под заднего колеса мотоцикла.

В знак «благодарности» доносчика сбросили с вертолета с сорокаметровой высоты. Понадобилось всего двадцать секунд непрерывного пулеметного огня по сухой земле вокруг мотоцикла, чтобы Констанд заглушил мотор.

Анну тут же увели. По какой-то причине ее не тронули и не убили.

После нескольких часов допроса с пристрастием Констанда привезли в отель «Алькадра» в Салахуддине, где заперли вместе с сотнями других пленников.

Только через десять часов он узнал, что Анна жива и содержится в другом крыле гостиницы. Еще пять часов ушло на то, чтобы уговорить вооруженных охранников передать ей, что он тоже жив и с ним все в порядке.

Когда охранники догадались, куда он спрятал обручальное кольцо, которым надеялся их подкупить, его избили до полусмерти, а кольцо отобрали. После этого Констанд старался лишний раз не высовываться, пока ряды заложников вокруг него стремительно редели.

Констанд знал здешние порядки. Скоро придет и его черед, и когда за ним наконец пришли, он оставил всякую надежду.

До этого момента он молчал.

Сколько дней он провел в застенках спецслужбы, он уже не знал. А сколько ему осталось жить, зависело лишь от прихоти палачей. Таковы были правила в этих широтах.

Как бы усердно его брат ни пытался вести переговоры и какие бы блага ни сулил похитителям, все было тщетно. Истерзанный Курдистан находился слишком далеко, чтобы можно было управлять событиями на расстоянии.

Нет, ничего не выйдет. Марк — обычный дилетант, чья голова забита фантастическими, невыполнимыми и глупыми идеями. Будь на его месте кто-то другой, шанс бы оставался, но только не с Марком. Констанд не питал иллюзий.

Он попытался приподняться на локтях в сыром углу, куда его бросили после очередного допроса. Яркие лучи солнца расчерчивали его тело на четкие световые полосы. За ближайшими холмами стрельба сделалась интенсивнее. Короткие очереди бойцов ПСК сменялись длинными очередями сторонников ДПК — обычный вопрос наличия боеприпасов.

Констанд отчетливо слышал, что коротких очередей становилось все меньше.

Поразительно, но разница в возрасте между Констандом и Марком составляла всего два года. Особенно если сопоставить их карьеры, образование, семейную жизнь и прочие достижения, а точнее — их отсутствие у младшего брата.

Марк всегда был лишь бледной тенью старшего брата. Вечно впутывался в грязные истории, искал легких путей, совмещая в себе нытье, показное раскаяние, предательство и спесь. Именно таким Констанд его и видел.

Развод родителей и переезд матери из Франции в Бельгию произошли исключительно из-за несносного характера Марка и его умения ссорить людей. «Психопат» — вот вердикт, который выносили ему школьные психологи, и Констанд был полностью с ними согласен. В тот день, когда мать забрала Марка и ушла от отца, Констанд вздохнул с облегчением.

Что посеешь, то и пожнешь.

До тридцати двух лет Марк так и не создал ничего своего, лишь с завистью оглядывался на успехи брата и пытался их копировать. В результате за ним тянулся шлейф сомнительных сделок, разочарованных партнеров и все меньше оставалось лазеек для махинаций.

Когда после нескольких лет скитаний по съемным квартирам Марк с матерью наконец обосновались в доме номер 24 по улице Моленлей в Мерксеме, оживленном пригороде Антверпена, Констанд решил, что навсегда избавился от забот о младшем брате.

В те годы, в середине семидесятых, жизнь Констанда била ключом, во всем ему сопутствовала удача. Он владел собственной фирмой под названием «Мерксем Консалт» (в честь родного города матери) и время от времени консультировал французское, а позже и бельгийское правительство по вопросам Ближнего Востока. Констанд наслаждался солидными доходами и статусом VIP-персоны, обожал внимание прессы и частые поездки. И когда в Бо-де-Провансе была организована встреча тогдашнего премьер-министра Жака Ширака со вторым лицом в иракском руководстве Саддамом Хусейном, кандидатура Констанда де Вере в качестве посредника не вызывала сомнений.

Именно тогда он спас Саддама Хусейна от позора, не дав ему упасть на каменной лестнице. Этот случай наряду с успешным завершением переговоров, в ходе которых было подписано крупное соглашение о поставках французского оружия и ядерных технологий в обмен на иракскую нефть, обеспечил Констанду высокое доверие со стороны Багдада на долгие годы.

Констанд извлекал выгоду из всего. Поездки, нефтяные контракты, торговля технологиями и, главное, сведение западных предпринимателей с верхушкой тикритского клана[56] — все приносило дивиденды. Все были довольны, и больше всех — сам Констанд.

Когда десять лет спустя он женился, большую часть капитала он вложил в компанию «Медитеррейниан Консалт», которая официально занималась торговлей нефтью и сырьем, а на деле служила прикрытием для любых финансовых операций. Прибыль он переводил в ценные бумаги и размещал на счетах в различных западноевропейских банках, а квитанции передавал на хранение известной брокерской фирме «Хёйзер и Потс» в Амстердаме.

Примерно тогда же заболела их мать. Марка, разумеется, рядом не оказалось, и Анна, вечно искавшая повод проявить милосердие, великодушно предложила переехать в Бельгию. Они купили дом неподалеку от матери, чтобы Анна могла за ней ухаживать. Констанд согласился, хотя и без особого восторга.

Вопреки всему, это было счастливое время. Через несколько лет родился Деннис, и они окончательно обосновались в этих краях.

Марк к тому времени не давал о себе знать больше трех лет. Когда он наконец объявился, мать давно уже лежала в могиле. Сам Марк сильно изменился: лицо его было изуродовано, выглядел он гораздо старше своих лет, а характер стал еще более жестким, скрытным и лживым.

Констанду не составило труда проверить и опровергнуть байку Марка о том, как саудовские кочевники в наказание закопали его по горло в песок. У Констанда были связи: иракская Мухабарат умела добывать сведения, если спрашивать нужных людей. Нет, багровые пятна на лице Марка появились вовсе не от солнечных ожогов.

Все то время, что Марк отсутствовал, он слонялся по Ближнему Востоку, безуспешно пытаясь копировать дипломатические и коммерческие успехи брата. Проведя пару месяцев в Сирии, в порту Латакии он сошелся с какими-то иракцами и, в своей обычной хвастливой манере, тут же заявил, что лично знаком с Саддамом Хусейном, а его старший брат заправляет всей торговлей между Францией и Ираком.

Его собеседники проявили живой интерес и стали весьма дружелюбны. Марк пообещал замолвить за них словечко перед кем надо, рассчитывая на щедрую благодарность. Иракцы поверили ему на слово, что оказалось роковой ошибкой, поскольку все они состояли в подпольной группе изгнанников, мечтавших увидеть Саддама повешенным на строительном кране в Багдаде.

Они завели его в маленький рыбный ресторанчик в районе портовых складов. Там Марку уложили в память урок, который он запомнил на всю жизнь. Среди персонала заведения не нашлось ни одного человека без следов пыток, красноречиво свидетельствовавших о том, как Саддам расправляется со своими противниками.

Стены ресторана были сплошь увешаны указами иракского правительства. Текст был на английском, чтобы случайные посетители из местных сирийцев не понимали сути написанного.

Марка заставили читать указы вслух. Сперва закон о наказаниях, каравший дезертирство отсечением уха, повторную неявку на службу — отсечением стопы, а третий случай — расстрелом. За другие проступки полагалось отрубание кистей рук. Прочитав один документ, Марк хотел остановиться, но присутствующие пригрозили ему расправой. Ему велели дочитать до конца, включая циничную статью о «великодушной» отсрочке ампутации руки для беременных женщин на четыре месяца после родов. Все процедуры были детально расписаны для врачей, проводивших эти экзекуции. Марк читал об обязательном клеймении, татуировках на лице и смертной казни для пластических хирургов, пытавшихся скрыть следы этих увечий.

Когда он закончил чтение, перед ним вереницей прошли работники заведения, демонстрируя свои увечья: отрезанные уши, обрубки рук, глубокие крестообразные клейма и клеймящие татуировки на лбу.

Марк умолял поверить, что он все наврал, что он не имеет никакого отношения к Саддаму и просто хотел набить себе цену. Он даже пытался откупиться всеми наличными, которые были при себе.

В ответ его лишь осыпали насмешками и пинали в течение часа.

В конце концов они проучили его по рецепту самого Саддама: выжгли у него на лбу крест из двух линий шириной в миллиметр и длиной в сантиметр.

Посчитав такое наказание слишком мягким, они облили лицо Марка смесью борной и азотной кислот.

После чего выбросили на улицу.

Вот что рассказали Констанду его источники.

Лицо Марка пошло багровыми пятнами во многом из-за того, что ожоги пытались нейтрализовать щелочью. Тем не менее после курса операций и пересадки кожи его лицо удалось спасти.

Никто не знал, что сталось с нападавшими после того, как Констанд сообщил обо всем в Мухабарат, но тот портовый кабак взлетел на воздух.

После этого Марк долго не мог прийти в себя. Везде ему мерещились враги. Тогда он и сменил фамилию на де Вирес, а девичью фамилию матери, Франкен, взял в качестве второго имени — дань уважения, которую он никогда бы не додумался проявить при ее жизни.

Впрочем, эта портовая история вскоре сослужила Марку хорошую службу.

Слухи дошли до Багдада, и в благодарность за борьбу с врагами режима и преданность президенту Марку предложили представлять интересы брата в Ираке. Констанд был в бешенстве: с ним никто не посоветовался. Видимо, иракцы решили, что брат за брата отвечает по умолчанию.

Именно поэтому Констанд создал компанию «Месопотамия Консалт», назначил Марка директором и поручил ему ряд мелких задач, от которых вреда было больше, чем пользы.

Оглядываясь назад, годы жизни Марка в Багдаде можно было назвать весьма удачными. Он находился на безопасном расстоянии, компания приносила доход, а возвращаясь изредка в Антверпен, он привозил с собой Хелен.

Вскоре Анна и Хелен стали неразлучны. Им было весело вдвоем, да и Марк с Хелен составляли отличную пару, пока все не кончилось.

В конце концов Марку наскучило жить в Ираке, где под гнетом санкций обстановка становилась все хуже, и он попросил вернуть его в Европу.

Чтобы не держать брата близко к себе, Констанд подстраховался: назначил его руководителем новой холдинговой компании «М-Консалт» в Амстердаме, объединившей под своим крылом все структуры и архивы завершенных и текущих проектов.

Констанд вздохнул спокойно лишь тогда, когда брокеры Хёйзер и Потс вошли в совет директоров в качестве надежных гарантов финансовой стабильности компании. Теперь все было под контролем: без их согласия и подписи Констанда Марк не мог провернуть ни одной крупной сделки.

Тем не менее на новом посту Марк получил прекрасную возможность реализовать собственную концепцию: он конфиденциально поставлял авторитарным режимам идеи по подавлению населения, требуя взамен долю в торговле и дилерские права на территории этих стран.

Дела быстро пошли в гору. Марк брался за всё: устраивал забастовки с целью выявления смутьянов, организовывал теневые поставки через третьи страны и привлекал наемников с Кингс-роуд в Лондоне.

В целом схема Марка работала неплохо, однако расходы слишком часто превышали доходы.

Констанд предпочитал закрывать на это глаза. Марк получил все, к чему стремился: скромную роскошь, непомерное самомнение, полное отсутствие чувства меры и упоительное балансирование на грани закона. Пока дела как-то двигались, вреда от этого не было. Со временем Констанд даже решил, что связи Марка в Голландии могут пригодиться для реализации некоторых долгосрочных планов.

К тому же Марк проявлял заботу о Деннисе и был подчеркнуто ласков с Анной. Это заставило Констанда терпеть его присутствие, хотя он прекрасно понимал, что с таким братом любые договоренности — лишь вопрос времени.

Но теперь все это не имело значения.

Все осталось в прошлом.

Жестокие тюремщики так и не смогли выпытать у него, на кого он работал и какую задачу выполнял в Курдистане. И тут Марк бессилен, какие бы планы по спасению он ни строил.

Констанд обречен, а иракцы приберут к рукам все его дела.

С трудом приподняв голову, он заметил, что солнечные пятна на грязных стенах блекнут. Он ощутил сырость камеры и ледяной холод в груди. В животе нестерпимо крутило. Он посмотрел на полотенце из отеля «Алькадра», измазанное его собственными испражнениями. Неужели придется воспользоваться им снова?

Он устремил взгляд в окно, всматриваясь в туманное небо, и удивился нахлынувшим чувствам. Констанд попытался сгнуть, но во рту пересохло. Хоть бы один раз! Хоть один раз ради Анны и Денниса! Всего один раз в жизни он искренне пожелал, чтобы у Марка все получилось.

Он посмотрел на серую железную дверь. Шаги снаружи звучали необычно.

Дверь распахнулась, и к нему втолкнули Анну. Им позволили побыть в объятиях друг друга пару минут, а затем с криками выволокли ее обратно.

— Это твой последний шанс вернуть ее домой, — произнес надзиратель. — Подумай хорошенько и расскажи все, что знаешь.

Блик в большом фасадном окне одного из таунхаусов выдал преследователя.

С бьющимся сердцем она остановилась и принялась с притворным интересом разглядывать аккуратную садовую дорожку, которая — в чисто голландском духе — несмотря на свои скромные пять метров длины, была оформлена так, словно вела к роскошному английскому поместью.

Мужчина тоже остановился и принялся возиться со шнурками.

Она узнала длинный тренч армейской расцветки и подумала было побежать. Это был тот самый тип, который перебежал через парковку и прыгнул в машину позади машины Петера в тот день, когда она следила за Петером де Буром на вокзале. Значит, он следил за Петером, а теперь вел ее.

Ее мгновенно обдало ледяным холодом.

В кухне таунхауса стояла у плиты женщина и в упор разглядывала Никки с таким выражением лица, точно перед ней была цыганка, намеревающаяся вломиться в ее владения и обокрасть дочиста.

«Эта мне ни за что не откроет», — подумала Никки и повернулась к своему преследователю, пытаясь поймать его взгляд из-под густых сросшихся бровей. Под его липким, скользящим по ее телу взором она почувствовала себя омерзительно грязной.

Резко повернув, она перебежала дорогу к другому ряду домов, где машины стояли еще плотнее. Она ступала почти бесшумно, так что отчетливо слышала шаги преследователя позади. Обогнув первый угол, она прижала к себе сумочку, перемахнула через живую изгородь крайнего дома и поползла вдоль нее к заднему двору, который примыкал к садам на параллельной улице. Обнаружив лазейку в густых кустах, она протиснулась сквозь нее в следующий сад и так, пробираясь через соседние участки, добралась до углового дома на другой улице. Там она присела на корточки в самом дальнем углу сада у живой изгороди, намереваясь просидеть здесь до темноты.

Красный кирпичный дом перед ней выглядел столь же опрятным, как и все остальные. На терраске размером с коврик теснились четыре зеленых пластиковых стула, такой же стол, два маленьких переносных гриля с кирпичной подставкой под инструменты, садовый зонт и вереница горшков, кадок и ящиков с цветами — стандартный набор для любого голландского палисадника. Рядом стоял детский велосипед, принадлежавший, по-видимому, мальчугану лет пяти-шести, который сейчас с чрезвычайно серьезным видом наблюдал за ней из окна гостиной, следя, как бы она чего не утащила.

За спиной мальчика, в глубине гостиной, на стене колыхались тени — отражение суеты на кухне. Там тоже готовились к ужину.

— Привет, малыш, — прошептала она. — Стоишь тут, как сторожевой пес. — Мальчик внимательно следил за губами Никки и склонил голову набок, когда она наполовину приподнялась и попыталась показать знаками, что это всего лишь игра.

Она быстро оценила обстановку. Вокруг нее сгущались кухонные запахи всего квартала. Все готовились к священному обеденному покою, и в то же время совсем рядом бродил человек, разыскивая ее, — человек, который гарантированно мог причинить ей зло.

Что было лучше? Чтобы мальчик побежал жаловаться родителям и нарушил обеденный покой, или чтобы он просто молчал? В любом случае, выбор был очевиден. Ей совсем не улыбалось оказаться выставленной на улицу с шумом и скандалом, поэтому она помахала мальчику на прощание и, чувствуя на себе его взгляд, скользнула вдоль живой изгороди мимо торца дома прямо к улице. Когда грубая женщина в кухне позади нее постучала в стекло и кулаком величиной с два обычных женских дала понять, что видит ее и требует немедленно убираться с ее территории, Никки почти пожалела сорванца.

Знакомый стук мяча, которым играли подростки, увлек ее к противоположному концу улицы. Она двигалась короткими перебежками, внимательно оглядываясь, прячась время от времени за припаркованными машинами, высматривая опасность и проходя еще пару метров. Стоило ей выбраться из этого квартала, она собиралась немедленно поймать такси и скрыться.

Позади раздался глухой удар. Она резко развернулась и тут же с облегчением выдохнула. Возле дома, который она только что покинула, стоял тот самый мальчуган и с задорным видом колотил мячом о землю, явно приглашая поиграть. Она с сожалением покачала головой и побежала в сторону криков, звучавших все громче и громче.

В самом центре жилого квартала она увидела ребят, играющих в баскетбол на просторном школьном дворе, окруженном высокими коричневыми зданиями с огромными окнами. Даже когда она остановилась у открытых решетчатых ворот, они не обратили на нее внимания, продолжая потные и сосредоточенные носиться друг за другом, пока мяч зигзагами летал между их ног. На мгновение она подумала пройти насквозь через школьный комплекс к выходу, который наверняка был с противоположной стороны. Так она смогла бы уйти подальше от места, где оторвалась от преследователя.

Но, увы, эта мысль пришла в голову не ей одной.

Из-за спин играющих внезапно вынырнул зеленый армейский тренч, и в то же мгновение, когда их взгляды встретились, они оба бросились бежать. «Надо было бежать к нему, прямо к ребятам!» — кричало все внутри нее, пока дыхание становилось все тяжелее. Но мальчишки были совсем юными. Что они могли сделать?

Квартал внезапно показался совершенно безлюдным. Куда делась улица с тем маленьким …мальчиком? Найди она её, можно было бы колотить в окно, пока бабища на кухне не выскочит наружу со своими огромными ручищами и всем своим нерастраченным пылом. Кто лучше неё мог напугать любого преследователя?

Шаги Никки дрожали на тротуаре, словно стук копыт испуганного зверя. Она снова забрела на какую-то незнакомую улицу с редкими автомобилями и без малейших признаков жизни. Оглянувшись, она заметила, что преследователь опять отстал.

Там, где следующая поперечная улочка расширялась, показалась детская площадка с кучей новеньких горок и качелей разбросанных в кажущемся беспорядке, окруженная аккуратно подстриженной изгородью. Она в отчаянии огляделась в поисках пути к отступлению и заметила за бирючиной густые манящие заросли кустарника, в которых без труда спряталась бы даже та великанша из кухни.

Никки бросилась к зарослям, промелькнув мимо фанерной машинки синего цвета и такой же массивной, ярко раскрашенной горки. На самом верху горки восседал тот самый мальчуган, готовясь скатить вниз мяч. Из-за крайней сосредоточенности он её не заметил. Она попятилась назад в тот самый момент, когда он выпустил мяч из рук и повернул голову в её сторону.

И тут совсем рядом послышались шаги её мучителя.

«Что делать?» — пронеслось в голове. Расстояние до зарослей было слишком большим, чтобы успеть добежать, но в старой части детской площадки показалась другая, возможно, даже лучшая возможность. Там, наполовину заросшие и скрытые под свисающими ветвями, стояли старые качели вплотную к маленькой песочнице, из которой добрая половина песка была вывалена наружу. И сразу за этой кучей песка, прямо под деревом, высилась телефонная будка. Будка, которая в другом месте могла бы сойти за достопримечательность: слегка заржавевшая, облупившаяся деталь, напоминающая о джентльменах в котелках, высоких черных кэбах и девушках в ультракоротких вязаных платьях на Карнаби-стрит. Старая добрая английская красная телефонная будка с полукруглой крышей и красными буквами на белом фоне — «TELEPHONE». Должно быть, самый старый экспонат на площадке, судя по петлям и грязи, уже целую вечность не использовавшийся по назначению. Нижние стекла вынули — вероятно, ради детской безопасности — и заменили листами оргалита, на которых детвора нарисовала кошек и пятнистую собаку, задравшую лапу на стену. Никки метнулась к ней и распахнула дверь.

Дна у будки не было: прямо посреди неё дети вырыли глубокую зияющую яму. Но под таксофоном и висящей на проводе трубкой наискосок стоял лист фанеры, когда-то, вероятно, служивший полом.

Пока мальчик съезжал с горки, она скользнула в яму, натянула на себя фанерный щит и затаила дыхание. Все это заняло от силы секунд пять.

Шагов мужчины она не услышала, зато разобрала, что он говорит по мобильному на каком-то чужом, гортанном языке. Судя по всему происходящему и внешности преследователя, Никки была уверена, что это иракский язык — если, конечно, такой вообще существовал.

Позади нее долго шуршали кусты, и шорох приближался. Мужчина искал тщательно и вел себя уверенно. Чуть поодаль отдавался глухими ударами о газон детский мяч. Она сильнее прижалась к влажной земле, держа сумку под боком. Лист фанеры лег поверх неё как надо, но из-за поверхностного дыхания и крайне неудобной позы голова у неё пошла кругом. Легкие требовали кислорода.

Что если он уйдет? Стоит ли бесшумно выскочить наружу и пробежать мимо мальчика в надежде, что тот не проговорится, или закричать изо всех сил? Или лежать тихо? Решится ли этот тип причинить ей вред на глазах у ребенка-свидетеля?

Додумать она не успела.

Дверь будки скрипнула, и она тотчас же почувствовала чужое дыхание. Тело оцепенело. Все пути к спасению были отрезаны.

Мужчина один раз наступил на фанерный щит. Никки сжалась в комок. «Что я наделала?» — подумала она, готовая разрыдаться.

Затем он вышел, и дверь закрылась.

Она долго лежала прислушиваясь. Вдруг он стоит снаружи и играет с ней в кошки-мышки? Занесла ли эта тварь свою лапу над мышиной норой, готовясь нанести удар, или снова прочесывает кусты?

Глухой стук мяча приближался — настойчивый и раздражающий, пока земля под ней наконец не завибрировала. В конце концов мальчик уронил его прямо перед дверью будки, так что мяч ударился о лист оргалита возле самого её лица.

Он открыл дверь и сразу понял, что она прячется под фанерой, — должно быть, сам проделывал это не раз.

— Ты почему там лежишь? — прошептал он сверху. — И почему ты только что была в нашем саду? — Он слегка ковырнул носком обуви землю у края фанеры. — Ты в прятки с тем дядей играешь?

— Да. Иди домой, тебя мама обедать ждет, — глухим эхом отозвался из-под фанеры её шепот.

— А ты знаешь мою маму? — снова прошептал он.

У Никки чуть сердце не остановилось. — Иди скорее! Она будет ругаться, если ты опоздаешь. — Это, по всей видимости, подействовало, потому что мальчик сразу бросился прочь — возможно, осознав, как быстро летит время.

Шорох в кустах, который она слышала до этого, стих.

Он все видел, она знала это наверняка.

«Что делать, что делать?» — панически крутилось в голове, пока шаги приближались, а затем смолкли.

На этот раз петли не заскрипели — дверь просто распахнулась настежь.

Он рванул фанеру вверх. Она попыталась вскочить, но затекла в неудобной позе от сырости и холода и почти не могла шевельнуться.

Нет ничего беспомощнее существа, зажатого со всех сторон на земле. Преследователь тут же ударил её ногой в бок, выбив из прежней позы и заставив мысли лихорадочно заработать. Он рывком поднял её и уставился в упор.

«Вернись, мальчик!» — мысленно молила она, но с губ не слетело ни звука.

Мужчина нахмурился и без предупреждения с такой силой всадил кулак ей в солнечное сплетение, что она едва не потеряла сознание, не задохнулась и не закричала от боли одновременно — и все же не смогла сделать ни того, ни другого, ни третьего.

Поняв, что она полностью обессилена, он отпустил её и на секунду задумался.

Подобрал её сумочку, перерыл её. — Презервативов нет! — произнес он по-голландски с сильным акцентом, ощупывая взглядом её тяжело дышащее тело. Затем вытащил кошелек и сунул его в карман.

Продолжая похотливо разглядывать её грудь и пах, он достал мобильный телефон.

— Аайед, — произнес он и доложил о чем-то на своем непонятном языке. Получив короткий приказ, он, прежде чем Никки успела закричать, еще дважды нанес ей короткие удары под дых. Затем распахнул пальто, достал рулон широкого серого скотча и без колебаний туго обмотал её голову, полностью заклеив рот. Никки отчаянно пыталась дышать носом и почти не почувствовала, как он связал ей скотчем руки.

Преодолевая жуткую боль, она сумела выпрямиться и с ужасающей ясностью поняла, что этот человек собирается изнасиловать её, а затем убить.

И преступление, и мотив — всё в одном; такое случалось и раньше. Взывая к небесам о помощи, она попыталась ударить его коленом в пах, но он предугадал ее движение. Он разорвал на ней блузку и с такой силой рванул холщовые брюки, что заклепанная пуговица отлетела. Он крепко сжал ее сонную артерию, так что она едва не лишилась чувств, а другой рукой стянул бюстгальтер, обнажив грудь, больно ущипнул за сосок и несколько раз толкнул спиной на таксофон. Все происходило молниеносно. Никки хотела закричать, но не могла, а боль в позвоночнике заставила ее выгнуться назад. Он отпустил ее шею, сдернул брюки наполовину вниз, запустил руку в трусики, а другой расстегнул ширинку.

На этот раз ей удалось задеть его коленом в пах, но удар вышел неловким и слабым. — Я тебе шею сверну, сука, — прорычал он и нанес ей сильный удар по лицу, от которого она едва не отключилась. Падая вперед, она наполовину вытолкнула его из будки.

Детские крики неподалеку заставили мужчину тут же втиснуться обратно в будку и спешно заправить полуэрегированный член в брюки.

Удерживая ее за волосы, чтобы она не упала лицом вниз, свободной рукой он потянул ее связанные скотчем руки вниз и завел их между ног. Затем схватил телефонный провод и намертво обмотал им ее запястья.

Когда он наконец отпустил ее волосы, она оказалась в унизительной позе: будто оседлав собственные руки, без возможности сдвинуться вперед или назад, не говоря уже о том, чтобы увидеть, что происходит вокруг. Любая воля к сопротивлению и способность оценивать обстановку покинули ее.

Затем он втиснулся сбоку и мертвой хваткой вцепился ей в голову.

Этот захват был Никки уже знаком, поэтому она напрягла мышцы шеи изо всех сил.

Когда ей было двенадцать, она попыталась встать между отцом и Беа, и грубая, решительная реакция отца пришлась на ее позвоночник. С тех пор она никогда не пробовала ничего подобного, надо признать.

Понадобился визит к мануальному терапевту, чтобы вправить шейные позвонки; она тогда дрожала от страха и чувствовала себя совершенно беспомощной, когда он обхватил ее голову и с адским хрустом повернул ее на место.

Именно в тот момент, когда врач делал это, она вспомнила жуткую сцену из документального фильма о Нюрнбергском процессе, который один из учителей показал их классу. Учителя тогда уволили, и это было понятно, ведь в той сцене показывали бесстрашную собранность, но и глубокое возмущение главнокомандующего гитлеровской армии генерала Йодля перед самым тем моментом, как его сбросили в петлю с этого странного эшафота в гимнастическом зале в Нюрнберге.

Все ее мысли тогда крутились вокруг этого предвещающего смерть хруста шейных позвонков.

После того визита к мануальному терапевту она долго училась имитировать этот звук, который в конце концов научилась воспроизводить невероятно реалистично, с силой проталкивая воздух между языком и гортанью, и со временем могла делать это даже с плотно закрытым ртом.

Этим звуком она какое-то время развлекала завороженных одноклассников, и именно этот звук она теперь, в этот решающий миг, когда палач обхватил ее череп и с силой крутанул его в сторону, издала чисто инстинктивно.

И именно этот звук заставил мужчину с удовлетворенным хрюканьем выпустить ее голову, так что она бессильно повалилась вперед на дверь будки с ощущением, будто мышцы шеи разорваны в клочья.

Она почувствовала, как мочится на собственные руки, зажатые в этой нелепой позе у нее в паху, и как брюки медленно становятся теплыми и мокрыми. «О господи, только бы этот ублюдок не взялся за меня снова», — молила она небеса. Второй раз ей не защититься.

И ее молитва была услышана: второго раза не последовало. Вместо этого он схватил ее за волосы, потянул вверх и обмотал скотч вокруг ее шеи, а затем закрепил его за какую-то деталь будки позади нее. Он проделал это быстро и сноровисто — настолько быстро, что никак не мог заметить предательского биения сонной артерии.

Он удовлетворенно хмыкнул, и она поняла почему: теперь труп не выпадет наружу при открытии двери и не привлечет ненужного внимания, она была надежно зафиксирована. В этой жуткой позе, с руками между ног и шеей, примотанной к телефонному аппарату позади нее, она повисла почти всем весом на собственных запястьях. Скотч на шее, удерживающий тело от падения на дверь, превратился в удавку. Если она подастся вперед, то уже не сможет вернуться в исходное положение и, по иронии судьбы, задохнется по вине этого человека, который уже спокойно ушел, уверенный в том, что убийство совершено.

И тут это произошло. Сначала она почувствовала его тяжелое дыхание, а затем грубые ладони, сжавшие ее грудь. Почувствовала, как его дыхание становится все более частым, пока он пытался засунуть руку ей под блузку. Она в ужасе ощутила, как бешено колотится ее сердце. Еще секунда — и он это поймет.

Но тут мальчишка снаружи снова что-то крикнул, на этот раз ближе и громче, чем прежде. «Вернись, малыш», — взмолилась она про себя, сосредоточив все свои мысленные силы, будто могла притянуть его к себе одной лишь мыслью.

Чужак насторожился. Возможно, он испугался, что его заметили, или понял, что время поджимает. Так или иначе, ее молитвы были услышаны: он приоткрыл дверь будки и выскользнул наружу.

Некоторое время он стоял снаружи и что-то бормотал, словно убеждал себя в том, что дело сделано на совесть.

Последнее, что она услышала, было то, как он обматывал будку скотчем, пока рулон не кончился, и как крики мальчика затихали где-то вдали, сменяясь детской обидой и обычным чувством голода.

Петер окончательно проснулся, лишь когда радиочасы отработали на полную громкость около получаса. Шло утро четверга, 19 сентября 1996 года, и в радионовостях как раз перешли к международным событиям.

Мегавати Сукарнопутри, дочь лидера Сукарно, освободившего Индонезию от владычества Нидерландов, набирала популярность в соцопросах, и уже шли разговоры о назначении выборов на 1997 год. О заложниках больше не упоминали: главной темой дня стали иракские войска, обстрелявшие лагерь беженцев Сиранбанд, а директор ЦРУ Джон Дейч с серьезным видом заявлял, что Саддам представляет серьезную угрозу для Кувейта, Иордании и Саудовской Аравии.

Как будто это было новостью.

Мир оставался прежним, полным тревог, а для Петера этот день должен был стать решающим — пан или пропал.

За ночь шпиона, которого Рэндольф Фишер приставил к нему после встречи в Стадс Кафе, сменил невероятно высокий и безупречно выбритый афроамериканец в идеально сшитом костюме. Совершенно неподходящая кандидатура на роль незаметной тени в утренней толпе на Соборной площади.

Этот человек на почтительном расстоянии следовал за Петером в поезде до Амстердама и, судя по всему, намеревался не отставать от него весь оставшийся день.

Петер задумался. Пожалуй, иметь хвост, который нельзя при необходимости отцепить, было крайне неудобно. То, что он собирался сделать дальше, совершенно не касалось сотрудников американского посольства и не имело никакого отношения к событиям в Ираке.

Все люки в кормовой части плавучего дома, ошвартованного у причала прямо перед офисом «Кристи», были распахнуты настежь, и сентябрьское солнце мягко ласкало деревянную палубу. Кормовые фонари, обычно служившие лишь украшением, были свежевычищены и ярко блестели.

Старый Клаас, владелец судна, зимой превращался в оборванного бродягу, не покидавшего борт иначе как ради получения пособия или покупки самого необходимого. Но сейчас, пока силы для зимней спячки еще не были полностью накоплены, он с удовольствием сидел на трапе и глушил свое любимое пиво. Он приподнял бутылку, приветствуя Петера, стоявшего на причале, как раз в тот момент, когда Петер заметил Томаса Клейна, переходившего мост в пятидесяти метрах выше по течению. Петер кивнул Клаасу в ответ, присел рядом с ним на ступеньки и взял протянутую молча бутылку.

Зеленая крышка отлетела на мостовую прямо под ноги Томасу Клейну, но тот ничего не заметил и скрылся за входной дверью офиса.

— Идеальная температура, — подмигнул ему Клаас. — Пиво «Мореке» никогда, запомни мои слова, никогда-преникогда не должно быть холоднее двенадцати градусов! — Он шумно отрыгнул, и Петер сделал глоток. «А ведь хорошая штука», — думал он каждый раз, но пил его только у Клааса, причем перерывы могли исчисляться годами.

Петер покосился на афроамериканца, который теперь стоял под деревьями на другой стороне канала. — Может, зайдем внутрь, Клаас? — спросил он.

Судя по всему, гостей у Клааса не было давно. Лишь жалкие четверть метра скамьи вдоль борта не были завалены старыми газетами, пластиковыми пакетами с пустыми бутылками из-под «Мореке» и тряпьем, которое он подбирал на пешеходных улицах и у Музеумплейн, где любил бродить на рассвете.

Клаас пристроил свой массивный зад на очищенный пятачок, предоставив Петеру самому решать, сесть ли на бутылки, на газеты или остаться стоять.

Петер остался стоять — так и обзор был лучше.

В Амстердаме большинство плавучих домов оборудованы панорамными окнами, подоконники которых уставлены всякими безделушками и морскими сувенирами. Но на лодке Клааса все было иначе: здесь сохранились оригинальные крошечные квадратные окошки времен постройки судна. Отличная штука, если ты любитель старины, музейный смотритель, вуайерист или, как в данном случае, просто хочешь незаметно наблюдать за конторой, напротив которой пришвартован.

Петер стоял, согнувшись в низком трюме посудины, пока Клаас разглагольствовал о превосходстве баварских пивоварен и своей безграничной любви к великому Лаурентиусу Моресу, который в 1719 году изобрел рецепт этого «волнующего рецепторы и подслащивающего жизнь нектара» — выражаясь его собственными словами. Тем временем на заднем плане огромный бобинный магнитофон мерно воспроизводил голландские шлягеры, входившие в хит-парады с тех самых пор, как королева Юлиана передала трон Беатрикс.

Лодка закачалась на волнах, поднятых прошедшим мимо крытым прогулочным катером «Иоганн Штраус» компании «Мейерс Рондвартeн», и с воды с криком взлетели лысухи. Петер подался вперед и посмотрел на маленькую каморку за мансардным окном на чердаке «Кристи». Он надеялся, что Маттейс провел там спокойную ночь.

Несколько любителей переплетного дела спустились по подвальной лестнице на свой утренний четверговый кружок «Сделай сам» в цокольном этаже. На противоположной стороне канала группа молодых туристов с рюкзаками сонно зевала перед хостелом «Бенелюкс». Из дверей «Евро Бизнес Центра» в доме номер 64 то и дело выходили господа в костюмах от «Хьюго Босс», а по мосту проезжали прогулочные конные повозки.

Это был самый обычный день на Кейзерсграхт. Почти обычный.

Клаас ничего не замечал, увлеченный откупориванием третьей бутылочки «Мореке» емкостью 0,3 литра, но Петер не спускал глаз с улицы. У входа в «Кристи» царила суета. Из дверей неожиданно вышли Ханс Блок и самый старший и бледный из осенних стажеров Ринус Груневельд, тащившие стопки архивных коробок среднего размера.

К причалу прямо перед плавучим домом подогнали фургон, который загородил обзор, но голоса были слышны отчетливо. Помимо Блока и Груневельда, снаружи переговаривались Томас Клейн и Линда Якобс.

— Одолжи мне какое-нибудь пальто, Клаас, — попросил Петер.

Клаас ошеломленно уставился на него поверх бутылки, которую как раз поднес ко рту.

— И велосипед твой мне тоже понадобится, — добавил Петер.

Бутылка «Мореке» так и застыла в воздухе.

Когда минут через пятнадцать фургон загрузили и трое самых надежных сотрудников Петера заняли места в кабине, сам Петер уже давно выскользнул из лодки в совершенно немодной, грязновато-серой стеганой куртке и ждал на другой стороне моста, оседлав старый велосипед Клааса.

Высокий американец на том берегу лихорадочно говорил по мобильному. К такому повороту событий он готов не был.

Преследовать машину на велосипеде в центре Амстердама не так уж трудно, но на этот раз фургон свернул на Брауэрсграхт, затем на Корте Принсенграхт и на полной скорости понесся по Харлеммер Хауттёйнен — кольцевой дороге, которая переходит в Принс Хендриккаде мимо Центрального вокзала и тянется дальше вдоль доков у Амстела. Петеру и раньше приходилось ездить на велосипеде, но никогда еще эта езда не была столь отчаянной и изнурительной. Прохожие в недоумении останавливались, провожая глазами этого современного Дон Кихота в развевающейся куртке родом из семидесятых, лихо крутящего педали ржавого дамского велосипеда.

Физическая форма Петера оставляла желать лучшего: сказывались вечный недосып, сидячая работа и полное отсутствие тренировок. Однако светофоры и плотный трафик сыграли ему на руку. Петер несколько раз терял фургон из виду, но снова нагонял его. Наконец машина притормозила на Плантаже Мидденлан перед комплексом «Артис», объединяющим ботанический сад, аквариум, планетарий, зоопарк и огромный зоологический музей. Фургон свернул на Плант Бадлан, обогнул квартал и остановился напротив плавучего дома, стоявшего чуть поодаль от остальных посреди Плантаже Мёйдерграхт. В легких Петера хрипело. Он сильно сомневался, что у него найдутся силы дотащить эту развалину обратно к причалу Клааса, но вид Томаса Клейна, Ханса Блока и Ринуса Груневельда, усердно перетаскивавших коробки из машины в трюм плавучего офиса, с лихвой окупал все его мучения.

Он огляделся по сторонам, проверяя, не увязался ли за ним кто-нибудь из людей американского агента. Убедившись, что хвоста нет, Петер медленно покатил велосипед по улице и прислонил его к парковочному автомату менее чем в десяти метрах от судна-офиса.

Когда голоса стихли в недрах судна и донесшийся оттуда грохот возвестил о начале разгрузки, Петер перешагнул через цветочные ящики, выстроенные вдоль черного деревянного борта плавучего дома, и ступил на кормовой трап.

Спуск в каюту под навесом изначально был довольно широким, но сейчас половину лестницы занимали коробки, наспех прикрытые брезентом.

Томас со своими сообщниками явно сделал уже не один рейс к этой посудине.

Взгляд Петера упал на серую металлическую коробку сигнализации у двери — крышка была приоткрыта, обнажая клавиатуру. Похоже, они затеяли нечто действительно серьезное, раз сочли нужным оборудовать полупустое судно столь дорогой системой безопасности.

Петер приподнял край брезента и забрался под него, устроившись так, чтобы видеть и входную дверь, и пульт сигнализации.

Спустя пять минут все трое заговорщиков вышли наружу, поставили судно на сигнализацию и уехали на фургоне. Петер все видел и запомнил код: Томас Клейн негромко произносил цифры вслух, пока нажимал кнопки. «193866» — год рождения Томаса (1938), а затем последние цифры года рождения Маттейса Бергфельда (66). Все оказалось до смешного просто. И этому человеку он доверял свои деловые тайны, дружбу и репутацию.

Он набрал код и вошел.

Во всех трех расположенных друг за другом помещениях лодки было очень светло. Солнечные лучи, проникавшие сквозь иллюминаторы и потолочные люки, создавали здесь обманчиво уютную, домашнюю атмосферу.

Дальняя каюта была оборудована под переговорную. Ей явно уже пользовались: новенькая маркерная доска во всю ширину носовой перегородки была сплошь исписана именами, схемами и ключевыми словами.

Написанное повергло его в шок. От даты смерти Келли тянулась жирная синяя стрелка к имени ее матери, а далее — «Лоусон и Миннивер», «М-Консалт», Рин, Мари и, наконец, Хелен.

Вся трагедия его жизни была выстроена в ровный обвинительный ряд, словно пригвоздив его к месту. Паутина интриг, способная в любой момент уничтожить его и похоронить дело всей его жизни. Сеть, в которой он должен был забиться в судорогах, пока пауки высасывают из него душу.

Все в этом плавучем офисе было создано с одной целью — уничтожить его. И те, кто собирался здесь и выводил эти схемы на доске, были сообщниками Марка де Виреса. Предатели из его собственной компании «Кристи», которые ждали своей награды — перехвата всей клиентской базы и бизнеса «Кристи Н.В.».

Петер покачал головой. Рядом с маркерной доской стояла зеленая грифельная доска на колесиках, исписанная сценариями развития событий, скопированными с его собственных методик. Имена, выведенные мелом, были ему отлично знакомы. Одно из них — Каказ. Судя по всему, они планировали прибрать к рукам и этот контракт, но имя уже было перечеркнуто. Тут Петер успел их опередить.

Ниже значились «МультиКейбл», «КитченРэк», Герт Схелхаас, а также упоминались три текущих дела, которые без его ведома велись в различных отделах «Кристи».

Он взял тряпку и начисто стер все с доски, после чего принялся выдвигать ящики столов, распахивать шкафы и потрошить коробки.

Там нашлось немало документов, которых здесь быть никак не должно: квитанции, финансовые отчеты и сметы, подписанные его ближайшими сотрудниками. Свои автографы оставили Томас Клейн, Линда Якобс, Ханс Блок, Карин ван Дам и многие другие, включая Ринуса Груневельда.

Петер нахмурился, но с облегчением подумал о Робе

Слоотсе и Магде Баккер. Слава богу, они в этом заговоре не участвовали.

Он вздрогнул, когда в кармане зажужжал его старый мобильный. «Хорошо еще, что он не зазвонил, пока я лежал под брезентом», — выругался он про себя, пообещав впредь быть осмотрительнее.

Звонил Маттейс. Он был зол, возмущен и встревожен одновременно: — Петер, тебе нужно срочно приехать в офис! Иначе, мне кажется, они заберут вообще всё.

Петер пообещал скоро быть, велел Маттейсу беречь себя, нажал отбой и огляделся.

Перед ним находился полностью укомплектованный офис с новейшими компьютерами, тремя лазерными принтерами и мощным ксероксом. Выход был один.

Он по очереди включил все компьютеры и запустил форматирование жестких дисков. Когда все данные были уничтожены, он собрал все дискеты и важные бумаги, которые успел найти, в одну из коробок.

Затем он спустился в машинное отделение, отключил откачивающую помпу и открыл кингстон[57]. Вернувшись наверх, он свалил обрывки бумаги, картон и промасленные тряпки посреди центральной каюты и поджег их.

За его спиной уже вовсю полыхало и трещало пламя, когда он покатил мимо зоопарка, придерживая на багажнике увесистую картонную коробку.

Вернув Клаасу пальто и велосипед и поблагодарив его, он на мгновение остановился у дверей «Кристи», осматривая улицу. Агент ЦРУ на том берегу канала куда-то делся, пока Петер совершал свой марш-бросок, и сейчас улица казалась абсолютно безлюдной. Петер покачал головой: «Ничего, они еще появятся».

Когда он вошел к Линде Якобс, та едва не свалилась со стула, растопырив пальцы с безупречным маникюром. Суетливо и сбивчиво она принялась лепетать о том, каким сюрпризом стал его визит.

Еще бы!

В кабинете Томаса Клейна сам хозяин, Роб Слоотс и Ханс Блок о чем-то напряженно шептались. За их спинами все ящики картотечных шкафов были выдвинуты до упора.

Запоздалый испуганный вскрик Линды Якобс никого не спас. Массивная фигура Петера уже выросла в дверном проеме. — У вас ровно десять минут, чтобы покинуть здание, — ледяным тоном произнес он. Линда Якобс испуганно вжалась в стену у него за спиной.

Он был непреклонен.

Значит, и Роб Слоотс тоже. Все-таки и он.

Петер спустился в подвал, отключил главный сервер, затем взлетел в свой кабинет и сменил пароль на персональном компьютере. После этого он в три прыжка одолел лестницу, ведущую в кабинет Магды Баккер.

Она, конечно, удивилась его внезапному появлению, но паники не проявила. Петер огляделся. В кабинете царил привычный творческий хаос из аккуратных стопок бумаг. Никаких коробок для переезда. Все было по-прежнему, за исключением элегантной ручки, лежавшей поверх документов прямо перед ней.

Петер взял ручку и бегло просмотрел верхний лист. На нем значилось: «Маркетинговый план на 4-й квартал 1996 года». Множество цифр было зачеркнуто, на полях красовались новые расчеты, а некоторые пункты и вовсе были вымараны. Не заметив ничего подозрительного, он без спроса выдвинул ящик ее стола. Все на месте: пакеты с леденцами, шоколадки, органайзеры и папки, откуда она бесконечным потоком черпала свои идеи.

Он расспрашивал ее три минуты, не сводя глаз с ее лица. Когда он замолчал и спросил, останется ли она работать с ним, она густо покраснела и посмотрела на него с безграничной преданностью и обожанием.

Оставив ее в полном недоумении, он снова бросился вниз.

Когда рушится цивилизация, люди сжигают архивы. Так было в Сайгоне, когда в город входили отряды Вьетконга; так было, когда Геббельс готовил свою семью к смерти; так было, когда Муссолини бежал в горы. Нечто подобное, пусть и в меньшем масштабе, происходило сейчас в офисе «Кристи». В кабинетах царил хаос. Документы лихорадочно выгребали с полок и запихивали в сумки. Всегда аккуратные и подтянутые сотрудники стояли с растрепанными волосами и в помятых пиджаках, совершенно растерянные.

Петеру было все равно.

— Всем на выход! Даю вам три минуты, иначе я вызову полицию, и вас выведут силой.

Томас Клейн попытался возмутиться. — Что здесь происходит, Петер? — спросил он, но под тяжелым взглядом шефа тут же сбавил тон. — Тебе это даром не пройдет, если ты меня вышвырнешь, ты хоть понимаешь?

Петер посмотрел на часы. — Далеко не всем геям тюрьма идет на пользу, Томас, уж поверь мне. У тебя осталось две с половиной минуты!

В коридор выбежал молодой Ринус ван Лон, чьи идеи так расхваливала Магда Баккер. — Что стряслось? Мы что, горим? — без обиняков спросил он в своей обычной бесцеремонной манере.

— За мной! — Петер потащил его к выходу и велел Аннеке Янссен позвонить Яну Муну, чтобы тот запер все шкафы с картотекой, а сам спускался вниз вместе с Маттейсом Бергфельдом и парой молодых сотрудников.

Ян Мун приплелся первым, с таким видом, словно его оторвали от послеобеденного сна — что вполне могло быть правдой.

Петер серьезно посмотрел на него: — Ян, где Маттейс?

Мун пожал плечами: — Понятия не имею, сегодня его не видел.

Это встревожило Петера.

Вслед за Яном появились Дан и Пит. Петер по очереди оглядел всех четверых молодых людей. Сейчас он должен был им довериться.

— Ближайшие пару дней у вас будет много работы, но каждый получит бонус в десять тысяч гульденов. Вы со мной? И ты, Ян, никому, кроме меня лично, не смеешь выдавать личные данные сотрудников. Договорились?

Они согласно закивали. Особенно оживился самый молодой из них, Ринус ван Лон. — Позже получишь постоянное место в «Кристи Н.В.», — добавил Петер. — Пойдет?

На секунду вся напускная спесь парня слетела. Маска самоуверенного наглеца дала трещину. Он был растроган, ошарашен и потрясен одновременно. — С-спасибо, — пробормотал он.

Первым по лестнице спустился Томас Клейн — потный, багровый и казавшийся вдвое массивнее обычного. Он брызгал слюной, топал ногами, протестовал, сыпал угрозами и взывал к справедливости, всем своим видом выдавая вину. — Ты пожалеешь об этом, Петер, пожалеешь! — повторял он без конца.

Ян Мун первым сообразил, что к чему, и без лишних слов вырвал из рук Клейна все его тюки. Из рук Томаса выхватили даже его любимый портфель из буйволиной кожи, купленный во время одной из полугодовых поездок в Бангкок — туда, где, по его словам, перед ним все ходили на цыпочках.

Казалось, Клейн сейчас упадет в обморок, когда перед ним распахнули входную дверь и выставили на улицу.

Петер обернулся к Дану: — Скажи остальным наверху, чтобы спускались немедленно. Передай, что если будут артачиться, я их лично поколочу.

Следующая группа спускавшихся попыталась было прорваться силой, но парни преградили им путь и отобрали сумки и свертки. Копилка улик против заговорщиков стремительно пополнялась.

Линда Якобс истошно завизжала, когда ее начали обыскивать. В этот момент она выглядела как человек, у которого почва ушла из-под ног. Вся ее былая спесь испарилась без следа.

Кое-кто из увольняемых полез в драку, но никто даже не попытался прикинуться невиновным или удивленным. Они, точно лемминги, совершали коллективное корпоративное самоубийство, не имея ни путей к отступлению, ни запасного плана. Вероятно, они вспоминали о плавучем офисе на Плантаже Мёйдерграхт и надеялись, что козыри все равно у них на руках. Надеялись, что хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Петеру было стыдно за них. И это все, на что способны его высококлассные, годами проверенные кадры в критической ситуации?

Лишь Роб Слоотс не растерял присутствия духа — впрочем, этого и следовало ожидать от человека, который долгие годы за баснословные гонорары занимался высокоинтеллектуальным мошенничеством.

Он не спеша спускался по лестнице, словно Скарлетт О’Хара в Таре[58], прекрасно понимая, что ему придется пройти сквозь строй бдительных глаз и тянущихся к нему рук. Он улыбался им в лицо, и при первом досмотре у него ничего не нашли.

— Раздевайся, Роб! — скомандовал Петер. Ребята шагнули вперед, а Аннеке Янссен испуганно отвернулась к стене.

Роб Слоотс осклабился своей лисьей ухмылкой, но спорить не стал: — Тогда одолжи мне свою куртку, Петер.

Петер промолчал, но куртку бросил. Спесь Роба Слоотса вскоре пойдет ко дну на Плантаже Мёйдерграхт вместе с догорающим судном-офисом, на которое тот возлагал столько надежд.

Ринус ван Лон обнаружил микрофильмы в ремне Слоотса и дискеты, припрятанные в его высоких сапогах.

Петер покачал головой. Подобная обувь никогда не сочеталась с костюмами от Армани.

Когда поток предателей, среди которых оказался и Ринус Груневельд, иссяк, Петер запер входную дверь и собрал оставшихся сотрудников в буфете на втором этаже.

Магда Баккер купила в автомате картофельную крокету и примостилась на край стола, где стояла посуда. Посуда привычно звякнула. Сколько раз она сидела так много лет назад, когда весила поменьше, а фирма еще не расширилась за счет верхних этажей?

Петер поймал себя на мысли, что тогда их было так же мало, как и сегодня.

Петер опустил взгляд. Его не покидало странное чувство, будто эта победа была мнимой. Он стиснул зубы и огляделся. Маттейса Бергфельда среди присутствующих не было.

— У нас чрезвычайное положение, — заговорил он, медленно переводя взгляд с одного лица на другое. Аннеке Янссен, сидевшая на подоконнике, часто закивала, едва сдерживая слезы.

— Несколько сотрудников, пользовавшихся полным доверием, долгое время крали у «Кристи» технологии, клиентов и контракты. Сегодня этому положен конец. Те, кто остался здесь — это и есть компания «Кристи». Если кто-то из вас считает, что ему тут больше не место, можете уходить прямо сейчас. Но предупреждаю: если я выясню, что кто-то из вас связан с раскольниками, я без колебаний сдам вас полиции. Так что это ваш последний шанс определиться.

Никто не шевельнулся.

— С сегодняшнего дня Магда Баккер назначается исполнительным директором «Кристи». Она займется реорганизацией и лично уведомит всех клиентов о случившемся.

Крокета Магды Баккер шмякнулась на пол. «Сейчас бросится обнимать», — подумал Петер и на всякий случай зашел за стол. Он улыбнулся ей и кивнул: — Никто не заслужил этого больше тебя, Магда. Я побуду здесь еще немного, чтобы помочь войти в курс дел, но в ближайшую неделю мне придется отсутствовать по ряду причин. В дальнейшем я останусь лишь в совете директоров, но уверен, что ты отлично справишься.

Остальные переглянулись, но дружно закивали в знак одобрения.

— На следующей неделе мы с Магдой распределим обязанности. Думаю, вы и сами понимаете, что повышение ждет каждого из вас.

Все рассмеялись.

— А прямо сейчас — всем внеочередное повышение окладов на одну ступень. Для хорошего старта.

Буфет снова оживился. Петер повернулся к Яну Муну.

— Прежде всего, Ян, я попрошу тебя совместно с Маттейсом Бергфельдом составить отчет о том, какие дела наших клиентов вели раскольники. — Он пододвинул к нему помятую коробку из плавучего дома.

Ян Мун криво усмехнулся. С отчетом проблем не будет. — Но сначала пусть кто-нибудь скажет, где этот Маттейс, — произнес Мун.

Петер подошел к телефону у автомата и набрал номер Маттейса.

— Я слышу звонок, — сказала Аннеке Янссен, высунувшись из окна.

Мальчишкой на Борнео Петер как-то наблюдал, как один из местных ребят насыпал зерно в бутылку. Затем бутылку положили под длинный общинный дом и стали караулить. Буквально через полчаса мышь, привлеченная запахом еды, забралась внутрь, наелась до отвала и уже не смогла пролезть обратно через узкое горлышко.

Петер протестовал, когда другие пацаны начали наливать в бутылку воду. Тогда между ним и обреченным зверьком возникла невидимая связь. Нечто подобное он чувствовал по отношению к Маттейсу Бергфельду в эту минуту.

Он бросился вниз на улицу, Ян Мун мчался следом.

Мобильный телефон лежал на самом краю причала и продолжал звонить. Из окон буфета второго этажа на него с тревогой смотрели оставшиеся сотрудники. На той стороне канала пожилая пара поспешно скрылась в подъезде, а этажом выше за полуприкрытыми жалюзи мелькнули тени. Больше никого вокруг.

Петер подбежал к лодке Клааса, который дремал в своем плетеном кресле у штурвала.

Сонный старик непонимающе захлопал глазами, пытаясь сообразить, с чего бы вдруг такому уравновешенному человеку, как Петер де

Бур, лихорадочно шарить в воде его багром, который до этого сто лет пылился без дела.

— Ты видел что-нибудь, Клаас? — Петер весь взмок, прощупывая воду между лодкой Клааса и соседним судном под недоуменным взглядом хозяина.

— Может, какую-нибудь машину или драку? Вспоминай, Клаас!

Клаас рыгнул: — Ничего не видел, кроме старого фургона-рефрижератора от Антона Борста, который тут немного постоял. Ну да я, кажись, прикорнул ненадолго. — Он потянулся и принялся шарить рукой по палубе в поисках очередной бутылки.

Никки умирала. Это было лишь вопросом времени.

Ночь выдалась ледяной. Она тихо стонала, ее всю колотило крупной дрожью, а часы медленно тянулись, окутанные пеленой воспоминаний.

Долгое время боль в горле была невыносимой, но теперь она ничего не чувствовала. Все мышцы онемели. Запястья словно перестали существовать. Единственное, что она ощущала, — это костяшки пальцев, глубоко врезавшиеся ей в промежность.

Она подумала о своих маленьких куклах: окажись они в ее сумочке, возможно, ей не было бы так одиноко.

То, что ей удавалось так долго удерживать равновесие, граничило с чудом. Ноги дрожали часами, икры сводило непрерывной судорогой, но и этому приходил конец. В конце концов она сдастся и задохнется в тисках скотча на шее. Медленно и неотвратимо, по мере того как тело будет валиться вперед.

«Ты не можешь умереть сейчас! — мысленно убеждала она себя. Разве тебе не хотелось дожить до того дня, когда под ледяным панцирем Антарктиды на глубине пяти километров добурятся до неисследованных глубин озера Восток? Подумай о том, каких существ увидит тогда человечество, Никки! Помнишь, как тебе хотелось на них взглянуть? Существ, равных которым земля еще не знала! Неужели ты этого не увидишь? Неужели не родишь детей и не подаришь им ту любовь, которой сама была обделена?» Она тихо застонала и с огромным усилием выпрямила спину настолько, что скотч на секунду ослабил свою хватку.

«Вспомни все хорошее, что было в твоей жизни, Никки, — пронеслось в ее сознании почти шепотом. В трудные минуты нужно делать именно это. Давай, вспоминай!» Но сделать это было нелегко.

Ей ведь предсказывали, что она вернется в царство бабочек со своим суженым, а не вот это всё. Значит, все предсказания были ложью и иллюзией! Дукун, бабочка и все деревянные фигурки в материнской кладовой могли кривляться и корчить гримасы сколько угодно, ведь скоро ее жизненная нить оборвется, и последняя из старших дочерей в их трехсотлетнем роду воссоединится с предками.

Проклят тот день, когда она впервые увидела Петера де Бура. Если бы она не устроилась в «Кристи», разве поссорились бы ее родители в тот последний, роковой раз? Разве не шло бы все своим чередом, и разве не встретила бы она живой следующий рассвет?

Она щурилась на первые блики солнца, игравшие на стеклах будки, и мысленно вызывала в памяти его лицо. Его прекрасные глаза, которые навек врезались в ее память. Дрогнет ли у него хоть один мускул, когда он узнает о ее гибели? Или она ошиблась в нем? Может, в его взгляде читался цинизм, а вовсе не то, что ей почудилось?

Когда она на долю секунды потеряла контроль над телом, скотч натянулся и впился в горло. Она едва смела дышать — петля слишком сильно сдавливала сонную артерию. В глазах потемнело. «Скоро увидимся, мама», — подумала она, и перед ее мысленным взором сгорбленная женская фигура в кладовой повернулась к ней и улыбнулась.

«Мы возрождаемся! — прошептала фигура. — Perembuanku mahal! Моя маленькая драгоценная девочка, все мы возрождаемся благодаря нашим земным делам. Ты станешь розой, бутоном, распускающимся весной, или кошкой, которая потягивается от ласки. А я, милая, встречу тебя в том обличье, что мне предначертано. Мы все будем соединяться снова и снова в бесконечной цепи бытия, верь мне, Perembuanku!»

Несмотря на подступившую грусть, Никки попыталась улыбнуться, но скотч на рту врезался в уголки губ, и эта попытка отозвалась острой болью.

Реинкарнация, перерождение! Она утешала себя этой мыслью. Это была прекрасная идея, дарующая покой, равно как и мысль о вечности.

Она улыбнулась вопреки боли. Вопрос, который всегда мучил ее в детстве, восстал из тумана воспоминаний, словно Феникс из пепла. «Если мы все перерождаемся, то где мы соберемся через четыре с половиной миллиарда лет, когда у Земли иссякнет время?» — спрашивала она тогда.

«Тогда мы с тобой превратимся в звездные вспышки, Bunga Saya, мой цветок, — отвечала мать так тепло и успокаивающе. — Мы станем мыслью в пространстве, песчинкой в хвосте кометы. Вселенная бесконечна, а значит, в ней бесконечно много решений, и на любой твой вопрос всегда найдется ответ, моя радость. Не бойся!»

Никки медленно возвращалась к реальности. За матовым стеклом будки что-то колыхалось. Тень бабочки расплывалась смутными пятнами, принимая очертания крошечных тел, рук и ног, взмывающих вверх в радостном танце. Детские голоса сливались в визг и крики, теней становилось все больше, а их звонкий смех — все громче. Никки попыталась напрячь мышцы бедер.

Она находилась здесь уже почти сутки. Солнце давно взошло. Должно быть, сейчас было около десяти утра, и квартал вовсю жил своей жизнью. Домохозяйки с остервенением выбивали ковры, наводя последний предзимний порядок, а детсадовцев вывели гулять на площадку прямо перед невольным склепом Никки. Силуэты именно этих детей она наблюдала за стеклом уже около часа.

Она снова застонала так громко, как только могла, но не издала ни звука. «Подожду, пока кто-нибудь не подойдет ближе», — решила она, стараясь не шевелиться.

Поначалу силуэты толпились в основном у горки, но постепенно дети разбрелись по всей площадке, и некоторые подошли совсем близко. Парочка малышей уселась в песочнице с ведерками и лопатками буквально в двух метрах от нее, и один из них даже крикнул, что вокруг телефонной будки намотано «что-то странное», но никто не обратил на это внимания. Никки никто не слышал, поскольку издать более громкий стон она не могла, как не могла и пошевелиться, чтобы постучать в стекло или железную раму.

В земле под одним из листов оргалита, закрывавших нижнюю часть будки, встретились два слизня. Они приподнялись на влажной почве, прижались друг к другу брюшками и ласкали друг друга щупальцами. Какая ирония судьбы. Она умрет в полном одиночестве посреди всеобщего веселья и жизни, и, возможно, в этом не было ничего страшного. Констанд де Вере наверняка с радостью поменялся бы с ней местами, как и все те испуганные люди перед расстрельными командами в Чамчамале и Сулеймании.

«Жалкий конец, Никки», — подумала она. Она уже твердо решила сдаться и попрощаться со всем миром. Проститься со всеми надеждами, возможностями и людьми, которые их воплощали. Проститься с сестрами и братом. Со всеми теми немногими, кто утешал ее в трудную минуту.

И тут она почувствовала, как дукун смеется. Из глубины души, которую она хорошо знала, но в которой так и не нашла покоя, она ощутила, как пробуждается и овладевает ею вторая суть старших дочерей. Ей почудился запах медленно увядающих осенних листьев платана, она почувствовала тепло солнца на своих щеках, ощутила вкус поцелуев своих нерожденных детей. Она открыла глаза, ослепленная потоком света, и за этим белесым сиянием, сливавшимся с болью, она увидела, как рождается любовь.

Да, любовь. Вторая душа человечества.

Слезы застилали глаза Никки, а мысли летели своим чередом. Она подумала, что человек, которого она полюбила, так никогда об этом и не узнает. И хотя это чувство жило в ней с самой первой их встречи, только сейчас — каждой клеточкой, каждым вдохом, всеми мыслями и инстинктами — она осознала, чем оно было.

Это была любовь.

Тогда она до предела напрягла икроножные мышцы и подалась назад на пару сантиметров — ровно настолько, чтобы скотч немного ослаб.

Дети резвились на площадке уже часа два. Воспитатели ненадолго уводили их перекусить и попить, и теперь они вернулись к играм.

— Не деритесь, Кес и Диана! — Высокий силуэт приблизился к песочнице и опустился на ее край. «Она села покурить», — догадалась Никки, уловив едва различимый щелчок зажигалки.

— Прекрати, Кес! Если не оставишь Диану в покое, марш из песочницы! Иди поиграй вон там, возле телефонной будки. Там тоже есть песок, — прикрикнула воспитательница.

— Ну нет! — выкрикнул мальчик.

«Да, да! — мысленно умоляла его Никки. — Пожалуйста, маленький Кес, иди поиграй сюда!»

Они еще немного поспорили, но воспитательница осталась непреклонна, и в итоге Кес с громким ревом побежал к будке. Он в сердцах пнул податливую фанерную обшивку и тяжело плюхнулся на землю, прислонившись спиной к будке. — Это не я начал, это она, а воспитательница все врет, и вообще... — бубнил он под нос. Его плюшевое пальтецо прижалось к стеклу всего в двадцати сантиметрах от ее предплечья.

Никки набрала в легкие воздуха и пискнула из последних сил, но мальчик ничего не услышал. Он ожесточенно колотил по земле лопаткой, сгребая песок в кучи, словно наказывая его за какую-то обиду, толкался спиной в стенку будки и без умолку бубнил себе под нос.

Мальчишеское упрямство способно преодолеть любые преграды в этой жизни. И саму жизнь, к несчастью, тоже.

У Никки на миг закружилась голова, она была готова сдаться.

Сделав глубокий вдох, насколько это было возможно, она ухватилась за последнюю спасительную мысль.

Несмотря на онемение мышц малого таза и общее обезвоживание, она мобилизовала все оставшиеся силы на то единственное действие, которое еще могла совершить.

Она долго тужилась, пока наконец с чувством блаженного облегчения не ощутила, как ее зажатые в паху пальцы наливаются теплом и влагой. Когда струя пробилась наружу, казалось, она не иссякнет еще долго.

Закончив, она опустила взгляд на темный ручеек под собой, который медленно выползал из-под края будки и тек прямо под плюшевое пальтецо мальчика, увлеченно продолжавшего свои раскопки.

Воспитательница затушила сигарету о бортик песочницы и поднялась на ноги. — Ну все, ребята, собираемся и идем в группу! — скомандовала она.

Никки почувствовала, как в ней угасает последняя надежда.

Но Кес продолжал сидеть на месте.

— Иди сюда, Кес! Все уже ушли! — крикнула воспитательница, сделав несколько шагов в его сторону.

Он упорно игнорировал ее.

— КОМУ СКАЗАЛА, ИДИ СЮДА!

— Не пойду, я строю замок! Тут песок классный, мокрый совсем! — Судя по его заливистому смеху, он зачерпнул горсть сырой грязи под собой и швырнул ее в Диану и воспитательницу.

Реакция последовала незамедлительно. Огромный расплывчатый силуэт за разбитым стеклом будки ринулся к мальчику, рывком поднял его на ноги и принялся трясти. — Хватит пакостить, несносный мальчишка! Да у тебя все штаны сзади мокрые! Ну почему с тобой вечно одни неприятности, Кес?

Тут она осеклась.

Рахман — а это было лишь одно из его многочисленных вымышленных имен — родился в маленькой деревушке в самой глубине страны, а вовсе не в Чамчамале, как значилось в его досье. Нет, Рахман происходил из глухого местечка в центральной части Ирака, где до самого горизонта простирались поросшие кустарником степи, разведение коз и земледелие служили единственным источником дохода, а люди были настолько простодушны, что и помыслить не могли о другой жизни.

Там он и вырос, окруженный безграничной любовью родителей. Для Рахмана ничего не жалели, и отец с матерью каждый день молили Аллаха о том, чтобы судьба их сына затмила судьбы всех остальных. Они обожали его, гордились им, во всем себе отказывали и в конце концов отправили учиться в военное училище в надежде, что Саддам Хусейн и его верные соратники однажды заметят этого статного, сильного и целеустремленного юношу. Так оно впоследствии и вышло.

Рахмана без конца испытывали, взвешивали и оценивали, и каждый раз он оказывался на высоте. На его свадьбу приехали многие офицеры, обучавшие его в училище, и кузина Рахмана, юная пастушка, ставшая его первой женой, отродясь не видела столько орденов и медалей. В ее глазах светилось восхищение и гордость, и счастье улыбалось ей.

Впрочем, мужа она с тех пор видела редко.

Рахман учился, подчинялся приказам и всегда оказывался там, где мог принести наибольшую пользу. Голова у него соображала неплохо, по крайней мере, к языкам он был способен, схватывал информацию на лету и умел систематизировать материалы, хотя сам не всегда до конца понимал их суть — о чем никто, впрочем, не догадывался. Начальство было им столь довольно, что его перевели в спецслужбы, что в определенной степени расширило его кругозор.

Одной из его специализаций стало биологическое оружие.

Сибирская язва — инфекционное заболевание, поражающее кожу, легкие и кишечник и вызывающее резкое увеличение селезенки. Заражаются ею преимущественно травоядные животные через корм, и болезнь считается смертельно опасной, хотя при своевременном вмешательстве поддается лечению антибиотиками и сывороткой.

Еще во время Второй мировой войны англичане поняли, что сибирская язва может стать эффективным оружием, и необитаемый остров Грюинард у северо-западного побережья Шотландии вскоре стал полигоном для сорока трех испытаний. К счастью, никто так и не рискнул взять на себя ответственность за боевое применение смертоносных бактерий, способных за сущие гроши опустошить квадратный километр территории. Спустя сорок лет после экспериментов споры сибирской язвы все еще обнаруживались на пустошах Грюинарда, и остров пришлось обильно заливать дезинфицирующим соляным раствором, прежде чем туда снова разрешили завезти овец.

Эта история впервые приоткрыла для Рахмана завесу над завораживающей разрушительной силой бактериологического и химического оружия, хотя само по себе это изобретение было отнюдь не новым. Еще много веков назад практиковалось ведение бактериологической войны, когда в осажденные города забрасывали трупы умерших, к примеру, от оспы, предоставляя болезни довершить дело. Если бы индейцы знали подобные исторические примеры, они ни за что не приняли бы красивые одеяла, которые им так щедро дарили англичане. Одеяла были заражены оспой, что привело к колоссальной смертности.

Рахман поражался тому, как просто все устроено, и, несмотря на ограниченность своего ума, увлеченно изучал пределы выносливости человеческого организма. Это вылилось в пытки, убийства, частые поездки на рефрижераторах, усыпление жертв рогипнолом, выжигание роговицы дихлордиметилсульфидом[59] и эксперименты с бактерией clostridium perfringens, которая вызывала газовую гангрену тканей и практически не поддавалась лечению иначе как ампутацией[60].

Так потихоньку все и шло, пока Мухабарат — иракская служба внутренней безопасности — не перевела Рахмана в центральный аппарат, поручив ему применить свои специфические знания на благо государства.

Однако смерть утомляет, и через несколько лет, хочет он того или нет, Рахману все это опротивело. В одночасье он с благословения начальства удалился в отпуск в родную деревню, пока коллеги в управлении решали, какую новую задачу ему поручить. Он ласкал жену, которая снова забеременела, играл с детьми и крыл крышу дома жестью. Его постоянно одолевали сомнения насчет будущего. Он не знал покоя.

Судьба, а если угодно — удача, распорядилась так, что Рахмана перевели в тюрьму 7-го управления на 52-й улице, известную в обиходе как «Аль-Хаакимия». Спустя пару месяцев службы там случилось следующее: один из его подопытных, которого он в виде исключения сам поднял из второго подвального яруса, заверещал, что выдаст всех участников заговора против Саддама Хусейна, если Рахман сохранит ему жизнь.

Рахман выжал из бедолаги все до капли, безжалостно прикончил его, а затем позаботился о том, чтобы восемь главарей заговора были арестованы и показательно казнены.

Награда последовала незамедлительно, и Рахман ухватился за этот шанс. Его желание служить за границей было исполнено: он получил звание капитана, собственное жилье, а также прошел языковую и культурную подготовку, которая постепенно открыла ему глаза на остальной мир.

Теперь он твердо знал, что Ирак — далеко не единственный, кто прибегает к грязным методам. Список сомнительных военных операций и беспринципных спецслужб был бесконечен, причем американское ЦРУ со своими изощренными методами и сомнительными целями, среди которых нередко оказывались главы государств, заставляло всех остальных выглядеть жалкими дилетантами.

Так, в 1960 году агенты ЦРУ пытались заразить смертоносными бактериями зубную щетку Патриса Лумумбы, первого законно избранного премьер-министра независимого Конго, и примерно в то же время отправили отравленный носовой платок с монограммой генералу Абдель Кариму Касему, тогдашнему лидеру Ирака. Подобных случаев было множество, но покушения удавались крайне редко. Чжоу Эньлай, Сианук, Хосе Фигерес из Коста-Рики, Папа Док, Фидель Кастро, Шарль де Голль, Че Гевара — все они стояли на пути заговоров ЦРУ, и все попытки провалились. Лишь со смертью Сальвадора Альенде американцы нащупали формулу, которая почти никогда не давала сбоев — организацию локального переворота, и многие страны, включая Ирак, постоянно находились под прицелом этой деятельности.

В целом американская методика сводилась к инфильтрации, подрывной деятельности, превентивной слежке АНБ[61] и шифрованию, тогда как старые добрые силовые методы оставлялись более прямолинейным спецслужбам и полуприватным милитаристским организациям. Иракцы учились у всех подряд, и Рахман — не в последнюю очередь. В его лице мир получил высококлассного и эффективного убийцу.

Сначала его направили в Стамбул, где он безупречно справлялся со своими обязанностями, формируя законспирированные автономные ячейки, а затем выполнял схожие задачи в Австрии и Швеции.

За долгие годы добровольного изгнания он научился ценить блага и удовольствия Запада. Будь его воля, он бы никогда не вернулся в Ирак, где никто не мог чувствовать себя в безопасности, а нищета и инфляция достигли таких масштабов, что месячной зарплаты едва хватало на один обед. Школьники были вынуждены проводить каникулы в военных лагерях, и половина из них осенью не возвращалась за парты. Все больше детей оказывались втянуты в проституцию, продавалось и покупалось абсолютно всё. Жители доносили друг на друга, и каждый, кто мог себе позволить, ходил с оружием. Таковы были реалии.

Если смотреть на вещи трезво, международная блокада Ирака несла за это лишь малую долю ответственности, тогда как львиная доля вины лежала на жестокости и беспредельном цинизме Саддама Хусейна. Но Рахман душил в зародыше любые мысли о брезгливости и беспрекословно исполнял приказы своего руководства. Только это избавляло его от необходимости возвращаться на родину.

В начале 1990 года один из агентов Рахмана перехватил сведения, которые показались весьма многообещающими.

Рахман уже три года безбедно жил в Австрии в собственном таунхаусе с новой женой, которая ждала ребенка, когда один из его палестинских контактов в Израиле сообщил, что израильтяне используют аэропорт Схипхол под Амстердамом для транзитной посадки особых грузовых самолетов авиакомпании «Эль-Аль». Самолеты перевозили грузы спецназначения, прибрать к рукам которые очень хотели как иракцы, так и другие его ближневосточные партнеры.

Эта информация и привела его в Нидерланды. И хотя после многомесячной слежки Рахман так и не выполнил задание, ему разрешили остаться в Бенелюксе, чья знаменитая либеральность часто привлекала противников режима Саддама Хусейна.

Теперь он жил в южном пригороде Амстердама, работая на вольных хлебах со многими ближневосточными клиентами. У него в подчинении было пять человек, не имевших никакого отношения к официальному посольству, симпатичная голландская жена и новорожденный ребенок, и все это его вполне устраивало. Голландия была свободной и тихой страной, ради которой стоило тайно сбежать из Вены от прежней семьи — точно так же, как до этого он бросал свои иракские, турецкие и шведские семьи.

Он вознамерился обосноваться в Голландии насовсем, и не прошло и полугода, как он уже сносно изъяснялся по-голландски — во всяком случае, гораздо лучше, чем в свое время по-немецки в Вене, по-шведски в Стокгольме или по-турецки в Стамбуле.

Жена влюбилась в его суровую внешность и ловкие руки. Она любила его и во всем ему угождала. Она была независимой женщиной, рядом с которой он порой чувствовал себя обычным человеком. Он души не чаял в сыне и жил как добропорядочный голландец.

Рахман был образцом в своем деле. Он действовал быстро, вел безупречную двойную жизнь и никогда ни перед чем не колебался. По крайней мере, именно такое впечатление он производил на своих связных.

Его поношенная и безвкусная рабочая одежда служила лишь маскировкой, благодаря которой в глазах большинства европейцев он сливался с толпой прочих выходцев с Ближнего Востока — они ведь и китайца от японца отличить не могут. Но у себя дома Рахман одевался со вкусом, был обходителен, и все соседи по улице, включая собственную жену, знали его исключительно как приятного и успешного предпринимателя, торгующего тканями и благовониями из Персии.

Лишь однажды он едва не погорел. Какой-то чиновник в ресторане обратился к нему так, что его истинное лицо чуть не раскрылось. Больше этот идиот глупостей не делал, а Рахман благополучно переждал бурю, укрепил доверие жены и продолжил заниматься своими делами.

Все шло своим чередом, пока от де Виреса не исходила эта дурацкая, безумная затея с саботажем компании «Кью-Петрол». Мало того что идея была глупой, так еще и хлопот с ней не оберешься. Слишком много неизвестных и чересчур много усилий ради сомнительного результата, даже если бы все прошло без сучка и задоринки — чего никогда не случалось, стоило посторонним влезть в его дела.

«Я и мой брат против кузена, я и кузен против соседа, я и сосед против всего мира». Таков был кодекс Рахмана, и человеку вроде Марка Франкена де Виреса в нем места не находилось. Рахман ненавидел де Виреса еще до того, как они начали плотно сотрудничать. И дело было даже не в том, что де Вирес оказывал разным правительствам теневые услуги в обмен на контракты на поставку сырья — большинство мерзавцев, с которыми имел дело Рахман, поступали так же. Его бесило то, насколько бестолковыми были идеи де Виреса; сам Рахман ни за что не стал бы претворять их в жизнь. Наказание за провал в их кругах было слишком суровым.

Для Рахмана де Вирес был тараканом, паразитом без убеждений, никчемным побочным продуктом низшей касты человечества. Как только эта дурацкая работа завершится, он позаботится о том, чтобы де Вирес больше никогда не вставал у него на пути.

А пока приходилось играть по правилам.

А началось все с того, что франко-бельгийский бизнесмен Констанд де Вере был пойман на севере Ирака как бездомный пес вместе с прочими прихвостнями ЦРУ. И вместо того чтобы пустить бедолаге пулю в затылок, Истихбарат — иракская военная разведка — вышла на его нечистоплотного братца, Марка де Виреса, и потребовала от него услугу в обмен на жизнь брата. Задачу, которую до этого не смогли решить куда более компетентные люди, включая самого Рахмана.

Марк де Вирес сразу оценил свои скромные возможности и выдвинул встречное предложение — настолько безумное и амбициозное, что люди Саддама согласились.

План состоял в том, что иракские спецслужбы окажут поддержку в организованном Марком де Виресом масштабном уничтожении конкурирующей компании, а взамен отпустят его брата. Это был план де Виреса, и Багдад, разумеется, клюнул. Это было вполне в их духе.

И стоит ли удивляться, что дело уже застопорилось? Де Вирес применил таллий против Рина тен Хагена и перепугал его до полусмерти, так что теперь никто не знал, где тот скрывается. А ради чего? Было бы куда надежнее и эффективнее просто заплатить этому Рину тен Хагену, причем заплатить щедро! Травить человека таллием без разбора было верхом глупости. Именно поэтому Рахман и забрал пузырек из ящика стола Марка де Виреса. Примеров неудачного использования таллия хватало. Разве обычная пуля не остановила бы со стопроцентной гарантией шведа Рольфа Экеуса, главу инспекторов ООН по вооружениям в Ираке, когда Саддам приказал отравить его таллием той же весной? Ведь шансов было предостаточно, можно было легко найти козла отпущения и пристрелить шведа до того, как кто-то успеет что-то понять. И все было бы кончено. Поднялся бы шум, конечно, но не такой скандал, как после того, как люди из ИНК предупредили Экеуса о попытке иракских спецслужб отравить его.

Ошибка за ошибкой.

А теперь де Вирес нанял непредсказуемого Петера де Бура для выполнения плана с «Кью-Петрол», не имеям понятия, выйдет ли из этого толк. Хуже того, этот дурак взял на работу девчонку, чьих документов даже не удосужился проверить, и она залезла в его самые секретные файлы.

Рахман покачал головой. Может, все-таки стоит пустить таллий в ход? Лично он бы с удовольствием угостил им каждого из них.

Накануне один из подручных Рахмана, Аайед — умом не блистал, но дело свое знал и приказы выполнял беспрекословно, — позвонил и сообщил, что Никки Ландсаат у него в руках. Они находились в телефонной будке, и он спрашивал, что с ней делать дальше: отпустить, припугнув, или доставить в офис «М-Консалт».

Рахман не колебался ни секунды. — Убей ее, — приказал он. — Изнасилуй и убей. Сделай так, чтобы все выглядело как убийство на сексуальной почве, и смотри не оставь следов.

Спустя час Аайед перезвонил: дело было сделано. Он свернул ей шею и замотал будку скотчем. Свидетелей не было.

После этого Рахман сообщил о случившемся де Виресу. Тому новость явно не понравилась, однако никаких комментариев не последовало. Да и с чего бы? Его лично это никак не задевало, если не считать внезапно возникшей проблемы с поиском новой няни.

Уверенный, что с Никки Ландсаат все решено, Рахман отправился домой, провел ночь с женой, крепко проспал всю ночь, утром поцеловал на прощание сына в детском саду и насладился прекрасной солнечной погодой по дороге в «Медитеррейниан Консалт».

Только когда де Вирес вызвал его к себе в кабинет и выразил недоумение по поводу того, что в газетах нет ни слова о мертвой девушке в телефонной будке, Рахман почувствовал опасность, которая могла изменить всю его жизнь.

— Наверное, ее еще просто не нашли, — сказал он.

Де Вирес был вне себя от ярости. — Тебе следовало забрать ее в свой чертов рефрижератор еще вчера вечером, Рахман, тогда мы были бы спокойны.

Рахман кивнул. Приходилось признать, что дело было улажено далеко не лучшим образом. Ни эта его часть, ни история с Рином тен Хагеном, который с понедельника не появлялся дома.

Нет, все было сделано скверно. Им следовало либо подкупить Рина тен Хагена, либо прикончить его сразу после того, как он завербовал Петера де Бура. Это бы заставило де Бура призадуматься.

Да, на сей раз Марк де Вирес был прав. Девочку нужно было забрать под покровом темноты. Так было бы куда лучше.

Тогда он позвонил Аайеду и велел ему через двадцать минут явиться в «Медитеррейниан Консалт».

— Ты проверил ее пульс после всего? — спросил он, и Аайед насупил сросшиеся брови. — Проверил или нет? Отвечай!

— Она была мертва. В шее что-то хрустнуло, и она повалилась вперед.

Пальто Аайеда сползло с плеча, когда Рахман ударил его по лицу. Тот потер щеку, но промолчал. Так было лучше для него же.

— Отдай мне вещи, которые ты у нее забрал.

Аайед пожал плечами и не успел увернуться от следующего удара.

— Отдавай, я сказал!

Он полез в карман пальто и протянул Рахману кошелек. — Там ничего не было, только какие-то чеки!

Рахман изучил кошелек. Маленький, коричневый, без отделений для кредитных карт — простецкий старый кошелек, который ничего не говорил о своей владелице. И правда: ни карточки медицинского страхования, ни водительских прав, ни банковских карт, ни чего-либо еще, что позволяло бы установить личность и адрес хозяйки. Единственное, что могло хоть как-то помочь, лежало в самом дальнем отделении. Сначала старый чек из пекарни под названием «Люкс Баккери Йог. П...» и еще что-то неразборчивое, как и сам адрес. Было видно лишь, что она покупала хлеб. Кроме того, там нашлись еще два чека. Один — из универмага «Де Бейенкорф» на покупку брючного костюма, рубашки и блузки на общую сумму 350 гульденов от того же понедельника. Второй чек — квитанция банкомата «АБН-АМРО» на Даме на снятие 2000 гульденов, датированная тем же числом.

Рахман медленно повернулся к Аайеду. — И где же остальные деньги, Аайед?

Густые брови Аайеда взлетели вверх, и он машинально пожал плечами.

Рахману было невероятно трудно расслышать, что говорил ему офицер связи, которому он докладывал последние два года, из-за отвратительного качества телефонного соединения с Багдадом. Однако Рахман все же понял, что офицер проявляет терпение, хотя и не слишком сговорчив.

Дело «Кью-Петрол» нельзя было останавливать. На самом деле на довольно высоком уровне в руководстве ждали оставшуюся часть отчета, так что если дело заходило в тупик, ему следовало немедленно вернуть его в прежнее русло. И нет, они не могли позволить ему ликвидировать ни Аайеда, ни Марка де Виреса до завершения дел с «Кью-Петрол» и катастрофой в Бейлмермере. Лишь когда все останется позади и благополучно разрешится, он сможет поступить с ними так, как ему заблагорассудится.

— А как быть с Хелен Беек?

— Мы ждем ее на прием в Багдаде завтра. Многие будут рады снова увидеть ее в наших рядах.

Рахман заглянул в свою записную книжку. — Сегодня вечером есть рейс, КЛМ 425, в Оман. Он приземляется завтра утром в двадцать минут седьмого по местному времени, так что о дальнейшем ее перемещении оттуда вам придется позаботиться самим.

Рахман еще мгновение подержал трубку в руке, прежде чем положить ее, а затем прошел несколько сотен метров до подземной парковки АНВБ на Принс Хендриккаде, где в темном углу стоял списанный рефрижератор кейтеринговой службы Антона Борста Кипа.

Ему предстояло забрать тело из телефонной будки и доставить его по назначению.

Воспитательница осеклась, и Никки пискнула так громко, как только могла.

— О господи! Господи! — раздался шепот снаружи. Снаружи начали яростно сдирать скотч, отчего телефонная будка зашаталась.

В проеме двери показалось лицо молодой румяной женщины, искаженное страхом перед тем, что ей предстояло увидеть.

— О господи! — повторила женщина, встретившись с ней взглядом. Она испуганно прижала ладонь к лицу и подавила крик, пребывая в глубоком шоке.

— А кто это? — мальчик просунул голову под ее руку, но воспитательница тут же выставила его обратно, несмотря на его протестующие вопли.

Скотч был намотан на шею Никки так туго, что под него нельзя было просунуть даже ноготь. Воспитательница лихорадочно искала кончик ленты, и ее рыжие волосы рассыпались по лицу. — Господи! Да кто же мог сотворить такое? — без конца повторяла она.

Когда женщине наконец удалось содрать ленту, кровь мощной волной ударила Никки в голову. Она судорожно ловила ртом воздух, не понимая, сидит она или лежит — тело от макушки до пят онемело.

Когда скотч, стягивавший ее руки между ног, тоже отлепили, она без сил повалилась вперед, прямо на женщину.

— О господи! — Воспитательница вытащила ее из будки, уложила на траву рядом с песочницей, торопливо расстегнула молнию на своей куртке, сдернула ее и осторожно подложила под голову и плечи Никки.

— Беги за помощью, Кес! — скомандовала она, строго глядя на мальчика, который все еще всхлипывал, обиженный ее грубостью.

— Нет.

— Беги живей, кому говорят!

— Мама с папой не велят мне одному переходить через дорогу, а Диана уже побежала за остальными, — упрямо ответил он.

Она откинула волосы с лица и обеспокоенно посмотрела на Никки: — Ты как? В порядке?

Никки попыталась кивнуть.

— Сможешь полежать тут минутку, пока я сбегаю за помощью? Наш детский сад всего в двух минутах отсюда. Я позвоню в полицию и скорую, а потом сразу вернусь, принесу одеяло и попить. Хорошо?

На этот раз голова Никки подчинилась чуть лучше, и она шевельнула ею.

Женщина стянула теплую куртку с громко протестующего мальчика и укрыла ею Никки. После чего бросилась бежать, таща ребенка за собой.

Сначала чувствительность вернулась к ногам — их она хотя бы немного контролировала. Следом пришла острая боль в шее. Никки слабо застонала и попыталась поднять руки, чтобы придерживать голову. Когда это не удалось, она перекатилась на бок, свернувшись калачиком, и снова попыталась пошевелить руками.

Она сжалась в комок, перевернулась и с огромным трудом встала на колени, отрываясь от сырой земли. По позвоночнику волнами расходилась стреляющая боль. Со стоном выпрямившись, она уперлась носками в землю и поднялась на ноги, шатаясь, как пьяница после бурной ночи.

Она тихонько напевала, чтобы отвлечься от жалкого состояния своего тела. — Раз, два, три — проверка связи, — прошептала она, хрипя, как рок-певец. Смех отозвался дикой болью, но теперь ее ничто не могло остановить — ни в мыслях, ни на словах. Она выжила, пусть и выглядела сейчас кошмарно: с синяками на запястьях и на шее, с промокшими брюками, грязная с ног до головы, со спутанными сальными волосами, измученная и замерзшая. Никки знала, что почва в Амстердаме — самая сырая в мире, из-за чего дома здесь строили на сваях, вбитых на пятнадцать метров в толщу ила до песчаного пласта, но окраина Харлеммерхаута, казалось, ничуть не уступала этим рекордам сырости. На ее одежде темнели влажные пятна. Она сейчас наверняка напоминала одну из тех бездомных бродяжек, что изредка появляются на привокзальной площади и тут же исчезают. Но она была жива.

Никки растерла ноги и прищурилась, глядя на проплывавшие на восток ватные облака. «Я жива!» — ликовала она, жадно впитывая каждым вернувшимся чувством шелест ветвей и запах травы. И тут произошло то, чего она больше всего боялась.

Донесшиеся издалека детские крики заставили ее осторожно повернуть голову.

Она заметила фургон раньше, чем увидела Рахмана. Машина стояла на дороге в самом конце игровой площадки с заведенным двигателем. Когда мужчина показался из-за задней двери фургона, она сразу его узнала. Это был тот самый человек, которого она видела в кабинете Марка де Виреса.

Он мгновенно оценил ситуацию, понял, кто перед ним, и замер, оглядывая окрестности.

От этого зрелища кровь у нее в жилах снова превратилась в лед, а шансы на спасение рухнули. Ею овладела паника.

Все домохозяйки, с самого утра выбивавшие ковры и проветривавшие одеяла перед домами, давно разошлись, и вернутся они нескоро. В пригороде все шло по строгому расписанию: сейчас было время для покупок, пока детсадовцы полдничали, а школьники ждали звонка с уроков. До тех пор они оставались один на один — Рахман и она. Совершенно одни, пока воспитательница изо всех сил пыталась утащить за собой упрямого мальчишку, чтобы поднять тревогу.

Рахман приближался, точно хищник на охоте — пугающе бесшумно и с гипнотическим хладнокровием, переводя взгляд с нее на окрестные улицы.

Она зажмурилась и попыталась сделать шаг. Было больно, но у нее получилось.

«Perempuan saya yang mahal dan manis! Моя дорогая, моя милая девочка! — взмолилась она про себя. — Давай же, беги! Лети легко, как бабочка!» Она оторвала ногу от земли, качнулась вперед, переставила вторую ногу и удержала равновесие. Превозмогая боль, она делала шаг за шагом, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Только тогда преследователь сзади перешел на бег.

— Помогите! — хрипло закричала она, перебегая дорогу и устремляясь по тротуару туда, куда воспитательница потащила Кеса. Окна домов казались мертвыми глазами — черными и безжизненными. — Помогите! — кричала она, надрывая связки.

На первом же перекрестке она свернула к главной улице, где, видит бог, должно было быть больше людей. Шаги за спиной звучали все ближе. Она бежала и кричала.

В тот самый миг, когда она уже услышала его дыхание, из бокового переулка высыпала толпа людей, преградив ему путь. Это были воспитатели из детского сада с целой оравой визжащих малышей.

Никки не посмела остановиться. Она бежала изо всех сил к концу улицы, где лениво тек поток машин, в то время как крики женщин и детей позади становились все громче.

Она опомнилась, уже сидя в автобусе, ехавшем в центр Харлема, толком не понимая, куда именно направляется и что будет делать дальше.

Водитель и пассажиры косились на нее с брезгливостью — как на сумасшедшую, которая может в любой момент вскочить и закричать, или как на опустившуюся бродяжку, к которой противно прикоснуться. Они смотрели на нее и тут же отворачивались, едва она пыталась поймать их взгляд. Никки забилась в угол, грязная, в мокрых штанах. Никого не волновало, заплатила ли она за проезд; все только и думали о том, когда она наконец выйдет.

На первом же повороте ее так сильно затошнило и повело в сторону, что пришлось вцепиться в поручень сиденья. — Наркоманка, — прошептала одна из пожилых женщин у нее за спиной.

Она пыталась сосредоточиться и молила бога, чтобы воспитатели смогли задержать Рахмана. Никки испуганно всматривалась в обгонявшие автобус машины, вжимаясь в сиденье и не смея вытянуть гудящие ноги.

В голове у нее было совершенно пусто. Автобус наконец доехал до вокзальной площади Харлема. Отсюда она знала дорогу к дому Петера де Бура.

Выходя из автобуса, она кожей чувствовала сверлящий взгляд водителя.

Глубокая, иррациональная злость накатила на нее, лишь когда впереди показался шпиль собора. Ей поручили дело, сути которого она так и не поняла, потому что Петер ничего ей не объяснил.

— Какого черта вообще происходит? — ругнулась она вслух так громко, что случайный прохожий испуганно обошел ее по дуге.

Дом Петера де Бура возвышался в конце площади, за бронзовой статуей. Напрягая зрение, Никки без труда заметила смуглого мужчину, притаившегося за монументом и наблюдавшего за домом. Струйка сигаретного дыма поднималась вдоль постамента. У нее не возникло сомнений: та же одежда, те же усы, то же притворное безразличие, что у Рахмана и его сообщника, пытавшегося ее убить. Этот человек явно затевал недоброе.

Переулок за собором показался ей безопасным. Она проскользнула мимо караулившего у статуи мужчины и зашла в кафе, находившееся вплотную к дому Петера. Один из официантов, окинув брезгливым взглядом ее наряд, уже направился к ней, чтобы выставить вон, но, сообразив, что она идет в туалет, потерял к ней интерес. Видимо, эта зона не входила в сферу его обязанностей.

Она выбралась наружу через окно уборной. Оно хоть и было оборудовано сигнализацией, но, судя по паутине на раме, почти всегда оставалось приоткрытым. Никки оказалась в узком, не шире двух метров, заднем дворе и уставилась на стену, за которой, как она предполагала, находился сад Петера де Бура. Преграда высотой более двух с половиной метров была завалена картонными коробками, ящиками с пустыми бутылками и выстроившимися в ряд зелеными мусорными баками. То что нужно. Не раздумывая, она взобралась на один из баков, с трудом, превозмогая боль в затекших суставах, подтянулась и легла на кирпичную кладку, разглядывая открывшийся вид.

Сад был великолепен и казался больше, чем она ожидала: старый, ухоженный, с плодовыми деревьями, кустами и зеленым газоном, раскинувшимся до самых стен, обвитых плющом.

Никки перемахнула через стену, не обращая внимания на боль, прокралась мимо клумб и постучала в застекленную дверь, стараясь перевести дух.

Петер застыл как вкопанный, словно увидел привидение. Она попыталась пригладить волосы, но тщетно. Никогда еще ей не было так стыдно за свой грязный вид. Петер отступил на шаг, его взгляд блуждал где-то между ее плечом и шеей, пока он наконец не заметил кровоподтеки и не посмотрел ей в глаза. Он был растерян и явно страдал, напряженно о чем-то думая и не находя слов.

Она горько усмехнулась. Чего она, собственно, ждала? Что он взмахнет волшебной палочкой? Щелкнет пальцами, и все исправится как по волшебству?

Но чуда не произошло.

Тогда она спросила, можно ли воспользоваться ванной. Оказавшись в этом царстве сияющего мрамора, она взглянула в зеркало и чуть не разрыдалась. Она очень бережно омыла лицо и шею, зачесала волосы за уши и тяжело вздохнула.

«Кошмар», — подумала она, открывая дверцу шкафчика над раковиной.

Шкафчик был заставлен женскими принадлежностями: тампоны, духи, кремы для рук, заколки и лосьоны. Здесь царил идеальный порядок — не то что дома, где на старых пластиковых полках высилась гора барахла Беа и ее косметических экспериментов.

На нее снова накатила злость. Никки схватила самый дорогой на вид флакон духов и щедро вылила их на свою блузку и испачканные брюки.

Потом он налил ей чаю. Не поблагодарив, она жадно выпила его, не сводя глаз с Петера. Он говорил искренне и с беспокойством, и его слова были правдой: он ведь предупреждал ее о де Виресе и его банде, но, видимо, не слишком убедительно. Петер де Бур был удивительным человеком, красивым, и он действительно перевернул ее жизнь — но далеко не в лучшую сторону. Это было горьким фактом, от которого хотелось плакать.

Она сама налила себе еще чашку и выпила ее, пока он рассказывал о том, как стремительно развиваются события: сегодня же все ведущие сотрудники «Кристи», за исключением Магды Баккер, были уволены.

— Тебя побило твоим же оружием, Петер. Плохой из тебя вышел садовник, вот дерево и засохло, — сказала она, ставя чашку на стол. Она попыталась улыбнуться, но он лишь кивнул и уставился в пустоту. Затем снова спросил, что произошло.

Она не спеша поведала обо всем: о телефонной будке, о человеке по имени Аайед и о том, каково это — чувствовать приближение смерти, когда падает давление и жизнь покидает тело. О том, как бежала с судорогой во всем теле.

Лицо Петера де Бура стало мертвенно-бледным.

— И это еще не все, — дрожащим голосом добавила она. Отойдя за портьеру, она указала в другой конец площади. — Смотри, иракцы следят за тобой. Вон тот, у статуи. Видишь, усы торчат из-за постамента?

Петер стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и дыхание на своей шее.

Еще пару дней назад она бы растаяла от счастья.

— Это не иракец, скорее какой-нибудь деревенщина из Нью-Мексико, которого наняло ЦРУ, — возразил он. — Похож на того типа, что караулил меня с утра.

Она повернулась к нему, не веря своим ушам. — ЦРУ? — Она покачала головой. — Я признательна тебе за помощь, Петер. Тот чек обеспечит мне безбедную жизнь, правда. Но сейчас меня не покидает мерзкое чувство, что мне заплатили за то, что невозможно оценить никакими деньгами. — Она твердо посмотрела ему в глаза. — При чем здесь вообще ЦРУ?

— Ни при чем. Я просто расспрашивал о Констанде де Вере в американском посольстве, вот они и пустили по моему следу своих ищеек. — Он слабо улыбнулся. — Никки, ты получила те деньги, потому что тебя уволили после сделки, принесшей огромную прибыль «Кристи Н.В.». Это твоя законная доля. А что касается парня на улице — он и его напарники просто охраняют меня на случай, если заявится Рахман или кто-то из его людей.

— Почему бы нам просто не пойти в полицию и обо всем не рассказать? — Она умоляюще посмотрела на него и хотела было коснуться его руки. Но он молча поднялся и ушел наверх.

Человек, которого Петер привел с собой спустя несколько минут, был Никки незнаком. Он был гораздо ниже Петера, с бледным, сероватым лицом, на котором сквозь редкие растрепанные пряди просвечивали белые пятна облысевшей кожи.

— Это Рин тен Хаген, мой кузен. — Петер осекся и поправился: — Мой двоюродный и единокровный брат. Думаю, ему лучше самому рассказать тебе всю историю. Возможно, тогда ты все поймешь.

Будь Никки на месте Петера, она бы попросила Рина тен Хагена не быть столь откровенным.

Рин выложил ей все без утайки. Петер не перебивал брата, а лишь безучастно смотрел в пол, слушая тихий рассказ о том, как тот убил собственных родителей, сожительствовал с тетей, а теперь обвинялся в том, что довел жену до самоубийства. На фоне этих признаний семейство Никки могло показаться монастырским орденом.

Все стало предельно ясно. В Индонезию она поедет не с Петером.

Краска сошла с ее лица, пока Рин равнодушно ведал о том, как Петер отрекся от него и почему сам он теперь выглядит столь жалко.

Все это лишь усугубляло внезапно охватившее Никки отчаяние.

Резкий женский голос раздался с верхнего этажа, заставив обоих мужчин поднять головы.

— Кажется, это меня, — тихо проговорил Рин тен Хаген.

Никки не кивнула ему на прощание. Она сидела оцепенело, размышляя о том, не суждено ли ей стать следующей, кто лишится волос.

Некоторое время они молчали, пока Петер наконец не выдавил: — Мне очень жаль, Никки. Тебе не следовало во все это ввязываться.

«Жаль»?! Она покачала головой. — Да, ты прав. Мне и самой следовало это понять. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Мне вообще не стоило устраиваться в «Кристи». Как ты только можешь оправдывать то, чем мы там занимаемся? Мы ведь ломаем людям жизни. Мы ничем не лучше Марка де Виреса. Во всяком случае, ты.

Он ничего не ответил, лишь смотрел в окно, мыслями находясь очень далеко — под невидимым куполом, куда не было доступа ни Марку де Виресу, ни Рину, ни кому-либо еще.

Она сама прервала молчание: — Иракцы знают мой адрес?

— Твой адрес? — Петер нахмурился. — Не знаю. Конечно, он есть в личных карточках сотрудников, но в офисе никто не в курсе, что ты сейчас работаешь на меня.

— Знает Маттейс Бергфельд.

Он смущенно кивнул: — Маттейс на моей стороне, так что здесь проблем быть не должно... по крайней мере, я на это надеюсь. — Он на мгновение уставился в одну точку с таким выражением лица, что у Никки все сжалось внутри.

— Видишь ли, — продолжил он, — боюсь, с ним случилось что-то нехорошее. Он пропал, как раз сегодня. Я нашел его мобильный на причале возле «Кристи». — Он покачал головой. — Но я уверен, что твоего адреса у них нет. Разве что ты сама дала его Марку де Виресу. Разве он не просил документы, когда нанимал тебя приглядывать за племянником?

— Нет. Я назвала свое имя, но в телефонном справочнике по нему никого не найти, во всяком случае, в Валлетйес.

— Тот тип, Аайед, который напал на тебя, забрал что-нибудь?

— Да, кошелек, но там не было моего адреса.

— Права? Студенческий билет? Какая-нибудь членская карточка? Страховой полис?

Она покачала головой. — Нет, ничего подобного. Только чеки на одежду и остаток денег, которые я сняла. Тысяча шестьсот гульденов, больше ничего. — Она поджала губы. — Хотя и этого может хватить. — Ты снимала деньги? — Да. — Сберегательная книжка? — Да, она дома. — Петер обеспокоенно посмотрел на нее, оторвал клочок бумаги, набросал несколько цифр и протянул ей. — Вот, — сказал он. — По этому номеру звони мне в будущем. Тот прежний номер принадлежит телефону де Виреса. Он поменял сим-карты местами, если понимаешь, о чем я.

Она медленно кивнула. Это пугающе хорошо объясняло многие вещи. Она сунула бумажку в задний карман брюк, даже не взглянув на нее.

— Можешь пожить здесь, если боишься, Никки. Я дам тебе ключи. — Его взгляд был непривычно покорным. — Или сними отель.

Она промолчала, и он попытался криво улыбнуться. — Наверное, мне стоит просто оставлять дверь в сад открытой. Ты ведь, похоже, сама находишь дорогу. — В подтверждение своих слов он подошел к двери и отпер замок.

Она снова покачала головой. — Если они не узнали мой адрес от тебя, я просто пойду домой. Больше не хочу иметь со всем этим ничего общего, я выхожу из игры. — Она потянула за ручку двери. — На твоем месте я бы тоже в следующий раз выходила из дома этим путем. Я вставлю что-нибудь в раму окна в уборной ресторана, на всякий случай.

Идол по имени Петер де Бур был низвергнут с пьедестала. Повсюду он нес лишь несчастья: ее близким, своей семье, Маттейсу Бергфельду и большинству сотрудников «Кристи».

Осознание этого было мучительным и давило на грудь. Что теперь оставалось? — спрашивала она себя. То, что Милле вернется домой и заживет нормальной жизнью? То, что после долгих лет оцепенения в ее жизни появится другой мужчина, который вызовет в ней те же чувства, что и Петер де Бур?

Или все было гораздо проще и страшнее: Марк де Вирес и его люди выследят ее и сведут счеты?

Она не была дома всего два дня, но казалось, что прошли годы. Сгущавшиеся сумерки на ее улице принесли с собой тревогу, но дышалось теплом. Она посмотрела вверх на окна квартиры семьи Диди — оттуда грохотало регги, колыша занавески на распахнутых окнах.

На ступеньке крыльца лежал окурок. Обычный маленький окурок, каких миллионы повсюду, но от него словно повеяло ужасным рассказом Рина тен Хагена. Воспоминания нахлынули с новой силой. «Что, если они уже побывали у меня? — подумала она. — Или все еще там?»

Как и следовало ожидать, на стук в дверь квартиры Диди никто не откликнулся, поэтому она просто вошла без приглашения, и ее тут же едва не сбило с ног гремящим посланием миру от Боба Марли. Басы колотили по стенам маленькой квартиры, словно тяжелые молоты.

Лишь придурок Далип, сидевший у самого входа, обратил на нее внимание. Он был одним из четырех гостей, которых Диди усадил вокруг ободранного журнального столика, уставленного жестянками из-под колы, обрывками фольги, растерзанными сигаретами и недокуренными чилимами[62]. Диди явно красовался перед парой верных подручных Франка, что наверняка взбесило бы Франка, прознай он об этом.

Внезапно наступившая тишина еще долго звенела в ушах после того, как Никки щелкнула выключателем и вырубила музыку. Рука Диди мгновенно дернулась к бритве, спрятанной в кожаной шапочке, словно его поймали на чем-то постыдном. В каком-то смысле так оно и было. — Какого черта, шалава! — Он уставился на ее грязное тряпье расширенными зрачками; выкуренные днем трубки всегда действуют расслабляюще.

— Проваливай! — рявкнул он, дабы подтвердить статус вожака перед сидевшими вокруг шестерками, которые косились на вошедшую. — Или решила раздвинуть ножки перед папочкой? Устроим дневной перепихон? — Все загоготали. Никки молча кивнула.

И она кивнула.

Диди так и раскрыл рот. Никки протянула ему руку, он послушно взял ее и пошел следом, как баран, а его дружки провожали ее задницу похотливыми и завистливыми взглядами, понимая, что Диди здесь главный пес.

Хорошо, что они не видели лица Диди, когда они с Никки вышли на лестницу.

— Эти уроды в комнате присланы Франком, чтобы прикончить тебя, Диди. Они просто ждут, пока ты совсем отключишься, чтобы вышвырнуть тебя в окно под басы Боба Марли. И не надейся, что музыка смягчит удар о землю.

— Что за бред, откуда ты это взяла? — Он вгляделся в ее лицо, его зрачки сузились. Он покачал головой. — Очередное вранье, небось просто не хочешь трахаться, а придумываешь повод затащить меня в свою чертову конуру.

— О чем я и говорю. Ты в последнее время прямо научился анализировать чужие намерения.

— Что-чего? — Он прищурился, но это не помогло. Он был слишком пьян и ничего не соображал.

— Это в последний раз, обещаю, и я когда-нибудь тебя отблагодарю. Ты заслуживаешь лучшего, чем торчать в этом гадюшнике и якшаться с этими подонками. Они все равно предадут тебя при первой возможности, Диди. Разве они уже не сбежали от Франка?

Он ухмыльнулся: — Заткнись уже, Никки, а? — Он повернулся спиной и взялся за ручку двери.

— Диди, помоги мне, слышишь? Поднимись со мной, проверим мою квартиру. Боюсь, там кто-то побывал. Кто-то хочет меня убить.

— Да отстань ты, Никки! Если там опять Хенк или твой папаша, почему бы тебе просто не оставить их там и не съехать самой, а?

— Это не они. Совсем не они. Пошли, твои придурки все равно никуда не денутся. Они только посмеются над тобой, если ты вернешься слишком быстро.

Он нехотя согласился, понимая ее правоту.

Дверь была не заперта — очень дурной знак.

Диди толкнул дверь. Прихожая оказалась пуста. На кухне бубнил радиоприемник, чей звук тонул в глухих ударах басов, доносившихся снизу из квартиры Диди. Никки придержала его за руку и внимательно огляделась, толком не зная, что ищет. Ничто не казалось подозрительным: ни натянутых лесок от растяжек, ни шагов, ни посторонних звуков в соседних комнатах. Никакого щелканья снимаемых с предохранителя пистолетов.

В гостиной все оставалось по-прежнему, разве что комнатные цветы завяли. Спальня, комната Милле, остальные помещения — все как обычно.

Диди шикнул на нее и первым прошел на кухню. Табурет там был отодвинут от угла, а на подоконнике стояла наполовину пустая бутылка «Гролш», ловя солнечные лучи и отбрасывая коричневые блики на потолок.

Перед таким искушением человек, только что разжегший жажду парой трубок травы, устоять не мог. Диди определил холодильник, достал еще одну бутылку «Гролш» и потянул за бугельную пробку. — Что-то хлопка не было, — проворчал он, ставя бутылку на стол перед собой и хлопая по карману в поисках сигарет.

— Спорим, это кто-то из твоих сестер тут хозяйничал. Милле или Беа. Точно сделали себе дубликат ключа. Или Хенк. Он, если захочет, за десять минут любой ключ сделает, даже без оригинала. — Он хмыкнул. — Да этому молодчику небось и ключ-то никакой не нужен.

— Милле? — Она выключила приемник и посмотрела на телефон. — Милле нет в Амстердаме, она живет в приемной семье.

Диди брезгливо выудил из пачки раскрошившийся окурок и швырнул его на пол. Никки уставилась на него. Окурок был точь-в-точь как тот, что лежал на крыльце.

— Так это ты тут окурками бросаешься? — Вслед за облегчением пришло раздражение. — Ну ты и придурок, Диди! Нашел куда бросать. В Сингапуре за такое на пятьсот баксов штрафуют, а малолеток до шестнадцати, если трижды поймают с сигаретой в зубах, отправляют в колонию. Тебе бы там самое место, сразу бы отучили мусорить! — Она нагнулась, чтобы поднять окурок, но застыла на полпути. Дверь кладовой была приоткрыта — ровно настолько, чтобы можно было разглядеть носок обуви.

Никки оцепенела.

— Да ладно тебе, Никки! Из-за какой-то ерунды такой крик поднимать. — Диди взял со стола бутылку и поднес ее ко рту. — Ладно, больше не буду бросать. По крайней мере, здесь.

— Тс-с! — Она предостерегающе выставила руку назад, заставив Диди замереть. Никки осторожно толкнула дверь кладовой, боясь того, что сейчас увидит.

Там была Милле. Она забилась под швейный столик, склонив голову набок. На ее лице размазалась косметика, испуганные глаза смотрели мимо Никки, а тело дрожало мелкой дрожью. Никки инстинктивно обернулась и увидела, что Диди, который еще не заметил девочку, уже подносит горлышко к губам.

Она даже подумать не успела: сработал рефлекс, и она резко выбила бутылку из его руки. Осколки стекла разлетелись по всей кухне и прихожей.

— Ты что, совсем чокнулась? — Только тут он заметил худенькую фигурку в кладовой, но все уже было кончено.

Голова Милле бессильно склонилась на плечо, и она уставилась остекленевшим взглядом в вечность.

Никки все поняла в то же мгновение.

Милле умерла. Проклятие дукуна продолжало забирать жизни.

Никки находилась в состоянии глубокого шока и не расслышала ни имени, ни звания допрашивавшего ее детектива. Тот внимательно разглядывал ее испачканные брюки, пока она застегивала верхнюю пуговицу блузки, чтобы скрыть следы от скотча на шее.

— То есть вы утверждаете, будто в бутылку «Гролш» подсыпали яд, фру Ландсаат?

— Да. Думаю, Милле сделала глоток из той, что стоит на подоконнике. Она пыталась предупредить Диди, я видела это по ее глазам.

— Диди?

— Да, сосед снизу. Он спустился к себе, когда я вам позвонила.

— Мы побеседуем с ним позже.

Никки кивнула. Будь на то воля Диди, эта встреча состоялась бы нескоро. Сейчас он наверняка лихорадочно прибирал наркоту со стола и выставлял дружков из квартиры.

— Наверняка яд подсыпали во все бутылки в холодильнике. И не только туда, — добавила она.

— Послушайте, фру Ландсаат, вы что-то знаете? Может, вам стоит мне рассказать? Почему вы так уверены, что в бутылках яд? Кому это нужно?

Никки пожала плечами. Что она могла сказать? Пересказать признания Рина тен Хагена? Истории о покушении в телефонной будке, о таллии, об иракцах и о Петере де Буре, убившем своих родителей?

— Мне просто показалось, что она хотела остановить Диди, когда он потянулся к бутылке.

— Мы, конечно, проведем экспертизу содержимого бутылок, фру Ландсаат, но есть ведь и другие, куда более вероятные версии.

— Да? — Никки надеялась, что он прав.

— Ваша сестра ведь употребляла наркотики, верно?

— Милле? — Внутри у нее все перевернулось. — Нет, вряд ли.

— Мы связались с ее приемной семьей в Мейдрехте. Они, конечно, потрясены. Просили передать, что вчера и сегодня пытались до вас дозвониться.

Никки кивнула.

— Они сказали, что ваша сестра очень хотела вернуться домой. Она несколько раз звонила сюда, но тоже не смогла до вас дозвониться.

От этих слов сжималось сердце, но у Никки была веская причина не подходить к телефону. Тайна ее молчания осталась в старой красной будке у Харлеммерхаута.

— То есть вы не считаете ее наркоманкой?

— Нет.

— Однако обстоятельства весьма красноречиво указывают на передозировку.

— Возможно, но это был не тот случай.

— Вы когда-нибудь видели это? — Он показал два сложенных обрывка вощеной бумаги. Именно так Франк всегда фасовал кокаин. В их районе эти свертки знали все.

— Нет. Я никогда не видела, чтобы она принимала подобное.

— А это? — Он продемонстрировал стеклянный пузырек с завинчивающейся крышкой, доверху забитый капсулами.

Никки кивнула — эти тоже были всем известны. — Это попперс. Его свободно продают на Вармусстрат. Они там на витринах стоят. И эти, и «И-Бустер», и куча других. Рядом с «Кава-Кава», «Флауэр Пауэр», «Криптонитом», «Крейзи Джекс» и прочей дребеденью по тридцать два пятьдесят.

— Вы на редкость хорошо осведомлены, фру Ландсаат.

— У меня просто хорошая память.

Он поднял одну капсулу: — Попперс, он же амилнитрит. Две минуты кайфа, если вдыхать пары. Говорят, приятное ощущение: в голове шумит, а сердце колотится, как у новорожденного. Но штука чертовски ядовитая, если принять ее внутрь. Выпить, к примеру. Вы знали об этом? — Он кивнул эксперту-криминалисту, который вышел из комнаты и передал ему какую-то вещь.

— Нет, не знала. — Никки тяжело опустилась на табурет. Солнце скрылось за стеклами окон. Она чувствовала смертельную усталость — и физическую, и душевную. — Эксперты нашли в квартире вскрытые капсулы?

— Пока нет, но, возможно, найдут. А вот это они обнаружили. Тоже знаете, что такое?

Никки посмотрела на маленькие таблетки. — Нет, — честно ответила она.

— Это совсем другая история. У этих мерзавцев много названий: рогипнол, рапи, а мои американские коллеги зовут их таблетками для изнасилования на свидании. Весьма точное название, не находите?

Никки не знала, что ответить.

— Они в десять раз сильнее валиума. Под их воздействием часто насилуют женщин. В Нью-Йорке их уже много лет можно купить всего по пять долларов за штуку. Теперь они появились и у нас в Нидерландах. Слышали о них раньше?

— Слышала, но никогда не видела. И у Милле тоже.

— Достаточно незаметно бросить одну такую таблетку в стакан с колой. И всё, пара секунд — и человек отключается. Хотя не всегда: иногда жертва просто чувствует слабость и головокружение, но чаще всего преступник может увести ее прямо на глазах у друзей, и те ничего не заподозрят. Решат, что подружка перебрала лишнего, обычное дело.

Он высыпал пригоршню таблеток на шаткий кухонный стол.

— На следующий день чувствуешь слабость. Зрачки расширены, мысли путаются. Действие проходит не сразу, и жертва вообще ничего не помнит. Разве что надетое наизнанку белье подскажет, что произошло.

— Я никогда не видела, чтобы Милле что-то принимала.

— Она ведь занималась проституцией?

— Да. Но совсем недолго.

— Ей мог дать это какой-нибудь клиент, решивший поразвлечься бесплатно. Она приводила клиентов домой?

— Нет.

— Что ж, экспертиза покажет, было ли это сегодня. У нее был сутенер?

— Да, его зовут Франк. Его вы можете засадить пожизненно.

— Возможно, это дело рук конкурентов, решивших переманить ее. Как фамилия этого Франка, вы знаете?

— Нет, но он суринамец. Я знаю, где он живет. Один раз ходила туда, чтобы забрать Милле домой.

— Вот как? И вам удалось без проблем увести ее?

— Нет, она была без сознания. Нам пришлось нести ее на себе. Это было в субботу, как раз перед тем, как я отвезла ее на ферму в Мейдрехт.

Детектив поднял палец: — Вот видите, без сознания! Ваша сестра была совсем юной, так что он, скорее всего, пичкал ее рогипнолом, чтобы не возиться, и лишил невинности, пока она спала. И это наверняка повторялось, мы такое уже встречали. Девочка получает дозу таблеток и отключается, клиенты делают с ней все, что хотят, а потом ей дают попперс, чтобы вернуть к жизни — примерно так же, как нашатырь приводит в чувство боксера в нокауте. Никки обхватила голову руками. Сил слушать это больше не было.

Никки схватилась за голову. Она больше не могла этого слушать.

— А когда девчонки втягиваются, они понимают, что таблетки и попперс помогают заглушить боль. Мужчины, которые платят за них, бывают весьма жестокими. Этот Франк предлагал клиентам какие-то особые извращения, вы что-нибудь слышали об этом?

Никки зажала уши. — Я ничего об этом не знаю! — закричала она так громко, что из соседних комнат прибежали двое экспертов. — Милле никогда бы не приняла эту дрянь добровольно.

Детектив жестом отослал коллег обратно, положил руку ей на плечо и подождал, пока она поднимет голову.

— В мире полно садистов, фрёкен Ландсаат. А в квартале красных фонарей не так-то просто найти добровольных жертв, готовых на подобные извращения. Возможно, этот Франк решил провернуть здесь особое дельце, и ваша сестра оказалась его лучшим товаром. Разумеется, сейчас мы не можем исключать, что у вашей сестры случилась передозировка, но мой опыт подсказывает, что в этом деле кроется нечто иное. Вы уверены, что рассказали мне все? Может, подозреваете кого-то конкретного? — Он пристально посмотрел на нее и поднялся. — Я вернусь через пару минут, возможно, вы что-то вспомните.

Никки проводила его взглядом. За его спиной криминалисты выдвигали ящики, фотографировали улики, приподнимали ковры и копались в цветочных горшках.

Таблетки рогипнола, лежавшие рядом с ней, заманчиво поблескивали. «Может, просто принять парочку и покончить со всем этим?» — подумала она теперь, когда жизнь ускользала от неё, а в теле не осталось ни капли тепла. Как и надежды.

Она нащупала таблетки и спрятала в ладони штуки четыре-пять. Они были холодными и осязаемыми.

Впрочем, были люди, которые заслуживали эти таблетки куда больше, чем она. Почти все, с кем ей довелось столкнуться за последние дни, если уж на то пошло.

Она разжала пальцы, и таблетки скатились ей на колени.

«Подозревает ли она кого-то?» Да, подозревает, но уж точно не Франка — этот тупой ублюдок никогда бы не стал рисковать свободой ради девчонки вроде Милле.

Нет, после рассказа Рина тен Хагена она склонялась к тому, что виновен де Вирес. Он мог подсыпать свой таллий или какую-то другую отраву куда угодно в квартире. Она ускользнула от них, они выследили ее — бог знает как, — и теперь просто хотели убрать свидетеля. Она знала слишком много, и они это уже наглядно доказали.

Но в этот раз они промахнулись. Бедная Милле, за что она погибла? Да, сама Никки уцелела, но кто поручится, что ей повезет в следующий раз?

Никки уставилась в полумрак кладовой, где медленно гас свет, проникавший сквозь стеклоблоки. Еще пару недель назад там сидела бы ее мать, склонившись над шитьем и не поднимая головы от работы. Теперь не стало ни ее, ни Милле.

Глубокая скорбь захлестнула ее. Ощущение полного бессилия заставляло мысли ходить по кругу, а слезы душили горло. «Мама, если бы ты только была жива...»

Ее губы задрожали. «А что бы это изменило?» Она прикусила губу. Для всех было бы лучше, если бы отец убился в какой-нибудь пьяной драке еще тогда, когда у него водились деньги на кабаки. Тогда бы ничего этого не случилось. Это ничтожество изо дня в день измывалось над семьей, принося лишь позор и безысходность.

Детектив снова вырос перед ней — чужой, равнодушный. — Ну так что, фру Ландсаат? Вспомнили что-нибудь важное, о чем хотите нам рассказать? — Он смотрел на нее так, словно заранее знал ответ и ждал сенсационного признания.

«Будет тебе признание», — подумала она. — Да, — спокойно ответила она и замолчала.

Детектив замер, словно боялся, что малейшее движение вырвет козырь и унесет его ветром.

— Да, — повторила она. — Мой отец насиловал Милле и мою вторую сестру, Беа. И брата моего, Хенка, тоже принуждал. — Она горько усмехнулась. — Наш отец всегда был жестоким. Он ненавидел всех нас.

«И маму он тоже убил», — хотела добавить она, но сдержалась. К чему это теперь? Кто сможет установить причину смерти по праху, развеянному над мутными водами Джакарты?

Никки чувствовала, что на кухню заходят люди и на нее устремлены десятки взглядов, но видела лишь витавшее перед ней лицо. Оно непрерывно менялось, выражая то сострадание, то равнодушие, то скорбь и радость. Все грани бытия отражались в этом призрачном лике, плясавшем перед ней, то прозрачном, то плотном. Никки закрыла глаза, голова пошла кругом, и ей показалось, будто чьи-то нежные ладони опустились ей на плечи. Взгляд призрака жег ей душу, а за ним трепетала тень бабочки.

Это лицо было ужасно. Сквозь него проглядывал дукун с остекленевшими глазами; он шептал ей, что этот образ — лик третьей души, которая наконец обрела силу явиться ей.

О да, Никки знала это лицо. Она уже видела его. Оно отражалось в глазах матери в те ночи, когда отец насиловал младшую дочь, и у матери не оставалось никого, кроме Никки, к кому она могла бы прижаться.

Только сейчас она осознала все с предельной ясностью. Это была боль. Боль — лицо третьей души, всепоглощающая мука, сжигающая все тело дотла.

Она осталась одна. Совсем одна — видимо, именно этого и желал дукун. «Прости меня, мама, но я не могу исполнить твою волю. Я не стану щадить этого подонка», — беззвучно прошептала она.

Она открыла глаза. — Да, — повторила она в третий раз, глядя на детектива. И обрушила карающий меч для решающего удара:

— Это сделал мой отец. Это он убил Милле.

Марк был раздражен. Касса «М-Консалт» пустовала, а Петер де Бур так и не предоставил свой отчет, который позволил бы закрыть дело «Кью-Петрол» и, как следствие, освободить Констанда. Ситуация складывалась скверная.

Без Констанда нет подписи, а без подписи нет и ключа к сундуку с сокровищами.

Вот и вся суть проблемы в двух словах.

Он ударил по рулю, отчего тяжелый автомобиль наскочил на бордюр. «Спокойно», — одернул он себя, провожаемый лесом угрожающих жестов от вереницы велосипедистов, связывавших воедино городские районы.

Но успокоиться было трудно. Хелен сбежала с тонущего корабля и наотрез игнорировала телефонные сообщения, которые он оставлял на ее автоответчике последние несколько часов.

Вдобавок ко всему навалилось это проклятое убийство Никки Ландсаат.

Он решил съездить домой, забросить Денниса к соседским мальчишкам и сразу же возвращаться в офис.

Едва он отключил сигнализацию в офисе, на его столе зазвонил прямой телефон. Чертыхаясь, он швырнул портфель поверх стопок бумаг и обнаружил, что связь прервалась ровно в ту секунду, когда он поднял трубку. Он прочертил ногтем пару длинных глубоких царапин на полировке стола и выждал полминуты.

Когда телефон зазвонил снова, он нажал кнопку записи на автоответчике.

Звонила не Хелен, как он сперва подумал.

Он узнал характерный ритмичный шум и шипение на заднем плане и приготовился с секунды на секунду услышать голос Констанда. И все равно вздрогнул, когда тот зазвучал.

— Марк! — раздался слабый голос. А затем Констанд закашлялся.

Этот его кашель... Марк мгновенно напряг слух, покрываясь холодным потом. Хриплый шепот, прерванный этим негромким кашлем, отозвался в нем словно удар током, перешедший в режущую боль в животе.

Он прекрасно знал, что последует дальше, но у него не было сил это слушать. Сил выслушивать требования людей, которые в свете открывшейся ужасающей правды выглядели полным абсурдом. И он положил трубку.

Через две минуты телефон зазвонил вновь. И снова тот же отчаянный шепот с мольбой о помощи и последующий кашель.

Он бросил трубку, отключил автоответчик, немного отмотал ленту назад и на сей раз вслушался внимательнее, чем прежде. Сначала слабый голос, зовущий его по имени, а затем кашель.

Затем он отмотал запись сообщений на пятьдесят пунктов назад, сверился со счетчиком и прокрутил несколько звонков на тройной скорости, пока не нашел то, что искал.

Он проверил пленку. Запись была сделана несколько недель назад и в точности, до мельчайших нюансов, совпадала с тем сообщением, которое он только что услышал. «Марк», — шептал голос. И кашель.

Он покачал головой — этот жест лишь отчасти отражал то бешеное отчаяние и хаос, что творились у него внутри.

Ошибки быть не могло. Констанд мертв, это он теперь понимал отчетливо. То, что он слушал, было всего лишь старой паршивой записью голоса Констанда. Кашель, который он впервые услышал несколько недель назад, каждый раз повторялся один в один. Его трясло. И не от скорби или горечи. Его трясло оттого, что он в один миг освободился от всех обязательств и соглашений, но при этом стал еще более связанным и несвободным, чем когда-либо.

Без Констанда нет подписи, а без подписи нет и доступа к деньгам. В этом по-прежнему заключалась вся суть, и это приводило его в ярость. От бессилия он до боли искусал себе костяшки пальцев.

Кому из них придется за это ответить, уж в этом можно было не сомневаться.

— Ты мне за все заплатишь, Рахман, — прошипел он. — И за наемника с Кингс-роуд, которого ты придушил в своем рефрижераторе, и за все те наглые взгляды, которыми ты одаривал меня последние недели. За твой вечный запах чеснока и за то, что ты оставил труп няньки Денниса в телефонной будке всего в паре сотен метров от моего дома.

Он выдвинул ящик стола и принялся шарить в поисках флакона с таллием. Безуспешно. Сгреб все бумаги в сторону, продолжая поиски. Растолкал органайзеры, расписания авиарейсов, ручки, скрепки и прочую мелочь, чтобы убедиться, что глаза его не обманывают. Так и есть: флакон с таллием исчез.

В душе поселилось недоброе предчувствие.

Он набрал номер Хелен — сразу же сработал автоответчик.

Он медленно опустил трубку на рычаг.

Если иракцы приказали Хелен и Рахману объединиться против него, нужно было сматывать удочки как можно быстрее и спасать все, что еще можно спасти.

Он вцепился в край стола и глубоко вздохнул. Либо у него сдавали нервы, либо его худший кошмар становился реальностью. Главное — сохранять хладнокровие.

Если отбросить мелочи, то дело было прежде всего в парнях из Мухабарата с их вечными требованиями и угрозами, а также во всех тех чертовых путах, которые сковали его после смерти Констанда.

Да, компании «М-Консалт», «Медитеррейниан Консалт» и «Месопотамия Консалт» были зарегистрированы на его имя и только на его имя, но на поверку все они принадлежали Констанду. Это черным по белому значилось в свидетельстве о собственности, хранившемся в сейфе конторы «Хёйзер и Потс». Именно из-за этой бумаги Потс со своим партнером в своей обычной тихой и вежливой манере требовали подписи Констанда при любой крупной операции или попытке обналичить активы. Все то время, пока Констанд находился под стражей у иракцев, Марку приходилось тратить собственные скромные ресурсы. Какое-то время это работало, но ситуация грозила затянуться навсегда, а это его совсем не устраивало. Расходов у Марка было предостаточно.

Как только Хёйзер и Потс узнают о смерти Констанда, все наследство целиком перейдет к Деннису, жива Анна де Вере или нет. И юристы из «Хёйзер и Потс» в качестве душеприказчиков и опекунов Денниса встанут непреодолимой стеной между Марком и его финансовым благополучием.

Такова была суровая реальность на сегодняшний день — если только он не убьет Денниса.

А этого он сделать не мог.

Констанд основал «М-Консалт» в восьмидесятых годах, прикрываясь своей дипломатической деятельностью, а Марк тем временем пытался подражать брату, прочесывая Ближний Восток в поисках прибыльных и непыльных способов заработка.

Эти аферы принесли ему немало шрамов: испорченную репутацию, фальшивые документы, вечную нехватку денег и изуродованное лицо. Он вовсю травил небылицы об ожогах, полученных в пустыне, и о коленях, стертых до костей о песок, но все рассказы Марка о тех временах были сплошным враньем — что, впрочем, не мешало людям слушать его с разинутым ртом.

Когда он заявил брату, что хочет войти в долю, он полагал, что его подвешенного языка будет вполне достаточно. Но Констанд указал ему на дверь.

Это был сокрушительный удар по самолюбию.

Констанд всегда верховодил и вечно отворачивался, когда младший брат Марк тонул в долгах и неприятностях.

Дело сдвинулось с мертвой точки лишь некоторое время спустя, когда на горизонте случайно появилась контора «Хёйзер и Потс». Они занялись инвестициями Констанда, распределив его капитал по сложным схемам взаимосвязанных компаний ради оптимизации налогообложения за рубежом, и состояние брата начало неуклонно расти.

Когда они открывали офис «М-Консалт» в Амстердаме, им по соображениям налогового планирования понадобился подставной владелец. И поскольку Марку в то время как раз немного улыбнулась удача в Иордании, а его связи с иракцами и сирийцами крепли день ото дня, выбор пал на него. В конце концов, кровь не водица.

И вот теперь он оказался заложником этой схемы. Да, номинально он был владельцем, но владельцем бесправным и, что самое досадное, почти без гроша в кармане. Печальный и ироничный факт, если учесть, что на счетах «М-Консалт» лежали замороженными активы на сумму более двенадцати миллионов гульденов.

С такими деньгами он мог бы уехать на край света, навсегда забыв о таллии, Мухабарате и трупах девчонок в телефонных будках. Он мог бы нежиться на солнечном пляже, оставив в прошлом былые грехи и прегрешения, пока чьи-то нежные пальцы ласкают его грудь.

Он принял спонтанное решение и набрал номер «Хёйзер и Потс».

Секретарша вежливо ответила на звонок, а сам Потс заговорил с ним на редкость радушно. Дело Рина тен Хагена легло грязным пятном на репутацию их старейшей фирмы — Потс признавал это снова и снова. Да, за ним все еще висел должок.

В таком любезном ключе беседа продолжалась около полутора минут, ровно до того момента, пока Марк не попросил Потса продать шестьдесят процентов акций «М-Консалт» и перевести деньги на его счет на Каймановых островах.

— Вы же сами прекрасно знаете, как обстоят дела, господин де Вирес, — тон Потса мгновенно сменился на холодный и властный. — Мы можем сколько угодно переводить одни ценные бумаги в другие без подписи вашего брата, пока сами ручаемся за сделку. Но мы не имеем права обналичивать активы без его личной подписи. Таков закон, и вам это известно.

Почувствовав, как петля затягивается, Марк пошел в контратаку: — Зато вашим нечистым на руку сотрудникам из «Хёйзер и Потс» закон не мешает воровать сотни тысяч гульденов со счетов «М-Консалт» без всякой подписи Констанда!

Молчание на том конце провода обычно не предвещало ничего хорошего.

— Это был один сотрудник, господин де Вирес. И вы только что слышали, как глубоко я об этом сожалею.

Больше юрист ничего не добавил.

Марк задумался на секунду. — Возможно, в подобной ситуации вам стоило бы забыть о дежурных извинениях и выплатить мне компенсацию, господин Потс. — Под компенсацией Марк подразумевал сговорчивость и уступчивость, а вовсе не возврат украденного Рином тен Хагеном. Сумма, которую присвоил Тен Хаген, все равно была слишком мала, чтобы безбедно существовать на нее до конца дней.

Но Потс истолковал слова по-своему: — Позволю себе напомнить вам, Франкен де Вирес, что мы собирались сдать Рина тен Хагена полиции. Идея заставить его работать на вас в качестве отработки долга исходила не от нас, а лично от вас. Что, разумеется, не мешает мне надеяться, что вы извлекли немалую выгоду из этой своеобразной инвестиции.

Марка загнали в угол. — Меня зажали в тиски! — воскликнул он в отчаянии. — Констанда похитили. Его взяли в заложники в Ираке и требуют выкуп. Мне сегодня же нужно получить хотя бы пять миллионов гульденов, иначе я не ручаюсь за последствия. Вы хотите взять грех за смерть моего брата на свою душу?

Потс промолчал.

— Я могу прислать вам электронное письмо с доказательствами. — Марк запнулся. — У вас ведь в конторе есть электронная почта?

В трубке раздался глубокий, могильный вздох Потса: — Да, полагаю, есть.

Марк быстро защелкал мышкой, прикрепляя к письму фотографию избитого брата.

— Письмо отправлено, — сообщил он. Потс на том конце провода продолжал тяжело вздыхать. Послышался стук клавиш, новые вздохи, какая-то возня с приемом почты, после чего старик позвал секретаршу.

«Давай же, старый осел. Шевелись, пока банки не закрылись», — прошептал Марк про себя.

— Простите? У меня включена громкая связь, но я не расслышал ваших слов, господин де Вирес!

Марк смолк и с трудом сглотнул слюну.

— Я вижу снимок вашего брата, — бесцветным голосом произнес Потс. — Да, выглядит это скверно.

Под столом Марк нервно притопывал ногой. «Позови Хёйзера, старый дурак, пусть он все уладит», — думал он. У Хёйзера в характере оставалась хоть капля человечности.

— Думаю, это скорее дело для полиции, — проворчал наконец старик. — Ну или для ЦРУ, Интерпола, кого там еще.

— У нас нет времени. Может, вам стоит посоветоваться со своим партнером, господин Потс? Возможно, у Хёйзера другое мнение.

— Другое мнение? Не понимаю. Какое еще другое мнение вы имеете в виду?

— Что для конторы «Хёйзер и Потс» было бы лучше в этот раз пойти в обход правил. Продать акции и перевести пять миллионов, чтобы спасти моего брата.

— Исключено. — Потс позволил себе этот сухой, самодовольный старческий смешок, ставящий крест на любых дальнейших спорах.

— Значит, вы отказываетесь переводить деньги?

— Отнюдь, — тон Потса вновь стал безупречно вежливым, и у Марка забрезжила надежда. Разумеется, старик пойдет на уступки, ведь подобное недоразумение не должно вредить их будущему сотрудничеству.

Но следом прозвучал смертельный удар: — Но сначала предоставьте мне письменное согласие вашего брата. Уверен, его похитители с пониманием отнесутся к этой формальности — обычно они не возражают.

Разговор был окончен.

Марк был взбешен, раздавлен и совершенно сбит с толку. Как, черт возьми, он мог получить подпись покойника?

Он склонил голову набок. Конечно, оставался вариант, что иракцы сделают вид, будто ничего не случилось. Что они сами захотят поддержать в нем иллюзию того, что Констанд жив — просто ради того, чтобы он завершил дело «Кью-Петрол» и тот второй контракт, что лежал в режиме ожидания. Он ухмыльнулся. В самом деле, что мешало Мухабарату прислать ему подпись? То, что она будет поддельной? Марк рассмеялся. Любая уважающая себя спецслужба могла подделать что угодно, а ему самому было глубоко плевать на подлинность автографа — лишь бы он прибыл из Ирака и Потс принял его за чистую монету.

Он решил связаться со своими контактами в Багдаде и, притворившись, будто ни о чем не догадывается, просто запросить подпись Констанда.

В тот самый миг, когда он потянулся к телефону, раздался звонок.

Из трубки зазвучал вкрадчивый, бархатный голос, не нуждавшийся в представлении, хотя они и не общались какое-то время. Таких мелких сошек миллионы в госучреждениях по всему миру. Обычный иракский канцелярист, всю жизнь прозябавший в выкрашенных зеленой краской кабинетах под лампами дневного света, а теперь осевший в Амстердаме. Это был связной того самого человека, которому он собирался позвонить. Марк никогда не видел его в глаза. Как и всех остальных.

— У дураков мысли сходятся, — проворчал Марк.

— Привет, старина! — отозвался голос.

Марк невольно поморщился, удивленный столь непривычно дружеским тоном. Его так и подмывало высказать все, что он думает.

— Хочу напомнить о нашей встрече в «Евро Пабе» через десять минут, идет? — произнес голос. — Я буду ждать в углу.

Марк стиснул зубы и посмотрел на паб на другой стороне площади Дам, у дверей которого уже толпились посетители, пришедшие на обед. Он бывал там не раз, но никогда еще обстоятельства не были столь зловещими.

На том конце повесили трубку.

Задать вопрос насчет подписи он так и не успел.

В пабе было полно деловых людей и прилично одетых служащих из окрестных контор, в особенности из строительной компании «Вервелиус Бауэн». Все сидели и расслаблялись, словно рабочий день уже завершился.

Марк устроился в углу и огляделся: никого похожего на выходца из Ирака видно не было.

Парочка упитанных коммерсантов в центре зала распускала хвосты перед коллегой-брюнеткой, но та не сводила глаз с молодого человека, который что-то увлеченно строчил в блокноте у окна. В паре метров от него рыжеволосая женщина повесила трубку таксофона и вприпрыжку подбежала к пишущему парню. Похоже, она принесла хорошие новости. Они влюбленно улыбнулись друг другу, и парень взъерошил ей волосы.

Брюнетка медленно повернулась к своим собеседникам с отсутствующим видом. В этот момент за спиной Марка зазвонил таксофон. Он схватил трубку после первого же гудка.

Это был уже другой человек, не тот, с кем он общался десять минут назад. Очередной невзрачный чиновник, только, судя по всему, рангом чуть повыше.

— Я знаю, о чем вы думаете, де Вирес. Вы считаете, что ваш брат мертв — так и должно было казаться. Но уверяю вас, он в надежных руках.

— Вот как? — Он нахмурился. Это могло быть правдой, а могло и ложью. В любом случае, это заявление ставило его в тупик.

— Тогда могу я с ним поговорить?

— Я звоню не из Ирака, так что в другой раз.

— Понятно. К чему весь этот цирк? Зачем мне нужно было сюда идти?

— Вас прослушивают.

Марк нахмурился: — Кому это нужно, кроме вас?

— Американцам. Петер де Бур связался с ЦРУ и сообщил, что ваш брат у нас. Может, объясните, господин де Вирес, откуда Петеру де Буру это известно?

— Откуда вы, черт возьми, знаете, что делают американцы и кого слушают? — Но де Виресу было плевать на ответ. «Проклятье», — только и констатировал он. Проклятье, проклятье, проклятье. Значит, эта девка Никки Ландсаат все-таки успела разболтать. Залезла к нему в компьютер, прочитала про Констанда и передала информацию Петеру де Буру. Он покачал головой. Никки Ландсаат заодно с Петером де Буром — к этому все и шло.

Он взял себя в руки: — Почему вы спрашиваете? Полагаю, Рахман уже раззвонил вам про эту Никки Ландсаат, которую я нанял приглядывать за племянником, а она вместо этого шпионила в моем компьютере. — Он почувствовал, как к лицу приливает кровь. — А что мне оставалось делать? Кто-то ведь должен был, черт возьми, сидеть с ребенком, пока вы держите под замком его родителей.

Собеседник на другом конце провода молчал.

— Я понятия не имел, что она связана с Петером де Буром, понимаешь? Она злоупотребила моим доверием, ясно?

— Вы сказали, Никки Ландсаат?

— Да, Никки Ландсаат. Она так назвалась.

— Наверняка имя вымышленное. Адрес?

— Мы сейчас это выясняем. — Он выругался про себя.

— Американцы очень хотят заполучить вашего брата. Точнее, сам по себе он им не нужен, но они хотят, чтобы он помалкивал о том, что знает. Судя по всему, он располагает ценной информацией о людях, которых мы держим в Салахуддине — причем информацией, разглашения которой американцы боятся. — Он усмехнулся. — Именно поэтому они слушают ваш телефон, чтобы следить за развитием событий. А теперь они думают, что ваш брат мертв, а значит, операцию можно сворачивать. Америка выходит из игры. Янки, валите домой!

Это была странная история. Настолько странная и затейливая, что наверняка являлась правдой.

— Так вот почему вы дважды прокрутили одну и ту же запись. Чтобы американцы сопоставили факты.

— Естественно.

— А эта встреча? Не слишком ли странный способ связи?

— Встреча двух старых друзей в пабе? Бросьте, в ЦРУ не все Эйнштейны.

— Старых друзей? — Марк покачал головой. Он никогда не видел собеседника. Обычный прихвостень. Даже имени его не знал.

— Вам крайне важно помалкивать о нашем разговоре.

— Это само собой разумеется, разве нет?

— Тем более что вчера днем мы отпустили вашу невестку, Анну де Вере. Ей сообщили, что мужа казнят, и дали с ним попрощаться. Затем ее доставили на военный аэродром, и сейчас она на судне плывет к Гуаму вместе с кучей других мелких сошек, работавших на американцев, включая пару десятков заключенных из Салахуддина. Время от времени ради сохранения международного имиджа приходится кого-то отпускать, понимаете? Особенно если это европейцы или американцы.

Марк сжал трубку. — Значит, вы внушили Анне, что Констанд мертв! И если я свяжусь с ней, мне тоже нужно поддерживать эту версию?

— Именно так. Как только она прибудет на Гуам, она подтвердит смерть Констанда перед американцами, и мы сможем спокойно продолжать работу, избавившись от их слежки. Логично?

— Но откуда мне знать, что вы действительно его не убили?

— Гарантий нет, но скоро вы получите доказательства. А пока нам нужно покончить с «Кью-Петрол» и взяться за основную задачу. Когда и с этим будет покончено, вы получите брата обратно, и все останутся довольны.

Марк не знал, что и думать.

— Нужно выполнить всё, ясно? На службе у Саддама дела не ранжируют по важности. Их делают по очереди, согласно приказам.

Марк уловил угрожающие нотки в голосе. За невыполнением сразу последует кара. — Я знаю, что Петер де Бур сможет завершить дело «Кью-Петрол», — буркнул он. — Я жду его с отчетом с минуты на минуту. Но скажите на милость, с чего вы взяли, что Петер де Бур справится со вторым заданием, если Рахман и прочие ваши люди облажались?

— Крайняя необходимость в успехе в сочетании с изрядной долей везения. Это две главные черты Петера де Бура.

— А если у него не получится?

— Значит, мы сделали все, что могли. Результат все равно будет прежним. Вашего брата отпустят, как и договаривались, а Петер де Бур прокатится в рефрижераторе Рахмана.

Рахман сидел напротив него, угрюмый, с глубокими складками над переносицей.

То, что он только что сообщил, звучало крайне тревожно.

Никки Ландсаат была жива и на свободе.

— А те бабы из детского сада, ты уверен, что они не записали номер рефрижератора, Рахман?

— Все, что они успели заметить — вот это. — Он показал дыру на рукаве плаща размером с кулак. — Никто за мной не гнался. Видимо, побоялись бросать детей наедине с девкой, которую я уложил на землю.

Марк и не пытался скрыть своего раздражения: — То, что натворил Аайед, непростительно, Рахман! Все действия Аайеда лежат на твоей совести, ты хоть это понимаешь?

Рахман холодно посмотрел на него: — Мы ищем ее адрес.

— Каким образом?

— Мы нашли чеки в ее кошельке. Она покупала одежду в «Де Бейенкорф», и одна из продавщиц подтвердила, что Никки Ландсаат заходила к ним. Сама она ее не обслуживала, но знала, что это делала некая Бернадетт Сварт, которая, похоже, хорошо знакома с Никки. Никки Ландсаат произвела на эту Сварт сильное впечатление, потому что та растрепала о встрече всем подряд.

— И Бернадетт Сварт знает адрес, но вы, надо полагать, без понятия, где эта Сварт сейчас находится.

Рахман на долю секунды отвел глаза. — Сейчас не знаем, но нам известно, где она будет сегодня в половине девятого вечера. Она ходит на кулинарные курсы где-то в Гёзенвелде вместе с другой продавщицей.

— Кулинарные курсы? В этой дыре, Гёзенвелде? — Он не поверил своим ушам. — В половине девятого, говоришь? — Он взглянул на часы.

Рахман кивнул: — Как только получим адрес Никки Ландсаат, сразу поедем туда и закончим дело.

— Сейчас уже пять вечера. По-моему, нельзя так долго ждать! Через четыре часа она может быть на другом конце страны. Будь ты на ее месте, разве не сбежал бы? — Он уставился на Рахмана, но тот лишь пожал плечами.

Все шло наперекосяк. Подписи брата он так и не получил и вряд ли получит, а значит, у него не будет доступа к деньгам, когда запахнет жареным — а это могло случиться в любой момент.

Следовательно, оставалось только форсировать дело «Кью-Петрол», чтобы закрыть этот вопрос. Насколько он мог судить, это было вполне осуществимо.

Чего нельзя было сказать о следующем контракте, к которому его обязали привлечь Петера де Бура. Там все было туманно, зыбко, сложно и тянулось уже несколько лет. Многие пытались взяться за это дело и провалились. С какого, спрашивается, рожна у де Бура должно получиться?

Да еще и эта Никки Ландсаат. Мало того что выжила после покушения, так еще и испарилась прямо под носом у Рахмана. Он покачал головой. Кто знает, покажется ли она вообще? С какой стати ей возвращаться домой после пережитого? И сколько бед она может натворить там, где скрывается?

Проблем хватало, и усугублял их этот строптивый пес, сидевший напротив и пожимавший плечами, прекрасно понимая, что в конечном счете за ним стоит сила — покровительство Мухабарата.

Марк послюнявил пальцы и попытался затереть царапины, которые оставил на столе днем. Разборки с Рахманом пока придется отложить, но ухо нужно держать востро. — У меня есть сильное подозрение, что она работает на Петера де Бура, — произнес он. — Расспроси людей в «Кристи», наверняка в картотеке есть сведения о ней!

— Не могу.

— Это еще почему?

— Возникло еще одно затруднение.

Марк перестал тереть стол.

— Петер де Бур устроил чистку в собственной конторе. Томас Клейн, Линда Якобс, Роб Слоотс и все ведущие сотрудники выставлены за дверь. Сервер отключен. Вся информация заблокирована.

— А как же плавучий офис на Плантаже Мёйдерграхт? Разве там не было дубликатов всех документов?

— Тебе не мешало бы хоть иногда слушать новости по радио.

Ухмылка Рахмана Марку совсем не понравилась. — Что это значит? — спросил он.

— Судно сгорело.

У Марка пошла кругом голова. — Но у нас ведь есть другие люди в «Кристи», которые могут достать эти сведения!

— Есть, конечно, но толку-то, если все личные данные сотрудников заблокированы? — Ухмылка сошла с лица Рахмана, и взгляд его снова стал ледяным. — Тем не менее, нам удалось узнать настоящее имя Никки Ландсаат.

Марку безумно захотелось врезать Рахману. Конечно, эта тварь уже давно прознала о визите Петера де Бура в американское посольство, после чего, сопоставив факты, связалась со своими людьми в «Кристи». Все бы хорошо, если бы этот гад удосудился держать его в курсе.

— Но адреса ее ни у кого не оказалось?

— Нет. Он был записан всего в двух местах: в бумажной картотеке, которую ревностно оберегает одна преданная сотрудница, и в электронной базе, которую де Бур стер. Однако мне известно, что Никки — это лишь прозвище. Ее настоящее имя Марлен Ландсаат, и живет она в Валлетйес. В общем, до половины девятого вечера ничего нового мы не узнаем, так что предлагаю спокойно подождать, а после сделать то, что должно. Тем временем я приставил людей следить за домами Рина тен Хагена, Петера де Бура и даже Томаса Клейна. Надеюсь, у вас нет возражений на этот счет?

Этот четверг, 19 сентября, и без того выдался длинным. По местному радио вовсю крутили вечерние новости, сообщая с привычным безучастием, что американская кавалерия уже вошла в Кувейт. На этот раз жителей крошечного государства не застанут врасплох, как накануне войны в Персидском заливе, добавил ведущий.

Во внутренних новостях не сообщалось ничего примечательного, кроме короткой заметки о пожаре на плавучем доме на Плантаже Мёйдерграхт.

Петер напряг слух. Пожарные приехали слишком поздно, и судно уже покоилось на дне канала. Пострадавших, судя по всему, не было.

Все складывалось как надо.

В новостной сводке телетекста одного из местных каналов сообщалось, что причина пожара неизвестна, подозреваемых нет, владелец судна находится в отъезде, а личность арендатора пока не установлена.

Он снова кивнул. Концы в воду. И хотя было больно видеть, как рушится его фирма и расходятся пути с друзьями, в каком-то смысле он мог быть доволен. Теперь компании придется поумерить обороты, пока он не закроет свои обязательства перед де Виресом, и лишь тогда он попытается понять, чего хочет от жизни. Да и это вряд ли окажется простым делом.

Сейчас же в его душе бушевал вихрь смутных и необъяснимых чувств, и в самом центре этого урагана пылала Никки Ландсаат.

Прошло уже почти четыре часа с тех пор, как она побывала у него и в гневе ушла через садовую дверь, и при мысли об этом все мысли путались.

Он приоткрыл занавеску, чтобы осмотреть площадь сквозь щелку. Деревенщины из Нью-Мексико за статуей больше не было. Петер скользнул взглядом по ряду подстриженных деревьев к противоположной стороне площади, где заметил смуглого мужчину в зеленой армейской шинели, зорко наблюдавшего за домом. Тот стоял совершенно неподвижно и открыто у велосипедной парковки перед мастерской по ремонту обуви на углу Гроте Хаутстраат. В этот час, когда все вокруг куда-то спешили, его фигура слишком бросалась в глаза и мало соответствовала привычным представлениям о сотрудниках американских спецслужб.

«Может, им наплевать, что я знаю об их слежке», — подумал он. Но чувство, что дело нечисто, все равно не покидало его.

Он стал изучать фасады домов вдоль других пешеходных улиц и вскоре заметил еще одного смуглого усача, который прислонился к стене между витринами двух магазинов, с головой ушедшего в чтение газеты. Пятнадцать минут спустя он все так же стоял там — как и его напарник у обувной мастерской, неподвижный, словно скала.

Тогда он решил уйти из дома тем же путем, что и Никки — через сад, перемахнув стену в узкий дворик, а оттуда выбраться через окно туалета, которое, как она и обещала, осталось приоткрытым.

Оставшийся путь через кафе, в обход квартала и дальше к гаражу на Смедестраат прошел без приключений.

Дом Клейна вполне соответствовал человеку его положения и достатка. Свежие краски, недавно выкрашенный фасад, причудливая кирпичная кладка и палисадник, уставленный аккуратно подстриженными экзотическими деревьями в кадках, которые на зиму убирали в тепло.

Сам он занимал первый этаж, где светлая веранда из лиственницы связывала дом с палисадником. Все выглядело дорого и со вкусом, выгодно подчеркивая характер Клейна и его статус владельца всего здания. Сколько покладистых любовников за эти годы прельстились видом этого дома. Отличная инвестиция во всех отношениях.

Петер покачал головой. С тех пор как Клейн приобрел эту недвижимость, много воды утекло, да и самый свирепый медведь рано или поздно устает. Он бы очень удивился, если бы этот старый гризли уже не докатился до мысли сделать Маттейса Бергфельда последним роскошным экспонатом в своей коллекции.

И Петер пришел разрушить эту мечту.

Он припарковал машину сзади дома и поздоровался с ухоженной пожилой дамой, которая приветливо улыбнулась ему, выгуливая свою крошечную пушистую собачку.

— Вот с вами приятно поздороваться, не то что с теми грязными черномазыми спереди. И что они только тут забыли? Шляются вокруг дома с таким видом, будто они тут хозяева. Раньше вон сзади отирались, — проворчала она сквозь слой грима, пока ее карликовый пес проявлял все больший интерес к дымящейся кучке под кустами.

Петер пропустил мимо ушей ее испуганный вскрик, когда собачонка вцепилась в эту непотребность, и осторожно заглянул за угол дома.

За чередой припаркованных наискось представительских авто стояли двое усачей, вполголоса переговариваясь друг с другом.

Петер отступил назад.

Томасу Клейну потребовалось время, чтобы прийти в себя при виде Петера, выросшего у двери кухни.

Он впустил гостя, не глядя ему в глаза, жестом предложил сесть и тут же налил себе тройную порцию виски, от которой свалился бы и бывалый шотландец.

После чего небрежно развалился в кресле напротив Петера и уставился на него.

Последовали мучительные минуты молчания. Томас Клейн, возможно, надеялся на пощаду, а Петер размышлял, зачем он вообще сюда пришел. Ведь вариантов было несколько. Он мог проявить благородство, дать Томасу выплакаться от стыда, а затем потребовать внятных объяснений, почему тот ударил его в спину. Наконец, он мог выложить все разом и насладиться эффектом заслуженной кары.

Тишину прервал Томас. Он рассказал обо всем сухо и без обиняков. О том, как с годами росла его ненависть к Петеру. Ненависть к его принципам, цинизму и жесткой деловой хватке, изматывавшей душу. О том, каково это — быть на побегушках и терпеть помыкания. Как часто он думал, что Петер стоит на пути к его счастью. По мере того как виски туманил разум, Клейн формулировал свое видение счастья: для него оно заключалось в огромном богатстве, независимости от чужих капризов и симпатий, во власти править и распоряжаться, а также в том, чтобы на него смотрели точно так же, как он сам смотрел на Петера. Он признался, что поначалу считал себя единственным недовольным в фирме, но когда Хелен познакомила его с Марком де Виресом, быстро понял, что ошибался.

Вскоре выяснилось, что «Кристи Н.В.» держится на паутине из старых, доверенных сотрудников, у которых, по сути, было лишь одно общее — растущая неприязнь ко всему, что делал и олицетворял Петер де Бур.

— Ты слишком часто выставлял каждого из нас на смех, Петер, хотя никогда бы не построил «Кристи» без нас! Нас удерживали только хорошие деньги. — Он усмехнулся, глядя в свой бокал. — Ты сам сделал нас такими жадными, что теперь мы хотим забрать все.

Петер кивнул. Жадность — подходящее слово. Да, он был жестким руководителем. Он требовал от людей невозможного, они вечно работали на пределе сил, но такова была специфика «Кристи». Ошибки здесь не прощались, держать сотрудников, способных на оплошность, не имело смысла, а для жалости не оставалось места. Отсюда и высокие заработки, отсюда и жадность.

— Это был освежающий заговор, действительно освежающий. — Уголки рта Клейна опустились, он сделал еще глоток и хмуро посмотрел на Петера. — Хоть увольнение и застало нас врасплох, мы быстро оправились от удара. — И, не дрогнув ни единой чертой сурового лица, он рассказал, как после изгнания Роб Слоотс собрал их в любимом ресторане «Позолоченный зевака» чтобы обсудить положение дел.

Они пришли к выводу, что ничего страшного не случилось. В самом деле, что такого сделал Петер де Бур? Всего лишь ускорил неизбежный процесс, который и так шел полным ходом. Ведь за ними стоял Марк де Вирес, а тот по-прежнему держал Петера де Бура на коротком поводке. Нет, расклад сил не изменился. У них оставались все ключевые документы компании, не говоря уже о данных и планах на великое независимое будущее, которые до поры до времени хранились в плавучем офисе на Плантаже Мёйдерграхт.

Лишь когда прибежала Карин ван Дам с потекшей тушью на лице, они окончательно осознали, какая зловещая тень Петера де Бура продолжает отравлять им жизнь. Ее новость была сокрушительной.

Судно обгоревшим остовом покоилось на дне канала.

— Чтоб ты сдох, Петер! — Веки Клейна полуприкрывали зрачки, в уголках губ пузырилась вязкая слюна. Падение этого опустившегося человека выглядело столь жалким, что Петер вопреки презрению почувствовал к нему жалость.

Петер целый час позволял ему выговориться. Клейн твердил об одном и том же, перебирая былые планы. Рассказывал о том, как они организовывали заговор, как колебались в конторе «Лоусон и Миннивер», пока де Вирес не убедил их, сколько денег можно выкачать из Петера де Бура. Вспоминал свои бесконечные разговоры с Маттейсом о том, как несправедливо Петер со всеми ними поступал.

Клейн даже не попытался выслушать версию Петера. Ему было попросту наплевать: он не умел отстаивать свои позиции цивилизованно и был насквозь изъеден собственным эгоцентризмом.

Наконец Петер почувствовал облегчение. Исчезли и горечь, и недоумение, и жалость. — Почему Маттейса сейчас нет с тобой? — спросил он.

Крупное лицо Клейна дернулось. Он сделал очередной глоток виски, силясь сфокусировать взгляд на Петере. — Его не было дома ночью. Может, завел кого-то на стороне. — Он выпил еще и уставился в пустоту с напускным безразличием, но нервная дрожь губ выдавала его с головой.

Вдруг он пристально посмотрел на Петера: — Маттейс тут ни при чем, знай это. Он должен был получить свою долю, но в заговоре не участвовал. У тебя нет причин наказывать его, понимаешь?

Петер долго разглядывал старого соратника. Позволил ему осушить бокал, нащупать бутылку и налить снова.

Была ли это сладость мести? Если так, то она казалась лишь щепкой в костре тщеславия.

Он откашлялся и твердо произнес: — Я знаю, Томас. Знаю, потому что Маттейс — мой человек.

Бокал Клейна замер у нижней губы.

— Да, мне жаль, но ты не ослышался. Маттейс работает на меня, и работал с самого начала. Я нанял его приглядывать за тобой и докладывать обо всем, что творится в «Кристи». И он отлично справился. — Клейн смертельно побледнел, но Петер уже не мог остановиться. — Он рассказывал мне, как ты меняешься у меня за спиной, как ноешь из-за своих осечек в постели. О твоих грязных секс-турах и растущем презрении к людям. Маттейс выдал мне все.

Клейн слегка качнул головой и уставился в бокал с золотистым напитком. Ему было нелегко это осознать. Он медленно поднял голову и попытался улыбнуться. — Маттейс работал на тебя, говоришь? Да это же ложь, тупая свинья. Маттейс любил меня и любил всё это время.

— Маттейс занимался с тобой любовью, а это совсем другое дело, Томас. Весьма дорогое дело, но, по-моему, оно того стоило. Как ты думаешь, во сколько мне обходился каждый раз, когда ему приходилось вставать перед тобой на колени и отсасывать тебе, а? Недёшево, скажу я тебе. — И это была правда. С тех пор как Маттейс Бергфельд поступил на работу чуть больше года назад, он был самым высокооплачиваемым сотрудником фирмы. Настоящий «мистер Глубокая Глотка» во всех смыслах.

Клейн сидел не шевелёсь. Этот неглупый человек за всю свою жизнь, при любых стадиях опьянения, привык анализировать самые низменные и коварные человеческие побуждения. И в этот миг вся скверна мира словно сложилась для него в четкую, понятную картину. Все сошлось в единое целое, состоящее из предательства и лжи. Он вытянул губы трубочкой и медленно выдохнул, будто пытаясь отречься от окружающей его бесовщины.

Петер приготовился уйти. У Клейна не было будущего — ни здесь, ни в «Кристи», ни где-либо еще. Он исчерпал свой лимит доверия с непомерной жадностью и в рекордно короткие сроки.

— А теперь Маттейс пропал, Томас, — безжалостно добавил он. — Исчез, и в этом прежде всего твоя вина.

Этот медведь приподнял густые брови и склонил голову набок, словно решая, броситься в драку прямо сейчас или сперва сделать еще глоток.

— Марк де Вирес украл сим-карту от телефона, по которому Маттейс связывался со мной. Ты понимаешь, о чем я, Томас?

Его брови приподнялись еще выше.

— Маттейс выдал себя перед де Виресом, и мне пришлось спрятать его в мансарде на Кейзерсграхт. Ночью он был там, Томас, а теперь пропал. Никто не знает, где он, но мы нашли его телефон на причале у лодки Клааса. Может, тебе известно, где он?

Грузный мужчина медленно завел руку за голову и принялся массировать затылок. Он разрыдался — бурно, но беззвучно, со свистом и жалобным хрипом ловя ртом воздух. Он то смотрел на Петера, то отводил взгляд, то снова уставлялся на него. Лицо его исказилось, а огромная ладонь без устали терла лысину на затылке, словно пытаясь унять эту боль.

— Боюсь, он мертв, Томас. Тебе следовало самому разбираться со своими грязными делами.

Клейн не был готов к такому удару. В их практике бывали случаи, когда их противники опускались на самое дно, а порой даже сводили счеты с жизнью. Так произошло с одним производителем пластмасс в Схидаме, который не позаботился о своих патентах. И всякий раз Клейн проявлял расчетливость и жестокость. «Тебя никто не обвинит, Петер. Если они накладывают на себя руки, это лишь доказывает их слабость. Таким недотепам не место во главе крупных компаний», — твердил он. И Петер позволял ему действовать.

Поэтому Петер знал: Клейн не сможет отмахнуться от его слов.

Великан перестал всхлипывать, схватился за грудь с испуганным видом и сделал глубокий вдох, так что в горле у него хрустнуло. На миг его крупное тело содрогнулось, будто его начал душить судорожный смех, как это нередко случалось с ним в минуты потрясений, но в следующую секунду его голова безжизненно откинулась назад и вбок, а рот широко раскрылся.

Смерть запечатлелась на его лице последним удивленным взглядом широко раскрытых глаз, пока капли дорогого виски медленно впитывались в обивку дивана.

Над книжным шкафом, забитым литературой о Филиппинах, Таиланде, Марокко и Вьетнаме, негромко тикали часы. Пятно на диване становилось все темнее. Никогда еще Петер не чувствовал себя таким уставшим. Он протянул руку и осторожно коснулся тыльной стороны ладони Клейна, где жесткие волоски кололи пальцы, напоминая биение пульса.

Вдруг возникло множество вопросов. Но было уже слишком поздно.

Он посмотрел на часы, когда зазвонил его тяжелый мобильный телефон. Было начало девятого.

«Капризная смерть, капризная жизнь», — подумал он, пытаясь прокашляться. Но голос подвел его, и на то было несколько причин.

Звонила Никки, и ее голос звучал непривычно.

Он лишь сказал, где находится, умолчав о случившемся.

— Приезжай ко мне прямо сейчас, если можешь, Петер, — взмолилась она. — Пожалуйста.

Ее голос дрожал от присутствия этой удивительной, непостижимой жизни!

После того как последняя группа экспертов-криминалистов покинула квартиру, Никки задрожала всем телом. Носилки, белая простыня, очертания тела... Они забрали ее с собой. Малышку Милле, ее младшую сестру.

Она сидела и смотрела на лежавших перед ней двух кукол. Скоро наступит вечер, и слепой нефритовый глаз деревянной куклы утратит свой блеск. Ею овладеет одиночество. Она погладила грубые кокосовые волосы тряпичной фигурки девочки и разгладила платье с большим синим пятном, на котором мать когда-то вышила имя куклы.

Затем она осторожно подняла обеих кукол и заставила их танцевать в воздухе под тихий ритм слов:

Петер предпочел вспоминать хорошее и забыть о плохом. Он в последний раз попрощался с Томасом Клейном, который мирно сидел в своем кресле с потухшими глазами, как и многие другие тучные жизнелюбы средних лет, скончавшиеся в собственном доме.

На улице, проходя мимо припаркованных машин, он поравнялся с двумя усачами. — Добрый вечер, — бросил он, приподняв воображаемую шляпу.

Они кивнули в ответ, небрежно отвернулись и продолжили жестикулировать, обсуждая свои дела, словно он их совершенно не интересовал. Поэтому они оказались абсолютно не готовы к тому, что он вдруг бросится в переулок и через десять секунд уже будет мчаться к центру города на предельной скорости.

Он посмотрел на дом, где жила Никки. Кругом царили убожество и нищета. В этой сказке именно принцессе, а не принцу пришлось жить в свинарнике. Петер вошел в обшарпанный подъезд и оглядел облупившиеся стены с некоторым опасением и тем все еще непривычным, тонким чувством тревоги, которое близость Никки Ландсаат неизменно пробуждала в его теле и душе.

На втором этаже он прошел мимо двери, из-под которой доносились пряные ароматы еды и крики детей всех возрастов. Поднявшись еще выше, он увидел картонную табличку с ее именем, наклеенную наискосок поверх прежней вывески с фамилией де Йонг. Она открыла дверь: волосы присобраны, на поясе повязан шафраново-желтый саронг, обнажающий живот, на плечах — короткий красный топ с вышивкой. Ее хрупкое очарование буквально ошеломило его. Совершенно другая женщина, ничуть не похожая на ту острую на язык амстердамскую девчонку, которую он нанял в «Кристи Н.В.» пару недель назад. Пленительная, женственная и грациозная. Удар прямо в сердце, пробуждающий щемящую тоску по дому.

— Проходи, — сказала она. — Спасибо, что пришел.

В гостиной дрожали огоньки по меньшей мере сорока свечей, создавая таинственную атмосферу катакомб с экзотическими нотками. Она усадила его рядом с собой на потертый велюровый диван и спокойным, ясным голосом рассказала о том, как обнаружила тело мертвой сестры в кладовой, о детальном обыске, проведенном полицией, и о своих подозрениях в отношении людей Марка де Виреса.

Он придвинулся ближе, взял ее горячую ладонь, глядя на движение ее губ и на искорки в раскосых глазах, то вспыхивавшие, то угасавшие.

Сосредоточиться на ее жутком рассказе было почти невыполнимой задачей.

«Во всем виноват я», — подумал он, осторожно обняв ее за плечи, которые оказались вовсе не такими хрупкими, какими казались под этническим нарядом. «Что мне делать?»

Она медленно посмотрела ему прямо в глаза — взгляд ее проникал в самую душу, до боли.

Он почувствовал, как тепло внезапно разлилось по всему его телу. — Мне невыразимо жаль твою сестру. О господи, если бы только этого не случилось... Скажи, я могу что-нибудь сделать для тебя?

Она покачала головой, отчего несколько гладких прядей выбились из заколки. Но зачем тогда она позвала его?

Она взяла со столика клочок бумаги и протянула ему. Ужасный, кислотно-оранжевый с зеленым логотип из шестидесятых гласил: «Автомастерская Кёйпера».

Он взглянул на счет, и у него мгновенно выступил пот. Дата, текст и имя получателя врезались в память, перечеркивая все его прежние чувства, воспоминания и представления.

— Тебе плохо, Петер? — спросила она.

Он покачал головой, но это было неправдой. Внутри у него все перевернулось. Будь он в любом другом месте, его бы стошнило.

Он перечитал бумагу, уголки его рта поползли вниз, тело задрожало. Лицо исказилось, мышцы шеи сковало спазмом. Никогда, никогда в жизни ничто не приносило его душе такого облегчения, как этот бесконечный, ослепительный миг, когда все встало на свои места, связав воедино прошлое и будущее.

Счет упал на пол. Петер закрыл глаза, позволяя образам проноситься перед мысленным взором. Лица Мари и Келли требовали его внимания. Одинокие часы, сотни одиноких часов под сводами Гроте Керк под величественные звуки органа.

Они оба тихо плакали — он и Никки, охваченные скорбью и облегчением. Так близко... Так близко. Дрожащие пальцы почти соприкасались. Дыхание сливалось в одно.

Когда они немного посидели так, она нарушила молчание и рассказала о признании Мари тен Хаген, о хорошей памяти старого механика, о буйном нраве матери Петера и обо всем остальном.

Петера захлестнули волны волнения и облегчения. Это казалось слишком прекрасным, чтобы быть правдой.

Она говорила об искуплении, и он верил ей. Она говорила о свободе, и он чувствовал ее. Голос ее был полон сострадания, и с каждым словом он желал ее все сильнее.

— Какой была твоя мать, Петер? — неожиданно спросила она. — Она всегда была такой импульсивной?

Вопрос был непростым. Петер попытался вспомнить прошлое и глубоко вздохнул: — Моя мать не поспевала за временем, — сказал он. — Поэтому растрачивала его самым нелепым образом.

Никки кивнула. Конечно, она понимала, о чем он. Конечно, понимала.

Кристина де Бур, которую друзья звали Кристи, растрачивала время впустую. Стремительный бег лет пугал ее, повергая в уныние и страх. Страх перед предательским старением тела и уныние от осознания того, какими хрупкими оказываются прочные на вид жизненные узы, когда они рвутся. Страх одиночества и приближающегося конца. Тоска по ласке, ставшей редкой гостьей, и подступающие слезы.

Все это исподволь подтачивало ее силы, увлекая в бездну, как это часто случается со многими. И причин для этого у нее хватало.

Он посмотрел на Никки. С каким великодушием эта молодая женщина подарила ему свое понимание. И это в самый ужасный день ее жизни. Она сама едва не погибла, только что лишилась любимой сестры, но нашла в себе силы для такого жеста и этой мягкой, бескорыстной улыбки.

Противиться этому было невозможно.

То, что последовало дальше, было неизбежно. Попытка смахнуть слезы кончиками пальцев превратилась в ласку. Ласка разожгла жажду близости, а жажда переросла в вожделение.

Она без лишних слов скинула одежду прямо посреди комнаты в золотистом свете свечей, сбросив саронг, и предстала перед ним, раскинув руки, без тени стыда — женщина, готовая любить.

Тут она вспомнила про следы на шее и прикрылась руками.

Петер подошел ближе, ее дыхание стало прерывистым. Он коснулся ее бедра, и она задышала еще глубже.

Когда она впустила его в себя, ее тело на миг выгнулось в смеси испуга и изумления, а затем она без остатка отдалась его ласкам и движениям. Все это время она не отводила от него взгляда.

Эти глаза были самим воплощением страсти. Темные, глубокие, жаждущие. Ничто не могло сравниться с чувством, которое они в нем рождали, и ничто не должно было разлучить его с этим источником всепоглощающего блаженства.

Петер знал это, знала и она.

После ее изумленного, полного восторга крика, перешедшего в тихий сквозь слезы смех, а затем в сон, Петер долго смотрел на нее. На ее высокий лоб, на чуть подрагивающие темные ресницы, на грудь, мерно вздымающуюся при каждом тихом вдохе.

Петер нашел душевую кабину за поцарапанной стиральной машиной, заваленной горой грязного белья всех видов и размеров. Это было малопривлекательное, покрытое потеками и изношенное сооружение из оргстекла с потрескавшейся тусклой плиткой — бесконечно далекое от той райской красоты, из которой он только что выбрался.

Он намыливался медленнее обычного, погруженный в свои мысли, пока мыльная пена уходила в сливное отверстие.

Задача стояла простая: нужно было попытаться мыслить здраво.

Объективно говоря, сомневаться было не в чем. Никки умна, красива и любит его — чего еще желать? Но даже при всей этой идеальности вопрос о том, правильно ли они поступают, все еще витал в воздухе.

Он улыбнулся, когда дверь в ванную приоткрылась и снаружи кабины обрисовался силуэт. Все сомнения тут же сошли с него, как мыльная пена с кожи.

С бешено колотящимся сердцем он распахнул дверцу, готовый заключить ее в объятия, и нос к носу столкнулся с темнокожим парнем лет двадцати пяти в кожаной шапочке. Тот вытаращил на него глаза, сверкая белозубой улыбкой от не меньшего изумления.

— Какого черта! — выпалил парень.

Петер инстинктивно замахнулся, но сдержался. — Ты брат Никки? — спросил он, несмотря на очевидную генетическую невозможность этого.

Изумленная ухмылка парня стала еще шире. — Брат? — Он беззастенчиво уставился на свисающее достоинство Петера. — А где Никки? — спросил он.

— Она в спальне, но не думаю, что тебе стоит сейчас ее беспокоить.

— Я не брат Никки, я Диди, — ответил тот, не отводя диковатого взгляда. — Передай ей, что Хенк рвет и мечет из-за истории с их отцом. И Франк с ним. — Голос его звучал отрывисто.

С этими словами он испарился.

— Запри за собой дверь! — крикнул Петер, когда хлопнула задняя дверь.

Она протянула к нему руки и привлекла к себе: — Я уснула? — спросила она, все еще разгоряченная и влажная.

Он кивнул и пересказал ей визит и слова Диди.

Она уставилась в потолок и вдруг рассмеялась: — Ну и сюрприз ждал Диди. — Ее длинные нежные пальцы погладили его по щеке и сомкнулись на затылке. — Бедный Диди, он ведь влюблен в меня. Давно мечтал лишить меня невинности, но я берегла себя для тебя. — Она приподняла лицо и приоткрыла губы, и поцелуй вышел прохладным, нежным и живительным, как сама весна. Все закружилось в вихре: робкие надежды, дерзкие мечты и два тела, слившиеся в объятиях более искренних, смелых и самозабвенных, чем они могли себе представить.

На мгновение она замерла, словно пораженная внезапной мыслью. — Как мне понять, кто я без тебя? — Это был не вопрос, скорее размышление. Ее сосредоточенный взгляд приковал его к месту. Она не отводила глаз, пока они любили друг друга во второй раз, и лишь потом, полежав в его объятиях, закрыла глаза и тихонько рассмеялась.

Он не спрашивал причин, но она все равно ответила:

— Я вспомнила про самца бонеллии.

— Самца бонеллии?

— Это такой червь. Самец живет и растет во рту у самки, пока не достигнет половой зрелости, а потом выбирается наружу и спаривается с ней.

Она снова рассмеялась.

В голове у него всплыли слова Магды Баккер. Чистая правда: у Никки действительно было весьма своеобразное мышление. — Ты знаешь много странных вещей, Никки, но я искренне надеюсь, что не моя внешность натолкнула тебя на сравнение с этим червем.

Она прижала руки к груди и покачала головой. Кажется, она даже слегка покраснела.

Он улыбнулся: — А я читал, что у некоторых глубоководных удильщиков самцы настолько крошечные, что от них остаются только яички, приросшие к самке. Слышала о таких?

Ее смех зазвенел, напоминая разноголосый птичий хор. Она прижалась к нему, положив руку на грудь, и уставилась в окно на темнеющее вечернее небо с красноватыми отблесками неоновых огней.

Некоторое время она лежала так — с мечтательным взглядом, и ее дыхание становилось все более ровным.

— О чем ты думаешь? — спросил он на этот раз.

— Я мечтаю о том, как буду лежать в твоей постели в твоем красивом доме в Харлеме и смотреть поверх собора... — Она приподняла брови. — Вверх, на ревнивые полосы света, прочертившие расступившиеся утренние облака на востоке.

«Завистливые полосы»! Петер задумался. — Это из Шекспира? — спросил он.

Она не кивнула, но это действительно был он.

— Ты видишь это, Петер? Слышишь звон колоколов?

Она была прелестна.

— Я вижу только твои глаза, Никки. И слышу не колокола собора, а оркестр гамелан, играющий на празднике. — Он коснулся пальцем пульсирующей точки на ее макушке. — Никки! Когда я думаю о нас, это происходит очень далеко от Харлема и здешней жизни.

— Обязательно в Индонезии.

— Да.

Ее теплое и сладкое дыхание сопровождало вопрос: — Ты отвезешь меня туда?

Он глубоко вздохнул. «Отвезешь меня туда?» — спросила она. Он погладил ее поясницу и влажную спину. Для него не было ничего желаннее, но как он мог? — Никки. Давай смотреть правде в глаза: я слишком стар для тебя.

Она оттолкнула его на расстояние вытянутой руки.

Он нежно посмотрел на нее: — Послушай, Никки. Тебе двадцать семь, а мне скоро пятьдесят.

— Как раз то что нужно.

Он покачал было головой, но она приложила ладонь к его щеке, останавливая движение.

— Петер, это же чистая математика, понимаешь? Иосифу было двадцать два года, а Марии — четырнадцать. Разве можно сказать, что это был плохой союз? — Она убрала руку. — А теперь получается, что тебе сорок девять, а мне двадцать семь. И если немного экстраполировать, это идеально совпадает и в математическом, и в библейском смысле!

— Немного? Никки, по-моему, тебе стоит пересчитать заново, тут явно пропущено среднее пропорциональное.

Она крепче сжала его плечо. — Я объясню тебе подробнее в другой раз, — рассмеялась она. — Но мы суждены друг другу, Петер, и точка. Дукун на Сераме предсказал это еще до нашего рождения, так что не такой уж ты и старый.

«Дукун!» Это слово, некогда похороненное в памяти, отозвалось в нем неприятным эхом.

Она разгладила складку у него на лбу: — Давай уедем! Нас ничего не держит. Ты не виновен в гибели родителей, и никто никогда не обвинит тебя в смерти жены. Что мешает тебе прямо сейчас позвонить Марку де Виресу и сказать, чтобы он выпутывался сам?

Искушение было велико, но мимолетно. — Ты сама знаешь, что я не могу. Я должен думать о других.

— О ком?

— О многих. О Мари. О Рине. Я поступил с Рином крайне несправедливо. Я обязан довести это дело до конца.

Странно, но она не стала возражать. — Я думаю о Деннисе, племяннике де Виреса, — произнесла она помолчав.

— Да, о нем тоже.

— Как думаешь, он увидит отца снова, если мы доведем твою работу до конца?

— Мы?

Она кивнула.

— Не знаю.

— И никаких альтернатив? Мы не можем перевесить это на кого-то другого?

— На кого?

— На полицию? Или на людей из министерства иностранных дел, ЦРУ, кого-то в этом роде?

— Не думаю, что это поможет Рину или Деннису.

Она долго смотрела на него: — Ты ведь понимаешь, Петер, что теперь мы напарники?

— Напарники? — Это было пугающе старомодное, слишком доверительное слово. Сколько же брони ему придется сбросить с себя, прежде чем он сможет его принять.

— У тебя дурацкая привычка все повторять, Петер. — Она ткнула его пальцем под ребра. — Да, напарники.

Недолго думая, она сняла трубку со стены и протянула ему. — На, держи. Позвони Рину и расскажи все. А потом подумай о том, чтобы сделать ему подарок. Ведь все, что произошло сегодня — его заслуга, Петер. Без Рина Мари никогда бы не отдала мне тот счет из мастерской, согласен?

Свет от Гроте Керк венцом лежал над площадью, отбрасывая в комнату чистые серые контуры. Тень легла длинной полосой, когда Рин выпрямился и взял конверт, лежавший на комоде.

Он долго сидел в темной комнате, погруженный в свои мысли.

Попытка свести все к единому знаменателю истерзала его душу, пробудив тысячи воспоминаний и чувств, накопившихся за долгие годы.

Петер попросил прощения и подарил ему дело всей своей жизни. И пусть такой жест наверняка налагал определенные обязательства и требовал ответных услуг, все должно было уладиться. Так что, если не считать его редеющей лысеющей макушки, дела шли на лад.

Он достал фотографию и всмотрелся в гордые черты и расправленные плечи мужчины на снимке. Как сильно изменился бы мир, если бы Виллем тен Хаген был его отцом и вернулся тогда домой.

«Посмотрите, как я счастлив!» — казалось, излучал высокий мужчина на фото с почти детской наивностью во взгляде. «Посмотрите на мое богатство и мою силу!» Позади него с одной стороны от причала высился густой мангровый лес, а с другой теснились деревянные суда. Ближе всего к берегу стояли баржи, за ними возвышался величественный, хоть и слегка изъеденный шашелем[64] грузовой бот «Баньяк Багус», а впереди всех — главное украшение этой флотилии, яхта «Мари», великолепное свидетельство того, как высоко он ценил женщину, которая, предупредив всего за день, бросила его, предав сильнее всех.

Рин поднялся, пересек лестничную площадку и вошел в комнату матери. Там лежала она — женщина мечты обманутого Виллема тен Хагена, беспокойно ворочаясь в полузабытьи.

Он склонился над ней: — Петер был жертвой, — прошептал он. — Такой же жертвой, как и я. Это ты во всем виновата, ты сломала жизнь всем остальным.

Она с трудом открыла глаза, мутные и с желтоватым отливом. Это была печать приближающейся смерти, и с каждым днем ее следы проступали все отчетливее.

— Разве я не прав? — спросил он, не ожидая ответа. Вся жизнь Мари тен Хаген состояла из измен, предательств и двойной игры, расходившихся ядовитыми кругами по воде и погубивших многих — в этом не было сомнений. Она скрывала правду о гибели родителей Петера и бросила собственного сына, когда тот больше всего на свете нуждался в поддержке. Нет, отвечать ей было не обязательно.

— Это ведь ты довела Келли до самоубийства, мама?

Вместо ответа она закрыла глаза и долго лежала, поджав губы. И тут он заметил ее — упрямую слезу, скопившуюся в уголке глаза и медленно покатившуюся к губам.

Возникло искушение счесть это знаком. Знаком к удару. Дать волю гневу. Позволить обиде и всем упущенным годам направить руку для решающего удара.

Вместо этого он утер ее слезу.

— Сегодня Петер назвал меня своим братом, — сказал он. — Он подарил мне свою фирму и сейчас едет сюда, чтобы все обсудить. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Она медленно покачала головой.

— Он назвал меня братом, но это не значит, что я признаю своим отцом Яапа де Бура, понимаешь? Не признаю!

Он вложил фотографию в ее исхудавшую руку, но она даже не взглянула на снимок — разумеется, нет.

— Человек умирает дважды! — Он забрал снимок Виллема тен Хагена обратно. — Вторая смерть наступает тогда, когда человека забывают. — Он нежно посмотрел на фотографию светловолосого мужчины на фоне лодок в мангровом болоте. — Пока я жив, Виллем тен Хаген не умрет во второй раз, понимаешь? О нем я всегда мечтал. Надеялся, что в один прекрасный день он вернется из тумана забвения. Он мой отец. Тот самый человек, который любил тебя и утонул по дороге к нам.

— Рин... — В её глазах читалась мольба о прощении, но он проигнорировал этот взгляд.

— Говори же! Какое отношение ты имеешь к самоубийству Келли де Бур?

Она сжала одеяло и заворочалась в постели: — Никакого... Я просто подстроила так, чтобы она нашла мои дневники. Подбросила их, пока еще могла хоть немного ходить. — Последние слова она вытолкнула из себя прерывисто, колотя кулаками по бедрам.

От этого зрелища у него по спине побежали мурашки.

— Не смейте отсылать меня отсюда, слышишь, Рин? Я хочу умереть, вы с Петером мне обещали.

Он отвернулся от проклятий, которые посыпались из ее уст. Отвернулся от ног, бьющихся под простыней, и от рук, колотящих по скошенной стене мансарды.

— Тогда я сама это сделаю! — закричала она, точно обиженный ребенок. Но видя, что это не действует, в конце концов замолкла.

Теперь завеса тайны была сорвана. Она сама подкинула дневники, чтобы их нашла Келли де Бур, и весь каркас этой драмы обнажился. Все роли были расписаны.

Рин повернулся к ней, чувствуя странное спокойствие во всем теле — спокойствие, которое тут же сменилось приступом тошноты.

Она уже сидела в постели, засунув руку в рот, а белые таблетки сыпались сквозь ее пальцы в складки ночной рубашки. Никогда еще он не видел у нее таких расширенных, полных отчаяния глаз.

— Какого черта! — крикнул он и ударил ее по руке, отчего таблетки брызнули во все стороны, точно первые снежинки в небе. Он бросился вперед, крепко обхватил ее лицо и разжал челюсти — кашица из размокших таблеток потекла по подбородку.

Она закашлялась и захрипела, задыхаясь. Изрыгая проклятия, она откинулась назад, пока он выдвигал верхний ящик тумбочки.

Час истины пробил. Узкий ящик был доверху забит коричневыми пузырьками с лекарствами.

— Значит, ты в любой момент могла сделать это сама, — прошипел он.

Так оно и было. Годами она манипулировала Петером, цепляясь за жизнь, а когда силы иссякли, стала шантажировать его своей смертью. А лишившись и этого рычага, обратила свои мольбы к Рину, взывая к святым чувствам материнства.

— Ну так жри их! — Он сгреб пальцами кашицу, которую она выплюнула, и размазал по ее рту. — Давай же, жри!

Он отпустил ее лицо, только когда она снова зашлась в кашле, и предоставил ее самой себе. Ему было абсолютно все равно, он не чувствовал никакой ответственности. У него даже слез не нашлось, чтобы поплакать вместе с ней.

— Я хочу все объяснить, Рин, — всхлипнула она.

— Ну попробуй.

— Я копила эти таблетки очень долго, но в ящике они лежат недавно. Они хранились вон там. — Она указала на подоконник.

Он поднялся и залез рукой под деревянный подоконник. Все верно: там была полость. Небольшая, но вполне достаточная.

— Я переложила их в ящик совсем недавно. Туда ведь все равно никто не заглядывал.

— Я не об этом спрашиваю. Расскажи про Келли.

Его резкие слова подействовали как пощечина, но она совладала с собой, утерла рот и посмотрел на него, словно проверяя, не собирается ли он снова размазать эту гадость по ее лицу.

— Келли ничего не знала о нашей старой связи с Петером. — Его мать уставилась на тускло освещенные черепичные крыши собора, словно пытаясь разглядеть прошлое в танце теней. — Петер замел все следы, но Келли все равно относилась ко мне как к пустому месту. Клянусь тебе, я не давала повода для вражды, но само мое присутствие и моя немощь раздражали ее. Она убирала мои туалетные принадлежности, отменяла приход прислуги, так что мне приходилось выживать на свои скромные запасы. Когда Петер был по уши в работе, я могла сидеть без крошки хлеба по нескольку дней. Поверь мне.

Он не верил ни единому слову.

— Я вижу недоверие в твоих глазах, Рин, но все так и было. Келли хотела выжить меня из дому, планируя довести до того, чтобы я сама взмолилась о переезде. Поэтому я напомнила Петеру о тайне, которой владела — неужели так трудно понять? Я потребовала, чтобы он приструнил Келли и снова стал делить со мной постель. Я тогда еще прилично выглядела, и Петер подчинился.

Она заметила, как его передернуло от отвращения. — Да, и он делал это не совсем уж против воли, если ты об этом. — Все ее тело затряслось. — Но это продолжалось недолго, вскоре у меня просто не осталось на это сил.

Она протянула к нему руку, но он не взял ее. Может, в другой раз, но не сейчас. Исповедь не должна была потонуть в жалости.

— Петер поступил точно так же. Он отстранился, стоило ему понять, насколько я беспомощна, и снова позволил Келли хозяйничать в доме. И эта ведьма распоясалась пуще прежнего. — В глазах старухи блеснул злой огонек. — Келли ненавидела свою жизнь и ненавидела Нидерланды. Тогда-то все и случилось. В один из дней, когда мне в виде исключения разрешили побыть в гостиной, бес попутал меня.

На мгновение она словно перенеслась в прошлое, пытаясь воскресить в памяти события. — Я положила дневники прямо на пол возле камина. — Она подняла руку и указала в угол, будто действительно стояла в той гостиной.

Он не стал спорить.

— Уже на следующее утро она их нашла. Петера, как обычно, пару дней не было дома, так чем ей еще оставалось заняться, кроме как рыться в вещах? Боже, как она кричала, когда читала их. Там все было предельно ясно. Я несколько раз слышала, как она взбегала по лестнице. — Мари передернуло. — «Господи, — подумала я, — сейчас она меня прибьет». Но она так и не поднялась сюда. Нет. — Его мать затеребила одеяло. — Нет, не поднялась.

Когда она закончила рассказ, Рин спокойно сообщил, что не собирается выполнять данное ей обещание. Смерть должна прийти своим чередом, без его вмешательства. Затем он выгреб все пузырьки с таблетками из тумбочки в пластиковый пакет и забрал его с собой.

Через пять минут он заглянул к ней — она уже притихла. Весь запал иссяк.

Внизу все вещи в доме обрели для него новый смысл. Мебель, трофеи на стенах, статуэтки на полках — ничто больше не казалось просто частью прошлого. Осознание и понимание расставили все по местам, и вещи могли оставаться там, где лежали. Они больше не держали его, он был свободен. Теперь речь не шла о возвращении к прежней жизни. Не о мимолетных интрижках на полу в холостяцкой квартире. Не о жизни под маской брендов и статуса. Он изменился.

Петер подарил ему будущее и возложил на него огромную ответственность — это пугало. Раньше подобные перспективы не вызвали бы у него сомнений, но теперь мысль о том, чтобы занять место Петера, казалась почти смехотворной. «Кристи Н.В.» и Петер! Разве эти понятия не были синонимами?

Но никто не выдвигал условий и не требовал обещаний. Именно об этом думал Рин здесь и сейчас, и это выбивало почву у него из-под ног. Это и мольба Петера о прощении.

Ему нужно было начать с чистого листа, иного пути не было. Не соверши он ту кражу, Петеру не пришлось бы работать на Марка де Виреса.

Рин сел за старый письменный стол Яапа де Бура. Скоро он станет богатым человеком и сможет вернуть долг де Виресу. Разумеется, этот мерзавец не захочет брать деньги, но сейчас это не имело значения. Главное — дать Петеру возможность освободиться. Ему очень хотелось снова услышать от него слово «брат».

Он взял трубку и набрал номер своего прежнего начальника, глядя на часы. Петер должен был появиться с минуты на минуту.

Хёйзера, как ни странно, дома не оказалось, но его супруга вежливо извинилась, несмотря на поздний час. Рин набрал другой номер и напряженно стал ждать ответа.

Ему, конечно, гораздо больше хотелось поговорить с Хёйзером, а не с Потсом.

Трубку взял сам Потс, голос его звучал сонно. Человеку его лет нелегко давалось ночное время: то и дело приходилось бегать в туалет, восстанавливать дыхание, приводить в порядок и раскладывать по полочкам дневные мысли.

Рин извинился за столь поздний звонок.

— Кажется, я ясно дал понять, что мы не желаем больше ничего о вас слышать, Рин тен Хаген! — прошипел Потс. — Вообще никогда, вам ясно?

Рин глубоко вздохнул: — Я раздобыл деньги и хочу вернуть долг.

Потс разразился гневной тирадой, выражая возмущение и пеняя на позднее время. И вдруг резко смолк, словно пораженный молнией. — У меня нет никаких полномочий обсуждать это, — произнес он после затянувшейся паузы. — Но раз уж зашла речь о вашем постыдном долге перед Марком де Виресом, упомяну, что сегодня он жаловался мне на нехватку наличных — хотя, разумеется, речь шла вовсе не о той смехотворной сумме, ради которой вы пошли на мошенничество. Возможно, он примет ваше предложение, но улаживайте это с Марком де Виресом сами. Контора «Хёйзер и Потс», согласно письменному договору с «М-Консалт», никакого отношения к этому делу больше не имеет и иметь не желает. Впредь избавьте нас от своих звонков, ясно? Всего хорошего.

Рин обдумывал услышанное, пока в трубке затихали отголоски гнева Потса.

Он узнал, что Марку де Виресу нужны деньги. Очень недурно. Пожалуй, впервые за долгое время забрезжила настоящая надежда. Скоро у него появятся средства, процесс очищения шел полным ходом, а де Вирес и эти проклятые иракцы понятия не имели, где он прячется. Конечно, появление де Виреса могло все испортить, поэтому было крайне важно, чтобы отныне все происходило исключительно на условиях Рина — особенно если дело дойдет до возврата долга.

Он кивнул, несколько раз сжал кулаки, подбодрил себя и, когда уверенность вернулась, смахнул упавшие волоски с бювара и снова набрал номер. К черту «Хёйзер и Потс».

Трубку взял сам Марк де Вирес.

Рин заговорил быстро, надеясь, что они не успеют засечь звонок. Марк де Вирес слушал, изредка хмыкая. Но стоило Рину предложить вернуть все до последнего цента с процентами в обмен на то, что они оставят Петера в покое и выйдут из игры, де Вирес на мгновение замолчал.

— Возможно, Рин тен Хаген, — раздалось наконец на том конце. Это «возможно» прозвучало так вкрадчиво и взвешенно, что у Рина внутри взвыли все сирены тревоги. — А где ты сейчас находишься, Рин? — продолжил он. — Мы потеряли тебя из виду в последние дни.

Значит, они все-таки следили за ним.

Рин отдернул занавеску и посмотрел на площадь перед собором. Что ж, сюрприза для Петера не получится. Ни о какой сделке с Марком де Виресом не могло быть и речи, теперь это стало ясно.

Он медленно опустил трубку, и в момент щелчка его взгляд упал на освещенный пятачок у статуи. Точно примадонна в лучах прожекторов, там стоял человек и смотрел прямо в окна его гостиной. Смуглый мужчина с усами, одетый в плащ.

«Боже. Неужели он меня заметил?» — ахнул он и пригнулся, в то время как незнакомец на улице достал из внутреннего кармана мобильный телефон.

Этот вечер был вечером Рахмана — телефоны в кабинете де Виреса трижды приносили интересные новости.

Первый звонок раздался на мобильном Рахмана. Звонили его люди: они выследили Петера де Бура неподалеку от квартиры Никки Ландсаат в Валлетйес вместе с двумя парнями, чьи личности пока не установили.

Да, Рахман был весьма доволен. Поездка в Гёзенвелд на кулинарные курсы к Бернадетт Сварт принесла богатые плоды. Бернадетт Сварт оказалась легкой добычей и отличным источником информации. Эта обделенная вниманием девица легко шла на контакт, но совершенно теряла голову без мужского внимания. Хватило всего пары выразительных взглядов, чтобы она растаяла, польщенная ухаживаниями Рахмана. Почти без колебаний она назвала настоящую фамилию Никки Ландсаат — де Йонг — и адрес в тихом переулке на окраине Валлетйес, куда еще не успели нахлынуть толпы любопытных туристов и где не было тесных кабинок с проститутками.

Людям Рахмана пришлось караулить у дома Никки Ландсаат де Йонг всего пару часов, и их терпение было вознаграждено. Петер де Бур появился и был схвачен, а его связь с девчонкой стала очевидным фактом. Рахман ликовал. Не успел он прервать вызов, как на столе де Виреса оглушительно зазвонил телефон. Это был Рин тен Хаген.

Де Вирес жестом велел Рахману слушать. Спектакль вышел жалкий: Рин тен Хаген пытался откупиться, а де Вирес упустил его с крючка еще до того, как они выяснили, где этот идиот прячется.

Не зазвони мобильник Рахмана секундой позже, его ярость и раздражение вырвались бы наружу.

Да, вечер определенно задался. На сей раз отличились люди, дежурившие на Гроте Маркт в Харлеме. Рин тен Хаген только что был обнаружен: он находился прямо в доме Петера де Бура. Его заметили в окне домашнего кабинета де Бура во время телефонного разговора.

«С Марком де Виресом», — констатировал про себя Рахман.

Парни пообещали, что скоро с ним разберутся.

Затем Рахман доложил об успехе де Виресу. Этот придурок самодовольно заулыбался, словно это была исключительно его заслуга.

— Овец согнали в отару. Скоро они на собственной шкуре узнают, как кусаются псы, и поймут, что нельзя принимать решения без спроса, — самоуверенно заявил де Вирес. Рахман лишь хмыкнул. Кто овцы, а кто псы — вопрос спорный. Роли в этой игре могли перемениться в любой момент.

Рахман встал в дверях соседнего кабинета де Виреса. Удары там давно прекратились, слышны были лишь стоны двоих мужчин. Зрелище было жалкое, но действенное.

Послышался сдавленный стон. Посреди комнаты стоял Аайед, склонившись над более крупным из пленных, на чьем разбитом, окровавленном лице выделялись огромные умоляющие глаза. Это был суринамец по имени Франк. Позади стоял Ясин — один из тех, кто доставил троих в офис, — и караулил полукровку-молукканца, который утверждал, что он брат Никки Ландсаат.

Обтянутые кожей дубинки привычно покоились в руках Аайеда и Ясина. Похоже, лежавшие на полу уже получили достаточно.

Аайед нанес суринамцу резкий удар наотмашь по лицу — послышался хруст ломающегося носа. Должно быть, это была месть за нож, который Франк безуспешно пытался выхватить в самом начале. Рядом Ясин добавил пару точных ударов по ребрам полукровки, который уже потерял сознание, и на этом экзекуция завершилась.

Рахман перевел взгляд на де Бура. Третий боец, Хамид, помогавший Ясину тащить пленных, уже полчаса держал его прижатым к стене, уткнув дуло пистолета прямо в живот.

Не считая полных ненависти взглядов в сторону Аайеда, де Бур держался на удивление спокойно.

Рахман велел парням остановиться и указал де Буру на стул перед столом Марка де Виреса.

— То есть ты утверждаешь, будто случайно сцепился с этими двумя задохликами в соседней комнате? — спросил де Вирес, опустив голову. — Что ж, хорошо, что мы успели вмешаться и растолковать им, что ты под нашей защитой. Надеюсь, впредь они будут умнее. — Он раскурил темную кубинскую сигару и предложил одну де Буру, но тот отказался.

Де Вирес разогнал рукой сизый дым. — Сегодня днем наши иракские контакты из Копенгагена прислали любопытный факс — пресс-релиз, который, думаю, заинтересует тебя не меньше нашего. Послушай-ка. — Он захлопнул коробку с сигарами и начал читать, скрывшись в клубах дыма:

— Для начала: «Кью-Петрол» в Дании намерена бороться со слухами о просроченных продуктах и скудном ассортименте на полках. Цитата: «Кью-Петрол вводит гарантийную программу, согласно которой покупатель бесплатно получит новый товар взамен просроченного. Кроме того, клиент имеет право на компенсационный ваучер на следующую покупку, если какого-то из двадцати девяти гарантийных товаров не окажется в наличии».

Де Вирес отложил листок. — Твои сведения оказались точными, и мои хозяева ими очень довольны. Подобные заявления выставят «Кью-Петрол» в крайне неприглядном свете, когда на прилавках начнут всплывать отравленные продукты, в которые мы загнали наши шприцы.

В этот момент Рахман перехватил взгляд де Виреса. «Ближе к делу», — подумал он.

Де Вирес прищурился и отвел глаза. — И это возвращает нас к отчету по «Кью-Петрол», Петер. Где он? Разве мы не договаривались, что ты сдашь его сегодня, в четверг? — Он посмотрел на часы. — Через десять минут четверг закончится, но ты, верно, собираешься достать отчет из внутреннего кармана прямо сейчас?

Он повернулся к Рахману, не глядя ему в глаза: — Ты не знаешь, Рахман, отчет был при нем, когда его притащили сюда?

Вопрос был риторическим, и Рахман промолчал. Он наблюдал за де Буром, который держался так, словно ничто на свете не способно его напугать.

— Я бы без проблем отправил вам черновик по электронной почте, если бы вы меня не перехватили. Я как раз направлялся домой, когда твои громилы напали на нас, — произнес де Бур.

Де Вирес выглядел искренне удивленным. — Напали на вас? Послушай, если бы мы не подоспели, эти два придурка в соседней комнате оставили бы от тебя мокрое место. И что значит «отправил черновик»? Я правильно расслышал слово «черновик»? Хочешь сказать, отчет не готов?

Вот оно. Рахман заметил растерянность де Виреса. Сам-то он удивлен не был.

Де Бур твердо встретил его взгляд: — Полагаю, вам нужен профессиональный отчет, а я не сдаю недоделанную работу.

Рахман уловил кивок де Виреса и нанес удар по затылку с такой точностью, что удивленное лицо Петера де Бура с глухим стуком врезалось в крышку стола. Рахман всегда четко выполнял подобные приказы. И неважно, интересовал ли его сам допрос. Сколько раз его заставляли плясать под дудку спецслужб с их вечно меняющимися стратегиями — и ради чего, если планы постоянно перекраивались в угоду настроению и прихотям руководства? С годами ему становилось все труднее принимать это близко к сердцу. Да и как ни крути, дело «Кью-Петрол» не имело отношения к разведке. Ни к разведке, ни к военному ведомству. Очередной эксперимент без каких-либо долгосрочных перспектив.

Рахман покачал головой. Сомнения одолевали его все сильнее. Сомнения в здравомыслии нанимателей, в целесообразности текущих задач и, главное, в том, что Марк де Вирес выбрал именно Петера де Бура для решения этих проблем.

Он пожал плечами. А что еще оставалось де Виресу? В конце концов, он и сам узнал все детали не так давно.

Рахман уставился на спину де Бура, который медленно выпрямлялся после удара. И ударил его снова кулаком — теперь под лопатку.

Де Вирес холодно посмотрел на согнувшегося де Бура: — Вообще-то я планировал пригрозить тебе порцией таллия, Петер. Совсем немного, просто чтобы показать серьезность намерений. Но вот ирония — флакон куда-то подевался.

Рахман ответил де Виресу таким же ледяным взглядом. Никто не смел переходить ему дорогу.

— Но есть и другие методы, — продолжил де Вирес. — Надеюсь, мне не нужно напоминать об исчезновении Маттейса Бергфельда. Отчет по «Кью-Петрол» должен быть готов к воскресенью, усек? — Он кивнул в третий раз, и Рахман снова ударил де Бура по спине, так что с лица и шеи того полетели капли пота. — И отчет должен быть окончательным, готовым к отправке, никаких черновиков, понял? — Рахман нанес очередной удар.

— У тебя два дня. Придется попотеть, потому что у нас есть для тебя еще одно поручение, Петер. Можешь считать это наказанием за то, что ты снова сорвал сроки по делу «Кью-Петрол». Глядишь, в следующий раз будешь расторопнее. Иначе мы найдем для тебя новые задания, а там, глядишь, и флакон с таллием отыщется.

Рахман равнодушно смотрел в пустоту. Все было предрешено заранее, решение приняли давно. То, что де Буру предстояло выполнить следующее задание, никак не было связано с задержкой отчета. Это был просто спектакль, разыгранный де Виресом.

Марк де Вирес поправил бювар, обошел вокруг стола и положил тяжелую ладонь на плечо Петера де Бура.

— Мухабарат должен получить отдачу от своих денег, понимаешь?

Де Бур в ответ резко сбросил его руку со своего плеча, и Рахман это отметил. Голландец не был сломлен. Будь воля Рахмана, он бы прикончил его прямо здесь и забыл про следующее поручение. То самое проклятое задание, истоки которого крылись в событиях в Бейлмермере четырехлетней давности.

Де Бур утер лицо и обдумал вопрос. — Деньги? Какие еще деньги? — спросил он.

— Услуги таких людей, как мы, стоят недешево, ты не знал?

То, что разворачивалось теперь, было лишь отголоском, пожалуй, важнейшей миссии Рахмана с тех пор, как он обосновался в Нидерландах. Но поскольку это было единственное проваленное им задание за всю карьеру, он никак не мог повлиять на дальнейший ход событий.

Все началось в Австрии, где он, будучи на службе, получил информацию о грузовых самолетах, которые периодически совершали промежуточную посадку в Амстердаме с опечатанным грузом на борту. И это были непростые самолеты. Они принадлежали их заклятому врагу. Израильские лайнеры, следовавшие в Израиль.

Как только он передал эти сведения руководству, его сразу отправили в Нидерланды расследовать дело. Но поиски не принесли результатов, хотя ему и приказали оставаться в стране. Дело о грузовых перевозках заглохло: информацию просто не удавалось подтвердить.

По-настоящему интересным все стало лишь пару лет спустя. Один дотошный младший сотрудник аэропорта Хайфы проявил излишнее рвение, когда в душный день на его столе случайно оказалась грузовая декларация самолета «Эль-Аль».

Молодому израильтянину хватило одного взгляда на бумаги, чтобы полезть в таблицу классификации опасных грузов. Он быстро пробежал пальцами по странице. Ему никогда еще не доводилось видеть столько пугающих шифров в одном документе: классы 6, 7, 8 и 9 под кодами RPB, RIS, RRW, RRY, RCM и RMD. Токсичные вещества, радиоактивные материалы, кислоты и прочая химия, представлявшие собой кошмарную смесь. Особенно для грузового лайнера таких масштабов.

Он сдвинул стопку бумаг на пыльный подоконник и высунулся в окно как раз в тот момент, когда огромный самолет с бирюзовой полосой на фюзеляже скрылся за ангарами на самом краю летного поля.

И он задался вопросом.

Почему самолет с таким секретным грузом сел в гражданском аэропорту, а не на военной базе, как это было принято?

Тогда он позвонил брату своего зятя, работавшему диспетчером. Тот дал простое и логичное объяснение: над открытым морем самолет столкнулся со стаей птиц, начались неполадки в двигателе, и экипаж запросил экстренную посадку.

Затем служащий проверил маршрут полета и обнаружил, что лайнер побывал во многих местах, а последним пунктом вылета значился Амстердам. Он убрал списки на место и посмотрел на часы: хорошо, что смена близилась к концу. Если этот борт по какой-то причине взлетит на воздух, возить апельсины через этот порт не удастся еще очень долго. Все живое в радиусе пятидесяти километров просто вымрет.

Дорога домой в пыли заняла около часа. В своей родной деревне он поделился секретом с матерью, а та через пару дней по секрету пересказала историю во всех подробностях лучшей подруге, которая в ближайшую же субботу разнесла новость среди женщин на балконе синагоги.

Именно там агенты Мухабарата и перехватили эту информацию.

Что же касается болтливого парня, выходные он не пережил. Неожиданная автокатастрофа оборвала его жизнь, а Мухабарат раздобыл массу ценных деталей. Пытки почти всегда дают нужный результат, причем мгновенно.

Итак, самолет компании «Эль-Аль» совершил промежуточную посадку в Амстердаме. Поскольку именно Рахман лучше всех в голландской ячейке разбирался в химическом и бактериологическом оружии и уже шел по следу этих грузов, его назначили руководить операцией. Целью было выявить аналогичные перевозки и при первой возможности передать информацию независимой международной террористической группе, которая должна была перехватить груз.

Задача оказалась не из легких. Руководство аэропорта Схипхол предоставило «Эль-Аль» особый статус, что шло вразрез со всеми правилами авиационной безопасности нейтральной страны. Израильской компании выделили отдельную закрытую зону на летном поле, что делало невозможным проведение операции прямо в аэропорту.

Позже Рахману объяснили, что этот статус закрепился за ними еще во времена Шестидневной войны 1967 года, когда между Нью-Йорком и Тель-Авивом через Амстердам был налажен «воздушный мост». С тех пор израильтяне возили по этому маршруту оружие и другие опасные материалы в обход стандартных проверок. Вся деятельность в этой зоне координировалась израильскими службами безопасности — жесткими профессионалами, готовыми стрелять без предупреждения. Рахман отлично знал их бдительность и хватку. Оттого миссия и была столь трудной.

Однако, как и в Хайфе, в Схипхоле тоже нашлись предатели.

Утром 4 октября 1992 года один из его информаторов в аэропорту вышел на связь. Сильно волнуясь, он сбивчиво сообщил, что раздобыл копию накладной. Согласно документу, на борту прибывающего рейса «Эль-Аль» находилось 190 литров диметилметилфосфоната — ДММФ, ключевого компонента для производства смертоносного зарина. Пункт назначения груза впечатлял: Институт биологических исследований в Несс-Ционе близ Тель-Авива.

Рахман прекрасно знал, что такое ДММФ — с этим веществом был знаком любой сотрудник иракских спецслужб. Именно этот нервно-паралитический газ члены японской секты распылили в токийском метро годом ранее, погубив множество людей.

Рахман тщательно зафиксировал все детали: израильский Боинг-747 компании «Эль-Аль», общий вес груза 114 тонн, бортовой номер 4X-AXG, рейс LY-1862. Вылет из Схипхола намечался примерно на шесть вечера того же дня.

Времени на передачу данных оставалось достаточно, чтобы боевики из независимой группировки успели провести операцию по перехвату груза.

По первоначальному плану, террористы должны были незаметно закрепить на двигателях Боинга миниатюрные взрывные устройства. Расчет строился на том, что заряды сдетонируют при взлете.

Аварийная ситуация вынудила бы пилотов развернуть поврежденный самолет и пойти на вынужденную посадку над водой — по траектории, проходящей над заливом Маркермер. В этой зоне крушения самолет уже поджидали бы быстроходные катера террористов. Боевым пловцам оставалось лишь нырнуть и забрать контейнеры с химикатами из затонувшего Боинга до прибытия официальных спасателей.

Рахман предвкушал тройной триумф: публичное унижение Израиля, громкий международный скандал и захват ценного химического сырья, которое ближневосточные боевики применили бы без колебаний.

Эффект от химического оружия был колоссальным — трагедия курдского города Халабджа в марте 1988 года, когда от газовой атаки Саддама Хусейна погибли четыре тысячи человек, служила тому доказательством. Все должно было пройти как по маслу.

Но план провалился.

Никто не учел хладнокровия пилота. Подав сигнал бедствия в семнадцати милях к востоку от аэропорта с двумя горящими двигателями, он отказался сажать машину на воду и развернул самолет над сушей, надеясь спасти экипаж и дотянуть до посадочной полосы в Схипхоле.

В 18:35:35 по местному времени пожарные службы Схипхола, Флеволанда, а также Гои и Вехтстрека получили сообщение от командира судна: через 14 минут после взлета тяжелый транспортник начал падать.

Через считаные минуты масштаб катастрофы стал очевиден. Красивое название авиакомпании «Эль-Аль» означает «Ввысь», но в тот день оно обрело зловещий смысл. Потеряв контроль над машиной из-за отрыва двигателей, экипаж не удержал Боинг, и гигантский самолет на полной скорости протаранил жилой многоэтажный комплекс в пригороде Бейлмермер.

Все вокруг превратилось в полыхающий ад.

Сотни жизней оборвались в один миг, разразился международный скандал, а катера террористов на заливе Маркермер ушли ни с чем.

Рахман срочно мобилизовал людей и вскоре прибыл на место катастрофы, где царил хаос, а едкий дым застилал груды обломков.

И он сразу все понял.

Они опоздали. Кое-кто приехал раньше.

Рахман здраво рассудил, что столь быстро среагировать могли только израильтяне. Агенты Моссада[65] в аэропорту собственными глазами видели начало катастрофы. Они отслеживали траекторию падающего самолета, и сразу после взрыва со стоянки Схипхола на бешеной скорости сорвалось несколько автомобилей марки «Фольксваген» без номеров.

Но у Рахмана была и другая версия, вполне логичная при таком количестве обломков. До него дошли слухи, что ценные контейнеры и уцелевшее имущество из под завалов вытаскивали не только спасатели в герметичных защитных костюмах «Дрегер», но и обычные гражданские мародеры из числа местных жителей. Из-за этого на месте падения регулярно вспыхивали потасовки между ними и людьми в белых комбинезонах.

Вопрос заключался в том, кто были эти люди и что именно они утащили.

В этом и состояла новая задача Рахмана: отыскать тех самых гражданских мародеров, у которых осела уцелевшая в огне часть секретного химического груза.

Багдад и его союзники не слишком горевали из-за трагедии: нелегальный канал поставок израильтян был перекрыт. Несмотря на смазанный финал операции, Рахман вышел сухим из воды. Он вернулся к обычным делам, и следующие четыре года текли спокойно. До тех пор, пока в Курдистане не взяли в плен Констанда де Вере. И тогда какому-то нелепому и суетливому штабному чинуше из центрального аппарата пришла в голову мысль: пусть живущий в Голландии брат Де Вере исправит ситуацию — отыщет уцелевшую при крушении часть груза и переправит ее на Ближний Восток.

Рахман отнесся к затее со скепсисом. Как можно требовать найти то, существование чего даже не доказано? И почему они уверены, что груз все еще в Голландии?

За эти четыре года на поиски бросали лучших агентов, но безрезультатно. И кого же решили привлечь теперь? Марка де Виреса и его строптивого исполнителя Петера де Бура. Просто смешно.

Глупая, обреченная на провал затея.

Из соседней комнаты теперь доносились лишь редкие стоны. Действие побоев Аайеда постепенно проходило.

— Что делать с этими двумя кретинами? — спросил Аайед с равнодушным видом провинциального мясника, готового свернуть шею человеку с той же легкостью, с какой режут барана.

По сигналу Рахмана двое других агентов затащили избитых мужчин в кабинет. Марк де Вирес брезгливо уставился на их окровавленную обувь и грязные следы на ковре. Он поднялся, обошел пных кругом и пнул сперва мелкого по колену, а затем крупного в пах. Просто чтобы показать, кто здесь главный. Не этим двоим, корчившимся на полу, а Рахману и его команде.

— Кончить их или просто выкинуть? — спросил Рахман. Сам он склонялся к первому варианту — мелких дилеров он терпеть не мог.

— Убить? И не думай. Вышвырните их вон! — Марк де Вирес снова покосился на ковер — пачкать кабинет сильнее он явно не хотел. — Вы больше не станете лезть к Петеру де Буру, ясно? — бросил он.

Оба поспешно закивали.

— Но если хоть раз покажетесь в Валлетйес — вам конец.

Здоровяк, похоже, проникся глубже всех. Казалось, он готов был ползать на коленях и целовать ботинки де Виреса.

Они согласились бы на любые условия.

Все это время де Бур даже не шелохнулся. Хотя его тело и обмякло после ударов Рахмана, дышал он ровно.

Как только нападавших выпроводили в лифт, у Рахмана снова зазвонил телефон. Люди из Харлема сообщили, что проникли в дом Петера де Бура и нашли Рина тен Хагена, забившегося под книжный шкаф в подвале. Тот пытался целиться в них из игрушечного пистолета, обмотанного изолентой, за что был жестоко избит. Теперь его увезли и заперли в обычном месте — в звуконепроницаемой комнате.

Рахман был удовлетворен. Все складывалось отлично. Отныне никто из участников этой драмы не сможет сделать и шага без его ведома — он лично за этим проследил. С улыбкой он повернулся к Петеру де Буру, который безучастно смотрел на край стола: — Тебе просил передать привет Рин тен Хаген. Он отправился на небольшой отдых за наш счет и извиняется за беспорядок в твоем подвале. Надеется когда-нибудь вернуться и прибраться там.

Морщины на лице де Бура стали глубже.

Де Вирес потер лицо руками: — Да, надежда умирает последней. Но мы ведь его не разочаруем, правда, Петер?

Рахман знал эту процедуру. Спектакль близился к концу.

— Но это при условии, что в воскресенье мы получим отчет по «Кью-Петрол». Иначе мы убьем Рина, усек?

В глазах де Бура читалось упрямство. Пришло время де Виресу показать, кто здесь диктеует условия.

— И Никки Ландсаат вместе с ним, — добавил Рахман, заметив, как вздрогнул от этих слов де Бур. Это всегда работало. Любовь — величайшая уязвимость человека. Она ломает любую волю и плавит любые сердца.

Де Бур вскочил со стула, но Рахман вовремя отступил на шаг. Это движение он тоже просчитал заранее.

— Остынь, Петер, — послышался голос де Виреса. — Пока это лишь угрозы, но поверь, они не пустые. Прямо сейчас ты сядешь и выслушаешь суть следующего задания, которое тебе предстоит выполнить. — Де Вирес соединил кончики пальцев. Глядя на него, трудно было понять, как близко его мир подошел к краху. Как отчаянно он нуждался в том, чтобы де Бур подчинился и преуспел. Но Рахман знал это наверняка.

— Задание несложное, — продолжал де Вирес. — Нужно найти кое-что, что мы потеряли в той катастрофе, и сделать это немедленно — Багдад не намерен больше ждать. Срок тот же — воскресенье. К Никки Ландсаат у нас претензий нет, пока мы не получим желаемое. Возьми ее себе в помощники, раз уж так влюблен — она девка расторопная и толковая. Но держитесь подальше от полиции и вообще от любых союзников. И особенно — от американцев и их цепного пса Рэндольфа Фишера.

Вы одни, зарубите это себе на носу. И время пошло.

Она плакала, пока не иссякли силы, потом запахнула кимоно и распахнула окно, выходящее на улицу. Из водосточного желоба с шумом взлетели птицы, а пожилой мужчина в доме напротив тут же показался из своего темного укрытия за занавеской, желая быть в курсе событий.

Не обращая внимания ни на кого, она глубоко вздохнула, вытерла слезы, тихо вздохнула и замерла. Этот день забрал у нее слишком много сил, но теперь все было позади.

— Я люблю тебя, и ты любишь меня, я знаю это, — произнесла она в окно так громко, что лицо соседа напротив оцепенело.

На мгновение он обнадеживающе улыбнулся.

Почувствовав приближение сумерек, она запустила руку под кимоно и прижала ладонь к теплому обнаженному животу. «Здесь, маленькая бабочка, — подумала она. — Здесь скоро найдет покой твое дитя, и я верну ее, чтобы замкнуть этот круг».

Внутри нее все трепетало, тело мелко дрожало. В этот вечер с ней был Петер, и она прикоснулась к вечности. Она запрокинула голову, вглядываясь в серовато-белое ночное небо, отражавшее огни города.

На какое еще большее счастье может надеяться человек?

Свет фар мопеда нарушил тишину улицы задолго до того, как донесся треск его моторчика. Это был патрульный полицейский. Он снял перчатки и записал номер дома над входной дверью. Никки поняла: он идет к ней.

К ней.

— Марлен Ландсаат? — Под мышкой у него была папка, но заглядывать в нее он не стал. — Два часа назад мы задержали вашего отца. Я пришел сообщить, что он признался в убийстве вашей младшей сестры Элизабет, которую также звали Милле.

Она покачнулась и отступила назад, но успела опереться обо что-то прежде, чем полицейский подхватил ее за руку. Мир рушился.

— Мне очень жаль, но мы решили, что будет лучше сразу приехать к вам, несмотря на позднее время. Для вас это был тяжелый день, Никки Ландсаат. — Он посмотрел на нее с дежурным сочувствием. — Есть ли кто-то, кто мог бы остаться с вами на эту ночь?

Она невольно покачала головой, но тут же взяла себя в руки. — Да. Да, конечно, есть. — Ее голос задрожал, и ей пришлось прокашляться, прежде чем задать вопрос. — Вы говорите, он признался. Как именно?

У полицейского были густые, выразительные брови. Она уставилась на них, слушая, что он говорит.

— Ну, даже не знаю, как сказать, но, похоже, это несчастный случай. Ваш отец совсем расклеился, когда мы рассказали ему о случившемся.

— Несчастный случай?

— Ну, строго говоря, нет, но убивать вашу младшую сестру он точно не собирался, это факт. — Брови полицейского сошлись домиком. — Мне придется это озвучить, так что простите за прямоту. Понимаете, он хотел убить вас, госпожа Ландсаат. И он уже во всем сознался. — Он опустил глаза, и его грозный вид улетучился. — Это был попперс, который он подлил в пивные бутылки. Очень много попперса.

Взгляд Никки затуманился.

Полицейский оставался в квартире ровно столько, сколько требовалось, чтобы изложить суть допроса ее отца и убедиться, что она держится. Он и представить себе не мог, какая буря эмоций бушевала в ее душе. Но она лишь слабо улыбнулась и поблагодарила его.

Когда он ушел, она долго стояла в темном коридоре, шепчась сама с собой и невидимыми духами. Безумие подкрадывалось совсем близко, испытывая ее на прочность.

«Все мы — часть чего-то большего, чем мы сами!» — шептала она. «И некоторым людям выпадает доля быть героями историй, которые пишутся сами собой, хотят они того или нет. Так уж всё устроено». Она протянула руку в воздух и почувствовала, как ладонь становится легче, словно поддерживаемая невидимой силой. «Воды с луны не достать. Видишь, мама, я помню твою индонезийскую пословицу». Она рассмеялась и крепко сжала пальцы в воздухе — по руке отчетливо разлилось тепло. «Кто там перерезал ахилловы сухожилия пленным врагам, чтобы они не могли сбежать?» Она улыбнулась. «Сегодня ночью меч соскользнул с моего ахиллова сухожилия, не задев его. Да». Она склонила голову на плечо. «И вместо меня испытать это на себе пришлось кому-то другому».

Затем она снова успокоилась,и мысли выстроились по порядку.

Она зажгла свет на кухне и долго смотрела на приоткрытую дверь кладовой. Какая горькая ирония в том, что самое уютное и полное воспоминаний место в доме стало для Милле склепом. Никки распахнула дверь настежь, коснулась каждой фигурки, словно прощаясь с ними навсегда, а затем присела на корточки и уставилась на узорчатую напольную плитку, складывавшуюся в изображение бабочки во всей красе.

Здесь хранилось все то богатство, которое мать собирала всю свою жизнь, а теперь она собиралась бросить все это и уехать. Кому теперь все это достанется? Разве она могла отдать все это Беа или Хенку, если мать сознательно обделила их в завещании?

Вдруг ее внимание привлекла крайняя плитка в углу, прямо под дверной петлей, у самого порога. На ней был изображен крест, а стык вокруг нее казался темнее остальных, словно затирку оттуда специально выскоблили.

Она нажала на нее и заметила, что плитка слегка покачнулась, а вместе с ней шевельнулся и порог — казалось, он держался на месте лишь благодаря слою лака.

Она оглядела маленькую каморку. Каким же жалким и бедным было царство ее матери, если все в нем держалось лишь на нитях прошлого да на потеках лака и краски, скопленных за долгие годы.

Никки отпустила порожек, но он не встал на место, как она ожидала, а остался приподнятым на пару сантиметров над полом. Она сильно надавила, чтобы вернуть его в прежнее положение, но вышло наоборот: лак по краям растрескался, и порог окончательно отделился от пола.

Тогда она просунула пальцы под порог, чтобы ухватиться поудобнее, и полностью сдвинула его в сторону. С изумлением она заглянула в вековую пыльную пустоту межэтажного перекрытия.

Ниша шириной более полуметра была до отказа забита стоящими на торце книжными переплетами.

Первую книгу было труднее всего вытащить. Никки понюхала ее: затхлый запах пробудил смутные предчувствия, отчего у нее задрожали руки. Стоило ей открыть переплет, как она мгновенно поняла почему. Смотреть на это было больно, но в то же время отрадно. Ей с трудом удавалось сдерживать слезы.

Это был фотоальбом, и на всех снимках были запечатлены только двое: сама Никки и ее мать. Маленькая девочка в нарядной пышной юбочке держит маму за руку. Каждая фотография говорила сама за себя, переворачивая все представления, на которых Никки строила свою жизнь. С каждой новой страницей дышать становилось все труднее. Она задержала взгляд на последнем снимке. Мать тогда еще была красивой женщиной с высокими скулами и белозубой улыбкой, ослеплявшей зрителя, несмотря на зернистость фотографий и бурые пятна времени, проступившие от долгого хранения.

Она закрыла альбом, вытащила из ниши остальные три и разложила их рядом, чтобы видеть все сразу.

На каждом переплете красовалась изящная надпись на индонезийском языке. Всего одно короткое слово. Никки не умела читать по-индонезийски, но сразу поняла, что перед ней. Один альбом для Хенка, один для Беа, один для Милле и один для нее самой. По фотоальбому на каждого ребенка. Снимки матери с каждым из них по отдельности.

На миг в ней вспыхнула ярость. Ярость из-за того, что мать скрывала существование этих альбомов. Ярость из-за ее многолетней двойной игры. Из-за любви, которой хватало лишь на период их детства. Из-за чувства вины, которое столько лет тяготило плечи Никки, и из-за того, что у матери не нашлось сил избавить ее от этого бремени.

Дукун отлично сделал свое дело.

С бьющимся сердцем она открыла альбом Милле — самый новый на вид. На этих снимках мать уже выглядела исхудавшей и бледной, но улыбка оставалась такой же сияющей. Она крепко прижимала к себе малышку, запустив тонкие пальцы в ее гладкие темные волосы. Казалось, в этих объятиях она находила сам источник жизни — с такой силой ее любовь к ребенку исходила от каждого снимка.

Ком в горле Никки мешал вздохнуть.

Она раскрыла все альбомы, переводя нежный взгляд с Милле на Хенка, с Хенка на Беа и обратно. Разве отличались эти радостные улыбки и объятия от тех, что она видела в своем альбоме? И ответ был столь же очевиден.

Разницы не было никакой. Насколько сильно мать отдалилась от них, когда они подросли, настолько же преданно она любила их в младенчестве. Эти украденные мгновения составляли всю суть жизни молукканской женщины, и в те часы, что они с фотографом запечатлели на пленке, реальности дукуна не существовало. Этим было сказано все. То, что совершил дукун, оставалось на его совести, но это не могло изменить того, что ее мать чувствовала глубоко в душе. Это принадлежало только ей. Все остальное было делом рук дукуна. В этом и заключалась правда.

Никки внимательно вглядывалась в лица на снимках. Насколько она могла судить, ни ей, ни ее братьям и сестрам на фото не было больше четырех-пяти лет. Она помнила их детство, и особенно отчетливо — Милле. Помнила ее ангельский смех, способный на миг разогнать любых демонов. Какой чудесной она была — веселой, кроткой, всегда прижимающей к себе плюшевого мишку.

Никки долго размышляла, пытаясь ухватить какую-то ускользающую мысль, но та не давалась. Она думала снова и снова. Думала до тех пор, пока в памяти не вспыхнул яркий свет. До тех пор, пока смутное припоминание не сменилось вихрем чувств и образов, самой сутью воспоминания. Она продолжала вызывать его в памяти, пока голова не опустела, наполнилась вновь и снова опустела, и тогда все прояснилось окончательно. Счастливый день из далекого прошлого, в каморке у индонезийского фотографа в каком-то далеком районе города.

Никки с матерью ехали на трамвае, долго шли пешком, а потом снова пересели на трамвай. Они смеялись, пели, щипали друг друга, и солнце стирало все заботы с их веселых лиц. Да, именно там они и были — в гостях у фотографа. Вот какая вспышка запечатлелась в ее памяти — яркий, неожиданный свет блица. Все происходило именно так. С разницей в несколько лет каждый из детей совершил это путешествие. Никки, Хенк, Беа и Милле. И для каждого из них это был лучший день в жизни. Для ее братьев и сестер, для нее самой. И для их матери.

Она грустно покачала головой. Как можно было забыть такое? Неужели крупицы мимолетного счастья оказались погребены под грузом последующих невзгод? Они все повзрослели, и дукун заявил свои права. Пророчество сбылось, и лишь Никки удалось спастись. Отец не смел ее тронуть. Теперь она знала, что была избранной, но той любви, которой светились эти фотографии, ей больше узнать не пришлось. Всю жизнь она считала себя нелюбимой, хотя это было неправдой. С этим осознанием к ней пришло освобождение от чувства вины.

В то мгновение она поняла, что человека и его мир невозможно постичь, глядя на них лишь под одним углом.

Он пришел к ней еще до восхода солнца, пока пятничная суета не успела захлестнуть центр города, и она обняла его так, словно они всю жизнь любили друг друга и встретились вновь после долгой разлуки.

Она тоже не спала всю ночь, но ее лицо буквально светилось от счастья.

Ровно до тех пор, пока он не рассказал о случившемся.

После того как люди Марка де Виреса высадили Петера на Дворцовой площади, он поймал такси до дома. С момента исчезновения Маттейса Бергфельда прошло больше суток, и теперь Петеру во что бы то ни стало нужно было выяснить, не постигла ли Рина та же участь.

Он видел, на что они способны. Рахман спрашивал де Виреса, стоит ли прикончить Франка и Хенка — и пусть тот отказался, само упоминание об этом говорило о многом.

Когда он добрался до дома в Харлеме, окна были темны, а все двери на втором этаже плотно заперты.

Сначала он заглянул в комнату Рина: судя по царившему там привычному хаосу, в этот вечер хозяина в ней не было. Тогда он вошел к Мари.

Она рассказала обо всем с испугом в глазах. Рассказала, как слышала шум и приглушенные крики из подвала, а затем возню в прихожей. Потом захлопнулась входная дверь, и она осталась одна.

Значит, все подтвердилось. Они схватили Рина.

Он попытался успокоить ее, переводя разговор на пустяки, и просидел у ее постели полночи. Она даже не заметила его разбитого лица и усталых глаз. Бедная, наивная Мари просто искала душевного покоя и почти обрела его.

Затем он снова отправился в город. К Никки.

На неубранной постели Никки лежали четыре раскрытых фотоальбома. Она смахнула их на пол, притянула Петера к себе и, прижавшись лицом к его лицу, рассказала об аресте отца и о найденных снимках.

«Мы со всем справимся!» — подумал он, зарываясь лицом в ее пахнущие свежестью волосы. Она должна стать его навсегда, это было единственное, ради чего стоило жить.

Потом она повела его в кладовую и показала очертания бабочки на треснувших плитках пола и безделушки на стенах. Облупившиеся ритуальные куклы, висевшие повсюду, лоскуты батика, запах сушеных кокосовых волокон и трав вызвали у него щемящее чувство дежавю.

Да, этот крошечный мирок, воссозданный матерью Никки, буквально ошеломил его. Он казался бедным и одновременно невероятно богатым — совсем не похожим на то, к чему он привык.

Какое-то время они стояли в объятиях друг друга, увлеченные новыми жизненными возможностями, близостью друг друга и манящим миром кладовой. Никки почти не спрашивала о подробностях того, что произошло ночью. Вместо этого она прикладывала влажные прохладные компрессы к ссадинам и кровоподтекам на его шее и лбу и целовала его так нежно, что усталость и изнеможение почти полностью отступили. Даже рассказ Петера о том, как жестоко Рахман и его прихвостни обошлись с Франком и особенно с ее братом, казалось, мало ее задел. Лишь когда он упомянул об участи Рина, на ее лбу пролегли глубокие морщины. Она ведь и сама на собственной шкуре испытала, на что способны Рахман и его подручные. Невинных они не щадили.

Он обнимал ее какое-то время, давая выговориться о Милле, и пообещал пойти вместе с ней к гробовщику, чтобы договориться о похоронах сестры.

Затем они медленно пошли по улицам, взявшись за руки.

У гробовщика все прошло тихо, без лишних слов. Никакой пышности, скромный гроб за пятьсот двадцать гульденов и небольшой камень. Никки держалась хорошо, но вдруг показалась ему совсем юной и беззащитной.

После этого он вкратце обрисовал задачу, которую де Вирес поручил ему решить в столь сжатые сроки. Загадку катастрофы в Бейлмермере. И они принялись за дело.

Петер отлично программировал, но когда дело доходило до поиска в Интернете, на фоне Никки любой казался дилетантом. Она ввела несколько ключевых слов, за секунду проанализировала результаты, ввела новые, и меньше чем через полчаса перед ними прояснилась большая часть событий, связанных с катастрофой в Бейлмермере.

Это была самая страшная авиакатастрофа в истории Нидерландов.

Большинство людей смотрели спортивную трансляцию по телевизору, когда эфир прервали экстренным сообщением. Комментатор предположил, что погибших может быть очень много.

За считаные часы этот район наводнили журналисты со всего мира. В истории голландской прессы шире освещались разве что отречение королевы Юлианы, коронация Беатрикс и последовавшие за ней беспорядки, устроенные амстердамскими сквоттерами, требовавшими жилья вместо празднований.

Катастрофа в Бейлмермере 4 октября 1992 года предстала перед ними как траурное зрелище, шквал звуков и кадров с обезумевшими от горя людьми, плачущими родственниками и паникующими добровольцами, которые тщетно пытались вызволить пострадавших из-под гор искореженной арматуры и битого бетона.

Произошло нечто совершенно немыслимое, и обычные люди падали на колени, благодаря всевышнего за то, что беда обошла их стороной.

Но, как часто бывает в подобном кошмаре, многие скрытые детали катастрофы остались без внимания. Ведь речь шла не просто об упавшем на дом самолете и множестве оборвавшихся жизней. Здесь скрывалось нечто иное.

То, о чем Петер до сегодняшнего дня даже не подозревал.

Грузовой лайнер врезался в угловую многоэтажку точно в месте стыка секций. Это был десятиэтажный дом с галереями и балконами, типичный для этого спального района. Теперь его центральную часть срезало, словно кусок торта, оставив зияющую брешь и дымящуюся десятиметровую груду бетона.

Бейлмермер нельзя назвать элитным пригородом Амстердама. Подавляющее большинство жителей района не смогли бы подтвердить свою родословную даже на пару десятилетий назад. Для нелегальных иммигрантов этот район служил убежищем, где на них никто не смотрел косо, а до промышленных зон было рукой подать. Но даже там, где железнодорожные пути пролегали сквозь хаотичные архитектурные нагромождения, чувствовалась привычная голландская аккуратность: каждый свободный клочок земли старались озеленить или приспособить под выпас животных.

В тот день этот зеленый оазис Бейлмермера перестал существовать. Обезумевшие от страха люди прыгали с балконов и галерей, спасаясь от огненного ада. Крики, боль, смерть, покрытые потом пожарные, нескончаемый поток машин скорой помощи, группы людей, оказывающих первую помощь прямо на траве, вертолеты и толпы потрясенных зевак, пытающихся осознать случившееся.

И были другие. Неизвестные спасатели в белых костюмах, которые группами беззвучно и почти незаметно собирали обломки. Они исчезали так же внезапно, как и появлялись.

Ходили слухи, что они искали черный ящик, фиксирующий все параметры полета, и, судя по всему, им удалось его забрать. Во всяком случае, прибор так и не нашли, что явилось беспрецедентным случаем в долгой истории эксплуатации Боингов-747.

Позже выяснилось, что пропал не только черный ящик, но и погрузочный манифест, который один из местных жителей подобрал и передал полиции под прицелом телекамер местной студии.

На следующий день документ исчез. Кто-то очень торопился в тот проклятый день и следующую за ним ночь.

В последующие дни жители района стали жаловаться на здоровье. Врачи фиксировали необъяснимые симптомы: депрессию, хроническую усталость, боли в суставах и мышцах. Недомогание почувствовали также некоторые сотрудники авиакомпании КЛМ и пожарные. Власти списывали это на посттравматический синдром, другие винили токсичные газы от сгоревшего авиатоплива.

Объяснения звучали логично, однако диагнозы оставались размытыми, а ведь к болезни могли привести различные ядовитые компоненты. Очевидным казалось лишь одно: часть этих людей получила дозу радиоактивного облучения.

Никки и Петер переглянулись. Прочитав следующие статьи, они перестали удивляться.

Любой авиатехник знает, что обеднённый уран из-за своей высокой плотности является идеальным противовесом в хвостовом оперении больших джамбо-джетов. Уже в 1993 году, спустя несколько месяцев после катастрофы, было создано несколько комиссий для оценки рисков использования урана в качестве балласта при авариях. Результаты оказались скромными: никаких конкретных мер по запрету или ограничению использования этого опасного элемента принято не было.

Никки быстро отыскала сухие факты.

Потерпевший крушение самолет нес не менее двухсот семидесяти пяти килограммов обеднённого урана в хвостовом оперении, а в грузовых отсеках могло находиться гораздо больше подобных материалов. В конечном счете власти так и не смогли отчитаться о судьбе значительной части груза. Более двадцати тонн попросту испарились. В том самолете перевозилось немало ценного и опасного, вокруг чего и строились все последующие загадочные события. И вот теперь перед Петером стояла эта невыполнимая, навязанная де Виресом задача: найти тех самых, по всей видимости, простых обывателей, которые собирали ящики сразу после крушения.

Он посмотрел на Никки: она укладывала сумку, а затем натянула теплый свитер. Она выглядела решительной и невероятно притягательной, когда протянула ему руку.

— Пошли, — сказала она. — Нам нужно съездить в Бейлмермер и поговорить с людьми.

Район было не так-то просто отыскать. Доехать на юго-восток города до лабиринтов Бейлмермера не составило труда, но оказавшись внутри, они совершенно заблудились. Все многоэтажки были похожи друг на друга, прямые длинные улицы казались бесконечными, а дорожные указатели — совершенно бесполезными.

— Почему бы нам просто не остановиться и не спросить дорогу у этих двух липучек сзади? — Она указала назад, на белый «Опель», державшийся почти в сотне метров от них с тех пор, как они выехали из центра. Петер кивнул. Если кто и знал, где нужно искать, так это, пожалуй, люди Марка де Виреса.

— Нет, постой. Посмотри на него. — Она кивнула на седовласого суринамца, стоявшего на автобусной остановке.

Старик сквозь толстые стекла очков уставился на их дорогую машину и отвернулся, когда Никки опустила стекло.

Петер взглянул в зеркало заднего вида. — Автобус подходит, поехали. Он все равно не станет с нами разговаривать.

— Нет, проедь чуть вперед и подожди.

Никки выскочила из машины и заговорила с мужчиной, но тот лишь покачал головой.

Тогда она достала распечатку снимка разрушенного дома и показала ему. Старик снова мотнул головой, но взгляд отвести не смог. На его лице отразилось явное нежелание общаться, морщины стали глубже, и пока он переводил взгляд с ужасной фотографии на подъезжающий с шипением тормозов автобус, его губы непрерывно беззвучно шевелились, словно шепча заклинание.

— Ничего не вышло? — спросил Петер, когда она вернулась в салон, а автобус тронулся.

— Нет. Но его явно задело это фото.

— Да, я заметил.

Петер включил передачу, и вдруг автобус резко затормозил прямо перед ними посреди дороги.

— Езжайте за нами! — крикнул старик из задней двери автобуса и скрылся внутри.

— Отлично, — прошептала Никки.

Они следовали за автобусом несколько сотен метров по бульвару, повернули направо и проехали еще немного по такой же прямой асфальтированной дороге. В заднем стекле автобуса то и дело мелькали любопытные лица пассажиров, а дети весело махали им руками. Затем автобус снова притормозил. Из него вышел только старик. Пока автобус ждал его, он указал на группу многоэтажек: — Вот это комплекс «Крёйтберг». Припаркуйтесь здесь у таунхаусов, перейдите через газон вон туда, пройдите вдоль канала и поднимитесь на первый мост. В центре увидите открытую площадку. Там все и случилось. Найдете мемориал, его ни с чем не спутаешь. Если что, спросите у прохожих.

И он запрыгнул обратно в автобус, даже не попрощавшись.

— Интересно, что он сказал водителю? — улыбнулась Никки, маша рукой пассажирам, в то время как белый «Опель» позади них сдавал назад на парковку.

Им пришлось спросить дорогу у прохожего, прежде чем они вышли к площади, где бригада рабочих достраивала памятник.

Никки остановилась у мемориала. Он напоминал длинный забор или заднюю стенку автобусной остановки. Если бы не надписи на прозрачных акриловых панелях, составлявшие строфы памятного стихотворения, мемориал казался бы таким же унылым и безликим, как и большинство подобных сооружений.

Табличка, наполовину укрытая полиэтиленовым пакетом, гласила, что мемориальный парк будет открыт 4 октября 1996 года — ровно через две недели, в четвертую годовщину трагедии.

По другую сторону монумента высилась старая береза с вырезанными крупными буквами «KLV». У подножия дерева в грунте выстроились в ряд десятки горшков с цветами. К краям клумбы шурупами были прикручены стихи в пластиковых кармашках — трогательные послания живых погибшим.

Никки завороженно смотрела на стихи и на детские мягкие игрушки, оставленные у дерева и напитавшиеся влагой от сырой земли. Затем она повернулась к плитам и прочитала несколько строчек вслух:

— «...с маленькой ракушкой с побережья Суматры...»

— «...мой друг мертв — или он еще жив...»

— «...маленькая и красная, словно капля крови!»

Лицо ее помрачнело. — Это случилось прямо здесь? — спросила она рабочих.

Один из них подтвердил: да, именно здесь, а разрушенную секцию дома просто снесли.

Она посмотрела на деревья — единственное, что уцелело с тех пор. — Как печально. Вы закрываете монумент на ночь?

— Да, пока не пройдет официальное открытие.

Они стояли, закинув головы, пока в небе над домами не показался очередной заходящий на посадку самолет компании «Эль-Аль». Вокруг высились десятки таких же железобетонных блоков. Как мог летящий самолет, каким бы огромным он ни был, сдвинуть с места эти колоссальные здания?

— С чего начнем? — спросила она.

Петер кивнул в сторону мужчины средних лет, который шел по дальней дорожке среди молодых берез в сопровождении огромного дога.

Не доходя нескольких метров до них, прохожий остановился и прикрыл глаза, а пес послушно уселся рядом — это походило на отточенный ритуал. Молчаливая молитва мужчины длилась пару минут, после чего он открыл глаза и тихо заплакал.

Петер оставался стоять на месте, несмотря на то что Никки из вежливости пыталась увлечь его за собой.

Все прекратилось так же внезапно, как и началось. Собака поднялась и не спеша зашагала вперед, увлекая за собой хозяина, словно ничего не произошло. Они направились прямо к ним.

— Вы хотели о чем-то спросить? — поинтересовался мужчина с заплаканными глазами.

Они показали ему снимок разрушенной многоэтажки. — Это ведь случилось прямо здесь?

Мужчина потрепал собаку по морде: — Да, как раз там, где сейчас строят мемориал. И мы рады, что его возводят. — Он грустно улыбнулся. — Хотя скоро придется убирать много опавших листьев, но надо же чем-то заниматься. Вы журналисты?

— Да, — ответил Петер, в то время как Никки одновременно произнесла: — Нет.

Она извиняюще улыбнулась: — Мы не журналисты, но нам поручили восстановить картину тех событий. Вы были здесь в тот день?

Он взял протянутую фотографию и указал пальцем на разбитое окно на шестом этаже, прямо у разлома: — Да, я сидел там перед телевизором вместе с женой. — Затем он сдвинул палец левее, в пустоту: — А здесь, в своих кроватках, спали две наши дочки. — Его палец опустился к подножию руин: — А там, внизу, в арендованной комнате сидел сын со своим другом.

Никки крепко сжала руку Петера.

— Я прихожу на этот газон каждый день. Очень трудно выбросить это из головы. — Глаза его снова повлажнели. Он указал рукой на один из соседних домов: — Теперь мы с женой живем вон там, и это дается нам нелегко.

Ровным голосом он рассказал, что большинству выживших предоставили квартиры в этом же районе, но почти все они теперь больны. У кого-то одно, у кого-то другое. Никто не оправился до конца, и многие уже давно оформили инвалидность.

— Люди здесь сломлены, но мы ведь не можем просто уехать, верно? — Он покачал головой.

Никки первая перешла к делу: — Вы видели в тот день людей в белых костюмах? Людей в больших шлемах из прозрачного пластика, вроде этих? — Она достала другой снимок, на котором был изображен человек в защитном комбинезоне «Дрегер» и перчатках.

— Нет, — покачал он головой. — В первый день их не было, они появились только назавтра. Видимо, лишь тогда поняли, какая дрянь была на борту. Нет, в день катастрофы таких костюмов я не видел. Зато сразу после падения заметил людей в обычных белых рабочих комбинезонах и касках. Они собирали какие-то ящики, довольно крупные, но куда они их девали — понятия не имею. — Он слегка потянул за поводок, осаживая нетерпеливого пса. — Знаю только, что едва прилетел первый вертолет, некоторые из них поспешили уйти вон в том направлении. — Он указал на противоположную сторону полупустого обводного канала. — Тогда этого бетонного желоба не было, так что они свободно пробежали напрямую. Это все, что я заметил. Да и происходило все слишком быстро, а у меня, сами понимаете, были другие заботы.

Она мягко коснулась его плеча: — Значит, вы не знаете, собирал ли вещи на месте крушения кто-то еще?

— Кто-то еще?

— Гражданские. Обычные люди, — вмешался Петер. — Были среди них те, кто просто подбирал ящики?

Мужчина опустил взгляд: — Не знаю. Слышал об этом, но сам ничего такого не видел.

Он снова посмотрел на памятник. — Хорошо, что его строят. Мы с женой пишем небольшое стихотворение, чтобы повесить его под березой в пластиковом файле. Точнее, пишу в основном я, ей это дается тяжело. А дети вон там выкладывают мозаику на плитках, видели? — Он указал на двоих людей де Виреса, которые делали вид, что изучают надписи, но пристально наблюдали за ними. — Да, мемориал нужен. Взять хотя бы тех двоих вон там. Наверняка они из Пакистана, здесь тогда много пакистанцев жило. Еще турки, суринамцы, африканцы, их и сейчас хватает. Но важно иметь место, куда можно прийти и почтить память близких.

Мужчина коснулся козырька кепки на прощание. К недовольству следивших за ними людей де Виреса, Петер и Никки разделились и направились к разным домам: Никки пошла к восточному корпусу, а Петер — к южному.

Он прошел через арку с надписью «Гоойорд», заглянул в подвальные помещения на первом уровне и оказался у небольшой футбольной площадки с обратной стороны здания.

На лестнице, куда он поднялся, было написано число «1429».

Двери ему открывали в основном домохозяйки и безработные. Почти все они вели себя дружелюбно и охотно делились воспоминаниями, хотя многие потеряли в той катастрофе знакомых. Однако никто ничего не знал о гражданских лицах, собиравших обломки самолета сразу после падения. В те страшные минуты людям было не до ящиков, и в их памяти запечатлелись совсем иные картины — то, что навсегда врезалось в сознание и не поддавалось забвению.

Спустя пару часов они встретились с Никки на площади, что заметно успокоило их преследователей, уже начавших нервничать.

Никки тоже не удалось разузнать ничего важного. Расстроенная и молчаливая, она прижалась к нему, и Петер чувствовал то же самое.

Они предприняли еще одну попытку, обходя квартиры в следующем здании. Люди постепенно возвращались с работы, но поиски продвигались

медленно и не приносили никаких результатов.

— Мы не успеем к послезавтра, — вздохнула Никки при новой встрече. — Тебе ведь еще нужно закончить отчет по «Кью-Петрол».

— Насчет отчета не переживай, Никки. Он готов еще с вторника.

Она удивленно посмотрела на него.

— Знаю, о чем ты подумала. Почему я его не отдал? — Он покачал головой. — Наверное, стоило отдать. Я просто не предполагал, что они нагрузят меня новым делом, пока я не сдал старое.

— А если мы не найдем эти ящики?

— Тогда у нас останется хотя бы отчет.

— Но что они потребуют потом? Неужели ты веришь, что нас когда-нибудь оставят в покое?

Он обнял ее за талию и постарался успокоить: — А потом мы вместе уедем в Индонезию. Мне казалось, мы об этом договорились.

Она прижала ладони к его лицу и заглянула в глаза: — Давай обойдем еще один корпус и закончим на сегодня, а завтра продолжим. Только давай теперь вместе, хорошо?

Так они и сделали, но идея оказалась неудачной. Стоило жильцам открыть дверь, как по их взглядам становилось все ясно. Никки зря показывала свои распечатки: их принимали за навязчивых проповедников, торгующих спасением души. Лишь один из жильцов выслушал их и пригласил в душную, сырую квартиру, куда солнце не заглядывало годами. Хозяин проявил к ним странный и чрезмерный интерес, но их расспросы его совершенно не волновали, так что они поспешили уйти.

На девятом этаже Никки окинула взглядом бетонные массивы, словно лишь сейчас осознав масштаб их затеи, но быстро приободрилась: — Осталось совсем немного квартир, Петер. Скоро закончим. — Она перегнулась через перила галереи и помахала преследователям, сидевшим внизу на парапете и непрерывно курившим, следя за каждым их шагом.

— Они вообще когда-нибудь отдыхают? — спросила она и постучала в дверь, где к табличке с именем было приколото еще пять бумажек с фамилиями.

На пороге появилась толпа смуглых детей. Старший мальчик сразу объяснил, что родителей нет дома, но они могут поговорить с дядей, который спит в гостиной под работающий телевизор.

Дети попытались разбудить его, усевшись к нему на живот и прыгая, но мужчина в клетчатой рубашке спал мертвым сном.

— Он просыпается, только когда идет на работу, — заявил старший, пока остальные дети с криками выбегали в коридор навстречу открывающейся входной двери.

В квартиру вошел мужчина помоложе, держа в руках пакеты с покупками, на которого тут же набросилась детвора. Он с подозрением оглядел гостей: — Да? — спросил он, нахмурившись.

Они извинились и объяснили цель визита, но мужчина ничем не мог помочь: в день катастрофы он работал и ничего не видел.

Спустя пару минут они снова стояли на галерее, а преследователи внизу сверлили их глазами, пытаясь предугадать их дальнейшие шаги.

— Что теперь? — слабо улыбнулась она. — В чикагском «Лейк-Пойнт-Тауэр» восемьсот семьдесят девять квартир. В сколькие двери, как думаешь, мы сегодня позвонили?

Он быстро сосчитал квартиры в ряду и попытался умножить на количество этажей.

— Семнадцать тысяч? — предположил он.

Она широко улыбнулась и нежно шлепнула его по щеке.

— Не знаю, Никки. Может, стоит срезать через этот дом и проверить пару многоэтажек с другой стороны. Наверное, не так важно, выходят ли окна на место падения, ведь все местные жители в тот день были там, внизу. Согласна?

Она вздохнула и кивнула.

Когда они уже проходили мимо дежуривших преследователей, их окликнули сзади.

Это был тот самый спавший дядя с девятого этажа. Он заправлял фланелевую рубашку в вельветовые брюки и внимательно смотрел на них грустными глазами.

— Я кое-что знаю, — негромко произнес он. Погладив усы, он доверительно взял Петера под локоть: — Эти двое с вами? — Он кивнул в сторону преследователей.

Петер покачал головой, и они последовали за мужчиной к небольшому мостику через канал, в котором отражались громады многоэтажек.

— Свояк разбудил меня, когда вы ушли. — Откашлялся он. — Мы курды, привыкли много работать, поэтому после смены я обычно сплю пару часов.

— Вы давно здесь живете? — спросила Никки.

— Не очень. Раньше мой дом был там. — Он указал в сторону мемориала.

Он тоже потерял жилье.

— Вы хотели узнать, видел ли я тех, кто собирал обломки. Обычных людей, не спасателей.

— Да.

— Мой племянник, его тесть и двое друзей подбирали какие-то ящики сразу после крушения. Я видел их из окна.

Никки крепко сжала руку Петера. Тот почувствовал, как сердце забилось чаще.

Наконец-то.

— Значит, вы оставались дома во время спасательной операции? — спросил он.

Мужчина засучил рукав и показал предплечье. Петеру уже доводилось видеть криво сросшиеся кости. Лесорубы на реке Махакам часто ломали руки и ноги, когда валили деревья или попадали под бревна на сплаве. Их отправляли домой с наспех наложенными шинами, предоставляя времени завершить лечение. Многие так и оставались калеками.

Мужчина демонстрировал руку со следами сложного перелома чуть выше запястья.

— За три дня до катастрофы я упал со строительных лесов. Открытый перелом. В больнице Святого Луки мне наложили гипс, но у меня тогда не было документов, так что просить большего не приходилось. Я сбежал оттуда до того, как они закончили процедуры и вызвали полицию. Впрочем, они успели оказать первую помощь, верно? — Он попытался усмехнуться. — Так что во время крушения я сидел дома. Услышал грохот и с тех пор не отходил от окна. До обрушившихся стен было всего метров десять! Страшно вспомнить.

— Куда ваш племянник и его друзья дели собранные вещи?

Он опустил рукав и указал на подвальный этаж того самого здания, с которого Петер начал обход.

— Вы можете назвать их имена?

— Могу, только толку от этого мало. Все они мертвы.

— Мертвы?

— Да. Не знаю, что лежало в тех ящиках, но ничего хорошего, раз они все умерли и были похоронены в течение нескольких месяцев. Возможно, дело в той грязи, в которой они рылись среди обломков, вытаскивая ящики, не знаю.

— Но зачем они собирали ящики, если не знали, что внутри? — Никки пнула мелкий камень с моста, разорвав отражение в воде.

Он нахмурился: — Думаю, они догадывались. Все они были военными и сразу поняли, что там может быть. Это я ничего в таком не смыслю, а они мне не рассказывали. — Он снова откашлялся: — Да я и не спрашивал. Решил, что там автоматы или что-то в этом роде, они, верно, тоже так думали.

— Вы можете показать нам тот подвал, куда они принесли ящики?

Он зашагал вперед прежде, чем Петер закончил фразу и преследователи у парапета успели среагировать. — Вот здесь, — сказал он, когда они спустились в длинный бетонный коридор, и указал на решетчатую дверь. — Если хотите зайти внутрь, вам нужно спросить разрешения у вдовы моего племянника, но ее сейчас нет дома. — Он указал на картонную табличку на решетке: — Вот номер ее квартиры.

Он пожал им руки и собрался уходить в сторону светлого выхода из коридора.

— Подождите секунду. — Никки придержала его за рукав. — Почему об этом никто не рассказывал раньше?

Он остановился и посмотрел на нее: — Сюда многие приходили вынюхивать — и израильтяне, и иракцы, и прочие типы. Но я тогда уже уехал на родину. Зачем мне было оставаться? Работать с такой рукой я не мог, так зачем жить вдали от семьи? Я вернулся только в прошлом году, когда рука более-менее зажила, и вы первые, кто спросил меня об этом за все время.

— А хозяева этого подвала?

— Они держатся особняком. — Он кивнул им на прощание и ушел. Петер и Никки вполголоса начали спорить, стоит ли взламывать дверь.

Петер хмурился, чувствуя, как уходит драгоценное время. Она нежно провела ладонью по его лбу: — Мужской характер кроется здесь, а не в упрямом подбородке, знал? — Она притянула его к себе и поцеловала в лоб. — Если ты выломаешь дверь, мы ведь не сможем потом прийти к этой женщине с расспросами, верно?

— Какую дверь? — поинтересовалась подошедшая сзади женщина в пестром платье, катившая велосипед.

Петер объяснил, но женщина смотрела только на Никки.

— Там ничего нет, — сказала она. — Ящики простояли в подвале всего пару недель, но потом дети, игравшие здесь, начали болеть, и мой муж с друзьями перенесли их в другое место.

— Куда? — спросила Никки.

Женщина лишь пожала плечами: — Не знаю. Мужчины никогда не делятся с нами такими вещами. Спросите у других местных курдов.

В этот момент по коридору на горном велосипеде промчался мальчишка лет тринадцати-четырнадцати и затормозил в паре сантиметров от коленей Петера. Бросив короткое приветствие, он отпер дверь подвала для матери и закатил внутрь оба велосипеда. Помещение было наполовину пустым: в нем лежали старые картонные коробки и скомканные одеяла.

Никки указала на открытый деревянный ящик, прикрытый одеялом. В нем стояли испачканные банки из-под краски, а на торце сохранилась наклейка с какими-то символами — не то иврит, не то арабская вязь.

Она угадала мысли Петера: — Это иврит. Здесь написано «Тель-Авив». — Она улыбнулась. — Да, это все, что я могу разобрать, но этого ведь достаточно.

Тель-Авив! Петер перевел взгляд на женщину, которая, несмотря на трагические последствия всей этой истории, демонстрировала полное равнодушие.

— Значит, вы не знаете, где остальные вещи? — спросил он.

Она нехотя повернулась к сыну: — Джалал, отец когда-нибудь говорил, куда они перенесли те ящики?

Мальчишка отцепил старую сумку с багажника: — А что это за два придурка торчат на улице? Ваши знакомые? Оба вылитые Саддам Хусейн. — Он сплюнул на бетон. — Если это уроды из ДПК, пусть только сунутся. — Он вытащил из кармана складной нож-бабочку, парой ловких движений раскрыл лезвие и снова сплюнул.

Петер покачал головой, вытащил купюру в сто гульденов и помахал перед его носом: — Что скажешь? Знаешь, где они?

Мальчик уставился на деньги: — Я ведь могу наплести вам любую чушь, правда?

Петер кивнул и достал вторую купюру: — Можешь, но через пять секунд я уберу деньги обратно в карман. Раз, два, три...

Мальчишка досадливо поморщился: — Ладно, я не знаю точно, — сказал он.

Никки прикусила губу.

— Но помню, они постоянно спорили о своем клубе. Хотя с тех пор с этим заведением много чего стряслось, сами понимаете.

Петер догадался, что речь шла о разборках между курдскими группировками.

Мальчик усмехнулся: — В любом случае, подонки из ДПК туда больше не суются.

Петер кивнул: — Думаешь, мне стоит сходить в клуб твоего отца, чтобы все разузнать?

Тот пожал плечами: — Отец с дедом еще собирались отвезти ящики к одному другу деда на остров Маркен. У него там какой-то сарай. Они постоянно ездили туда посмотреть, что у него хранится. — Он рассмеялся. — И все время болтали о его птицах, каких-то попугаях. — Он снова сплюнул, за что мать отвесила ему легкий подзатыльник.

Мальчик сердито взглянул на мать, и она отступила: — Не знаю я, отдали они ящики кому-то в клубе или отвезли на Маркен. Когда они начали болеть, им стало не до разговоров.

Петер позвонил домой. Госпожа Йонк сначала ворчала, отчего динамик телефона дребезжал, но за хорошее вознаграждение согласилась остаться с Мари на пару дней. Она уже знала цену своим услугам.

После этого они поехали на квартиру к Никки. Преследователи неотступно следовали за ними и теперь стояли под окнами, оживленно докладывая о происходящем по сотовому телефону.

Петер мысленно выругался, посылая их к черту. Было досадно, что они заметили ту курдскую женщину с сыном, когда те выходили из подвала. Очень досадно. Он покачал головой. Но чего, собственно, бояться? Что эти типы узнают их имена? Он отогнал эту мысль. Джалал точно будет молчать. Этим усачам ни за что не сломить упрямую подозрительность паренька.

— Понимаю, что тебе это не по душе, Никки, но завтра нам придется разделиться, если мы хотим успеть, — сказал он.

Она стояла у окна гостиной, наблюдая за улицей: — Ненавижу этих усачей внизу. Не хочу, чтобы за мной следили. Позвони де Виресу, пусть он их уберет.

Петер невесело усмехнулся.

Она задернула шторы: — Да знаю я, знаю. Но при первой возможности я от них оторвусь.

Петер разложил карту города и долго водил пальцем по жилым кварталам, пока наконец не нашел улицу, куда, по словам Джалала, переехал курдский клуб — где-то между парком принца Бернарда и кладбищем Ньиве-Остер.

— Если я поеду в эту курдскую кофейню, ты сможешь отправиться на Маркен, Никки? На такси от вокзала доберешься за полчаса.

— А что делать, если мы найдем эти ящики?

— В каком смысле?

— Они ведь опасны. Люди, которые с ними соприкасались, умерли.

— Мы не станем к ним приближаться.

Она нерешительно кивнула: — Я не была на Маркене со школы, но помню, что остров довольно большой. Будет непросто. Я ведь не могу обыскать его целиком. Единственная зацепка — у того человека вроде бы жили какие-то птицы. — Она сделала акцент на слове «вроде бы».

Да, ориентиров было немного. Он прижал ее к себе и вдохнул аромат ее волос, пахнущих корицей и фрезией, словно на цветочном рынке Сингел в теплый день. — Завтра мы все найдем, Никки, и кошмар закончится.

— Ты уверен?

Он замешкался с ответом: — Если завтра мы ничего не решим, обещаю: мы просто сбежим и предоставим во всем разбираться полиции и мистеру Рэндольфу Фишеру.

— А как же Рин и Маттейс?

Он снова промолчал. Кто знает, живы ли они вообще? — Не знаю. Я думаю только о том, что эти люди едва не убили тебя, Никки.

Она повернулась в его объятиях, обняла за шею и поцеловала, глядя на него теплыми карими глазами.

Вдруг она взмахнула руками, словно крыльями: — Дукун этого не планировал, Петер, — рассмеялась она. — Посмотри, я жива, а что принесет завтрашний день — никто не знает.

Укутанный в простыню, он все еще был полон воспоминаний о ночи с Никки. Тепло разливалось по всему его телу, а душа все еще пребывала в том мире грез, который он только что покинул.

Сначала он заметил на полу ее удивительно соблазнительные гладкие трусики и потянулся за ними, и только тут обнаружил стоявшую перед ним молодую женщину, которая пристально на него смотрела.

Ее юбка была ультракороткой и едва прикрывала пару средней длины ядовито-зеленых гетр, которые в приличном обществе уже сто лет как вышли из моды. Лицо ее было густо накрашено, но это не могло скрыть угрюмости, усталости и следов тяжелой жизни, которую она вела.

— Привет! — сказала она и чуть было не протянула ему руку. — Я Беа, сестра Никки. Ничего, если я прилягу ненадолго — ну, у себя в комнате?

Она попыталась улыбнуться, но припухлость на одной стороне лица мешала ей. — Никки только что отдала мне ключ внизу, на улице.

Никки внизу на улице? Петер понятия не имел, о чем она говорит, но его растерянный вид, по-видимому, сошел за согласие, потому что Беа без лишних слов стянула блузку через голову, обнажив округлый живот и грудь, и выскользнула из комнаты, оставляя за собой на полу ворох одежды.

Еей и правда нужно было отоспаться.

Он посмотрел на настенные часы и заметил, что они стоят. Потянулся за наручными часами, но вместо них взял записку, которую Никки оставила на прикроватной тумбочке.

«Любимый! — гласила записка.

Не спалось. Полночи смотрела на тебя. Уехала в Маркен. Шпионы Рахмана не заметят меня в темноте. Без их сопровождения работается лучше, сам понимаешь. Встретимся у тебя сегодня во второй половине дня? В 17:00? Созвонимся. Люблю тебя.

Твоя Никки»

«Черт возьми», — подумал он с бьющимся сердцем и набрал ее мобильный, но связи не было. С мобильными телефонами всегда так: сначала их нужно включить, чтобы они работали.

Он не стал прощаться с Беа, а быстро оделся и вышел на улицу. Подручные Рахмана, как он и думал, все так же караулили под сенью единственного на улице дерева. Это были не те двое, что сопровождали их вчера в Бейлмермер, так что смена караула, должно быть, произошла ночью.

Хотелось верить, что Никки удалось проскользнуть незамеченной.

«Что ж, теперь мне выпадет удовольствие привести их прямо в стан врага», — без особого восторга подумал он.

Главное, чтобы они держались в тени, когда он будет устанавливать контакт с курдами в кофейне. Иначе задача окажется не из легких.

То, что раньше было дружеским клубом, где курды любых политических взглядов и происхождения собирались поиграть в настольные игры или карты, теперь, под влиянием событий последних недель, превратилось в непримиримый дискуссионный клуб с ежедневными острыми конфликтами и постоянной угрозой насилия, готовой вспыхнуть в любой момент.

Попытка выдворить иракских курдов, связанных с ДПК и кланом Барзани, лишь усугубила ситуацию, поэтому часть прежних завсегдатаев — в основном сторонники ПСК — предпочла найти себе другое место для встреч. Именно это мальчик Джалал и рассказал им, объясняя, как возник новый курдский клуб.

Скромное место. Полуподвальное помещение, где новая двухметровая свежеокрашенная вывеска соперничала со старой, которую никто так и не удосужился снять. «Склад компьютерных запчастей» — гласила старая надпись.

Клуб назвали «Ньюроз». Петер понятия не имел, что это значило[66].

Это был просторный, довольно темный вытянутый зал. Стены его украшали музыкальные инструменты и портреты суровых мужчин в рамах, а также один портрет молодой женщины, под которым было написано: «Лейла Зана, премия Сахарова Европейского парламента 1996 года»[67].

У противоположной стены вокруг поцарапанного бильярдного стола сгрудилась компания молодых людей. Они посмотрели на него недружелюбно, почти враждебно, и один из них, меливший кий, шагнул навстречу Петеру, словно тот нарушил границу запретной территории. Что, в сущности, так и было.

— Кого-то ищешь? — Глаза у парня были почти оливкового цвета и казались необычно старыми.

— Да, я ищу Омара, — сказал Петер.

— Здесь как минимум трое Омаров.

— Мне это имя назвал один мальчик из Бейлмермера, но фамилии он не знал. Мальчика зовут Джалал.

— Джалал, вот как. — Он усмехнулся, и вся компания вслед за ним. Имя, судя по всему, было ходовым. — Попробуй спросить вон там, у тех столов, там сплошь сторонники ПСК. — Он указал на группу неказистых, покрытых коричневой морилкой столов, за каждым из которых сидело по пять-шесть мужчин с густыми «бисмарковскими» усами. Одни пили чай и резались в карты, другие смеялись и болтали, набираясь сил перед очередной партией на бильярде.

Петер повторил свой вопрос у первого же стола.

— Омар! — крикнул один из мужчин в самый дальний угол, не отрывая взгляда от своих карт. — Знаешь мальчишку по имени Джалал из Бейлмермера?

Пожилой мужчина с седой щетиной и пышными усами, полностью скрывавшими рот, положил карты на стол и подался вперед, упершись ладонями в короткие бедра: — Джалал Солиман?

Петер сделал пару шагов ближе. — Солиман? Не знаю. Но это тот, чьи отец и дедушка погибли вскоре после крушения самолета Эль-Аль.

Со всех сторон на него устремились взгляды. Мужчина, карауливший дверь в подсобку, словно высматривающая мышь сова, сделал музыку потише.

— Да, это он, Джалал Солиман, — кивнул старик. — И что?

Петер огляделся вокруг. Взгляды устремленных на него глубоких темных глаз сделались еще более проницательными.

— Мы можем поговорить? Я могу прийти попозже, если сейчас мешаю.

Старик поднялся во весь свой рост — от силы метра полтора — и заправил рубашку цвета хаки под кожаный ремень. Бросив пару слов соседу, который сразу же занял его место в игре, он жестом позвал Петера за собой.

— Ну и кто ты такой? — спросил он. Подсобка была заставлена картонными коробками, и Петеру в качестве стула досталась одна из них, наиболее прочная.

Этот шаг он обдумывал много раз. Тот самый момент, когда ему придется расспрашивать незнакомцев с темным прошлым о неизвестных, но смертельно опасных веществах, которые, очевидно, были украдены в агрессивных целях и уже унесли жизни четверых человек, не говоря уже о жертвах самой авиакатастрофы. И при этом он не мог выдать, от чьего имени расспрашивает и что готов предложить взамен за информацию, которая позволила бы найти эти ящики.

Поэтому он решил зайти с совершенно другой стороны.

— Я друг свободного Курдистана. Меня зовут Петер де Бур. — Он протянул руку.

Старик посмотрел на руку с неодобрением. — Я о тебе не слышал. Ты журналист?

— Да. — Петер приподнял брови одновременно со стариком. «В этом вся твоя мужественность», — говаривала его возлюбленная. Самое время было пустить ее в ход.

— Я не разговариваю с журналистами. — Старик собрался было встать, но Петер положил руку ему на колено.

— Сегодня я пришел не как журналист.

— Тогда будь добр, обращайся в официальные инстанции и оставь нас в покое.

— Вам известно, куда делись ящики, которые отец и дед Джалала вместе с приятелями припрятали после крушения?

Морщинки вокруг глаз старика собрались в складки. Его смуглое лицо потемнело еще больше.

— Нет. — Он сбросил руку Петера и поднялся.

— Можете быть спокойны, мне не платят ни израильтяне, ни кто-либо другой! Я просто хочу помочь переправить этот груз достойным людям, которые сумеют распорядиться им с пользой. Разве ваш народ сейчас не прижат к стене? Неужели им не пригодится то, что лежит в этих ящиках?

— Мой народ? — Он указал рукой на дверь в зал. — Вон те люди — мой народ, и это пестрая компания. Тут все собрались. И те, за чьи головы назначена награда, и турецкие иммигранты из Джиханбейли и Коньи, которые живут здесь больше двадцати лет и изъясняются по-голландски лучше, чем на курманджи. И беженцы из тех пяти тысяч деревень, которые турки и солдаты Саддама Хусейна сровняли с землей, и выходцы с севера, попавшие под раздачу после войны в Персидском заливе. Их ты узнаешь по говору. Ты понимаешь сорани?

Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Мой народ велик и богат. Нам все под силу. Даже сторонники ДПК — мой народ. Когда этому мелкому недоноску Масуду Барзани наконец отрубят его уродливую башку, мы снова объединимся. Нас двадцать миллионов курдов — самый многочисленный в мире народ, лишенный государства. Курдов больше, чем иракцев, соображаешь? Наша родина больше твоей страны раз в десять, у нас есть нефть, плодородные долины, у нас есть все! — Он понизил голос. — Я не знаю, что отец и дядя Джалала планировали делать с тем, что собрали. Они думали, там обычное оружие, но их, похоже, ждало разочарование. До меня доходили слухи о том, что было в ящиках, но слухи — это ничто. Ты вообще понимаешь, о чем ведешь речь?

В глазах старика читалось презрение, но вместе с тем и любопытство.

— Я говорю о мести, — спокойно и тихо произнес Петер. — О мести за всех погибших в Халабдже, за тех, кто лишился всего и был изгнан из родных мест. И я уверен, что ящики, которые припрятали те люди, помогут вам совершить это возмездие.

— Халабджа! — Он кивнул. Ни один курд, в ком жива память, не мог произнести это имя, не опустив глаза. Тысячи погибших, жертвы цианидных бомб Саддама.

— Верно, — сказал он, глядя Петеру прямо в глаза. — Нам есть за что мстить, но я ничем не могу тебе помочь. Я не знаю, где эти ящики.

— Но вы знаете, что было в ящиках? Они вам что-нибудь рассказывали?

— Рассказывали мне! — фыркнул он. — Их было четверо. Отец Джалала, Джамшид Солиман, и его тесть Шиван, турецкий курд. Дочь Шивана, мать Джалала, родилась здесь, в Голландии — не пара для настоящего курда, совсем не пара. Да и замуж вдова больше выходить не хочет, хотя мужчин кругом предостаточно. — Он опустил взгляд в пол. — Эта семейка вечно крутила какие-то темные дела и втянула моих старших сыновей, Эхмеда и Салима. Именно они помогали собирать ящики, смекаешь? — Он печально покачал головой. — Мы с сыновьями не слишком ладили, но я более-менее знаю, что было в тех ящиках, это да. — Он разгладил пальцами усы. На этом тему он счел закрытой.

Петер успел приподняться лишь наполовину, когда дверь в зал распахнулась и давешний парень с совиным взглядом уставился на него круглыми глазами.

Губы его были сжаты в узкую полоску, намерения не предвещали ничего хорошего.

Он четко и внятно произнес по-голландски, обращаясь к старику:

— Там у музыкального центра стоят двое иракцев и следят за нами. Мой сын узнал их, он уже видел их раньше возле иракского посольства. Они пришли вместе с ним.

Петер рванулся вперед. — Это неправда! — крикнул он, но в тот же миг его отшвырнули назад на коробку, которая тут же сплющилась под его весом.

В подсобку набились другие мужчины и крепко зажали Петера, обыскивая его. К удивлению Петера, они не нашли мобильный телефон, обнаружив лишь бумажник, который быстро перетряхнули и засунули туда, откуда взяли.

Они заперли дверь и оставили его одного, а снаружи тем временем послышались громкие голоса.

Это не предвещало ничего хорошего.

«Любимая Никки! Когда же это закончится?» — подумал он, опустился на колени и стал рыться в кусках упаковочного материала, разбросанных по бетонному полу. Там, за сплющенной коробкой, на которой он только что сидел, лежал мобильник, выпавший из внутреннего кармана в потасовке. Петер схватил бумажник и выудил визитку Рэндольфа Фишера из пачки кредитных карт.

— Да? — ответил через секунду женский голос.

— Мне нужен Рэндольф Фишер, срочно.

Споры за дверью разгорались нешуточные. Судя по всему, спорящие разделились на два лагеря: одни выступали за него, другие были настроены решительно против.

Последних, судя по всему, было гораздо больше.

— С кем я говорю? — спросила женщина.

— Петер де Бур. Рэндольф Фишер меня знает.

— Минутку.

Гудки сменились музыкой ожидания, и сердце Петера забилось в лад с отвратительной версией Венгерской рапсодии Листа № 15. Шли мучительные секунды, пока длилось это надругательство над вершиной классической музыки.

— Да? — раздался уже другой женский голос.

— Могу я поговорить с Рэндольфом Фишером?

— Его сейчас нет. Что ему передать?

— Я нахожусь в курдском клубе под названием «Ньюроз» и попал в переделку, из которой мне, боюсь, самому не выбраться. Мне нужна ваша помощь. Немедленно!

— Адрес?

Петер назвал его, и его снова попросили подождать.

Когда перепалка за дверью утихла, сменившись негромким гулом, он сбросил вызов и сунул телефон во внутренний карман.

Как раз вовремя — в следующий миг дверь открылась.

Допрос начал один из сидевших за чайными столами — мужчина лет сорока со сросшимися бровями. — Почему эти две иракские собаки торчат снаружи?

— Я писал статьи с критикой багдадского режима. Они следят за мной.

— Статьи? Где?

— Во многих изданиях. В «НРК Ханделсблад» и «Де Телеграф».

Мужчина со сросшимися бровями повернулся к кому-то из молодых: — Проверь! Его зовут Петер де Бур. — Он снова повернулся к Петеру: — Когда?

— Регулярно на протяжении последних пяти лет. Со времен операции «Буря в пустыне»[68].

— Как давно они следят за тобой?

— Время от времени они это делают. Сегодня я их не заметил, клянусь.

— Клянешься? Избавь нас от этого! — Морщины на лице старого Омара стали глубже. — В твоем бумажнике нет журналистского удостоверения. Почему?

— Оно осталось в машине. Жена уехала на ней сегодня. Ну, за покупками по случаю субботы.

Омар не поверил ни единому слову, и Петер его понимал. — И что же, по-твоему, мы должны для тебя сделать? — безмолвно вопрошали брови его собеседника.

— Помочь мне найти ящики со сбитого самолета Эль-Аль, чтобы мы могли передать их людям из ПСК! — Они посмотрели на него как на неверного, которого с радостью привязали бы к пушечному жерлу.

Петер постарался не обращать внимания на их взгляды. — Послушайте, позавчера силы ДПК и иракские войска обстреляли лагерь беженцев Сиранбанд. Погибло много детей, и как раз в тот момент, когда Барзани уверял американцев в Турции, что альянс ДПК с Саддамом — мера временная. И ведь все они на это купились, неужели вы не понимаете? А что может остановить Барзани? Я вам скажу! Только химическое оружие или бактериологическая зараза, подобная той, что лежит в ящиках с самолета Эль-Аль.

Сросшиеся брови его собеседника сошлись к переносице еще плотнее. — Сыновья Омара и те двое хотели всего лишь продать эти ящики подороже, а нам до этой дряни дела нет. То, что находится в ящиках, курды не смогут применить против иракцев и их лакеев. Чтобы пустить это в ход, вещество должно пройти долгую цепочку очистки и переработки.

— Тогда почему бы не отдать их американцам и не попробовать выторговать что-то взамен?

— Выторговать? И что же?

— Заставить американцев надавить на Барзани, чтобы добиться соглашения о прекращении огня.

— Да ты с ума сошел!

— Или возобновить переговоры и выбить гарантии безопасности для лагерей беженцев. У вас отличные козыри. Передав эти ящики, вы поможете замять международный скандал, и Клинтон с радостью выступит посредником.

Старый Омар встал между Петером и мужчиной со сросшимися бровями. — Зачем мы вообще с ним разговариваем, Абабакия? Он знает не больше нашего. Выставь его за дверь, да давай закончим партию.

Напряжение в комнате немного спало. «Ну же!» — мысленно умолял Петер, надеясь, что они отпустят его прежде, чем этот малый выяснит, что он и порога не переступал ни в «НРК Ханделсблад», ни в «Де Телеграф».

Вдруг телефон во внутреннем кармане издал короткий предательский писк. Петер покрылся холодным потом и изо всех сил прижал локоть к боку, пытаясь заглушить звук, но было поздно — его услышали. На него снова уставились с подозрением. Откуда он взялся? Почему они его не нашли? Что он скрывает? Когда мобильник зазвонил во второй раз, руки Петера резко заломили за спину, а телефон вырвали из кармана.

Мужчина со сросшимися бровями, которого звали Абабакия, посмотрел на него сверкающими глазами, ниоткуда извлёк нож и приставил его к горлу Петера.

— Отвечай! — Он прижал трубку к уху Петера, нажал кнопку ответа и прислонился своей головой к его, чтобы слышать вместе. Это была Никки. Петер судорожно вдохнул. Быть может, он слышит ее голос в последний раз. Волна воздуха всколыхнула воспоминания о прошлом. Нахлынуло забытое чувство. Сандал и фрезия, а в мыслях возник образ ее лица. Удивительно, как ей удавалось воскрешать в нем картины прошлого. Одним только голосом. Он закрыл глаза и отдался воспоминаниям: напольная мозаика в виде синей бабочки в кладовой возникла перед ним над шелестящим бамбуком и жесткой зеленой травой. Никки казалась одновременно возбужденной и встревоженной, в ее голосе сквозь всю серьезность сквозили любовь и нежность.

— Кажется, я нашла ящики, Петер. Представляешь? — взволнованно произнесла она.

— Спроси ее, где она, — прошептал Абабакия, сильнее прижав нож.

— Где ты? — спросил он так тихо, чтобы голос не сорвался.

— В Маркене, как договаривались. Что-то стряслось, Петер? — Ее голос становился все тише — в старом мобильнике садилась батарея.

Дыхание Абабакии, горячее и влажное, коснулось его щеки: — Скажи, чтобы ждала тебя на пристани.

Петер кивнул и заговорил быстро, стараясь успеть, пока связь не оборвалась: — Что-то случилось? Да нет, все в порядке. Никки, послушай! Потрясающе, что ты их нашла. Жди меня в порту, я приеду так быстро, как смогу.

У Петера екнуло под ложечкой, когда они попрощались и Абабакия нажал отбой.

— Только попробуйте ее тронуть! — прорычал он, когда лезвие ножа отодвинулось от его горла.

— А не то что?.. — ухмыльнулся Абабакия, и его брови на загрубевшем лице поползли вверх.

В подсобку влетел парень, которого отправляли проверять россказни Петера. — Его никто не знает в этих газетах. Он никогда для них не писал, ни единой строчки!

— Вот как? — Абабакия расплылся в еще более широкой улыбке. — Странно. — Он повернулся к остальным: — Тут у нас парочка трусливых прихвостней Саддама напрашивается на прогулку в канал. Кто хочет прокатить их?

— Иракцы-то? — вмешался кто-то. — Да они уже смылись.

В эту минуту Петер почувствовал себя обреченным. Он мысленно видел лицо Никки, теплое и нежное, каким оно было сегодня ночью. Знакомое, жгучее чувство бессилия и собственной никчемности заставило его потупить взор.

— Не понравилась ему эта новость, — хмыкнул кто-то.

Затем они поехали на нескольких машинах. Темный, относительно новый автомобиль пристроился к их колонне, как раз когда они сворачивали на Мидденвег.

Петер молился, чтобы это был Рэндольф Фишер, который наконец-то получил его послание.

Ранним субботним утром на площади перед собором в Харлеме начали устанавливать рыночные палатки, на что люди Рахмана ворчали. По их словам, это загораживало обзор, но в остальном Рахман полностью контролировал ситуацию.

Когда Петер де Бур покинул квартиру Никки Ландсаат, двое из его людей последовали за ним, а теперь их пост сменил другой человек. Ничто не должно быть оставлено на волю случая или хитрости Петера де Бура — Рахман лично об этом позаботится.

Он посмотрел на часы. Около получаса назад одна из их внештатных сотрудниц, вполне ассимилировавшаяся студентка университета с курдскими корнями по имени Лина, была отправлена в Бейлмермер, чтобы предупредить некую Мерьем Солиман и ее сына Джалала об израильском агенте, действующем под именем Петер де Бур. Ухоженный мужчина типично голландской внешности, обычно в сопровождении высокой экзотической женщины. Рахман улыбнулся. Это предупреждение точно заставит курдское семейство заговорить. Они выложат Лине все — он знал ее дар убеждения, — а затем она отчитается перед ним о результатах встречи.

Да, повод для улыбки был. Петер де Бур ничего не сможет от них скрыть.

Было еще только начало десятого утра.

Рахман спустился в пристройку подвала и убедился, что все в порядке.

В этот момент на кухне напевала его жена, а сын в своей комнате играл в «Мариоленд» на Нинтендо — из комнаты доносился целый ворох писков, гудков и регулярных победных криков. Все было хорошо, как и должно быть в субботу. И тут зазвонил телефон.

— Это меня! — крикнул сын и сорвал трубку с аппарата в прихожей. Лицо его разочарованно вытянулось, когда он протянул трубку отцу.

Это была Лина. — Муж Мерьем Солиман и трое его знакомых собирали ящики сразу после аварии, — коротко сообщила она.

Рахман сжал трубку. Наконец-то зацепка. — Ты знаешь, где эти ящики сейчас?

— Нет, но сын дал Петеру де Буру адрес курдской кофейни, где могли знать подробности. Мальчик также упомянул, что ящики могли вывезти на Маркен.

— Значит, груз все еще в стране?

— Да, думаю, да. Люди, укравшие его, давно мертвы, а вдова едва сводит концы с концами, так что вряд ли они успели его продать.

— Где ты сейчас?

— Стою у дома, где живет Мерьем Солиман.

— Хорошо, поезжай домой.

Рахман довольно прищурился. Это был прорыв. За долгие годы у них не было ни одной зацепки, и он не раз сомневался, существует ли вообще этот груз. А теперь такое. Приходилось признать: Петер де Бур действовал куда эффективнее их самих.

Он набрал номер людей, следивших за де Буром. Несмотря на помехи на линии, сообщение было ясным: — Да. Мы стоим напротив полуподвального заведения, куда зашел де Бур пару минут назад. Похоже, это место сходки курдов. Вывеска гласит «Ньюроз».

Рахман выпятил нижнюю губу. Ньюроз или Невруз — без разницы[69]. Праздник света, «Новый день». Звучит вполне по-курдски. — Держитесь на расстоянии! — приказал он. — У этих курдских дикарей глаза как у орлов.

— Мы осторожно. Мы их знаем.

— Если поедут куда-то — садитесь на хвост.

— Машина в соседнем переулке.

— А девчонка, Никки Ландсаат?

— За ней присматривает Хамид. Она все еще у себя в Валлетйес.

Хамид! Силы небесные, за ней оставили приглядывать Хамида, черт бы его побрал. Рахман прервал разговор без лишних слов и набрал его номер.

Тот ответил сонным голосом, будто дремал стоя. Умом Хамид никогда не блистал.

— Поднимись к ней! — скомандовал он. — Позвони в дверь.

— Но тогда она поймет, что я слежу за ней.

— Просто сделай это, Хамид.

Прошло семь долгих минут, прежде чем тот перезвонил.

— Ее нет! — почти кричал он. — Мне открыла абсолютно голая шлюха. Видел бы ты ее фигуру, пальчики оближешь. — Он сделал паузу, видимо, смакуя воспоминание. — Сказала, что она ее сестра. А Никки Ландсаат ушла еще в начале седьмого утра.

Лицо Рахмана пошло пятнами от злости, но он сдержался. — Что ты несешь? И где она теперь? Сестра что-нибудь сказала?

— Сказала, поехала на Маркен.

Рахман посмотрел на кухню, где его напевающая жена месила тесто. Растрепанные волосы были присобраны — она всегда делала так, когда была увлечена делом.

Ему отчаянно захотелось подойти к ней сзади, обнять за талию и поцеловать в шею. Услышать ее тихое воркование. Посмотреть, как ее испачканные мукой руки оторвутся от миски с тестом.

Он набрал еще один номер, который помнил наизусть.

— Аайед Хаммуди, — ответил хриплый голос.

— Это я, Рахман, — тихо проговорил он. — Ты сейчас дома, в Волендаме?

— Да, а где еще? У меня выходной.

— Дуй на Маркен прямо сейчас. Твоя подружка Никки Ландсаат, которой ты якобы свернул шею, похоже, нашла груз с разбившегося самолета «Эль-Аль».

— Быть не может!

— Посмотрим. У нас там еще остался катер?

— Сейчас нет.

— Как часто ходит паром на остров?

— Каждые полчаса. Но зачем паром? По дамбе я доеду за пятнадцать минут.

— Садись на паром и возьми брата. Если увидите ее — следите. Не упустите ее, но и не трогайте без нужды, пока она не выведет на груз и не скажет точно, где он. Понял? Я сам поеду туда и припаркуюсь на дамбе в паре сотен метров от общественной стоянки, чтобы она не сбежала этой дорогой незамеченной.

После этого он предупредил жену, что уедет почти на весь день. Она сердито выразила протест и швырнула кусок теста в раковину. Он ее понимал: такое случалось далеко не впервые.

Он прошел через палисадник, помахал соседям, вышел за пределы квартала и прошагал пару сотен метров до парковки, где среди прочих машин стоял поцарапанный фургон-рефрижератор с логотипом службы куриного кейтеринга «Антон Борст».

Утро выдалось прохладным и приятным для этого времени года.

Никки проснулась без малого в шесть и написала записку Петеру. Он спал глубоким сном, притягательно беззащитный, со слегка приоткрытыми губами.

Схватив сумку на ремне, она пробралась по тускло освещенному сырому подвальному коридору, прошла через мусоросборник соседнего дома и поднялась по наклонному люку, выходившему на улицу за углом.

Настроение у нее было отличное: ночь выдалась нежной, полной любви, и ей удалось обвести вокруг пальца своих иракских преследователей. Позже в переулке она встретила Беа — с округлившимся животом и очень, очень уставшую. Сестра спросила, куда Никки идет, и, выслушав ответ, согласно закивала, словно Маркен был вратами в рай. Когда Никки решила отдать ей ключ от квартиры, Беа едва не бросилась ей на шею. Впервые за долгие годы она проявила искреннюю нежность, и Никки еще долго чувствовала её. Ее сбивало с толку то, что сестра оказалась так близко, и то, что она сама была совсем не против этого.

Все-таки они были сестрами — возможно, именно об этом подумала Беа, а может, она наконец поняла, что, пока Никки рядом, она не одинока. Так казалось Никки. Да, возможно, Беа даже осознала, что больше ей не к кому обратиться. Что она дочь убийцы, а Милле — такая же жертва, как и она сама. И что единственный способ двигаться дальше — это пара часов сна в каком-нибудь месте, где можно побыть в покое, вдали от потных, бьющихся тел.

Никки кивнула. Наверное, так оно и было. Она подняла глаза. Прямо перед ней, там, где Зейдейк выходит наискосок к привокзальной площади, стоял Диди, покачиваясь, словно бродяга, перебравший с какими-то сомнительными веществами.

— А, вот ты где, — пробормотал он, и Никки узнала этот чрезмерно преданный взгляд. Так и есть: он чуть не повалился на нее. Словно мартовский кот, он вцепился в нее мертвой хваткой. — Милая Никки! — выдохнул он в облаке перегара от гашиша и алкоголя. — Милая, милая Никки, ты спасла мне жизнь. Куда ты? Я пойду за тобой на край света. — Он резко выпрямился. — А где этот прохвост, который вчера тебя оприходовал?

Пропетляв сто метров по пустынной мостовой, она поняла, что стряхнуть хмельного поклонника не удастся. Никки окинула его оценивающим взглядом. В конце концов, какой от него вред? Ей он все равно никогда не достанется. Почему бы не взять его с собой на эту прогулку? Наверное, не лишним будет иметь под рукой хоть какую-то грубую силу на случай непредвиденных препятствий. Диди и раньше бывал полезен.

— Если этот мерзавец Франк еще хоть раз покажется в нашем районе... — Диди выставил кулак размером чуть ли не с половину самого Франка, — ...он узнает, кто теперь заправляет всеми его дружками.

Никки не разделила его уверенности. Она поймала такси, и лицо Диди просияло, когда она увлекла его за собой.

Таксист было запротестовал, потому что уже через пару секунд Диди, пуская слюни, повалился на заднее сиденье, но щедрые чаевые уладили дело. Всю дорогу Диди лежал и подрагивал, словно кусок желе, и лишь когда они поехали по дамбе через озеро Гаузе, Никки удалось растолкать своего полубессознательного спутника.

— Какого черта! — Диди завертел затуманенной головой, словно птица, выбирающая между ягодой и червяком.

Она расплатилась с водителем, пока Диди выбирался из машины, пытаясь восстановить в памяти цепочку событий с того момента, как подпирал стену дома на Зейдейке.

Дамба длинной дугой тянулась от острова Маркен к материку, огибая зеркально гладкое озеро, похожее на тропическую лагуну. Местные жители уже вовсю хлопотали по хозяйству, стуча деревянными башмаками по дороге к огородам. Пони щипали траву у дренажных канав, а солнце пробивалось сквозь дымку, заливая дома и окрестности неземным зеленым светом.

Повсюду стояли аккуратные деревянные домики зеленого цвета. Точно так же все выглядело и в ее детстве, один в один. В тот день, который должен был стать самым счастливым, но так и не стал.

Она взяла Диди за руку, и тот, несмотря на сильную слабость, нехотя побрел за ней через мост Беатриксбрюг к зеленой лавке, похожей на барак и украшенной разноцветными буквами.

На вывеске значилось: «Де Книккерпоп». Там она и усадила его на белую скамейку перед витринами, уставленными силуэтными вырезками, подвесками-мобилями, яркими бусами ручной работы и расписными деревянными фигурками из фанеры.

Не прошло и минуты, как его голова откинулась назад, и он снова крепко уснул. «Жди здесь», — написала она на бумажке и вложила ему в руку. Здесь он мог спокойно просидеть пару часов, пока не откроются магазины. По крайней мере, это давало ей какой-то запас времени.

Маркен — райский островок, где время словно остановилось на века. Это настоящий заповедник прошлого с аккуратными, заботливо отреставрированными и свежевыкрашенными рыбацкими домами в ярко-белую и зеленую полоску.

Между домами тянется сеть безупречно чистых узких улочек, мощенных кирпичом, куда въезд разрешен только местному автотранспорту. Каждый домик безупречен и ничем не уступает соседнему. Даже белье на веревках кажется ослепительно белым, как в рекламе, и развешано так ровно, что разве что с рулеткой можно заметить разницу в расстоянии между простынями.

На севере, в Керкбюрте — своего рода деревне внутри деревни, — находится музей, а за ним раскинулись польдеры. На юге лежат заливные пастбища, на востоке — еще больше осушенных земель и, конечно же, парковка у начала дамбы, ведущей на материк. На западе расположена гавань, где почти круглый год кипит жизнь: толпятся туристы, торговцы, рыбаки и прочий оживленный люд.

В то утро она оказалась не единственной приезжей. Целый автобус туристов разных национальностей послушно следовал за гидом в форме. Та, похоже, твердо вознамерилась успеть до полудня купить сыр в Эдаме и Алкмаре, переехать через дамбу Афслёйтдейк, а затем пообедать в Гронингене или еще дальше. Несчастные туристы, пыхтя и отдуваясь, неслись за ней и исчезали быстрее, чем появлялись.

Пробираясь по лабиринту узких переулков к гавани и обратно, Никки заговаривала с местными жителями. Те дружелюбно и с интересом выслушивали ее вопросы, но всякий раз отвечали одно и то же: нет, про человека с попугаями они знать не знают, но если она его отыщет, пусть обязательно расскажет, ведь это так мило и любопытно.

Она остановилась у маленькой пекарни, мимо которой уже проходила, и с минуту разглядывала витрину.

И тут на нее нахлынуло воспоминание, хотя она даже не поняла, что его вызвало. Это была яркая вспышка памяти: она отчетливо увидела украшенную к Рождеству лавку со множеством разноцветных сахарных фигурок и огромную бородатую фигуру Святого Николая в епископском облачении, по бокам от которого стояли два Черных Пита.

У Никки перехватило горло. Сомнений не было. Именно в этой лавке она когда-то давным-давно стояла, мечтая хотя бы о пятидесяти центах на булочку с изюмом, пока одноклассники уплетали все подряд. Они покупали, ели, лакомились, а ей ничего не доставалось. Никки помнила это слишком отчетливо. То, как она забилась в угол крошечного магазинчика, чувствуя себя невидимкой. То, что никто не замечал ее страданий и не обратил внимания, что она не пошла за ними, когда они, жуя, довольные и веселые, вышли наружу. Если бы не жена пекаря, которая дала ей пирожных, сахарную фигурку и объяснила, как дойти до автобуса на парковке, она, наверное, так и стояла бы там до сих пор.

Прикрыв глаза от лучей прохладного утреннего солнца, Никки заглянула внутрь. В углу лавки ей почудился призрак маленькой девочки, стоявшей в тени белой бороды Святого Николая и мечтавшей никогда не покидать эту сказку. С тех пор прошло действительно много лет.

Она осторожно переступила порог и остановилась у самой двери.

Женщине за прилавком, отпускавшей товар пожилому покупателю, было на вид лет сорок. Никки ее не знала.

— К Рождеству еще не украшали? — спросила Никки, когда подошла ее очередь, и кивнула на пустующий угол.

— Ну что вы, — улыбнулась продавщица, — для двадцать второго сентября рановато. Но заходите недель через пять, думаю, все уже будет готово.

Старик бесцеремонно встал посреди лавки и принялся ее разглядывать. — Да уж, да уж, — прошамкал он достаточно громко, чтобы все услышали. — В голодную зиму сорок четвертого ни один ребенок не получил подарка от Святого Николая, вот как оно было. — Он подтвердил серьезность своих слов, жуя мягкий пирог беззубыми деснами.

Никки улыбнулась ему, достала из сумки двадцать пять гульденов и положила на стеклянный прилавок. Никакая сила не заставила бы ее поверить, что этот дряхлый старик в сорок четвертом году все еще оставался ребенком. — Дайте мне на все, — сказала она. — Всего понемногу. — Она указала на печенье и пирожные. Приятно было делать такую покупку. — Скажите, вы не знаете кого-нибудь здесь, кто держит попугаев? — спросила она булочницу. — Я ищу человека, у которого должна быть парочка птиц.

Старик на секунду перестал жевать.

— Попугаи? — Продавщица свернула один пакет и взяла другой. — Да нет, среди моих знакомых никто попугаев не держит, а я тут, кажется, всех знаю. Это кто-то из приезжих?

Старик оперся на трость, которая была чуть ли не в его рост, и попытался снова собраться с силами, чтобы продолжить жевать.

Никки покачала головой. — Нет, он живет здесь давно, это точно. Собственно, я знаю только, что у него есть сарай или что-то в этом роде, и несколько лет назад он общался с парой курдов, которые изредка сюда наведывались. И они упоминали каких-то птиц, связанных с ним.

Продавщица изобразила подобие улыбки и положила в пакет последнее пирожное. — Вы ищете не попугаев, — сказала она. — Вы ищете кока.

Никки запихнула оба пакета в сумку. — Вот как? Кока?

Старик тоже закивал.

— Ну да, человека, который любит птиц, но преимущественно в приготовленном виде. Вам нужен Фритс Пааув. Он их стреляет, ощипывает, варит, жарит и делает чучела. Никто лучше него не умеет приготовить дикую утку так, что пальчики оближешь, голубей — просто объедение, а курицу в кисло-сладком соусе — прямо как на Таити. Мастер своего дела. Его здесь все знают. И ничего удивительного, что к нему приезжали курды: его зовут готовить на дому не меньше трехсот раз в году! А мусульмане, говорят, очень любят птицу. — Она протянула чек. — Сарай у него есть, и даже не один, а штук десять, наверное.

Продавщица вышла за ней на улицу, следом семенил старик. Она показала на узкие переулки: — Передавайте привет Фритсу и удачи вам. И обязательно приезжайте на Рождество.

Никки поблагодарила и пообещала приехать, зная, что лжет. Кому не захочется увидеть Маркен в снегу и представить, как Святой Николай скачет по крышам на своем белом коне, сбрасывая подарки в дымоходы? Но этому не суждено было сбыться. Все уже было решено.

К тому времени она будет очень, очень далеко отсюда — в стране бабочек.

Дом она нашла без труда. Он был старше соседних построек в переулке и весь зарос плющом. Прижавшись носом к оконному стеклу, можно было разглядеть смутные очертания чучел животных, которых Фритс Пааув сжил со света за долгие годы.

Ей повезло застать его дома, как сказал он сам, впуская ее. В это время года забот хватало, и он только что вернулся со своей великолепной охоты в тумане.

Объяснений не требовалось. Кучи взъерошенных перьев на кухонном столе, птичьи тушки и торчащие безжизненные перепончатые лапы говорили сами за себя. Никки не стала спрашивать, где он охотился и законно ли это. Горожанину лучше помалкивать там, где законы природы до сих пор важнее указов о запрете кормления голубей и уборке собачьих экскрементов.

— Я читала, что в Голландии ежегодно отстреливают три с половиной миллиона уток. Как думаете, кроме вас, их кто-нибудь стреляет? — Она указала на огромную гору дичи, вызвав ямочку на его обветренной щеке.

Фритс Пааув был человеком чувственным; он окинул ее взглядом охотника, присматривающего очередную добычу. С томным видом набивая трубку, он предложил ей присесть на диван, на спинку которого были наброшены звериные шкуры — вероятно, еще пара несчастных созданий, перешедших ему дорогу. Засунув палец в пулевое отверстие на одной из шкур, она объяснила цель своего визита. По мере ее рассказа трубка в его рту опускалась все ниже к подбородку.

— Вы пришли за ящиками? — Он вынул трубку изо рта. — Тогда вам придется заплатить за аренду за все прошедшие годы.

Если бы у Никки во рту была трубка, она бы тоже сейчас отвисла. — Значит, они у вас? — спросила она.

— Да, полагаю, что так. По крайней мере, когда я видел их в последний раз, они были там.

Он прихватил с собой ружье. Раз уж все равно идти в ту сторону, он мог заодно взять машину и поискать на материке местечко, где утки еще не знали, кто он такой.

Они направились к парковке.

У сувенирной лавки Диди тихонько сполз набок на скамейке и грелся на солнышке, восстанавливая силы, словно кот после бурной ночи на крышах.

Она прошла мимо, сделав вид, что не замечает его, а Фритс Пааув фыркнул и пробурчал себе под нос что-то, явно не предназначенное для ее ушей — должно быть, какие-то расистские обобщения по поводу цвета кожи.

Пааув указал на обшарпанный сарай, от которого давно уже перестал исходить запах дегтя. «Не может быть», — подумала она, глядя на самый первый сарай, который бросился ей в глаза, когда она переходила мост Беатриксбрюг на пути в город.

— Да, тут когда-то ходили пони, но они, черт побери, заболели и подохли.

Никки опешила от этого замечания и внимательно осмотрелась. Если приглядеться к тому, что окружало сарай, становилось очевидно: все живое здесь погибло. Ветки дерева у стены сарая были обломаны и сгнили, а земля на расстоянии как минимум метра от деревянных стен казалась темной и бесплодной. Исчез даже мох, который обычно покрывал стены всех остальных построек.

Она решила ни к чему не прикасаться.

Здесь было два входа: пыльная синяя дверь с одной стороны и неокрашенные двустворчатые ворота, похожие на гаражные, с другой. — Ящики занимают все место, — сказал он, отпирая замок.

Внутри пахло сыростью и прелой землей. Он приподнял большой серый брезент и указал под него: — Ну вот, все на месте, как видите.

Никки наклонилась и сразу узнала наклейки с еврейскими буквами. Тут было не меньше тридцати средних деревянных и картонных ящиков, беспорядочно сваленных друг на друга, словно их складывали в большой спешке.

— Да, я в них не копался. Стоят точно так же, как их поставили, можете не сомневаться. — Он опустил брезент и, прикинув что-то в уме, уставился на польдер через прямоугольное окно. — Это обойдется вам в восемьсот гульденов. Чуть больше пятнадцати гульденов в месяц, согласитесь, вполне разумная цена?

Она достала деньги прежде, чем он успел передумать. Он взял их и пристально посмотрел ей в глаза. Затем спросил, не хочет ли она пойти с ним куда-нибудь вечером, но она вежливо отказалась. Больше вопросов он не задавал. Что стало с курдами, откуда она их знает и почему прошло столько времени — его совершенно не волновало. «Должно быть, они едва знали друг друга», — подумала она и пообещала вывезти ящики до вечера. Это не должно было составить труда, учитывая, что парковка находилась прямо за мостом.

Затем Пааув ушел.

— Тот, кто сидит снаружи, — мой друг. — Хозяин лавки продевал нитку в деревянную фигурку и посмотрел на нее дружелюбно, но с легким вздохом. — Да, жаль, что он так крепко спит, но, думаю, он просто подхватил грипп. Возьмите это за то, что он занял вашу скамейку. — Она протянула ему десять гульденов, а для верности еще десять. — Я скоро вернусь и заберу его, хорошо? А если он проснется, передайте ему, пожалуйста, что я в гавани.

Владелец лавки помахал ей синими купюрами, а она, поставив один из пакетов с выпечкой на скамейку рядом с Диди, направилась к гавани.

Стоя под красной вывеской пива «Хайнекен» у отеля «Де Йонг», она набрала номер мобильного Петера. Разговор вышел странным. Было такое ощущение, будто его поймали на месте преступления или за чем-то, в чем он не хотел признаваться.

Она спросила, все ли в порядке, и в ответ последовала пауза из тех, что заставляют вспыхнуть даже самые нечувствительные тревожные лампочки. «Спокойно», — приказала она себе. В конце концов, они еще слишком мало знали друг друга, чтобы понимать все без слов. Но это придет, она не сомневалась.

Тогда он предложил встретиться в гавани. Это было как раз то, что нужно. Там, по крайней мере, было на что посмотреть, пока она ждет.

Набережная в Маркене длинная.

Ровно посередине находится краеведческий музей, где можно посмотреть на подлинное жилище рыбака, а прямо по соседству расположены сувенирный магазин «Ситье Бус» и ресторан «Де Виссер» с яркими красно-белыми маркизами, контрастирующими с зелено-белыми фасадами домов. С обоих концов набережная изгибается под углом: на севере над ней доминирует открытая терраса кафе «Де Тандерей», а на юге — ряд небольших частных домов. Первоначально их строили на сваях, но теперь, когда была возведена дамба Афслёйтдейк, отгородившая залив от Северного моря, и приливы оказались под контролем, бывшие подвальные пространства между сваями превратили в жилые помещения.

Она неспешно прохаживалась мимо пришвартованного посередине трехмачтового судна с красным корпусом и разглядывала расписание и цены на скоростной паром компании «Редерей Верманс», курсирующий до городов Волендам и Монникендам, которые виднелись на материке. Десять гульденов за билет в оба конца, отправление каждые полчаса. Такие поездки легко могли разбудить романтические мечты.

Она посмотрела поверх билетной кассы — маленького бело-зеленого металлического киоска с огромными окнами. Вдалеке по серо-зеленой воде уже шел первый утренний катер.

Невысокая плотная женщина в белом кружевном чепце и пестром национальном костюме открыла дверь сувенирной лавки изнутри — должно быть, чтобы проветрить помещение перед началом рабочего дня — и улыбнулась Никки так тепло и приветливо, что та не устояла и зашла внутрь, погрузившись в царство безделушек, глиняной посуды, игрушечных ветряных мельниц и прочей мишуры. За прилавком стояла еще одна немолодая женщина в народном костюме, со светлыми волосами и не такой лоснящейся кожей, как у первой, и тоже улыбнулась ей.

— У вас очень красивый наряд, — сказала Никки и ограничилась покупкой брелока с изображением женщины в народном костюме уже третьего фасона.

Снаружи раздался мужской голос, перекрывший щебетание обеих женщин, и она подняла голову.

Вид на гавань, где вскоре должен был пришвартоваться «Маркен-Экспресс», открывался отличный. «Значит, из ресторана по соседству обзор ничуть не хуже», — решила она и, попрощавшись, вышла.

Никто, кроме официантки, не обратил на нее внимания, когда она вошла в просторный, но удивительно светлый зал ресторана. Она оказалась далеко не единственным посетителем. Несмотря на ранний час, большая группа пенсионеров уже пила кофе и пиво, шумно обсуждая происхождение нескольких футбольных грамот в рамках под стеклом в дальнем конце зала.

Она устроилась у окна, и ей принесли какао как раз в тот момент, когда «Маркен-Экспресс» пришвартовался и пассажиры потянулись на берег. Сначала сошли несколько школьников с учителем, а следом — смуглый мужчина в сопровождении другого, похожего на него как две капли воды.

Никки невольно схватилась за горло; стол и чашка задрожали, и какао выплеснулось на скатерть, ей на колени и на темный дощатый пол.

Человека, стоявшего на солнце, она знала слишком хорошо. Это был Аайед. Тот самый, который пытался убить ее в телефонной будке. Пожалуй, он был последним, кого она ожидала встретить в этом месте.

Она огляделась, пытаясь собраться с мыслями. В голове мешались обрывки недавнего разговора с Петером и лихорадочные соображения о том, как теперь спастись. Позади нее вилась на второй этаж черная кованая винтовая лестница, а в торцевой стене виднелись двери туалетов. Никки не успела додумать мысль, как оба мужчины скрылись из виду.

Потом она долго сидела. Оглядывалась через плечо. Следила, не заняты ли туалеты, и пригибалась всякий раз, когда снаружи проходила какая-нибудь фигура.

Просидев так минут пятнадцать-двадцать, она поднялась, твердо решив прокрасться за домиками вдоль южного мола и оттуда побежать к материку по узкой дамбе, которая едва проглядывала вдали и откуда на остров уже начинали съезжаться велосипедисты. Ей нужно было исчезнуть, а Диди уж как-нибудь справится сам. У него-то с иракцами счетов не было.

Сигналом к уходу послужила реплика самой дородной дамы в ресторане. «Я пойду вперед», — объявила она своей компании, нагрузившись бесчисленными пластиковыми пакетами. Укрывшись за этой внушительной фигурой, Никки выскользнула наружу и посмотрела в сторону узкой дамбы, перед которой как раз заводил мотор красный трактор с прицепом-контейнером.

И прямо там, за контейнером и фигурой тракториста, стоял близнец Аайеда, оглядывая велодорожку и дамбу, словно предугадав ее намерения.

Никки отпрянула назад, от ужаса у нее перехватило дыхание. «Надо уходить из гавани. Мне нужно вернуться к дороге на дамбе и предупредить Петера», — подумала она и прижалась к стенам домов, но стоило ей дойти до угла, как возникла новая преграда.

Это был сам Аайед со злым лицом, он как раз выходил из дверей кафе, где пекли пончики. К счастью, он ее не заметил.

Не глядя под ноги, она попятилась мимо оливково-зеленой вывески и оказалась внутри краеведческого музея, который та рекламировала.

Высокий старик, смотритель этого скромного музея, возвышался посреди комнаты в серой ветровке и черной вязаной шапке с красно-белой каймой. Настоящий местный житель — румяный, немного косоглазый, с красивым крючковатым носом, который едва не уткнулся в нее.

— Оп-ля! — рассмеялся он и подхватил ее прежде, чем она налетела на низкий чайный столик с кружевной салфеткой, а затем на буфет, где изящные куклы в национальных костюмах соседствовали с двумя блестящими фарфоровыми львами, охранявшими это миниатюрное жилище.

— Добро пожаловать в мою скромную обитель! — провозгласил он и без лишних расспросов завел привычный рассказ о том, как прошло его детство в этих стенах, как родители спали и плодились в тесной кровати-нише, а куча детей ютилась в выдвижных ящиках под ней. Никки так и не поняла, сколько их там было.

При других обстоятельствах это путешествие в прошлое показалось бы ей сказкой: маленькая гостиная с семейными портретами на желтых стенах, латунные жаровни для угля, старинные декоративные тарелки, изразцы и фарфоровая посуда на полках у окон самой крошечной в мире кухни. Но сейчас она думала лишь о том, как выбраться отсюда незамеченной.

— У вас есть черный ход? — спросила она, оглядываясь и заранее зная, что он ответит отрицательно.

— Проблемы с парнем? — Он подпер бока руками, окинул взглядом туристов за окном, заметил пятна какао на ее одежде и посмотрел ей прямо в глаза теплым, участливым взглядом голубых глаз.

Она кивнула. Так было проще всего объяснить ее состояние.

Он наклонился и потянул за кольцо в полу. — Когда-то этот люк вел прямо на улицу, ведь дом стоит на сваях, но теперь у меня там отличная кладовка. Обратите внимание на плитку на полу, мы сами ее клали.

Она протянула ему пять гульденов. — Спасибо за экскурсию. У вас чудесный дом. — Но старик денег не взял.

Внизу пол из коричнево-зеленого кафеля и впрямь выглядел опрятно, хотя почти весь был завален полупустыми коробками и деревянными обрезками разной длины. Она спрыгнула с крутой лестницы и выбежала в открытую дверь. Оказалось, что она не просто обогнула дома, а очутилась на мощеной кирпичом дорожке. Та уводила под массивные опорные балки, поддерживавшие здания и отбрасывавшие резкие тени, и соединялась с тропинкой, ведущей в обход города с юга.

Она бежала без оглядки, мимо групп домиков, спускавшихся все ниже, пока наконец не оказалась там, где начиналась равнина, откуда открывался чистый обзор на главную дамбу.

Вокруг не было ни души. Внимательно осмотревшись, она заметила далеко в низине длинное плоское деревянное строение — должно быть, загон для скота, хотя самих животных не было видно. Оно стояло у ветрозащитной полосы как раз в том месте, где дамба соединялась с островом.

Несколько тракторных прицепов, разбросанных по полю, могли послужить укрытием. Глубоко вздохнув, она побежала, то пригибаясь, то выпрямляясь, от одного прицепа к другому.

Добравшись до деревянного строения, она снова позвонила Петеру.

— Да, — ответил он. Он запыхался, будто тоже бежал.

— Петер, ты должен забрать меня прямо сейчас. Я видела Аайеда. — Она почувствовала, как задрожал голос, и слезы вдруг хлынули ручьем.

— Никки! Послушай, успокойся, — заговорил он медленно и сдерживаясь, но она прекрасно чувствовала, каких усилий ему это стоит. — Я и курды сейчас как раз едем на Маркен. Они слушают все, что ты сейчас говоришь, понимаешь?

Она кивнула, но не смогла произнести ни слова.

— Они думают, что мы в сговоре с иракцами, — продолжил он. — А только что мы обнаружили, что за нами хвост из людей Рахмана, и это уж точно не прибавило им доверия к нам. Скажи им, как все обстоит на самом деле, Никки.

Она услышала гул голосов из машины, в которой ехал Петер, и звук того, как он передает трубку кому-то другому. С трудом сглотнув подступивший к горлу ком, она крикнула: — Мы не с ними, слышите вы? Просто поспешите сюда, пожалуйста!

В трубке снова зашуршало. На этот раз голос Петера звучал тише: — Мы только что оторвались от иракцев, но из-за этого пришлось сделать большой крюк. Думаю, будем минут через десять. Четыре побитые машины, которые приедут одновременно, — ты нас сразу заметишь. Ты в порядке, любимая?

— Да.

— Аайед знает, где ты?

— Нет, не думаю.

— Где ты прячешься? Ты все еще там, внизу... — и связь оборвалась. Словно выдернули из эфира. Плохой сигнал, севшая батарея — она не знала, что случилось. Просто тишина.

Худшее, что могло произойти.

Она осторожно выглянула из-за кустов. На дамбе все еще было пусто, так что ситуация оставалась под контролем. «Соберись», — подумала она. Ей нужно просто пойти им навстречу и остановить их. Четыре побитые легковушки — это не так уж сложно. Вдоль дамбы рос камыш. Если понадобится, она сможет в нем спрятаться.

Никки вышла на асфальтированную велодорожку, тянувшуюся вдоль проезжей части, и внимательно осмотрелась. Далеко-далеко позади нее, на общественной парковке, виднелись один или два силуэта, но на самой дамбе не было ни людей, ни машин, если не считать старого белого фургона, припаркованного на расширении дороги чуть впереди. «Странное место для стоянки», — подумала она, чувствуя, как подступает паранойя. Она настороженно оглядела озеро в поисках лодок или рыбаков, ставящих верши или сети на мелководье, но там ничего не было. Лишь сгущающаяся белесо-голубая дымка, живописно и четко отделявшая море от неба.

Она посмотрела вдоль дамбы в сторону материка. Еще издалека можно было заметить, что кабина фургона пуста. Должно быть, водитель встал на этом маленьком пятачке, чтобы не платить за стоянку на большой парковке. Она с облегчением выдохнула и попыталась разобрать стершиеся буквы, когда-то украшавшие борт потрепанного грузовичка.

Там значилось: «Антон Борст — куриный кейтеринг».

Она сразу подумала о еде и о какао, которое так и не успела выпить, и лишь проходя мимо машины, заметила слабое гудение, доносившееся из ее задней части. «Странно», — пронеслось в голове, и в то же мгновение до нее донесся запах чеснока. Прошла лишь доля секунды, прежде чем в мозгу завыл сигнал тревоги, но было уже слишком поздно. Он уже схватил ее. Грубо, полностью лишив возможности сопротивляться.

Распахнув задние двери фургона, он швырнул ее на рифленый пол, который показался ей холодным как лед. Только тут она разглядела, что это Рахман, а лезвие выкидного ножа в его руке направлено прямо на нее.

Как ни странно, это принесло ей абсолютную ясность и спокойствие.

— Давай ее сюда! — Он указал на ее сумку и вытряхнул все содержимое на асфальт. Затем дважды наступил на мобильный телефон и швырнул сумку ей в лицо. — Ты ведь знаешь, где ящики, верно?

Она не ответила, понимая, что это бессмысленно. Он и так знал ответ.

— По глазам вижу, что нашла. Где они?

Она сдвинулась в сторону, так что сквозь проем двери ей стала видна дамба, ведущая к материку. Вдали на большой скорости приближалась автоколонна, уже слышался рев изношенных моторов.

Нужно было во что бы то ни стало выиграть время. Время и доверие.

— Ящики на острове. Я покажу тебе где. — Она на секунду замолчала. «При условии, что после этого ты меня отпустишь», — собиралась добавить она.

Но пауза затянулась, и Рахман перехватил ее взгляд, заглянул в самую глубину, уловил то, чего видеть не должен был, и обернулся к дамбе. Заметив колонну машин, он тут же запрыгнул в фургон и захлопнул дверь.

— Рот закрой! — прорычал он в темноте, прижав лезвие ножа под ее грудью. Так они и сидели, замерев и не издавая ни звука, пока гудение холодильного агрегата отдавалось в кузове, словно рычание дикого зверя.

Сначала мимо с ревом пронеслись три машины, отчего фургон покачнулся от потока воздуха, но четвертый автомобиль притормозил и проехал мимо медленнее. «Может, они заметят раздавленный телефон на асфальте? О Петер, заметь его, заметь!» — молила она, пока Рахман сильнее вдавливал нож. Но затем и эта машина прибавила ходу, и вскоре звук двигателя затих.

Крик о помощи застрял у нее в горле.

Он ослабил давление. — Те, что в машинах, знают, где ящики?

— Нет. — Она почувствовала, как дрожит ее голос. — Я должна была встретиться с ними в гавани.

— Вот как.

Никки понимала, о чем думает Рахман. Значит, там начнется заваруха. Аайед со своим двойником против четырех машин с курдами. О таком обязательно напишут в газетах, и Петер тоже там. «Только бы он не выходил из машины», — молила она богов.

Чесночное дыхание стало ровнее. Она почувствовала, что он не собирается приходить на выручку своим подельникам. Возможно, он просто хотел переждать, пока все закончится, а потом нанести удар. Ведь она была у него в руках.

— Я пересяду в кабину, а ты останешься здесь, — произнес он совершенно спокойным тоном. — Начнешь буянить — прирежу, поняла? Мне плевать, сдохнешь ты или нет, так и знай. Мы все равно найдем эти ящики, даже если ты будешь упрямиться.

Он оставил ее стоять на коленях посреди покрытого инеем пола, захлопнул дверь, зашвырнул остатки телефона Никки под холодильную установку и сел в кабину. Рахман сам оценивал свои шансы. Для него это был всего лишь вопрос контроля.

Через несколько минут у Никки застучали зубы. Хоть в темноте ничего не было видно, она чувствовала, как ее дыхание превращается в морозный пар.

«Как это случилось?» — прошептала она, борясь с уже знакомым, но от того не менее горьким чувством уплывающего из рук будущего. Она вся дрожала. «Где ты сейчас, Петер?» Она прижала теплую ладонь к животу под блузкой. Каким же бесплодным казалось все в этой ледяной камере смерти.

В темноте она наощупь искала хоть какое-то утешение. Обжигающий холод впивался в колени, но она все же сумела нащупать сумку и пакет с выпечкой, зачерпнула горсть и принялась жадно жевать, словно это был ее первый в жизни, а не последний прием пищи. Она прижала руки к груди, пытаясь унять дрожь. Температура в фургоне опустилась, должно быть, до пары градусов выше нуля, а генератор ревел все громче.

Она взяла еще пригоршню печенья. «Так, посчитаем, — рассуждала она. — Я знаю, что люди выживали при охлаждении тела до шестнадцати градусов. Если сейчас у меня тридцать семь с половиной, и я теряю по градусу каждые десять минут, сколько мне осталось?»

Она плотно прижала колени друг к другу. Расчет не имел никакого смысла, и она это отлично понимала. Когда температура человеческого тела падает ниже определенной отметки, становится все равно. Это состояние называют гипотермией. Человек перестает соображать, и жизнь угасает. Вот и все.

«Думай, Никки. Пока ты о чем-то думаешь, ты жива», — прошептала она и съела еще пару печений, улыбаясь этой парадоксальной логике.

«Если сегодня ноль градусов, а завтра будет в два раза холоднее, то сколько это будет?» — произнесла она негромко, чувствуя целебную силу истерического смеха. «Если растопить сухой лед, можно ли принять ванну и не промокнуть?» Живот спазматически задергался от облегчения. «Или что будет, если дважды испугаться до полусмерти?» Она присела на корточки. «Зачем дезинфицировать иглу перед смертельной инъекцией?»

Но смех оборвался так же внезапно, как и начался. Она захлопала руками по бокам, но переохлаждение тела уже началось. «Задержи дыхание, так ты сбережешь тепло», — лихорадочно думала она. «Если лесной сурок за час зимней спячки делает всего десять вдохов, то и ты сможешь!» — рассудила она и тут же отбросила эту мысль.

Затем в голову пришла новая идея, она с трудом поднялась и начала осторожно пританцовывать на месте. Закон Мерфи уже давно взял над ней верх. Если что-то могло пойти не так, оно шло не так. Доведет ли этот ее танец Рахмана до исступления или что-то другое — разницы не было.

Однако гордость — чувство мимолетное, и она осознала это сразу же, как только хлопнула дверь кабины. Она замерла и в испуге уставилась во тьму, пока задние двери не распахнулись и яркий солнечный свет не залил покрытые инеем стены, ослепив ее.

Блеснул нож. — Хватит, — прошипел Рахман и шагнул внутрь. Она потянулась к висевшей на стене стальной трубе, но та оказалась приваренной. Пришлось пятиться, пока спина не уперлась в заднюю стенку. Ей безумно хотелось закричать во весь голос, позвать на помощь, но кто бы ее услышал?

— Пожалуйста, выпусти меня, — взмолилась она. — Я покажу, где ящики. Ты ведь хочешь это узнать?

И тут он произнес слова, которых Никки боялась больше всего на свете:

— Через минуту ты мне все расскажешь, и тогда мне больше не понадобишься ни ты, ни Петер де Бур. — Он взмахнул ножом, поставил ногу на подножку и уже собирался запрыгнуть в кузов. Глубокие, полные злобы морщины у рта выдавали его смертельное намерение.

И тут Никки закричала. Закричала так, что задрожали металлические борта, закричала во имя жизни и против смерти, которая стояла перед ней во плоти.

В то же мгновение лицо Рахмана изменилось. И дело было вовсе не в ней и не в ее крике. Нет, лицо его исказилось по другой причине, и он вылетел спиной вперед из фургона, словно его дернула какая-то невидимая сила.

Какая-то фигура возникла рядом и со всей силы пнула иракца еще до того, как его голова успела удариться об асфальт.

Раздался глухой, отвратительный хруст, за которым последовал рев, и после этого Рахман затих.

Пришедший на помощь человек грязно выругался и заглянул внутрь фургона. — Так и знал, что слышал какое-то бормотание и возню, когда проходил мимо, — сказал он.

Никки едва не упала навзничь от облегчения и удивления. Это был Диди. Добрый старый пьяница Диди, который наконец-то протрезвел.

— Ну и ну! — сказал он, потирая кулаки. — Холодрыга тут собачья. Какого черта ты тут делаешь, Никки? И что это за хмырь?

Проснулся он на скамейке под забавными витринами«Куколки-Марблс» в полном недоумении. Он не видел ни хозяина лавки, ни записки, которую она вложила ему в руку. Единственное, что он заметил — это пакет с выпечкой, который он открыл и умял меньше чем за минуту. Потом он немного послонялся по острову без дела и в конце концов решил добираться домой автостопом.

— Я только что видел, как на парковку въехало несколько колымаг, и подумал, что кто-нибудь скоро поедет обратно. Поплелся по дамбе и прошел мимо этой ржавой развалины и того хмыря. — Он указал на Рахмана, который все еще лежал без сознания на асфальте после удара в висок, а его руки уже были крепко связаны за спиной его собственным ремнем.

— Он, зараза, так злобно на меня зыркнул, и я почувствовал, как он следит за мной в боковое зеркало, пока я проходил мимо. Настоящий индеец такое за версту почует, блин. — Он сдвинул кожаную тюбетейку на затылок. — Вот ведь придурок. А когда я к тому же услышал чье-то бормотание из этого рефрижератора, решил спуститься по откосу чуть дальше, а потом подползти назад и проверить. — Он по-дружески положил руку ей на плечо. — И не зря, как оказалось.

Это еще мягко сказано.

— Мы квиты? — спросил он.

Она улыбнулась. — Теперь уж точно.

— Кто он вообще такой? — Он ткнул Рахмана носком ботинка.

— Тот, кто вышвырнул Франка из города.

— Вот как. — Он передумал бить его снова.

— И тот, у кого есть куча веских причин прикончить и меня, и Петера, и тебя, если представится случай. Он уже пытался это сделать, и боюсь, попытается снова, если мы его не остановим.

Тут Диди все-таки пнул его еще раз и потянулся за бритвой, спрятанной в кожаной тюбетейке. — Я перережу ему глотку. — Лезвие уже было раскрыто.

Она перехватила его за предплечье. — Нет, ты с ума сошел, Диди? Есть способы получше. Помоги мне затащить его в холодильную камеру. Нам нужно как можно скорее ехать к парковке.

Рахман зашевелился. Его глаза открылись, в них полыхали ненависть и бессильная злоба.

Диди со скепсисом посмотрел на ремень, стягивавший руки Рахмана. — А если он выберется? — Он снова пнул лежащего под колено, и Рахман со стоном скорчился. — Знаю я таких, они чистые Гудини, из чего угодно вывернутся. — Он опустил голову и взглянул на нее: — Они еще у тебя остались?

— Кто?

— Таблетки. Твои «руфи».

— Да, вроде должны быть. — Она пошарила на дне сумки и нашла четыре штуки.

Диди уселся Рахману на грудь, приставив бритву к его шее, и запихнул две таблетки ему в рот. — Вот так! — сказал он и спокойно посидел так пару минут, пока таблетки не растворились и разъяренное тело Рахмана не начало расслабляться.

После этого они затащили его в кузов и пересели в кабину.

— Черт! Мы забыли забрать ключи от машины. — Диди выскочил на дорогу и засуетился у задней двери, устраивая обмякшее тело.

Никки уронила голову на руки. «Давай же! Быстрее, Диди, мы торопимся! Иначе с Петером может что-нибудь случиться». Когда она подняла глаза, колонна машин была уже всего метрах в ста.

Диди едва успел сделать шаг, как увидел, что из помятых машин выскакивают смуглые мужчины арабской внешности. Он потянулся к своей кожаной тюбетейке, но не успел раскрыть бритву — мужчина со сросшимися бровями уже наставил на него маленький, но явно смертоносный пистолет.

— Ладно, ладно! — Диди выронил бритву и отступил на пару шагов. — Ничего же не случилось! Мужик просто тихо-мирно спит там, в рефрижераторе.

Почти все нападавшие были смуглыми и с черными усами, Никки боялась даже дышать. Лишь когда она увидела Петера, выходящего из последней машины, она смогла расслабиться. Он выпрямился в лучах яркого солнца, спокойно подошел к ней и открыл дверь кабины. Затем нежно обнял ее за шею и поцеловал так, что все горести и радости мира слились воедино.

— Слава богу, — прошептал он. — Ты здесь. — Он улыбнулся ей с нескрываемым облегчением на лице. — Ты в порядке?

— Да! — Она нервно покосилась на мужчин.

Он сжал ее руку. — Это курды. Теперь они знают, на чьей мы стороне. Где Рахман?

Она указала назад, на кузов фургона, откуда непрерывным потоком лились возмущенные крики Диди.

Петер удивленно приподнял брови: — Рахман жив?

Она кивнула.

Тогда он поцеловал ее снова, так что остатки холода окончательно испарились из ее тела. Он обнимал и прижимал ее к себе, пока она сидела на сиденье рефрижератора, ласкал ее и шептал нежные слова. — Вы там скоро закончите? — спросил кто-то.

Никки взглянула в боковое зеркало.

Диди стоял посреди дороги с поднятыми руками и выглядел довольно измотанным. — Они нам враги или друзья, или кто?

Петер кивнул мужчине со сросшимися бровями: — Этот парень с нами, Абабакия. А тот, кого вы ищете, в кузове.

Он повернулся к ней и улыбнулся: — Мы столкнулись с парой людей Рахмана в городе. По-моему, они даже не поняли, что стряслось, как уже оказались на заднем сиденье вон той машины. Увидев, сколько нас, они без лишних разговоров выложили, что Рахман здесь. — Он покачал головой, заметив ее растерянный взгляд. — Не волнуйся. Никто ничего не видел. Мы были отлично подготовлены, ведь ты нас предупредила. — Он снова прижал ее к себе. — Слава богу, с тобой все в порядке.

Со стороны задней двери донесся грохот, и в этот момент из средней потрепанной машины выволокли Аайеда и его копию, подтолкнув их в их сторону. Оба были связаны и избиты. Никки почувствовала удовлетворение при виде этого.

Аайед презрительно уставился на нее полуприкрытыми глазами — этот тошнотворный, зловещий взгляд вызвал у нее отвращение. Тем не менее она вышла из кабины и направилась к нему. — Минутку. — Она подняла руку, и курды остановились. Аайед дернулся в путах.

— Получи! — холодно бросила она и пнула Аайеда в пах так сильно, что носок ее сапога ушел вверх, а его издевательский взгляд закатился, обнажив белки глаз. Он рухнул вперед, едва не утянув за собой державших его мужчин.

— А с этим что делать? — Мужчина со сросшимися бровями указал на лежащего без сознания Рахмана в рефрижераторе.

— Вот этим! — Диди поднял две оставшиеся таблетки. — Как раз по одной для каждого из этих двоих.

Они скрутили отбивающегося двойника Аайеда, заставив его проглотить таблетку, а затем проделали то же самое с обмякшим Аайедом. Спустя пару минут оба уже лежали на холодном полу кузова, пытаясь осовевшими глазами следить за происходящим.

Когда все трое провалились в глубокое беспамятство, двое курдов развязали им руки.

— Вы с ума сошли! — Диди попятился, будто эти бездыханные тела могли в любую секунду вскочить и броситься в драку.

Петер, который был заметно выше остальных, встал перед ними так, что все взгляды устремились на него. — Вы собираетесь их убить?

Сгорбленный пожилой мужчина, чьи пышные усы закрывали почти весь рот, выступил вперед: — А что ты собираешься с этим делать? — Он поднял руку и указал на молодого парня в центре круга. — Видишь его?

Петер нехотя кивнул.

— Покажи шею, Абдалла.

Молодой человек с оливково-зелеными глазами шагнул вперед и оттянул ворот рубахи, обнажив уродливый розовый шрам. Никки невольно коснулась собственного горла.

— Не так давно Абдалла сидел в военной тюрьме Диярбакыра вместе со своим отцом. Они не сделали ничего особенного, просто раздавали листовки, как и многие другие. Знаешь, откуда у него этот шрам?

Старик посмотрел на Петера темными глазами и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Шрам на шее Абдаллы остался после того, как его сковали с отцом тяжелой пятиметровой железной цепью. Надзиратели заставили их встать спиной друг к другу и принялись избивать. Били до тех пор, пока те не бросились бежать в разные стороны со всей мочи. Цепь натянулась, сдавила им горло и сбила обоих с ног. Понимаешь, что это значит?

Он снова не стал ждать ответа Петера. — Обычно все заканчивается с первого раза, но Абдалле пришлось вставать и бежать четырежды, прежде чем у его отца сломалась шея. — Он холодно посмотрел на Петера. — Ты спросил меня, собираюсь ли я убить этих людей, верно?

Иногда под влиянием сильных чувств человек уступает. Так часто случается и тогда, когда чувствуешь неуверенность, и уж точно тогда, когда все остальное бесполезно. Просто смиряешься. В данном случае причин для этого хватало.

Никки отчетливо видела, через какие сомнения проходит Петер, и понимала его. Он ненавидел Рахмана и двух других. От них исходило одно лишь зло. Они не заслуживали ходить по этой земле ни единого дня. И все же. Несмотря на это и на жуткую историю, рассказанную стариком, она знала, что прямо сейчас Петер мог повести себя только одним образом. И она повела бы себя точно так же, в этом она была уверена.

Она посмотрела на него, и он помедлил секунду, словно пытаясь разгадать значение ее взгляда. — Разве эти люди были среди мучителей отца Абдаллы? — спросил он наконец.

У нее перехватило дыхание. Да, она спросила бы в точности так же. Именно так.

Старик проигнорировал вопрос и положил руку на плечо стоявшего рядом мужчины. — Как думаешь, Абабакия, которого ты знаешь, научился милосердию у людей, которые изнасиловали его жену и на его глазах сбросили ее отсеченную голову в ущелье?

Петер с мольбой посмотрел на мужчину со сросшимися бровями: — Разве это были те трое, что лежат там, Абабакия?

— Каждый из нас настрадался, — продолжал старик. — Мы заворачивали своих мертвых младенцев в жалкое тряпье и опускали в могилы. Мы видели, как горят оливковые деревья, за которыми ухаживали поколения наших предков. Нас принуждали вступать в ряды пешмерга — становиться партизанами, а теперь мы стали бездомными, лишенными гражданства изгоями, которых нигде не ждут.

— Но разве именно эти трое в рефрижераторе причинили вам все эти страдания? — снова спросил Петер.

Никки почувствовала, как обжигает палец старика, когда тот указал на нее: — Разве она не свидетельница того, на что способны эти люди?

Курды больше не слушали. Они оттеснили Петера в сторону и взяли его под плотную охрану. Словно совершая ритуал, через который проходили сотни раз, они слили охлаждающую жидкость из машины и облили ею лежащих на полу рефрижератора людей.

Брат Аайеда был единственным, кто застонал.

— Жарко? — буркнул мужчина со сросшимися бровями. — Не переживай, скоро будет прохладно.

Они захлопнули заднюю дверь, проверили генератор, работавший теперь на полную мощность, и проткнули оба задних колеса.

И она, и Петер пытались протестовать, но смуглые мужчины не обращали на них никакого внимания.

Следующий час ушел на то, чтобы дождаться бортового грузовика, погрузить ящики из сарая Фритса Пааува и вывезти их. Никки, Петеру и Диди пришлось изрядно потрудиться на погрузке; лицо Петера было мрачным от досады.

— Мне страшно, — прошептала она, когда они на мгновение остались одни в сарае, придя за ящиками уже в четвертый раз. — Мы ведь трогали эти ящики.

— Думаю, все обойдется, — шепотом ответил он. — Все ящики целы. Уверен, что именно поврежденные ящики или, скорее, химикаты и радиация на самом месте катастрофы погубили тех, кто их собирал.

Она подняла очередной ящик и с сомнением посмотрела на выжженную траву у порога сарая. При первой же возможности не мешало бы принять душ. На всякий случай она сорвала наклейку с одного из ящиков и засунула в задний карман. Так, на всякий случай — как инструкцию на случай, если они все-таки заболеют.

— Что курды сделают с нами потом, Петер?

— Не знаю. Наверное, ничего. У них свои планы на эти ящики.

Они покинули остров колонной и поравнялись с рефрижератором на дамбе как раз в тот момент, когда к нему подошел сгорбленный человечек. Это был тот самый старик, которого Никки видела в пекарне: он упрямо брел, опираясь на трость. Он проделал весь этот путь пешком. Не больше и не меньше.

— Какого черта! — Диди прижался носом к стеклу. — Этот дед вышел с парковки одновременно со мной. Прошло уже несколько часов. Что он вообще тут делает? Здесь же на километры кругом ни жилья, ничего нет.

Она проводила взглядом старика, который с возмущением разглядывал рефрижератор, словно тот перегородил его частную собственность. Он осмотрел генератор и спущенные колеса. И просто стоял так, погруженный в свои думы. Он даже не повернулся к автоколонне, от воздушного потока которой его тело качнулось, когда машины пронеслись мимо.

По мере того как автомобили приближались к материку, фигура старика в зеркале заднего вида становилась все меньше. Наконец, когда его очертания почти стерлись, он повернулся к морю, пристально вгляделся в него, совсем как Никки до этого, покачав головой и поплелся обратно к острову.

«Любопытство — главный источник жизни», — подумала она, глядя в сторону материка.

Через пару километров Никки, Петера и Диди высадили у автобусной остановки.

— Сто одиннадцатый маршрут, — кивнул Абабакия со своими сросшимися бровями. — Отсюда вы прокатитесь на автобусе по живописным местам прямо к Центральному вокзалу Амстердама. Настоящая люксовая поездка для тех, кто больше ни на что не способен.

Он уселся за руль и нажал на газ, а его курдские попутчики рассмеялись так, словно настал праздник, которого они ждали всю жизнь и который наконец наступил.

Пятница не принесла никаких результатов. Он лез из кожи вон, чтобы наскрести денег: за бесценок продавал ценные бумаги, которые уже давно не котировались на бирже, умолял о дополнительном кредите под залог дома, пытался продать машину. И если не считать того, что ему удалось найти агентство по подбору нянь, чтобы присмотреть за Деннисом дома, всё шло наперекосяк.

А теперь наступила суббота.

Марк де Вирес смотрел на свои самозаводящиеся часы «Ролекс» с ощущением, что они впервые подвели его, раз и навсегда остановив время.

Ни Рахман, ни Аайед, ни кто-либо еще из наемников не давали о себе знать уже несколько часов.

Он прикрыл жалюзи, чтобы ослабить отблески от бесчисленных окон Гранд Отеля Краснапольский. — Позвоните же, черт вас дери, ну же! — выругался он.

Он обзвонил всех. Жена Рахмана разговаривала грубо и нехотя, а потом и вовсе бросила трубку, когда на заднем плане закричал сын. Контактное лицо в посольстве тоже ничего не знало о происходящем. В последний раз Рахман выходил на связь в четверг, сообщили они, и тон их разговора тогда трудно было назвать дружелюбным.

Да уж, Рахман был явно не из тех, кто станет за кого-то держаться.

Марк потер глаза. Со времени допроса де Бура и расправы над двумя его обидчиками в ночь на позавчера он спал от силы пару часов.

Он огляделся. Утренние уборщики пытались вывести следы крови на ковре, но у них мало что получилось. Само собой.

Ничего не получалось.

Обдумав ситуацию, он набрал прямой номер своего контактного лица в Багдаде.

Ответ был прежним: — Нет, вы не можете поговорить с братом.

— Мне нужно задать ему всего один вопрос, больше ничего.

— Послушай, Марк. Ты же прекрасно знаешь, что это невозможно. Мы записываем его голос, ясно? У него нет доступа к телефону, ты должен это понимать.

— Тогда я требую прислать мне по электронной почте его фотографию с сегодняшней газетой в руках, как в прошлый раз.

— Зачем?

— Просто сделайте это. Вы хотите получить отчет «Кью-Петрол» и груз с разбившегося в Бейлмермере самолета компании «Эль-Аль», а я хочу знать, всё ли в порядке с Констандом. Согласитесь, честный обмен?

Ему пообещали прислать письмо в течение часа-полутора. Ему объяснили, что на решение подобных технических задач требуется время, особенно с учетом того, где именно находится Констанд. В этого сомневаться не приходилось.

После двадцати минут тревожного ожидания зазвонил телефон. — Это ты, Рахман? — проворчал он, готовый устроить разнос, но никто не ответил.

Шум в трубке изменился. Неужели его молитвы были услышаны и это звонит Констанд?

Тонкий женский голос на ломаном школьном английском разрушил эти надежды: — Звонок из Гуама за ваш счет. Вы согласны оплатить разговор?

Гуам! Значит, звонит его невестка, Анна де Вере. Марк согласился.

— Одну минуту.

Пока шум в трубке затихал, маленький мигающий значок в верхнем углу монитора сообщил о входящем письме. Он кликнул по иконке под доносящиеся на заднем плане металлические отголоски других телефонных линий. Что ему сказать Анне? Упомянуть, что Деннис скучает по ней? Следовать правилам игры и подтвердить, что Констанд мертв, или облегчить ее страдания и сказать, что надежда еще есть?

Узкая полоса бледных пикселей медленно поползла вниз по экрану, и изображение начало прорисовываться. Сначала появился уже знакомый темный фон, затем макушка. Взъерошенные с проседью пряди окружали голову Констанда словно нимб. Как и в прошлый раз, видна была спинка стула, поза, стены и печать страдания.

Картинка проявлялась очень медленно. Слишком медленно.

Он прищурился. На газете, которую Констанд держал в руках, читался заголовок: «Папа Иоанн Павел II посещает Францию». Новость не первой свежести, но дата была верной. Суббота, 21 сентября 1996 года. То есть сегодняшний день.

Он крепче сжал трубку; шум из Гуама изменил тональность и ушел в глухую пустоту. Вдруг незнакомый голос произнес «соединяю», и он услышал дыхание Анны.

— Анна?

— О, Марк, это ты?

— Где ты?

— На корабле в Филиппинском море. Американцы вывезли часть из нас из Салахуддина, и сейчас мы плывем на Гуам. Марк, послушай, у нас мало времени. Тут куча желающих позвонить, а телефон всего один! За мной стоит огромная очередь, все переминаются с ноги на ногу. Я ждала этого звонка весь день.

— Ты в порядке?

— Да, — ответила она, но он почувствовал, как она на мгновение сдержала слезы. — О, Марк, как там Деннис? С ним все хорошо? Передай ему, что мама очень скучает и скоро будет рядом.

В этот момент изображение на экране компьютера дернулось и стало четче. Теперь было отчетливо видно, что Констанд слегка улыбается. Его ноги не были связаны, да и сам он выглядел более расслабленным и чистым. Это были хорошие знаки.

— Я обязательно передам Деннису, Анна. С ним все в порядке, он очень по тебе скучает.

— Боже мой, Марк.

Марк всматривался в зернистый снимок. Как же ему хотелось сказать ей, что ее муж жив. Он приблизил глаза Констанда. Выглядели ли они немного грустными? Может быть, его силы все-таки были на исходе?

Но по тому, как прерывисто вздохнула Анна, собираясь с силами, он понял, что сейчас обрушится катастрофа. Ее слова прозвучали безжалостно: — Констанд мертв, Марк. Его застрелили прямо у меня на глазах.

Марк затаил дыхание. Он замер, оцепенелый, пока глаза на экране словно менялись и прощались с ним.

Анна плакала недолго. Как и всем остальным в очереди, ей приходилось сдерживать свое горе, пока не закончится время разговора.

— Мы будем на Гуаме через восемь-десять часов. Не знаю, как мы поедем дальше, но сначала нас, наверное, будут допрашивать американцы. Если меня вызовут одной из первых, а шансы на это велики, я, возможно, смогу перезвонить завтра. Ты слушаешь, Марк?

Сглотнув подступивший к горлу ком, он ответил: — Да.

— В ближайшее время я не вернусь домой, Марк, у меня просто нет на это сил. — Она замолчала на мгновение, чтобы перевести дух. — Ты должен прислать Денниса ко мне. Если все пройдет успешно, то, насколько я понимаю, во вторник я буду в Токио рейсом «Джапан Эйрлайнз» 982 в 7:50 утра по местному времени. Позаботься, чтобы к моему приезду он был в отеле «Яэсу Терминал». Ты записал?

— Да.

— Хорошо. Я предупрежу сотрудников отеля. Они присмотрят за ним, пока я не приеду. Сделаешь это?

— Да. — Он глубоко вздохнул. — Это ужасные новости, Анна.

— Да.

— Ты сама видела, как в него стреляли? Ты уверена?

— О, Марк, мне не давали сдвинуться с места, и его безжизненная голова лежала у меня на коленях больше двух часов, прежде чем всех нас, кого решили отпустить, вывели к автобусам. — В трубке затрещало, и Анне пришлось повысить голос: — Ты мне так и не ответил. Ты отправишь Денниса, Марк?

— Конечно.

— И куда именно он должен лететь? Повтори быстро.

— Во вторник утром он должен быть в Токио, в отеле «Яэсу Терминал».

Она не попрощалась. Шум исчез, в трубке раздались короткие гудки, и он опустил ее на рычаг. Снова и снова он то приближал, то отдалял изображение своего мертвого брата на экране. Это было ужасно и непостижимо. Как его брат мог сидеть с сегодняшней газетой в руках, если он уже несколько дней как мертв? Как такое возможно?

Он стал разглядывать контуры вокруг газеты, шаг за шагом увеличивая масштаб, пока не заметил, что несколько едва приметных серых участков состоят из пикселей меньшего размера, чем соседние зоны. Едва-едва заметно, но размер все-таки отличался.

Сомнений не оставалось. Газету вмонтировали в другой снимок, причем работа была выполнена на удивление искусно, особенно учитывая, как мало времени у них было. Он выругался. Черта с два у них было мало времени. Фото было готово еще до его звонка. Скорее всего, дело было лишь в том, какую именно первую полосу газеты туда вставить.

И теперь игра была проиграна. Он остался один-одинешенек на всем белом свете. В один миг все уплыло из рук. Контроль над фирмой — всё. Без подписи Констанда он был никем. Полным нулем. Нищета уже скалила зубы.

И теперь на его долю выпало отправить Денниса, его единственный реальный щит от нищеты, самолетом в Токио. Он покачал головой. В глубине души он почти желал этому самолету разбиться. Тогда единственной преградой на его пути к счастью осталась бы мать, а с этой проблемой он бы как-нибудь справился.

На мгновение им овладели гнусные мысли. Но он взял себя в руки, позвонил домой и попросил няню собрать мальчику чемодан.

Голос Денниса звучал еще тоньше обычного: — А куда я поеду? — спросил он.

Марк закрыл глаза: — Ты полетишь к маме, малыш.

— И к папе!

— С папой придется подождать, Деннис.

Дозвониться до Хелен удалось лишь после целого часа непрерывных звонков. В посольстве утверждали, что не имеют понятия о ее местонахождении, но он чувствовал, что это ложь. После долгих препирательств он вышел на какого-то рядового служащего в другом отделе и без лишних предисловий спросил, когда вылетел самолет Хелен. Ни слова о том, куда или зачем, только когда. Точного времени сотрудник назвать не смог, но предположил, что сейчас она уже должна быть в Ираке.

Что ж, хоть какая-то зацепка.

Следующий звонок был в центральное ведомство в Багдаде, где ему сообщили, что ее будущий домашний адрес еще не зарегистрирован, так как все произошло совсем недавно, но сама она уже в Багдаде и, скорее всего, находится где-то в районе Джихад.

Это логично. Там располагалось 17-е управление Мухабарата — институт национальной безопасности, где проходили подготовку все офицеры ведомства.

Его перенаправили в управление, сотрудники которого, как обычно, были прекрасно осведомлены. Там ему сообщили, что Хелен Беек только что прибыла в столицу и должна заступить на службу лишь в понедельник. Скорее всего, сейчас она находится в ведомственном супермаркете управления, чтобы докупить продукты и вещи сверх того, чем уже обставили ее квартиру. Обычное дело.

У них оказался и номер телефона, который они ему продиктовали. Он набрал его не колеблясь.

Хелен ничуть не удивилась его звонку. — Слышала, дело Бейлмермера трещит по швам, — сухо произнесла она. Ни единого слова о причинах ее внезапного исчезновения.

Марк нахмурился: — Трещит по швам? Это еще что значит?

— Нам только что сообщили, что два часа назад пара иракских агентов выследили Петера де Бура у курдского кафе, но потом упустили его и кучку курдов во время бешеной погони за пределами города. Это ведь правда?

— Я об этом ничего не знаю.

— Здесь, в Багдаде, все в ярости. Этих курдов они знают слишком хорошо. Груз «Эль-Аль» уже считают безвозвратно утерянным.

Он выругался. Будь прокляты все эти мобильники и спутниковая связь. — По-моему, делать такие выводы рановато, нет?

Она ничего не ответила, и в этот момент он почувствовал, как смерть дышит ему прямо в затылок.

Хелен сделала глубокий вдох, а затем с тихим удовольствием выдохнула. Стало ясно, что она закурила. — Если ты не хочешь попасть в их расстрельный список, тебе нужно прибыть сюда, в Багдад, с планом «Кью-Петрол» не позднее середины следующей недели. Это просто дружеский совет, — сказала она.

Марк не сомневался в исходе: — Они убьют меня в любом случае. Лучше уж умереть здесь, чем в грязной тюрьме Багдада.

— Я даю тебе гарантию. Если приедешь и сдашь отчет, с тобой ничего не случится. Но если не приедешь, советую оглядываться каждый раз, когда отпираешь дверь дома или ложишься в постель, ты сам это понимаешь.

— Гарантию?

— Мою личную гарантию, да. У меня здесь много влиятельных друзей, и ты об этом знаешь.

Он знал. Но так же хорошо он знал и то, как быстро меняются настроения у друзей в таком кипящем котле, как Багдад. Вот и всё.

— Я посмотрю, что можно сделать, — ответил он и положил трубку.

Он открыл портфель и достал оттуда небольшую стопку бумаг, перетянутую резинкой. Там лежали два паспорта, дорожная валюта примерно на пятьдесят тысяч гульденов, пара рекомендательных писем от бывших партнеров по бизнесу и записная книжка с ключевыми номерами телефонов.

Вот и всё, с чем он мог сбежать прямо сейчас.

С другой стороны, можно было последовать совету Хелен. Петер де Бур отдаст ему отчет «Кью-Петрол», Марк отправится в Багдад, заберет свои деньги и, возможно, даже организует отправку факсом в «Хёйзер и Потс» подписи, похожей на закорючку Констанда.

Чтобы иметь возможность жить дальше.

Он нахмурился. Опять же, поездка в Багдад была делом крайне рискованным, так что по возможности ему не хотелось иметь никаких дел с иракцами. Мягко говоря.

Он взвесил все за и против новых вариантов и в конце концов позвонил Томасу Клейну. Не застав его дома, он набрал Роба Слоотса. Трубку взяла жена Слоотса, которая пообещала передать номер мужу на пейджер.

После этого Марк стал ждать.

Если он хотел раздобыть денег прямо сейчас, требовалось проявить терпение и действовать жестко.

Они пришли к нему целой толпой. Впереди шел Роб Слоотс вместе с Херманом ван дер Хаутом, за ними на почтительном расстоянии следовал Ханс Блок, а замыкала шествие Карин ван Дам. Почти все ключевые сотрудники Петера де Бура, кроме Томаса Клейна.

— А где Томас? — спросил он.

Они рассказали, что его нашли мертвым в собственном доме вчера, в пятницу в полдень.

— В его репертуаре, — фыркнул Херман ван дер Хаут. — Если иудею нужно выбрать самое неподходящее время для смерти, то пятница, полдень — за пару часов до шаббата — лучший выбор. Теперь придется ждать с похоронами до завтра.

Марк был потрясен этой новостью. Сейчас Томас Клейн был бы для него важной фигурой.

— Томас как он есть, — вмешался Ханс Блок. Самое странное, что он при этом улыбался. — В Томасе не было ничего кошерного. Знал бы раввин, читавший сегодня поминальную молитву в синагоге, какую беспорядочную жизнь тот вел. Свинина и малолетние филиппинские мальчики-мусульмане. Ха-ха. Томас не брезговал ничем.

Карин ван Дам присела на кожаный диван и уставилась на офисное здание напротив. — Многое изменилось с тех пор, как Томас ознакомил нас с вашим планом, Марк де Вирес. Теперь мы остались без работы и средств к существованию. Как вы собираетесь это компенсировать? Не думаю, что кому-то из нас будет просто начать все сначала.

— Сначала? — Он зажег сигарету, которую предложил ей, и протянул пачку остальным. Согласился только Слоотс.

— Что касается «Кристи Н.В.», еще ничего не потеряно! — Марк сам взял сигарету, хотя не курил уже несколько лет. — Скоро вы сможете вернуться к своей прежней работе, а когда это случится, я потребую свою долю. Рассчитывайте на приличную, кругленькую сумму. Идет?

— Нам и раньше много чего обещали, но обещаний не сдерживали, — горько бросил Ван дер Хаут.

Марк оглядел их по очереди: — Контроль над «Кристи» по-прежнему за нами, я готов подтвердить это своей подписью.

Слоотс успокаивающе положил руку на плечо Ван дер Хаута. — И что у вас припрятано в рукаве, господин де Вирес? — спросил он.

— Кое-что, с чем можно вести торг. Петер де Бур с радостью передаст нам доверенность на управление «Кристи», как только мы предложим ему то, что у меня припасено. — Он достал из заднего кармана сложенный контракт. — И этот козырь напрямую связан с тем, что написано здесь.

В тот самый момент, когда он собрался положить документ на журнальный столик, в приемной послышался щелчок открывающейся двери. Он свернул бумагу и жестом приказал всем молчать.

Затем осторожно двинулся к двери, прислушиваясь.

И успел пройти лишь половину пути.

Дверь с силой распахнулась, задев угол стоявшего позади нее шкафа красного дерева. Люди в черных костюмах быстро окружили присутствующих.

Он отступил в глубь комнаты и за секунду до того, как на его запястьях защелкнулись наручники, сунул сложенную бумагу поглубже в задний карман.

Туда, откуда и достал.

После того как Диди, Никки и Петер вернулись на автобусе из Маркена, Диди, покачиваясь, доплелся до постели и крепко уснул еще до того, как за ними закрылась дверь шумной квартиры семейства Исса. Он торжественно пообещал им пару дней не прикасаться к косякам, чтобы прийти на похороны Милле в приличном виде, не осквернить своим поведением ни себя, ни церковную службу.

Нечто подобное пообещала и Беа. Она уже выглядела куда более вменяемой, хотя все еще расхаживала в наряде, кричащем о древнейшей профессии, которой она сейчас зарабатывала на жизнь.

Теперь уже каждому было заметно, что живот Беа округляется, и Никки умоляла ее уйти с улицы, чтобы в спокойной обстановке хорошенько обдумать свое положение. Как ни странно, ее слова подействовали. По крайней мере, когда они выходили на лестничную площадку, Беа задумчиво смотрела в кухонное окно.

— Минутку. — Никки попросила Петера подержать ее сумку и на минуту исчезла в квартире, а вернувшись, сунула в сумку какую-то мелкую вещицу.

— Просто кое-что на счастье, — сказала она, и они поехали в Харлем.

Весь оставшийся вечер они пытались утешить Мари. Теперь она не вставала с постели, оплакивая свою жизнь, свои мечты и то будущее, олицетворением которого внезапно стал Рин. Ее пропавший сын Рин. Она ни на секунду не давала покоя окружающим, хватала их за руки и умоляла остаться с ней. Узнав, что они собираются вернуться в Индонезию, Мари замахнулась кулаками на Никки. В то же мгновение она прокляла день, когда родился Петер, и тут же раскаялась. Она просила прощения, понимания, жалости, умоляла взять ее с собой, чтобы умереть там, где небо, море и земля сливаются в одно целое — там, где она родилась и пережила самые счастливые мгновения своей жизни.

Петер поцеловал ее в лоб, тихо отступил и предоставил заботу о ней госпоже Йонк, которая застыла соляным столпом в глубине комнаты.

Добрая старая Йонк. На вид она была более чем измотана. Пока лунный свет скользил по темным черепичным крышам церкви Гроте Керк, они доверительно беседовали, будто знали друг друга всю жизнь, — о том, что готовит им будущее, и о ближайших планах.

Пока они не легли в постель, Никки казалась немного взволнованной. Но затем она расслабилась, наслаждаясь темнотой, и шептала о тонких, как паутинка, крыльях бабочек, порхающих среди теней ушедших поколений. Петер слушал ее. Это было пленительно, завораживающе и, по правде говоря, совершенно непостижимо.

Так они и лежали, убаюканные чувством безопасности, в двуспальной кровати Петера, голова к голове, ощущая близость друг друга, пока ранним воскресным утром не зазвонил телефон.

Никки потянулась к трубке, чтобы не дать ему ответить, а когда не получилось, принялась вслушиваться в его тон и ответы, будто он был ребенком, замышляющим шалость.

— Они хотят, чтобы ты поехал в американское посольство? — прошептала она. — В Гаагу?

Петер, прижимая трубку к уху, покачал головой.

— Скажи «нет», что бы там ни было. — Она погладила его по предплечью, но он все равно ответил согласием.

И вот в воскресенье ближе к полудню они оба стояли у озера Алкмардермер, всего в пятнадцати километрах к северу от его дома в Харлеме, и смотрели на белую виллу.

Никаких латунных вывесок, кованых решеток, флагов или черных дипломатических лимузинов. Лишь первые, предвещающие осень листья медленно опадали на землю.

Рэндольф Фишер встретил их обычным крепким рукопожатием во временной приемной, где не было видно ни американского флага, ни привычной военной охраны.

Фишер был в отличном расположении духа; его твидовый пиджак и клубы трубочного дыма уверенно вели их через анфиладу небольших кабинетов, где плечистые мужчины стучали по клавишам компьютеров с ловкостью первоклассных секретарей.

Здесь была суверенная территория Фишера.

— Сюда, — сказал он, указывая на дверь.

Комната с великолепной лепниной и балконной дверью выходила в просторный, ухоженный сад, который, несмотря на осень, зеленел и кое-где даже пышно цвел.

— Моя гордость, — произнес Фишер. — Не потому, что я сам его разбил, — тут заслуга прежнего владельца, старого купца, ходившего на судах в Индокитай, — а потому, что я понял, в чем отличие именно этого сада от всех остальных садов мира. Вы понимаете это?

Петер уловил символику. Для таких людей, как Фишер, всегда находился сад, который был лучше других. Рай, который нужно защищать.

Фишер сразу перешел к делу: — Откровенно говоря, Петер де Бур, вы и ваша прекрасная спутница доставили нам немало хлопот, но и оказали неоценимую помощь. — На его лице расплылась лисья усмешка. — Даже если вы сами об этом не подозреваете.

Он положил перед ними на стол лист бумаги. — Да, мы не успели добраться до того курдского кафе до вашего исчезновения, де Бур, но все обошлось, и события приняли крайне неожиданный оборот. Вчера во второй половине дня к консульству в Амстердаме прибыл странный кортеж. Разношерстная, мягко говоря, толпа ворвалась внутрь и устроила переполох, пока их не успокоили и не развели по отдельным кабинетам. Вы уже догадались, что это были те самые курды, с которыми вы вчера встречались на Маркене. И как вы думаете, что эти славные ребята привезли нам? Ну конечно, я вижу, что вы в курсе.

Фишер, по всей видимости, обращался к обоим, но всем своим видом показывал, что говорит только с Петером. В результате Никки отвернулась и теперь просто смотрела в окно.

Американец пододвинул бумагу ближе. — Прежде чем мы продолжим, я попрошу вас обоих подписать этот документ. Я требую полной конфиденциальности в отношении вопросов, которых коснусь чуть позже. Надеюсь, мы договоримся об этом. Прошу вас.

Он протянул блестящую авторучку. Петер пробежал глазами текст, который представлял собой обычное обязательство о неразглашении.

Они оба поставили свои подписи.

Рэндольф Фишер улыбнулся: — Благодаря вашим усилиям и переговорному таланту курдов нам передали тридцать девять ящиков с разбившегося в Бейлмермере самолета компании «Эль-Аль». Должен признаться, это превзошло наши самые смелые ожидания, ведь в ящиках содержатся важнейшие химические компоненты и кое-что еще, чего нам и израильтянам так не хватало в последнее время. — Он выпустил струю сизого дыма под грязно-коричневые шторы.

— Вы, верно, имели в виду не «важнейшие», а «опаснейшие»? — заметила Никки, не отрывая взгляда от сада.

Фишер пропустил ее замечание мимо ушей. — Насколько я понимаю, мы получили назад значительную часть груза, потерянного при авиакатастрофе в Бейлмермере. И если не считать того, что безвозвратно сгорело при взрыве и пожаре, теперь мы можем передать израильтянам то, что они тогда утратили.

— Вы имеете в виду то, что они не успели прибрать к рукам сразу после крушения? — Никки села рядом с Петером и взяла его за руку, лежавшую на подлокотнике. — Почему курды отдали этот груз вам? Они что, внезапно переметнулись на сторону израильтян?

— Я как раз перехожу к этому, наберитесь терпения. — Он по-прежнему игнорировал Никки, что раздражало Петера куда больше, чем ее саму. — Естественно, эти курды потребовали ответной услуги, так что нам пришлось потрудиться.

Петер кивнул. Значит, курды все же прислушались к его совету.

— Мы задействовали дипломатические каналы, чтобы обеспечить безопасность курдов и их международных советников на севере Ирака. Так что вскоре из газет можно будет узнать об их эвакуации на наши базы на Гуаме. — Он улыбнулся, словно ожидая аплодисментов, но никто не отреагировал. — Требования курдов были разумными, мы и так планировали сделать нечто подобное, а также предоставить им посильную помощь в живой силе и модернизации техники. — Он достал другую трубку из кармана твидового пиджака. — Короче говоря, мы все это дело утрясли, и все довольны.

«Зачем он нам все это рассказывает?» — спрашивал ее взгляд.

Петер посмотрел в ее глубокие карие глаза и мысленно повторил этот вопрос. — Он говорит лишь то, о чем любой сможет догадаться по газетам в ближайшие дни, — прошептал он в ответ.

Она кивнула. — Hostis humani generis, — произнесла она так отчетливо, что Рэндольф Фишер замер.

— Простите?

— Враги рода человеческого.

— Да, мне знаком этот оборот, но...

— «Отряд 731» в Японии.

— Не совсем понимаю, к чему вы клоните.

— Во время Второй мировой войны японскому командующему, генералу Исии, было поручено вести борьбу против союзных войск с помощью бактериологического оружия.

— Вот как.

Она посмотрела на него ледяным взглядом. Было ясно, что она не позволит этому прожженному ветерану холодной войны диктовать свои условия.

У Петера было множество причин любить ее.

Она немного смягчила свой тон: — Генерал Исии получил приказ и был близок к цели. Во всяком случае, множество военнопленных заразили всякой заразой. — Она сделала паузу перед следующей фразой: — А потом им отрубали головы и прыгали на телах, пока не выжимали всю кровь до капли. Так они получали сырье для работы на благо своей индустрии.

Рэндольф Фишер хмуро посмотрел на нее: — Здесь речь идет совсем о другом.

— Груз на борту самолета «Эль-Аль»? Для чего его собирались использовать? — Она со злостью уставилась на него.

Он промолчал.

Она брезгливо скривила губы. — Вы все одинаковые. Благодарите создателя, что проект генерала Исии запоздал. И молитесь, чтобы ваша судьба сложилась так же благополучно, как его, ведь ему тоже не пришлось расплачиваться за свое паскудство, выражаясь вашим собственным словом. — Она посмотрела на Петера в поисках поддержки.

Он не заставил себя ждать: — Я полагаю, содержимое ящиков в точности соответствует грузовым декларациям, — произнес он. — Рицин и подобные вещества, способные за пару гульденов уничтожить миллионы людей, если применить их должным образом.

Дипломатическое молчание Рэндольфа Фишера было красноречивее тысячи оправданий и опровержений. Петер ненавидел таких людей, как Фишер. Какими бы любезными или — как в случае с Фишером — откровенно комичными они ни казались, он питал отвращение к ним и ко всему, что они олицетворяли. — Дешевое оружие массового поражения не приносит блага, господин Фишер, — сказал он, чувствуя, как дрожит голос. — И неважно, в чьих руках оно находится и насколько готово к применению!

Фишер достал из кармана кисет с табаком. «Ты сам принес мне эту дрянь», — словно говорили его глаза.

Петер попытался поймать переменчивый взгляд Никки, и тут она посмотрела на него. Это был взгляд, который помнишь всю оставшуюся жизнь. Взгляд, продлевающий жизнь. Взгляд, который не спутаешь ни с чем, когда увидишь его. Боже, как он ее любил. Она была как Лея, жемчужина их деревни. Никки, мятежная душа. У нее была возможность промолчать, но она не смогла, и вновь обозначила ту поворотную точку, которая помогала лучше понять самого себя.

Он почувствовал, как гнев и горечь отпускают его, как расслабляется тело. Уже много лет он не ощущал такой ясности. Прошлое осталось позади, а впереди открывался новый путь. И ничто не должно было его омрачить. Пусть Рэндольф Фишер говорит что угодно — Никки права. Он повернулся к американцу: — Зачем мы здесь? — спросил он, следя за тем, как пальцы Фишера разминают табак «Латакия» и плотно набивают его в трубку.

— Видите ли, господин де Бур, когда курды передавали нам ящики — и слава богу, что они это сделали, что бы вы там ни говорили, госпожа Ландсаат, — они также сообщили, где мы можем найти рефрижератор с тремя сильно замерзшими господами. — Он рассмеялся. — Да, один из них замерз настолько, что мы предпочли отогнать фургон на задний двор и оставить его внутри. — Он раскурил трубку. — Так он точно никуда не денется, можно сказать. Зато двое других оказались вполне живы и очень разговорчивы.

— Вы хотите сказать, что Рахман мертв?

— Да, именно так. Хотя носит ли этот человек такое имя на самом деле — вопрос открытый, лично я в этом сомневаюсь. Мы как раз проверяем.

Рахман был мертв. Петер почувствовал, как облегченно вздохнула Никки, но сам не разделял этого чувства. Он прекрасно понимал, к чему клонит Фишер. — Нашей вины в смерти Рахмана нет, вам это понятно? — твердо произнес он. — Совершенно никакой, скорее наоборот.

Тут Никки поняла, куда ведет этот разговор. — Петер пытался спасти жизнь Рахману и остальным, — вмешалась она.

— Ну конечно, — отозвался Фишер радушно, даже слишком радушно. — Я верю вам, госпожа Ландсаат. Хотя уверен, что те маленькие таблетки, которые ваш суринамский друг насильно запихнул в рот этому Рахману, вряд ли благотворно сказались на его шансах выжить.

Петер взял ее за руку. Ладонь была влажной от пота.

Его пытались обвинить в самоубийстве жены и смерти родителей. Ему угрожали расправой над близкими — сначала Мари, затем Рином, потом Никки. И хотя они выбрались из передряги относительно целыми, суровая реальность никуда не делась. Рахман мертв, и они находились рядом, когда это произошло. Что они могли этому противопоставить? Будь он на месте Фишера, он поступил бы так же: зафиксировал бы смерть Рахмана всеми возможными способами. Фотографии, отпечатки пальцев, а может, и аудиозапись их беседы прямо сейчас. Не исключено, что те плечистые парни в соседних кабинетах уже вовсю отправляют собранный компромат в архивы в Штатах. В мире Фишера козлы отпущения ценились на вес золота.

Да, Фишер отлично знал, на чем их держать, и на его лице читалось полное удовлетворение, когда он продолжил: — Обыскав покойного, мы вышли на организатора всей схемы, что подтвердилось и на допросе двух выживших. Его зовут Марк де Вирес. Босс или подставное лицо — смотря как взглянуть. В любом случае, этот господин уже давно был под нашим прицелом, и его прошлое выглядит довольно пестрым.

Фишер повернулся к окну и с восхищением окинул взглядом райский сад. — День, когда вы позвонили нам и начали расспрашивать о Констанде де Вере, стал для нас не самым приятным, вы понимаете это, господин де Бур? — Он резко крутанулся на офисном кресле, так что облако дыма лениво закружилось над его головой. — У Констанда де Вере было много связей, он владел языками и знал слишком много. Он был профессионалом, поэтому было вполне логично поручить ему навести порядок в этой неразберихе на севере Ирака. Мы наделили его полномочиями использовать любые средства, которые он сочтет нужными. Представляете, какой поднялся бы шум, если бы это всплыло? В такой обстановке могло произойти все что угодно, верно? Например, устранение лидера ДПК Барзани или наши сделки с разными сторонами конфликта, которые мы потом нарушали.

Он улыбнулся. — Мы ведь не хотим создания курдского государства, так же как не хотим видеть в Ираке фундаменталистский режим, верно? Статус-кво, при котором ни одна из сторон не имеет перевеса, нас вполне устраивает. Но тут возникла проблема. Констанда де Вере взяли в плен, и если бы он заговорил, многие наши связи рухнули бы. Мы не могли этого допустить. Подобные вещи подрывают стабильность.

Петер отмахнулся от табачного дыма. — И когда я обратился в посольство, до вас вдруг дошло? Вы поняли, что о Констанде де Вере и его миссии знает кто-то еще, кроме вас?

Фишер кивнул: — Именно. И главный вопрос заключался в том, откуда об этом узнали вы, господин де Бур. Нам просто необходимо было это выяснить, ведь вы сами не желали колоться.

Петер покачал головой. Больше всего ему хотелось встать и уйти. — Если бы в тот день вы проявили чуть больше откровенности, господин Фишер, я бы рассказал всё, что мне известно.

Американец развел руками: — Оставим это. Мы вели за вами наблюдение до тех пор, пока в этом был смысл.

Он кивнул своему секретарю, который убрал подписанную ими бумагу. — За эти годы Констанд де Вере успел побывать на службе у французской, иракской, бельгийской и американской дипломатических миссий. Масса грязной работы. Он связывал окружение нынешнего президента Франции с сомнительными поставками оружия Саддаму Хусейну несколько лет назад. — Фишер ногтем мизинца убрал прилипшую к губе крошку табака. — Бо-де-Прованс, помните? И множество подобных грязных делишек. Он проворачивал сделки с оружием в Бельгии, подкупал высокопоставленных чиновников и живо интересовался борьбой за власть в бывших французских и бельгийских колониях в Африке.

Петер заметил, как изменилось лицо Никки. — Вы говорите о нем так, словно он мертв. Это правда?

— Я как раз подхожу к этому, госпожа Ландсаат. Разумеется, все мы хотели бы вернуть де Вере, но, с другой стороны, его смерть в сложившихся обстоятельствах тоже ничему не мешала. В нашем деле такое случается. Вообще-то мы полагали, что Констанд де Вере и его жена Анна были ликвидированы в первые же дни наступления Барзани, и тут появляетесь вы, Петер де Бур, и заявляете обратное. Стоит ли удивляться, что мы решили досконально проверить всю вашу подноготную?

Петер попытался мысленно вернуться в те дни. Все это казалось невероятно далеким. — Возможно, нам следовало объединить усилия? И кстати, кто эти «мы»? На дверях этого дома я никакой вывески не заметил.

Лицо Рэндольфа Фишера снова исказила мимолетная усмешка. Разумеется, он не ответил. — Мы получили записи всех звонков на ваш домашний телефон и с него, господин де Бур. И что же мы обнаружили? Звонок с телефона некоего Марка Франкена де Виреса на ваш номер всего за несколько часов до нашей встречи в Харлеме.

Петер попытался вспомнить: — Я не понимаю, — сказал он.

Никки сжала его ладонь: — Это была я, Петер. Я звонила тебе днем из дома Марка де Виреса, чтобы рассказать, что нашла в его компьютере, помнишь?

— Вы, госпожа Ландсаат? Хм, любопытно. — Фишер обхватил губами мундштук трубки. — В общем, мы зафиксировали этот разговор, и совпадение показалось нам примечательным, ведь телефон был зарегистрирован на нашего старого знакомца Марка Франкена де Виреса. К тому же мы знали, что девичья фамилия матери Констанда де Вере была именно Франкен, а у самого Констанда есть брат по имени Марк де Вере. Отсюда было несложно прийти к выводу, что телефон этого Марка де Вере — он же де Вирес — тоже пора поставить на прослушку. Понимаете логику? — Он перевел дыхание после столь длинного монолога.

— И установить за мной слежку, — добавил Петер. — Но потом вы потеряли ко мне интерес, не так ли? Где вы были, когда на меня напали на улице, а потом притащили в офис де Виреса и избили? И где вы были, когда курды силой увезли меня на Маркен?

Фишер усмехнулся и впервые посмотрел прямо на Никки: — Хотите шоколада, госпожа Ландсаат? — Он протянул ей большую коробку конфет.

Она отодвинула обернутую в целлофан коробку. — Когда вы скажете, что случилось с отцом Денниса, и когда мы сможем уйти?

— Вы куда-то торопитесь, госпожа Ландсаат?

— Да. — Ее голос дрогнул. — Мне нужно похоронить сестру и привести свою жизнь в порядок.

Фишер уважительно кивнул: — Как я уже сказал, мы прослушивали телефон де Виреса, и уже на следующий день перехватили весьма занимательный разговор между сотрудниками иракской разведки и Марком де Виресом. Из этой беседы косвенно следовало, что Констанд де Вере мертв, — а нам только это и требовалось знать. То, что де Виреса заставили поверить, будто это лишь уловка, чтобы обмануть врага — то есть нас, — уже детали. — Он приподнял брови. — В сухом остатке, в чем мы позже окончательно убедились, Констанд действительно погиб.

Она ссутулилась и запустила пальцы в свои прямые черные волосы: — Боже мой, бедный Деннис.

Петер сжал ее руку. Так вот в чем дело. Люди Рэндольфа Фишера следили за ним всего несколько часов. Вот почему американцев не оказалось рядом, когда похитили Бергфельда, и почему они не пришли на помощь, когда на Петера напали Франк и Хенк. Значит, те типы на площади перед собором у его дома были иракцами, как и подозревала Никки.

Он посмотрел на Фишера, который продолжал возиться с трубкой, словно его вообще ничто не волновало. Окажись он перед расстрельным строем, наверняка попросил бы сперва дать ему покурить. Петер смерил его холодным взглядом: — И на этом ваша прослушка и расследование прекратились?

— Да, разумеется. Для нас дело было закрыто — ровно до тех пор, пока не появились курды с ящиками с самолета «Эль-Аль». Ресурсы ограничены в любой сфере, верно? Вам ли этого не знать, господин де Бур, ведь это ваша профессия — знать подобные вещи?

Никки отпустила руку Петера: — Зачем мы здесь?

— Вчера мы задержали в офисе Марка де Виреса, нанимателя тех троих иракцев. Мы подумали, вам будет интересно узнать, что заодно в наши сети попались несколько ваших бывших сотрудников, господин де Бур. — Он извлек лист бумаги из потрепанной папки.

— Вот список: Карин ван Дам, Слоотс, Блок и Ван дер Хаут. Вы ведь их знаете?

Перед глазами Петера всплыли лица людей, которым он когда-то безгранично доверял. — Конечно, — ответил он. — Они работали у меня до позавчерашнего дня. И участвовали в налете де Виреса на мою фирму.

— В сущности, этот де Вирес — любопытный тип, не находите? Весь соткан из противоречий. Пошел в лобовую атаку на человека, от которого сам же хотел получить помощь! — Он иронично улыбнулся. — Мы предъявили замешанным в этом деле сотрудникам «Кристи» обвинения в шпионаже и промышленном шпионаже, что их несказанно расстроило. Могу вас заверить, Карин ван Дам рыдала в три ручья. Что ж, я пригрозил им тюрьмой, полицией и прочими прелестями, о которых эти с виду приличные люди с нечистой совестью очень не любят слушать. В итоге мы отпустили их домой. Впредь они будут сидеть тихо, и я сомневаюсь, что мы или вы когда-нибудь еще о них услышим.

Сидеть тихо! Вот оно, ключевое слово. Это как раз то, что требовалось от них всех — сидеть тихо, иначе... Петер и Никки переглянулись; оба понимали, что к чему. Они оказались заложниками кошмара, который медленно крутится по кругу, лишая человека всякой возможности влиять на собственную судьбу. Это отупляющее оцепенение, разрушающее любые надежды. Рано или поздно это должно было случиться при их роде занятий.

Но вдруг в ней вспыхнула живительная искра бунта. Врожденный сгусток жизненной силы, инстинкта выживания и воли, который заставлял его самого то таять, то каменеть. Аура упорства и воли.

Он видел, что сейчас это прорвется наружу, и ждал.

— Но остается еще де Вирес, — невозмутимо продолжал Фишер. — Он все еще у нас. На мой взгляд, весьма сложный и непростой субъект. Расколоть его было трудно, но когда мы подвели его к рефрижератору на заднем дворе, он сразу обмяк. Не то чтобы мы всерьез собирались запереть его в этой передвижной морозилке, боже упаси, но все же. Откуда ему было знать, кто прикончил Рахмана? — Он сам посмеялся над собственной шуткой. — В общем, окоченевший Рахман произвел на де Виреса сильное впечатление. С тех пор мы получили от него массу полезных и ценных сведений и теперь чувствуем себя в некотором долгу перед вами, де Бур.

Петер пожал плечами. Это что, попытка сблизиться? Сеанс дружелюбия? Зачем ему это?

— Собственно, де Вирес сейчас находится в соседней комнате. Он очень хочет поговорить с вами, де Бур.

— А если у меня нет желания с ним говорить?

— Желание есть. Поверьте, оно у вас точно есть, даже не отрицайте. — Он повернулся к Никки: — Кстати, у меня есть небольшая весточка и для вас, госпожа Ландсаат.

Нужно было приглядеться, чтобы заметить, какой горькой была ее улыбка.

— Вам просил передать привет Деннис де Вере, сын Констанда де Вере, вы ведь его знаете. Он просил вручить вам вот это.

Он достал клочок бумаги из своей потрепанной папки и протянул ей.

Какое-то время она сидела неподвижно, глядя на рисунок, лежавший у нее на коленях. Петер наклонился к ней и разглядел взъерошенную головку с раскосыми глазами, торчащую из бесформенного светло-коричневого пятна.

— Это наш с Деннисом рисунок. Это он сидит в корзине для белья и играет в прятки, — тихо произнесла она.

— В данную минуту мать Денниса де Вере находится на Гуаме. — Рэндольф Фишер положил трубку в пепельницу, вытянул ноги из-под стола, скрестил их и принялся покачивать носком туфли, словно сидел перед телевизором в воскресный день. Он полностью контролировал ситуацию. — Ее допросили сразу по прибытии на остров. Там она и узнала, что ее деверь Марк де Вирес задержан, и попросила нас посадить ее сына на самолет до Токио. — Он сверился с часами. — Мальчик уже летит туда. Вы можете сообщить об этом де Виресу, господин де Бур.

— Зачем мне это делать?

— Это обрадует де Виреса.

— И что?

— У вас появится отличный козырь для сделки, не так ли? Разве не к этому все всегда сводится?

Пульс участился. Петер понял, к чему тот клонит.

И тут последовал удар. Глаза Фишера сузились, сделавшись похожими на лисьи: — Что-то мне подсказывает, что у Марка де Виреса были к вам и другие требования, помимо возврата ящиков с самолета «Эль-Аль», я прав?

— Вы ведь наверняка знаете ответ.

— И да, и нет. Но, пожалуй, нам стоит уделить этой детали некоторое внимание, прежде чем двигаться дальше по нашему плану.

В то же мгновение Никки подскочила на стуле, как чертик из табакерки: — Он собирается отпустить де Виреса, Петер, ты разве не видишь?

Петер кивнул. Разумеется, она была права.

Фишер посмотрел сквозь нее на стену: — А что вы предлагаете нам сделать, госпожа Ландсаат? Мы находимся в цивилизованной стране и не можем привлечь его за то, чего никогда не происходило.

— Никогда не происходило?! Эти ублюдки дважды пытались меня убить. Моя сестра мертва, еще двое бесследно исчезли. Что, черт возьми, значит ваше «никогда не происходило»?

— Де Вирес не отдавал приказов совершать эти преступления, если вы клоните к этому. Все делал Рахман, у нас есть показания его людей, а Рахман сейчас не доставит нам хлопот. О нем позаботились... курды. — Он позволил себе улыбнуться. — Когда я говорю «никогда не происходило», я имею в виду исключительно обстоятельства авиакатастрофы и то, что случилось с грузом после нее.

— «Никогда не происходило», значит. И теперь вы можете преспокойно уйти с этой мерзостью, что была в самолете, чтобы это паскудство продолжалось вечно. — Она стукнула кулаком по столу так, что подставка для скрепок, настольная лампа и трубка Фишера задрожали. — Послушайте меня! Сказать «никогда не происходило» можно только в том случае, если все будут молчать в тряпочку.

Рэндольф Фишер начал терять терпение: — И вы думаете, кто-то станет говорить?

— А что помешает мне обратиться в газеты или к властям? Или вы планируете продолжить дело Рахмана? Может, мне тоже пора отправиться в рефрижератор?

Попытки Фишера ее успокоить провалились.

— Вы еще смеете затыкать мне рот! — крикнула она.

Фишер отложил трубку: — Милая госпожа Ландсаат, я не думаю, что вам с Петером де Буром есть в чем упрекнуть других. Да, сейчас мы сидим по разные стороны стола, но с тем же успехом могли бы сидеть по одну. Это лишь вопрос случайности. Мы все просто стараемся выполнять свою работу как можно лучше, не так ли?

Петер хотел было возразить, но понял, что поздно. Фишер загнал ее в угол. Она стояла молча, борясь с собой. Несколько недель назад она могла бы назвать себя свободной от всего этого, но за прошедшее время оказалась в плену духа «Кристи» — духа Петера, и было видно, как ее мучит это осознание. Мучит так же, как мучило Петера понимание того, во что он ее втянул.

— Черт возьми, нет! — тихо произнесла она. — Черта с два, ублюдок! Я никогда не стану наживаться на чужой смерти. То, что произошло в Бейлмермере — это международное преступление, как ни крути, и этому пора положить конец.

— Преступление? Откуда вам знать?

— Я могу это сопоставить.

— Доказательства?

— Доказательства? Вы хотите, чтобы я доказала, что Земля круглая? Для этого есть специалисты. — Она медленно поднялась и сделала шаг к вытянутым ногам Фишера. — Де Виреса нельзя просто так отпускать, слышите?

Но Фишер не вслушивался, а Петер ждал. Ждал взрыва Никки. Однако того, что произошло дальше, он никак не ожидал.

Она сделала шаг вперед и ударила. Точный, сильный пинок носком прямо в голень Фишера.

Хорошо, что Фишер к тому времени отложил трубку — рот у него открылся невероятно широко. Лицо его исказилось от дикой боли, он буквально оцепенел, и тут она пнула его еще раз.

Фишер издал нечленораздельный вопль, и в ту же секунду коридор за дверью заполнился молодыми тренированными парнями, чьи плечи едва протискивались в дверной проем.

— Все нормально, — хрипло выдавил Фишер, схватившись за ушибленную ногу и пытаясь перевести дыхание.

Она дала ему посидеть, пока к его лицу не вернулся нормальный цвет, и даже распахнула окно, чтобы впустить свежего воздуха.

Комнату наполнил прохладный и чистый осенний ветер.

Она холодно взглянула на него: — Теперь вы меня слушаете?

Он выглядел разъяренным, но нехотя кивнул.

Тут последовала новая неожиданность. Откуда она ее достала — из заднего кармана или из сумки, Петер не заметил, — но вдруг в ее протянутой руке оказалась наклейка. Одна из тех самых этикеток с ящиков из Бейлмермера.

Она с силой шлепнула ее на стол перед Фишером, который изо всех сил пытался сосредоточиться. Он взял наклейку, покрутил в руках и осторожно положил обратно на стол. — И что дальше? — с трудом спросил он.

— У меня есть еще. Много! Они спрятаны в надежных местах. И я позаботилась о том, чтобы об этом знали и другие люди, помимо нас с Петером. Я написала подробный отчет, который лежит вместе с остальными наклейками.

«Впечатляет, хоть и неправда», — подумал Петер.

— Вся история целиком, — продолжала она. — Любая газета с радостью за нее ухватится. — Ее глаза сверкнули. — Его нельзя просто так отпускать, вы слышите?

Было очевидно, что Фишер растерян. Он перевел взгляд с наклейки, убрал руки от ноющей голени и засунул их в карманы пиджака. Было видно, что больше всего ему хочется промолчать. Петер хорошо знал эти моменты замешательства.

— Если вы еще раз меня ударите, Никки Ландсаат, обещаю, что вы составите компанию Рахману. Холод быстро остудит ваш пыл. Вам все ясно? — Он окинул ее взглядом, но, не будучи уверенным в своих силах, благоразумно убрал ноги поглубже под стол. — Мы не собираемся отпускать де Виреса просто так. В этом-то и вся суть. Сам по себе де Вирес безвреден, но люди, стоящие за ним, смертельно опасны. Установив за ним умеренное наблюдение, мы сможем в следующий раз сработать на опережение.

— Умеренное наблюдение — чушь собачья! Если вы позволите ему разгуливать по улицам Голландии, я пойду в прессу, обещаю вам. Вы увидите громкие заголовки об авиакатастрофе в Бейлмермере, о химическом оружии, рицине и всей этой грязи. И в статье будут названы имена. Ф-И-Ш-Е-Р — вы ведь так пишете свою фамилию?

— Я бы советовал вам этого не делать, госпожа Ландсаат. Нам необходима конфиденциальность, понимаете? Если мы начнем раздувать подобные дела, это вызовет цепную реакцию. Прессу нельзя сюда вмешивать. То, что произошло в Бейлмермере, и то, с чем столкнулись вы и Петер де Бур, попросту не может существовать в реальности. Этого не должно быть, ясно?

В этот момент Петер поднял руку, привлекая ее внимание, и встретился с ней глазами. Она была в ярости, настоящей ярости, но одного взгляда хватило, чтобы она успокоилась.

Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы она поняла: им придется отпустить де Виреса. Не ради Фишера и не ради спокойствия публики, а исключительно ради самого Петера. Иначе сделка не состоится. Ведь им еще нужно было думать о Рине, Маттейсе и Мари.

Она кивнула и подошла ближе к открытому окну. Запрокинув голову, она вдохнула свежий воздух. Бледное солнце озарило ее прекрасный силуэт.

Затем открыла глаза и уставилась в сад. Было видно, как сильно она взволнована. Казалось, в ее мыслях проносилось всё: последние безумные дни, Милле, случай в телефонной будке, Индонезия, покой, свобода, будущее.

На секунду показалось, что внутренняя борьба дается ей слишком тяжело. Будто она может покачнуться и рухнуть вниз. И будто она сама этого хочет.

И тут произошло нечто удивительное. Она прищурилась, следя за какой-то точкой за окном, невидимой для Петера. Проводив ее взглядом, она протянула открытую ладонь, и точка опустилась прямо на нее.

Петер затаил дыхание. Это было крошечное, невзрачное создание. Бабочка с блеклыми зубчатыми крылышками примостилась на ее ладони, и вся горечь мгновенно сошла с лица Никки.

— В это время года они приносят удачу, — прошептала она. Казалось, мыслями она была где-то очень далеко.

Петер повернулся к Фишеру: — Советую вам отнестись к ее словам серьезно. Марк де Вирес должен быть наказан. Возможно, вы не можете держать его здесь, но есть и другие варианты.

Он заметил, как Фишер вынул руку из кармана пиджака, готовый наконец его выслушать.

Что ж, игра пошла по его правилам.

Рэндольф Фишер предложил отвезти Никки в город на машине, и она согласилась.

Петер и Никки обнялись на подъездной дорожке. — Все это кажется слишком сложным! — прошептала она, обдав его горячим дыханием. — Я никому из них не верю, Петер. Ни де Виресу, ни Рэндольфу Фишеру, ни этим широкоплечим пай-мальчикам, которые так и снуют по дому. Ты уверен, что не хочешь просто поехать со мной и собраться в дорогу?

Он заверил ее от всего сердца, что больше всего на свете мечтает именно об этом, но не может остановиться, пока не прояснится судьба Рина и Маттейса Бергфельда. Она понимала его правоту, ведь теперь, когда Петер изложил свои требования и план, Фишер согласился на все условия.

Он отпустил ее с большой неохотой. В ближайшие несколько дней им обоим предстояло многое успеть.

Помещение, в котором заперли Марка де Виреса, находилось в глубине узкого темного коридора, тянувшегося вдоль торцевой стены дома. Коробка в коробке — спартанская и безликая обстановка, разительно отличавшаяся от кабинета Рэндольфа Фишера.

Петер мысленно зафиксировал расположение коридора и самой комнаты, когда перед ним открыли дверь к пленнику. На решетку единственного окна в этом вытянутом помещении были выведены датчики сигнализации, а по углам под потолком висели камеры наблюдения. Дверная ручка с внутренней стороны была выломана.

Де Вирес сидел посреди комнаты в одних рукавах рубашки. У него отобрали всё: ремень, шнурки и галстук, словно он был потенциальным самоубийцей в провинциальном КПЗ. Он не стал вставать, но протянул руку, как старому другу.

Петер с трудом сдержался, чтобы не ударить его, и вместо этого с силой отмахнулся от его руки, так что хлопок эхом разнесся по комнате.

Де Вирес прищурился. — Какой там уже счет? Пять-ноль или шесть-ноль в твою пользу, Петер?

— Что это значит?

— То, что за последнее время ты забил мне кучу голов. — Он принялся загибать пальцы. — Первый. Чугунолитейные заводы в Южной Голландии.

Петер кивнул. Ну конечно. Само собой, Марк де Вирес был замешан в том грязном деле. Логично.

— Второй. Дело «Ван Ниувкоп». Ты хоть представляешь, как больно оно по мне ударило? Именно тогда я и решил тебя уничтожить, Петер. — Он улыбнулся.

Петер снова кивнул. Значит, и в том деле Марк приложил руку. Это, несомненно, многое объясняло.

— Третий. Хелен вернулась в Багдад. Четвертый! Груз «Эль-Аль» уплыл не в те руки. Пятый. Рахман сидит в рефрижераторе. — Он посмотрел на свои пять пальцев и усмехнулся. — О чем я, конечно же, не стану жалеть, особенно когда увидел, как его флакончик с таллием вывалился из кармана на пол и лопнул от мороза. — Он разогнул еще один палец. — Шестой. Я сижу здесь.

— Сплошные автоголы. Что тебе от меня нужно?

— Подойди ближе, чтобы я мог прошептать тебе на ухо, Петер. Сейчас моя очередь забивать, и нашим любезным хозяевам вовсе не обязательно это слышать.

Петер ожидал этого. — Рин и Бергфельд?

— Умница. — Де Вирес похлопал его по плечу, но в его глазах читалась ненависть.

— Тебе не выйти отсюда живым, если ты причинил им хоть какой-то вред, — спокойно произнес Петер.

— Ой-ой-ой. — Лицо де Виреса помрачнело и напряглось.

Какое-то время они молча сверлили друг друга взглядами. Бергфельд мертв — теперь Петер был в этом убежден. Он читал это в лихорадочно блестевших глазах де Виреса, в складках его землистой кожи.

— Знаешь, по иронии судьбы курды в обмен на груз «Эль-Аль» потребовали ровно то же самое, чего хотел и ты, — сказал Петер, с удовлетворением заметив, как погас блеск в глазах де Виреса. — Курды потребовали помочь их людям в Сулеймании и Салахуддине выбраться оттуда. Разве ты не этого добивался? По крайней мере, для своего брата.

Де Вирес мрачно уставился в пол.

— Меня просили передать, что твоего племянника посадили на самолет до Токио.

Было видно, что обе новости попали точно в цель. Однако де Вирес отреагировал сдержанно.

— Я ценю то, что сделали для Денниса, спасибо, — произнес он наконец и пододвинулся ближе. Он схватил Петера за руку и сильно сжал ее. — Рин у меня, — прошептал он.

Петер напряг бицепс, прислушиваясь к собственным ощущениям. Что это было — облегчение или утешение?

— А Бергфельд? — спросил он.

Темные глаза де Виреса оставались неподвижны. Он отпустил его руку и лишь безучастно пожал плечами.

За это равнодушие и за десятки подобных злодеяний Петеру безумно захотелось плюнуть ему в лицо.

Марк, возможно, почуел это и моргнул, но его взгляд по-прежнему не дрогнул ни на миллиметр. — Ты вытащишь меня отсюда и отдашь файлы «Кью-Петрол», и тогда Рин вернется целым и невредимым, — холодно произнес он.

— Черт побери, парень! Ты забыл, что находишься под арестом? Ты не видел, сколько людей стоит за этой дверью, но уверяю тебя, любой из них сотрет тебя в порошок, если захочет. А что касается файлов «Кью-Петрол», ты их не получишь, хотя они готовы у меня еще со вторника.

Де Вирес схватил его за воротник. Хватка была железной, совсем не похожей на жест сломленного человека. — С какого еще вторника? Что это значит?

Петер вонзил большие пальцы в его ладонь и вывернул ее со всей силы. Раздался отчетливый хруст — большой палец де Виреса вышел из сустава.

Его лицо исказилось от дикой боли и сдерживаемой ярости. — Сволочь! — прошипел он. — Ты поможешь мне бежать и отдашь файлы, иначе Рин труп, я тебе обещаю. Рахман заботился о том, чтобы ему каждый день приносили еду и воду, но теперь по понятным причинам некому этим заняться. Если ты мне не поможешь, я не выдам адрес, и Рин сдохнет с голоду, уяснил?! — Он опустил голову между колен, посидел так немного, приходя в себя, а затем с трудом вправил палец на место. Руки его дрожали, глаза метались, но он не издал ни единого стона.

Петер немного помолчал. Помолчал, словно обдумывая последствия этого гнусного предложения. Но все шло строго по плану, именно так, как и предполагал Фишер. — Возможно, я смогу подсказать тебе способ бежать отсюда, — произнес он. — Но файлы «Кью-Петрол» ты получишь только тогда, когда окажешься на свободе, понял?

Злоба в глазах Марка де Виреса поутихла. — Слушай, это должно произойти завтра, в понедельник, ясно? Мне нужно успеть на рейс до Багдада с пересадкой, иначе все теряет смысл, понимаешь?

Петер немного помедлил, прежде чем кивнуть.

Де Вирес удовлетворенно хмыкнул: — Ты вытаскиваешь меня и отдаешь файлы, а взамен узнаешь, где Рин тен Хаген. Договорились?

Петер снова кивнул.

На этот раз разговор был окончен.

Сначала нужно спасти Рина.

Рэндольф Фишер был в отличном настроении, хотя все еще немного прихрамывал из-за последствий «пенальти» от Никки, когда провожал Петера к машине.

— Как я и предсказывал, — констатировал он. — У де Виреса действительно нашелся козырь для торга.

— Да.

— И он не удивился, что вы смогли раздобыть все эти сведения за столь короткое время? Сколько вас не было, прежде чем вы вошли к нему во второй раз? Полчаса?

— Примерно так. Удивился ли он? Я сказал ему, что подкупил одного из здешних агентов, и тот мне все выложил.

Фишер рассмеялся: — В его репертуаре, могу себе представить. Отлично. Мы позволим ему исчезнуть так, как договаривались, и больше мы с вами никогда не увидимся. Было приятно познакомиться с вами, господин де Бур. — Он протянул свою мозолистую ладонь.

Петер проигнорировал жест. — Я все равно не понимаю, почему вы его отпускаете.

Из-под губ Фишера медленно показались серые зубы: — Разве мы его отпускаем? — Он протянул ему коричневый конверт: — Вот конверт. — Затем засунул руку в карман твидового пиджака и извлек дискету: — А вот, — сказал он. — Вот дискета, как мы и договаривались. Дальше все зависит от вас.

Неволю он ненавидел сильнее, чем физическую боль, это уж точно.

Де Вирес смотрел сквозь иссиня-черные стальные решетки. Солнце как раз вставало над топями и озером, отбросывая длинные тени на зеленый райский уголок, который он мог разглядеть позади дома, лишь приподнявшись на цыпочки.

Кормили его отлично: обед, полдник, ужин. Даже перед сном поинтересовались, не нужно ли ему чего-нибудь — прямо как приговоренному к смерти перед казнью.

Что, впрочем, вполне могло оказаться правдой, если вспомнить о Рахмане.

Ничего не оставлялось на волю случая, они были повсюду. Всю ночь за дверью слышались шаги.

Но совсем недавно все стихло — в точности так, как обещал Петер де Бур, когда накануне приходил в его камеру во второй раз.

— Когда начнется пересменка, ты это сразу поймешь, — пообещал де Бур и объяснил, что каждое утро понедельника весь персонал собирается на кухне, чтобы обсудить график работы на неделю.

Марк прислушался. Снаружи царила полная тишина — пересменка началась. Значит, у него есть минут двадцать, чтобы сбежать. От силы.

Он достал перочинный нож, который ему передал де Бур, и медленно, стараясь не сломать лезвие, принялся выковыривать штифты из дверных петель.

С трудом приподняв тяжелую дверь, он снял ее и прислонил к стене, затем внимательно осмотрелся по сторонам в коридоре и скользнул в темный угол.

Но и здесь повсюду висели камеры. Он уставился в один из темно-серых объективов и скорчил гримасу. Какая разница, если у мониторов сейчас никого нет?

Он посмотрел вперед. До поворота оставалось всего несколько метров, но на этом коротком участке нужно было миновать три двери с овальными смотровыми оконцами. Все они были наглухо закрыты.

Он осторожно заглянул в первое оконце: там стояли стеллажи с канцелярией и папками, закрывавшие окна наружу. За вторым стеклом картина была похожей, но вид за третьей дверью заставил его испуганно присесть. Он слегка приподнялся, чтобы рассмотреть мужчин, сидевших за столом — точно таким же, какой стоял в его собственной камере. Лицо одного из них было залеплено пластырями, руки перебинтованы. Очевидно, последствия обморожения после долгого пребывания в рефрижераторе.

Это были Аайед со своим братом, увлеченные игрой в карты.

По крайней мере, ему так показалось.

Вдруг Аайед насторожился, словно гиена, учуявшая падаль. Марк попытался пригнуться, но было поздно. Налитые кровью глаза Аайеда заметили его — зрительный контакт состоялся. Добыча была обнаружена.

— Де Вирес! — заорал он, и Марк услышал крик, хотя массивная дверь заглушала звуки. — Де Вирес, выпусти нас!

Они задергали ручку и принялись изо всей силы молотить в дверь.

— Черт побери! — бесшумно выругался он.

Он скользнул в следующий отсек, где голоса со стороны кухни доносились уже отчетливее, и далее в кабинет Рэндольфа Фишера.

Это было единственное место, откуда можно было выбраться в сад. «Слезай через балкон, — проинструктировал его де Бур. — Хватайся за перила и отпускай руки. Кусты внизу смягчат падение, но постарайся сделать все тихо: кухонные окна часто открыты, и тебя могут услышать. Как спустишься, беги вдоль лесополосы к шоссе, я буду ждать тебя там».

Южный ветер, хоть и мягкий, был сырым и пронизывающим. Марк ухватился за широкие балясины балкона, мысленно проклиная охранников за то, что они отобрали у него верхнюю одежду. Крики болотных птиц в бирюзовом свете над озером уже возвещали о приближении осени. Было чертовски холодно, если говорить прямо.

За стеклами кухни замелькали тени; он разжал пальцы и неловко, тяжело рухнул в кусты, приземлившись в чернозем садовой клумбы.

Меньше чем через пять минут он уже был у дороги, зуб на зуб не попадал от холода, но лицо его просияло при виде большого автомобиля с работающим на холостых оборотах двигателем и де Буром за рулем.

То, что еще несколько часов назад казалось безнадежной пропастью, теперь превратилось в новые возможности. Он бросил вызов судьбе и выиграл партию. Зачем теперь бояться продолжения игры? Путь свободен.

Ослепленный самодовольной гордыней, он не заметил опасности, возникшей прямо у него за спиной.

— Стоять! — скомандовал басовитый голос, и в следующую секунду Марк уже лежал ничком на земле с наручниками на запястьях.

— Куда собрался? — прогремело над ним.

Шах и мат, игра окончена.

— Он поедет со мной! — раздался позади властный голос де Бура.

Хватка на руке Марка немного ослабла, так что он смог наполовину развернуться.

Петер де Бур вышел из машины и стоял в паре метров от них, глядя на солдата. Он повторил свое требование, на этот раз по-английски. — Он вам не нужен, — продолжил он. — Возьмите это. И все останутся довольны.

В его руке была пачка купюр — как минимум тысяч пять гульденов.

— Ты ведь собираешься домой, солдат? — продолжил он. — Ты дежурил всю ночь?

— Если вы так хорошо осведомлены, то должны знать, что я не могу его отпустить. — Гора мышц усилила хватку и со всей силы уперлась коленом в бок Марка, так что у того потемнело в глазах.

— Я знаю только, что человек, на котором ты сидишь, нужен мне прямо сейчас. Иначе погибнет невиновный. Поезжай с нами, так ситуация останется под твоим контролем. Мне нужен всего час, после чего ты сможешь позвонить Рэндольфу Фишеру и доложить о поимке беглеца. — Он снова помахал деньгами. — Держи! Бери. Что для тебя значит этот час?

Солдат уставился на купюры: — Час? — Он сверился с часами. — Через час отпускают двух иракцев, и тогда побег обнаружат. Даю вам максимум пятьдесят минут.

Марк закрыл глаза от непередаваемого облегчения.

Перед домом лежал детский велосипед с желтыми шинами и ободранными наклейками на раме. Было совсем раннее утро, и владелец велика явно не собирался просыпаться в ближайшие часы.

Американец снял с Марка наручники и встал у него за спиной, твердо намеренный пресечь любую попытку побега.

Марк и не думал бежать. Эта гора мяса явно играла в квотербеков[70] в какой-нибудь школьной футбольной команде.

Они настойчиво звонили в дверь несколько минут, пока бледная и заспанная жена Рахмана наконец не открыла им.

Марк уже видел ее раньше и думал, что ей подошел бы мужчина получше Рахмана. Темноволосая, пышная, благоухающая тяжелыми духами. Ее округлый животик манил к себе. Как раз в его вкусе.

— О! — непроизвольно вырвалось у молодой женщины, когда она увидела эту небольшую процессию. Она поднесла руку к лицу, пытаясь скрыть тревогу. Первая реакция на шок.

Хотя Марк ненавидел Рахмана как чуму и считал его смерть спасением для этой женщины, ему было трудно не пожалеть ее. — Спокойно, — сказал он, пытаясь ее поддержать.

— Он погиб? — Она сквозь рыдания повторяла имя мужа снова и снова.

— Нет, — солгал он. — Но домой он вернется нескоро.

Они усадили ее на кухне, дали выпить воды, и Марк на ходу сочинил историю о внезапно открывшихся коммерческих перспективах и срочной поездке, в которую Рахману пришлось отправиться. Под конец он сообщил, что они пришли забрать коллекцию одежды, которую Рахман хранил в подвале. Они найдут ее сами.

Она пила воду маленькими глотками и не возражала.

Из первого подвального помещения дверь вела в мастерскую, заваленную картонными коробками, ведрами, банками и обрезками досок. Вдоль стены висел щит с инструментами над старым верстаком, занимавшим почти все свободное пространство.

Марк высвободился из хватки квотербека и попытался вспомнить, что рассказывал ему Рахман.

Новую часть подвала иностранная фирма построила за две недели, пока жена Рахмана гостила у родителей. Бетонные перекрытия засыпали землей и покрыли дерном, так что к ее возвращению сад выглядел нетронутым. Она даже не подозревала о существовании тайных владений Рахмана — и слава богу, учитывая, для чего он их использовал. Найти это место было невозможно, если не знать, где искать. Марк посмотрел на солдата: — Дай мне поговорить с Петером де Буром наедине, — сказал он.

Де Бур кивнул американцу: — Все в порядке. А ты пока можешь позвонить Рэндольфу Фишеру и доложить, что поймал беглеца. Так мы сэкономим время.

Здоровяк кивнул, достал мобильник и поднялся на несколько ступеней по лестнице, ведущей на первый этаж.

Марк дернул де Бура за рукав: — Ты должен избавить меня от этого олуха, понял? — прошептал он. — У меня есть для тебя еще кое-что, и я знаю, ты это оценишь. Договорились?

— Возможно. Ничего не обещаю. Сначала я хочу увидеть Рина. Ты уверен, что он здесь?

Марк не ответил. Бумага лежала у него в заднем кармане с самого момента задержания, и никто ее не заметил. Теперь он достал ее: — Это тебя наверняка заинтересует!

— Что это?

— Договор аренды того плавучего дома, который ты поджог на днях.

Де Бур взял документ; на его лице медленно проступило изумление.

— Да, ты все правильно видишь. Договор оформлен на имя Магды Баккер.

Де Бур молча засунул бумагу в карман. — Не вижу, как это меняет наши договоренности.

— Разве? — Он крепко сжал запястье де Бура. — Тогда слушай сюда! Магда Баккер — вот кто стоял за бунтом в «Кристи». Это она снабжала меня компроматом, а вовсе не Томас Клейн. Он был просто пешкой и о Магде ничего не знал. Знал только я. Так что у меня всегда был запасной вариант на любой случай.

Было видно, что де Бур пытается скрыть замешательство. Такие, как он, в любой ситуации стремятся держать лицо. — Трудно поверить, — тихо произнес он. — Она ведь много лет была ко мне неравнодушна. Но, как я уже сказал, это ничего не меняет.

Марк разжал пальцы: — Ты думал, она в тебя влюблена? Бедный Петер де Бур. — Он покачал головой: — Нет, Петер, Магда Баккер тебя ненавидела. Лицо у нее краснело вовсе не от нежных чувств к тебе, а от злости. Из-за твоего авторитаризма и вечного всезнайства. Из-за тысяч случаев, когда ты ее осаживал. Из-за твоих бесконечных нравоучений. Она ненавидела тебя так же, как и остальные, даже сильнее.

Он тихо рассмеялся, глядя на де Бура. Тому, без сомнения, стоило адских усилий не развернуться и не уйти прямо сейчас.

— Да прости ты ее. Она была всего лишь толстой, одинокой бабой и полезным инструментом. Разве можно устоять перед даром убеждения Хелен? Кому, как не тебе, знать об этом лучше всех.

— Хелен?

Под лестничным пролетом показалось озабоченное лицо американца. Судя по всему, до своего босса он так и не дозвонился.

Де Бур жестом остановил его и повернулся к Марку: — Ближе к делу.

На секунду Марк замялся, поглядывая на согнувшегося американца на крутой, покрытой коричневым лаком лестнице. — Хелен всегда умела вести игру на несколько фронтов сразу, она всегда такой была, — сказал он, лихорадочно соображая. — Я тоже не был у нее единственным.

— Сейчас ты еще скажешь, что у Магды Баккер была связь с Хелен.

Марк огляделся по сторонам. В подвале хватало тяжелых предметов: банки с краской, кое-какие увесистые инструменты вроде лома и молотков, какие-то приспособления, назначения которых он не знал. Валялись обрезки брусьев, металлические трубы и старая сапожная колодка, за которой ему было трудно представить работающего Рахмана. Его взгляд зацепился за оцинкованную водопроводную трубу с резьбой на обоих концах. Он сделал шаг в сторону. — Связь? О нет. Но Хелен умела производить впечатление, это правда. Она завербовала Магду много месяцев назад, пообещав, что, когда с тобой будет покончено, Рахман тебя убьет, а Магде позволят руководить фирмой под контролем «М-Консалт». Мы, правда, обещали то же самое Томасу Клейну, но это уже другая история. — Он сместился еще на полшага, решив напасть на американца, как только займет более выгодную позицию. — Эти перспективы и двигали всем процессом. Вот на каком шатком фундаменте держалась твоя фирма, Петер. Прелестно, правда?

— Спасибо за откровения, но это не избавит тебя от него. — Де Бур хладнокровно указал на своего охранника.

И тогда Марк решился. Сделав последний шаг, он молниеносно схватил трубу, взлетел на середину лестницы и замахнулся, готовый обрушить ее на кустистые брови бодибилдера, а затем, не дожидаясь результата, атаковать де Бура.

Замысел был хорош, исполнение — скверным. Прежде чем он успел нанести удар, его самого настиг ответный выпад. Он почувствовал сильный удар в затылок; тело онемело, из предплечий ушла вся сила.

Он рухнул на пол, а де Бур выронил предмет, которым его огрел. Марк услышал глухой стук, но не разглядел, что это было.

Такого оборота он никак не ожидал.

Он попытался виновато улыбнуться склонившимся над ним мужчинам. Надеясь, они поймут, что это была лишь отчаянная одиночная попытка.

Он попытался перевернуться на бок. — Ты, похоже, еще не все понял, Петер, — устало произнес он, держась за затылок. — Возможно, ты станешь сговорчивее, если узнаешь, что это Магда Баккер убрала Маттейса Бергфельда, и что Бергфельд все еще жив.

Было ли последнее правдой — оставалось под большим вопросом, но эффект оказался поразительным. В мгновение ока лицо де Бура превратилось в арену борьбы между скепсисом, замешательством и надеждой.

Он с трудом приподнял голову к лицу Петера де Бура. — Избавь меня от этого вышибалы, — прошептал он, — и отдай файлы «Кью-Петрол». Как получу их, скажу адрес, где держат Бергфельда.

Де Бур кивнул.

«Этот раунд за мной», — констатировал Марк. Теперь нужно было действовать дальше. Он поднялся, шатаясь, перешагнул через груду картонных труб и пнул стоявшее на бетонном полу ведро, наполовину заполненное стружкой.

В углу высилась гигантская картонная коробка с надписью «Филипс» — должно быть, из-под цветного телевизора. Он отодвинул ее от стены, обнажив за ней темно-зеленую стеновую панель высотой во всю стену.

Он снял ее с крюков, на которых она держалась, пока Петер де Бур стоял рядом и матерился, глядя на то, что открылось его взору. Это была звукоизолированная дверь с мощными засовами сверху и снизу.

Марк взялся за засовы и отодвинул их.

В узком коридоре за дверью уже горел свет. Они вошли внутрь. Метрах в четырех-пяти впереди проход немного сужался, а бетон становился светлее — очевидный признак более поздней пристройки.

Марк отлично знал, куда ведет этот коридор. Это была гордость Рахмана. Путь лежал в новую часть подвала, глубоко под лужайкой перед домом. Похоже на бункер Саддама Хусейна в Багдаде, только в миниатюре.

«Хорошо его выучили, этого Рахмана», — подумал он, сворачивая в сухой, но более узкий проход. Он узнавал планировку: Рахман описывал ее очень подробно.

Стояла мертвая тишина.

— Он там. — Он указал на среднюю дверь в ряду.

Де Бур взялся за засов, но на мгновение замер, почувствовав на своей руке ладонь Марка.

— Я не гарантирую то, что ты там увидишь, — сказал Марк. — Помни: при любом раскладе наш уговор в силе.

По лицу Петера де Бура все было понятно без слов. Рин тен Хаген просто обязан был оказаться живым.

Де Бур отодвинул засов, распахнул дверь и тут же отшатнулся: в лицо ему ударил удушливый смрад фекалий и мочи.

В комнате стояла кромешная тьма. Петеру де Буру пришлось пошарить руками по обе стороны от проема, пока он не нащупал выключатель снаружи, над дверной коробкой. Он щелкнул им.

Картина перед ними предстала омерзительная. Настоящий рай для пауков. Паутина и облупившаяся штукатурка на стенах, лужа рвоты посреди пола, пара глубоких тарелок с водой и бесформенные куски чего-то, что еще несколько дней назад было хлебом. Стены были испачканы экскрементами и кровью, в трех углах высились кучи старого дерьма.

Марк сразу заметил в четвертом углу какой-то грязный бесформенный ком. Сначала он лежал неподвижно. Долго не двигался, затем мелко задрожал.

Это был Рин тен Хаген. Он медленно стянул одеяло вниз. Он смотрел на них ослепленными, испуганными глазами, в которых проблеск сознания появился лишь тогда, когда он услышал голос Петера.

Выглядел он ужасно, но, учитывая обстоятельства, слава богу, был жив.

— Как вы, ублюдки, могли сотворить такое! — прошипел де Бур, брызгая слюной. — Это и была цена за освобождение твоего брата, де Вирес? Око за око, чтобы весь мир ослеп. — Он шагнул вперед и обнял лежащего на полу парня: — Боже, Рин, ты в порядке?

Марк опустил глаза. В памяти всплыла картина грязной, темной и заброшенной иракской тюремной камеры. Примерно в таком же месте закончил свои дни Констанд. Да помилует Господь его и Анну, которую заставили на все это смотреть.

Вдвоем они помогли ослабевшему, дурно пахнущему парню выбраться наружу и дойти до машины. Огромный американец замыкал шествие.

Жены Рахмана они больше не видели. Вероятно, она все еще пила воду на кухне.

— Ты дозвонился до Рэндольфа Фишера? — спросил де Бур американца.

Тот кивнул и потянулся к наручникам на поясе.

На секунду Марка охватили нелепые, пугающие сомнения. Может ли он доверять Петеру де Буру? Сдержит ли тот обещание? Если нет, то его жизнь кончена. Тюрьма убьет его.

Он быстро осмотрелся. До главной улицы было не меньше сотни метров. Ряды домов казались бесконечными. Никаких закоулков, никаких укрытий. Квотербек догонит его в мгновение ока, он даже разбежаться не успеет.

Тогда он смирился и послушно сел в машину.

— Господин Фишер ждет, что я привезу де Виреса в течение получаса, — сообщил верзила.

Де Бур взглянул на часы: — Мы успеем, времени достаточно. — Он с тревогой покачал головой, глядя на Рина тен Хагена, который, тяжело дыша, забился на заднее сиденье и щурился от яркого утреннего света. — Сходи, пожалуйста, попроси ту женщину налить ему стакан воды. — Он кивнул назад. — Времени хватит.

На мгновение американец замялся, но затем опустил наручники и снова зашел в дом. Марк перевел дух.

Не прошло и пяти секунд, как де Бур ударил по газам, и машина рванула с места так резко, что Рин тен Хаген свалился на сиденье.

Все шло точно по их уговору.

Марк смотрел на дорогу, мимо пролетали сонные витрины магазинов. Он вглядывался в светофоры впереди.

В эту самую минуту Аайеда и его брата отпускали на свободу всего в тридцати километрах отсюда. Через час они будут в городе. Они доложат руководству, что Рахман мертв. Еще максимум через час начнется охота. Поэтому, как только представится случай, Марк распахнет дверь и сбежит. Петер и этот хрипящий, пускающий слюни слабак на заднем сиденье увидят, как быстро он умеет двигаться. Они узнают, сколько лазеек таит в себе такой мегаполис, как Амстердам.

Он позвонил в офис и попросит секретаря достать стопку с паспортами и деньгами. Встретится с ней где-нибудь в городе и скроется. План не идеальный, но на данный момент лучший. Никаких иракцев, никаких американцев, никаких «Хёйзер и Потс». Он тихонько заляжет на дно, а через пару дней наберет Петера де Бура. Этот звоночек дорогого будет стоить. Он сильно ошибается, если жизнь Маттейса Бергфельда не стоит пары миллионов для Петера де Бура, жаждущего вернуть покой своей душе.

Марк приготовился. Светофор впереди становился все ближе, загорелся красный.

И тут де Бур безо всякой видимой причины нажал на газ и проскочил на красный.

— Какого черта! — воскликнул Марк, глядя на сосредоточенное лицо сидевшего рядом мужчины, который косился в зеркало заднего вида, оценивая последствия своего нарушения.

— Коричневый конверт у меня, а в нем — твои паспорта и деньги, — ровным голосом произнес де Бур, не отрывая взгляда от зеркала. — Не спрашивай, как он ко мне попал, просто прими как факт.

Марк попытался вернуть самообладание. Его обставили. Обставили на самом важном шаге к свободе.

— Мы придерживаемся плана, понял? — Де Бур переключил передачу. — Я отдаю тебе файл «Кью-Петрол», ты говоришь, где Маттейс Бергфельд, а потом садишься на самолет до Ирака.

Марк покачал головой. Скверный план. — Откуда у тебя мои паспорта и деньги? — спросил он, и в этот момент картина прояснилась в его голове: секретарь отдала вещи под давлением; здоровяк-американец слишком легко согласился сходить за водой; взятка в пять тысяч гульденов оказалась как нельзя кстати.

— Можешь не отвечать, — продолжил он. — Я и так знаю. Тебе все это дал Рэндольф Фишер. Вы обо всем договорились с Рэндольфом Фишером с самого начала.

— Чушь! — Де Бур в очередной раз посмотрел в зеркало заднего вида.

Марк снова кивнул. Пространство для маневра стремительно сужалось. — Мне нужно забрать вещи. Отвези меня домой и высади. Я залягу на дно, а завтра встретимся в аэропорту. В девять часов на условленном месте. Точно в срок.

— Завтра? Исключено. Твой рейс сегодня, таков был уговор.

— Да. Но мы ведь не хотим, чтобы Рэндольф Фишер присутствовал в нашей прощальной делегации, верно?

— Что ты несешь, кретин? Какое это имеет значение?

— Если я увижу Рэндольфа Фишера или его людей завтра в аэропорту, ты ничего не узнаешь о Маттейсе Бергфельде, ясно? Вообще ничего. Ты помалкиваешь и даешь мне спокойно улететь, как мы договаривались, иначе игра окончена. Можешь прямо сейчас везти меня обратно в особнячок Фишера, если не согласен.

Де Бур стиснул зубы. Было видно, что он на грани взрыва. Вся его напускная невозмутимость трещала по швам. Но он глубоко вздохнул и сдержался: — А что с Бергфельдом? Ему тоже ждать до завтра?

Марк не ответил, а де Бур больше не спрашивал.

Когда они подъехали к большой вилле Марка, тот выскользнул из машины.

После встречи с Рэндольфом Фишером в воскресенье утром Никки вернулась в квартиру в Валлетйесе. Ступеньки на третий этаж казались бесконечными. Внутри привычный уютный аромат кокоса, сандалового дерева и специй давно сменился удушливым запахом парфюмерных экспериментов Беа. Никки какое-то время стояла в комнате Милле и плакала. Плакала об утрате, о пустоте и о плюшевых мишках, которые все так же сидели ровными рядами.

Как же давно их никто не брал на руки. Как давно никто не оставлял следов помады на плакате с Джоном Бон Джови.

В начале второго дня позвонил гробовщик и спросил, не нужно ли обустроить прощальный зал в институте судебно-медицинской экспертизы, чтобы семья могла проститься с малюткой Милле. Он заманчиво объяснял, что это вполне можно успеть сделать в понедельник утром перед похоронами, и обойдется услуга всего в дополнительные 350 гульденов. Зато они установят свои красивые ширмы. Так будет гораздо приличнее.

Она отказалась. У нее просто не было сил. Она уже поняла, что выразить скорбь должным образом — это тяжелый, хлопотный и дорогой процесс, благо гробовщик подробно расписал все детали. Тело нужно обмыть, одеть, подстричь ногти, причесать. В гроб нужно положить идентификационный жетон, в газету дать объявление с благодарностью.

Нужно ехать, нести гроб, молиться, петь, пить поминальный кофе и снова благодарить.

Насколько же проще было развеять прах матери в каком-нибудь глухом уголке илистой реки в Джакарте.

Беа взяла себя в руки и надела темное платье, которое хоть немного скрывало ее вульгарный вид. Она была знакома со священником, проводившим обряд: он знал всех проституток в Валлетйесе и готов был сделать для Беа все что угодно. По крайней мере, он внимательно выслушал пожелание Никки провести панихиду прямо у могилы. Церковь, полная шлюх, мошенников и карманников, казалась Никки слишком душным местом, что бы там ни проповедовал Иисус. Священник пообещал исполнить ее просьбу.

Ближе к вечеру они расклеили объявления о похоронах на стенах домов вдоль самых людных улиц района, выслушав по пути немало сочувственных слов от местных жителей. Никки знала большинство из них. Со всеми ними ей теперь предстояло проститься. Эти бледные, понятные лица с их привычными разговорами и жестами. Неужели их сменят экзотические чужаки вроде Хасана Анаса и Маде Кабибарты? От этой мысли становилось не по себе. Индонезия вдруг показалась бесконечно далекой, и душу затерзали сомнения. Может, мечта, которой она жила все это время, была фальшивкой? Лелеяла ли она ложную иллюзию лишь потому, что любое другое место казалось лучше ее реальности? Было ли все это лишь фантазией, иллюзией, и правда ли, что слепая погоня за мечтой похожа на жизнь лунатика?

Она наклеила очередную ксерокопию объявления на шершавую облупившуюся стену, пока мимо спешили прохожие. Быть может, они тоже находились в вечном поиске, как и она? Никки улыбнулась. Разве запрещено искать счастье? «В мечтах и любви нет ничего невозможного», — прошептала она, почувствовав очередное сочувственное похлопывание по плечу от кого-то из прохожих.

Каждая секунда рождала новые сомнения.

В конце концов она оставила эти улицы и этот день позади с щемящим чувством окончательного прощания.

Позже она успокоилась. Позвонил Петер и сказал, что все прошло успешно. Он собирался заночевать в Харлеме, чтобы присмотреть за Мари, а рано утром ему нужно было заняться делом де Виреса. Все это было вполне разумно, хотя ей не терпелось поскорее увидеть его. Они встретятся на похоронах, а пока у нее и самой дел хватало.

Это была предпоследняя ночь в Амстердаме. Чемоданы стояли наготове.

После некоторых раздумий Никки выбрала семейный участок на кладбище Зоргвлид — там, где под пестрой, облицованной плиткой надгробной стеной покоилась писательница Анни М. Г. Шмидт. Больше всего на свете Милле любила ее книги, именно поэтому она должна лежать там. К черту пять тысяч гульденов за двадцать лет ухода и мелкие расходы на озеленение, и к черту то, что она сама по неисповедимым причинам когда-нибудь может оказаться похороненной здесь же. Далеко от Ньюве Остер Беграфплатс, где обрел свой последний приют прах двадцатидвухлетнего Жака Перка. А ведь когда-то это было ее мечтой: лежать под той же кроной дерева, что и этот поэт-романтик, самый страстный поборник любви.

Теперь этой мечте пришел конец. Никки было все равно. Она выбросила это из головы.

Милле была на первом месте.

Петер позвонил в самый последний момент. Беа уже стояла на лестнице, совсем на себя не похожая. Нужно было столько всего успеть: цветы, священник, могила, могильщик.

Никки тоже плохо соображала, но внимательно вслушивалась в голос Петера. Он говорил взволнованно: сообщил, что нашел Рина в целости и сохранности, и сейчас тот отдыхает в своей постели.

Она прижала руку к груди. Слава богу.

В их разговоре то и дело возникали долгие задумчивые паузы, пока Беа нетерпеливо переминалась с ноги на ногу на площадке. Никки мельком взглянула на нее и заметила, что темное платье больше не натягивается на животе.

С этим они тоже разобрались.

Гроб Милле везли по кладбищенской аллее в белом катафалке «Мерседес», украшенном развевающимися белыми вымпелами с черными крестами.

Хотя был понедельник и день только клонился к вечеру, короли и королевы ночных улиц собрались толпой, и Никки знала почти каждого. Машины сутенеров выстроились ровными рядами вдоль кладбищенской стены, проститутки приехали на автобусе, даже карманники устроили себе выходной. Слух о том, что в Валлетйесе отец убил собственную юную дочь, разлетелся по самым потаенным уголкам этого неспокойного района.

Подобного не прощали. Даже там.

Никки прижалась к Петеру, который крепко обнимал ее за плечи. В своем черном костюме он выглядел как принц на фоне пестро и небрежно одетых гостей в их разномастных нарядах, среди которых явно преобладали ультракороткие юбки.

У могилы никто не произнес ни слова, кроме священника. Тот, судя по всему, не потрудился вникнуть в суть произошедшего и потому просто зачитал проповедь о воскрешении Лазаря.

В толпе послышался глухой ропот, а стоявшие позади люди принялись обрывать цветы с соседних могил.

Бесшумно и зыбко, словно марево над польдерами, эти люди выстроились в длинную, печальную вереницу, держа в руках по цветку.

Когда священник наконец закончил и захлопнул книгу, эта странная процессия пришла в движение. Медленно поплыло мимо могилы то, что посторонний назвал бы отбросами Амстердама. Пышногрудая чернокожая проститутка с Блудстраат, растаманы из компании Диди, сам Диди, торговцы дурью и хозяева борделей. И ковер из цветов, ложившийся на гроб Милле в яме, становился все выше, превращаясь в огромное радужное покрывало.

Беа долго стояла рядом, выпрямившись и уйдя в свои мысли. — Прощай, сестренка! — Она бросила цветок в могилу и опустилась на колени. — Это и от Хенка тоже! — Она наклонилась к гробу, словно желая положить еще один цветок прямо на крышку, закрыла глаза и замерла.

У Никки закружилась голова, небо поплыло перед глазами. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться от реальности. Сжав кулаки, она молилась за мать и за Милле. И за тех живых, которых любила.

Петер подхватил ее, не дав упасть. Она снова открыла глаза. Бесконечный синий купол неба с плывущими облаками замер над ней. Торжественно и тихо.

Самым последним к могиле подошел Диди. Он выглядел непривычно серьезным, волосы были гладко причесаны. Свою кожаную тюбетейку он на этот раз оставил дома.

После этого все стали медленно расходиться. Поминального обеда никто не ждал: в их кругу это было не принято.

Никки долго стояла, не зная, как жить дальше. Мысли путались. Сомнения, раскаяние и воспоминания переплелись между собой; трудно было отпустить прошлое, трудно поверить в будущее и в то, что всё наладится, хотя Петер так нежно прижимал ее к себе. Между ними все еще стояла темная воля дукуна. Тень всех тех ужасов, что произошли за последнее время.

— Никки! — Голос звучал так тихо, что она не сразу поняла, откуда он доносится.

Она слегка отстранилась от Петера и обернулась. Он стоял по ту сторону могилы. Бледный как смерть, он словно светился сквозь листву тяжелых осенних крон. Это был Рин. Рин тен Хаген. Взъерошенный, исхудавший и изможденный, сгорбленный от горя, с крошечным букетиком. Шляпу он держал в руке, обнажив свою жалкую шевелюру.

Петер отпустил Никки. Она почувствовала, как он вздрогнул, когда Рин бросил свой букетик в яму. — Прости, Никки. Прости меня, — прошептал Рин над могилой, медленно поднимая на нее глаза. — Это все из-за меня. Если бы не я, ничего бы не случилось.

Она лишь покачала головой: ничего другого она сделать не могла. До этого момента она старалась вообще не думать о том, кто виноват.

Петер обогнул могилу, и она завороженно следила за каждым его движением: за тем, как он обнял своего двоюродного брата, и как Рин вцепился в пиджак Петера, словно теряя опору. — Это моя вина, — шептал обессиленный мужчина. — А ведь я даже не знал ее! Я даже не был с ней знаком, Петер.

Петер взял его лицо в ладони: — Знаешь что, Рин, ты копаешь недостаточно глубоко. Твоей вины здесь нет, уверяю тебя. Я нес это бремя задолго до тебя, а до меня его несли другие, поверь мне. Для меня ты абсолютно чист. А что касается Никки... — Он посмотрел на нее теплыми глазами. — Что касается Никки, — продолжил он, — она думает точно так же. Мы должны нести это вместе.

Это было правдой. Она кивнула, и Рин глубоко вздохнул.

Позади послышались шаги. Подошла Беа, глядя на нее растерянными глазами, словно понимая, что перекресток, на котором она оказалась, может снова увести ее по кругу.

— Подойди, Беа, — позвала Никки.

Беа нерешительно протянула руку.

— Я люблю тебя, сестра. Но теперь, когда меня не будет рядом, ты должна беречь себя, слышишь?

Беа кивнула, глядя под ноги. Было очевидно, что она хочет поступить правильно, но сомневается в своих силах.

— Беа, послушай. Петер позаботился обо мне, а теперь пришел мой черед позаботиться о тебе.

Она видела, как сомнения все глубже овладевают сестрой, пока сама Никки пыталась убедить себя в правильности своего решения. Она хотела отдать Беа всё, что осталось от матери. Оформить квартиру в Валлетйесе на ее имя, дать ребенку образование. Чтобы сестра могла наконец подняться со дна и начать новую жизнь.

— Беа, мама любила тебя, ты знала об этом?

Взгляд Беа стал жестким и трезвым.

— Под плиткой в маминой кладовке лежит фотоальбом, который это доказывает.

Беа прищурилась.

— Она любила нас всех.

— Замолчи, Никки! — Беа произнесла это изо всех сил сдерживаясь. Она отвернулась, шумно выдохнула и замерла, раздувая ноздри. Никки видела это предупреждение, но не понимала его сути.

— Беа, я покажу тебе, как мама смотрела на тебя. Ты увидишь, какими нежными были ее гл...

Беа остановила ее, угрожающе сжав кулак. Кулак уличной девки. Этот кулак мог пустить в ход силу, если требовалось, но Никки не боялась побоев сестры и продолжала: — Ты должна увидеть эти фотографии, Беа, тогда ты все поймешь.

Тогда Беа медленно повернулась к ней. На мгновение она уставилась на дрожащие губы Никки, затем оторвала от них взгляд. — Ты слепа как черт, Никки. Ты всегда была такой святошей. Думаешь, я не видела эти альбомы? Думаешь, я не видела, как мама сидела и листала эти проклятые альбомы, когда я приходила к ней в кладовку в самые тяжелые дни? Думаешь, я не замечала, как она тут же выталкивала меня, чтобы спрятать их? — Уголки ее рта опустились, ноздри снова задрожали.

Беа всё знала. Никки была потрясена. Вся ее картина мира рушилась.

— Да, черт возьми, я знаю всё, так что не пытайся выставить ангелом ни меня, ни мать. — Она наклонилась вперед и выкрикнула следующие слова так громко, что птицы с облегчением вспорхнули из кустов: — Ангелы, черт побери, летают только в раю, а туда не попадем ни ты, ни я, ни кто-либо из нашей проклятой семьи, ясно тебе?

Никки понимала, что чувствует Беа, и потому не ударила ее, хотя больше всего ей хотелось именно этого. Бить, пока скорлупа не треснет и слова не проникнут внутрь. Бить так, как их самих учили лучше всего. Потому что Беа была права: если есть прошлое, есть и будущее. Они неразрывно связаны. Никки придется это принять. Что бы она ни сделала, горечь Беа не исчезнет — да и с чего бы ей исчезать? Деньги просто осядут в карманах наркоторговцев. У нерожденного ребенка не останется ни единого шанса. Если Никки отдаст квартиру Беа, ребенок окажется обречен и наверняка станет наркоманом еще в материнской утробе. Нет, будущее Беа следовало выстраивать маленькими шагами. Наследство Никки должно было пока оставаться нетронутым.

Дрожащими руками она погладила Беа по щеке, сжав ее слишком сильно. Она не могла сдержаться. Это был последний раз, когда она видела это исполненное ненависти лицо — лицо, по щекам которого слезы всё еще тянули тушь усталыми серыми полосами.

Позади Никки захрустел гравий: Петер и Рин подходили ближе. От исходившего от них участия отвращение на лице Беа словно испарилось. Никки так много хотела сказать сестре: что Хенк может выйти из укрытия и теперь, когда Франк мертв, ему больше никто не угрожает; что Беа должна пообещать беречь себя и ради ребенка жить достойно.

Но Никки ничего не сказала. Она лишь смотрела, как Беа бросила последний взгляд в могилу и зашагала по гравийной дорожке, как тени деревьев легли на нее и наконец скрыли из виду.

Рин выступил вперед. Шляпа криво сидела на его белой макушке, всклокоченные брови приподнялись. — Я присмотрю за ними вместо тебя, Никки, обещаю. И за Хенком, и за Беа, и за ее ребенком.

Никки подняла глаза. Пятнистый свет, пробивавшийся сквозь листву, размывал черты его лица.

Значит, и это было решено.

Они шли между надгробиями, держась за руки, наконец одни, если не считать Диди: тот держался поодаль и был занят тем, что оттирал пыль с ботинок.

— Ты справишься? — прошептал Петер.

Она не знала, что смеет ответить, когда он смотрел на нее с такой любовью и доверием.

— Как бы мне хотелось, чтобы всё уже закончилось, — сказала она наконец. — Разве мы не можем отныне просто быть вместе? Поедем со мной домой, Петер. Останься со мной. Не связывайся больше с Марком де Виресом, я этого не вынесу.

— А Бергфельд?

Она вздохнула. — Да, я знаю. Я просто сказала, о чем думаю.

Петер на мгновение остановился. — Когда утром я отвез Рина домой, то потом заехал в банк и перевел деньги на другие счета. В нашей новой жизни мы ни в чем не будем нуждаться, Никки.

Она сжала его руку.

— А потом я поехал в «Кристи». Я хотел предъявить Магде Баккер всё, что о ней узнал. Если Маттейс жив, возможно, она приведет меня к нему, и тогда де Вирес сможет распрощаться с отчетом «Кью-Петрол» и катиться к черту. Понимаешь, я тоже больше не хочу иметь ничего общего с Марком де Виресом. — Он покачал головой, и она ему поверила.

— Но ведь так не получится, — тихо сказала она.

— Магды там не было. Она уже уехала к клиентам и теперь разъезжает, рассказывая о новой структуре «Кристи». Иронично, правда? Деловая женщина.

— А позже? Ты не можешь встретиться с ней позже?

— Я обыскал ящики ее стола в кабинете и не нашел ни единого доказательства того, что она меня предала. И что теперь думать? Договор аренды, который показал де Вирес, вполне может быть поддельным — почему бы и нет? Разве этому человеку вообще можно доверять?

Она пожала плечами. — Что же теперь?

— Я продолжу действовать по собственному плану.

— По твоему плану с Рэндольфом Фишером, хочешь сказать.

— В некоторой степени да. Сейчас я собираюсь съездить на Ван Галенстраат. Там живет один помешанный на компьютерах и электронике парень, который даст мне всё необходимое. Он сделает это в рекордные сроки, у него есть всё — были бы деньги.

— Завтра утром ты поедешь в аэропорт на встречу с де Виресом?

— Да, мы так договорились.

Она некоторое время смотрела на него, потом перевела взгляд на деревья, за которыми исчезла Беа, и назад, на площадку, где уже засыпали могилу Милле. Тут она заметила Диди: он стоял перед колоннами цвета слоновой кости богато украшенного мавзолея и пытался разобрать надписи на мраморных плитах.

— Возьми его с собой. — Она указала назад, на Диди.

— Зачем?

— Ради него и ради меня.

— Ради Диди? — Петер улыбнулся и коснулся кончиком пальца изгиба ее верхней губы. — Ты, случайно, не нашла для Рина еще одно поручение?

Она посмотрела поверх крон деревьев.

— Да, возможно, — нерешительно ответила она.

Шоссе на юг, в сторону аэропорта Схипхол, представляло собой сплошную вереницу дымящих выхлопными газами машин во всех полосах.

Диди Исса спокойно сидел на кожаном сиденье рядом с Петером и покорно наблюдал за медленным, но движущимся потоком машин в утренний час пик на многополосной автостраде А9. Эту ночь он спал как младенец в одной из гостевых комнат дома в Харлеме, впервые в жизни оказавшись в комнате совершенно один. Тишина, к которой он так не привык, подействовала на него ошеломляюще, словно удар молота.

На нем все еще была похоронная одежда. Вполне презентабельный молодой человек, который с любопытством и смелостью смотрел на мир под новым углом.

Петер оставил машину на автостоянке P1.

Словно путешественник на неизведанной территории, Диди остановился и завороженно уставился на отремонтированные сверкающие панели здания аэропорта и роскошное оформление, встречавшееся повсюду в зале прилета. — Офигеть! — пробормотал он, почесывая кудрявую шевелюру.

Петер потащил Диди мимо эскалаторов. Оставалось всего пять минут, времени было в обрез.

«Watches» — гласила крупная надпись над входом в магазин, точь-в-точь как описывал де Вирес. Продавщица за прилавком сладко зевала, что неудивительно: она работала уже два часа, а на часах было без полутора минут девять.

Петер встал у прилавка, делая вид, будто его заинтересовал богатый и эксклюзивный ассортимент в стеклянных витринах, но сам не сводил глаз с секундной стрелки огромных часов, висевших над стойкой.

Продавщица вздрогнула, когда ровно в девять раздался звонок рабочего телефона. — Да, — повторила она пару раз. Она с недоумением посмотрела на Петера, несколько раз растерянно проведя рукой по своим гладким светлым волосам: — Мне кажется, это вас.

Петер взял трубку. Это был де Вирес, и говорил он сердито: — Разве я не говорил тебе прийти одному?

— Я взял с собой друга, тебе нечего бояться. — Петер огляделся. Хотя де Вирес наверняка наблюдал за ним прямо сейчас, самого его нигде не было видно.

— Оставь парня в зале прилета. Я не хочу видеть его рядом с собой, ясно?

Петер на секунду задумался, стоит ли подчиниться. Чуть дальше по залу какой-то ребенок что-то крикнул родителям. Петер вскинул голову — и не зря: крик отчетливо донесся и из телефонной трубки. Где-то рядом с этим мальчиком стоял Марк де Вирес. Петер похлопал Диди по плечу и указал в другой конец зала, откуда послышался голос ребенка. Свободной рукой он показал, чтобы Диди искал человека, говорящего по телефону. Того самого, с пятнами на лице. Диди приподнялся на цыпочки.

— Согласен, тебе придется смириться с тем, что я не один. Если нет — лети без файла «Кью-Петрол».

— Ты ли это, рассудительный Петер?

— Я приду вместе с Диди, иначе нашей встрече не бывать. Я пообещал это человеку, который мне гораздо дороже тебя.

— Из-за этого обещания ты ставишь под удар жизнь Бергфельда.

— Разве? Что ж, в таком случае мы можем уйти и вернуться попозже. Ты ведь все равно не улетишь в Ирак без этого отчета, не обманывай меня. К тому же ты не так уж и торопишься, верно?

— О чем ты?

— Прямых рейсов до Багдада сейчас нет ни отсюда, ни из любой другой точки мира. С момента окончания войны в Персидском заливе действует бесполетная зона, разве не так? Так что вопрос лишь в том, куда ты намылился вместо этого. Небось держишь путь в дружественную Ираку соседнюю страну, чтобы оттуда тебя перебросили военным бортом? — Де Вирес на том конце провода удивленно молчал. — А в обычный вторник выбор вариантов не так уж велик, правда? Предположим, ты летишь в Амман или Дамаск рейсом поздно вечером? Я ведь угадал?

Диди указал рукой в дальний конец зала. У него было отличное зрение.

Петер кивнул.

— Мы тебя заметили, Марк, можешь выходить.

Голос де Виреса, как всегда, звучал довольно невозмутимо. — Встретимся в кафе «Амстердам» наверху, в зале вылета, в западной лаундж-зоне, — коротко бросил он.

Петер боролся с усталостью — последние дни выдались невероятно долгими.

Они с Диди устроились у стены под парой никудышных картин и разглядывали ряды желтых зонтиков прямо за полукруглыми панорамными окнами кафе. Диди сидел развалившись, потягивал колу и буравил взглядом ни о чем не подозревающих, полных надежд путешественников — роль телохранителя была делом серьезным. Прямо как в кино.

Разноголосый гул международной толпы, который в обычных обстоятельствах взбодрил бы Петера, теперь вызывал лишь давящую тяжесть под ложечкой. Он прижал руку ко лбу, чувствуя вялость и недомогание. Столько всего должно было сойтись в одной точке, прежде чем он сможет навсегда уехать отсюда. В этом-то и заключалась вся суть. Оставить работу, привычную обстановку, большую часть своей жизни — и все же другого пути для него не существовало. Никки безраздельно завладела его сердцем, и это сердце теперь билось ради чего-то нового. Ради дарующего жизнь слияния надежды и будущего.

Он не заметил, как подошел и сел де Вирес.

Смуглый мужчина заметно нервничал, озираясь по сторонам, пока наконец его напряженный взгляд не остановился на Петере. — Сначала паспорта и деньги, — потребовал он, протягивая руку. Петер достал конверт из внутреннего кармана и отдал ему. Де Вирес тщательно проверил содержимое и спрятал конверт в карман пиджака.

— А теперь отчет.

У столика внезапно вырос высокий официант: — Желаете что-нибудь заказать, господин?

Де Вирес раздраженно зыркнул на него. Судя по легкому перегару, он уже успел прилично «заправиться», а помятый костюм выдавал то, что он провел в здании аэровокзала большую часть ночи. Видимо, за это время внутрь утекло немало горючего. Скорее всего, он побоялся где-либо селиться, да и денег на это у него, вероятно, не было.

Зато теперь они появились — благодаря лежащему во внутреннем кармане конверту, который только что передал ему Петер.

— Черный кофе, быстро, — буркнул он. Слегка ошарашенный официант поправил свой красный галстук-бабочку и торопливо удалился.

— Отчет, живо давай его сюда!

Петер вытащил портативный компьютер на стол и расстегнул сумку. — Пожалуйста.

— Зачем мне компьютер? Я хочу бумажный вариант.

— В отчете содержатся интерактивные файлы, чтобы вы могли сами вводить нужные параметры и отслеживать результаты на диаграммах. Такой отчет невозможно распечатать на бумаге.

Де Вирес подозрительно уставился на ноутбук: — Мог бы тогда принести его на дискете.

— В нем слишком много данных, на одну дискету они бы не поместились. Так что забирай как есть.

— Мы так не договаривались. Если не влезало на одну, мог записать на двадцать.

— А как бы ты тогда проверил, что получил именно то, что нужно? К тому же мы вообще не оговаривали форму передачи.

Де Вирес облокотился на подлокотники, недолго подумал и жестом приказал Петеру включить компьютер.

— Смотри. — Петер указал на две иконки на экране. — Вот это сам отчет «Кью-Петрол», а вон тот значок открывает исходные материалы: бюджеты, отсканированные графики и различные годовые отчеты.

В кафе вошли новые посетители, и де Вирес съежился. Не сильно, едва заметно.

— Все это ты сможешь спокойно изучить со своими друзьями в Багдаде. — Он указал на маленькую зеленую иконку. — А вот в этой папке лежит чтиво для перелета: здесь вся суть, выводы и план действий. Советую подготовиться как следует, чтобы толково изложить все в Багдаде или где там обретаются твои грязные наниматели.

Петер залез в карман: — А пока будешь читать отчет, сможешь послушать хорошую музыку, которую я для тебя записал. Еще я наговорил туда кое-какие инструкции к отчету, они будут звучать по ходу дела. Мелкие подсказки, которые помогут быстрее сориентироваться в тексте. — Он положил на стол перед смуглым мужчиной маленький плеер. — Послушай его, когда удобно устроишься в кресле самолета. Очень рекомендую.

Де Вирес прищурился, покрутил в руках маленькое чудо техники от «Сони», нажал кнопку воспроизведения и тут же выключил. Затем сунул плеер в боковой карман компьютерной сумки и вдруг резко потянулся к ноутбуку. Реагируя на это движение, Диди мгновенно выпрямился и схватил его за грудки.

Чистый рефлекс.

— Будь добр, попроси своего забавного маленького друга убрать свои темные ногти с моего пиджака от «Армани». — Глаза де Виреса оставались безразличными. Он вытянул руку и кликнул на мышку ноутбука, но Диди не разжимал пальцев.

Маленькая зеленая иконка сменила цвет на серо-голубой и исчезла.

На экране развернулось оглавление отчета «Кью-Петрол», заняв почти всю страницу. Все было именно так, как надо.

Там содержался анализ того, сколько времени должен занять рейдерский захват подобного рода, а также расчеты возможных исходов при различных сценариях. Речь шла о полномасштабной атаке на крупное предприятие. Миллионные убытки, потеря прибыли и оборота. Удар мечом в открытый фланг процветающей компании.

Ну а то, что помимо этого скрывалось в глубинах файлов, было записано благодаря дискете Рэндольфа Фишера, но это уже совсем другая история, о которой Марк де Вирес еще узнает.

Де Вирес кликнул на первый заголовок и закивал с таким довольным и самодовольным видом, что Петеру захотелось его ударить.

— А теперь говори адрес, где держат Бергфельда, — потребовал Петер.

Де Вирес усмехнулся, перехватил державшую его руку Диди с такой силой, что кола едва не пошла у парня носом, освободился и быстро написал адрес прямо на его ладони шариковой ручкой. — Счастливого пути! — бросил он и встал.

Петер ошеломленно уставился на ладонь Диди, которую тот протянул ему.

Тем временем подошел официант и поставил чашку кофе на стол. Сделал он это крайне осторожно.

— Господи! Ну какой же идиот... — Петер повторил это столько раз, что Диди в конце концов перестал реагировать.

Он провел кредитной картой через паркомат, снял машину с сигнализации и всю дорогу от Схипхола до Бёйтенвелдерта гнал, обгоняя всех по правой полосе. Ехать было недалеко, Петер хорошо знал дорогу.

— Ты правда собираешься отпустить этого ублюдка? — Диди закинул ноги на панель под бардачком и покачал головой, пытаясь понять, куда они едут. — Он же гребаный убийца. Я мог бы просто догнать его и всыпать ему как следует.

Петер потянулся через рычаг переключения передач, снял трубку автомобильного телефона и вызвал номер из памяти устройства. Ему ответила молодая женщина.

— Это КЛМ? Послушайте, это очень важно. Через несколько часов в аэропорту Схипхол на борт самолета поднимется один человек. Он опасен, крайне опасен. Его зовут Марк де Вирес, но иногда он представляется как де Вере, записали? Нет, я не назову свое имя. Вы меня поняли? — Он глубоко вздохнул.

— Он может лететь под другим именем, но его легко узнать по большому неровному шраму на лице. Он очень смуглый, хотя сам бельгиец. На нем черный, изрядно помятый костюм от «Армани», серый шелковый галстук в крапинку, коричневые туфли. При себе имеет ноутбук в серой сумке, сшитой на заказ. Ее можно узнать по ручке, которая чуть темнее самой сумки. Вы все записали? — На том конце провода подтвердили. — Скорее всего, он сядет на рейс до Дамаска или Аммана без десяти шесть вечера, но может выбрать и другое направление. Не удивлюсь, если он уже прошел в зону посадки, там он наверняка чувствует себя в большей безопасности.

Диди опустил ноги на пол.

— Нет, я не могу назвать свое имя. Лучше поинтересуйтесь тем, что затевает де Вирес. Он собирается угнать самолет, у него с собой нитроглицериновый детонатор, которым он взорвет лайнер в воздухе, если придется. Кроме того, его компьютер набит военными тайнами. Спрашиваете, террорист ли он? Да, черт возьми, он самый настоящий террорист! Просто остановите его, ладно?

Он снова потянулся к приборной панели и повесил трубку.

— Ну ни хрена себе, — пробормотал парень рядом.

Велосипед лежал на том же месте у дома, что и вчера. Наверное, мальчишка уже давно ушел в школу, а его мать — на работу.

— Как, черт возьми, я мог не подумать, что Бергфельда прячут в том же доме, где держали Рина? — Петер позвонил в дверь. — Сможешь взломать замок, если придется, Диди? Думаю, хозяйки нет дома.

Он уже доставал из кармана какую-то отмычку, когда дверь распахнулась.

Женщина, выглядевшая еще более подавленной, чем вчера, сразу его узнала. — Разве вы вчера не все забрали? — Она запахнула фланелевое кимоно поплотнее. — От мужа есть новости?

Петер покачал головой.

В подвале все оставалось примерно так же, как они оставили вчера. Гигантская коробка перед темно-зеленой панелью, которая снова закрывала звукоизолированную дверь. Он отодвинул коробку и панель и зажег свет в первом коридоре.

Позади раздался металлический щелчок. Это Диди достал свою бритву и теперь стоял, вглядываясь в темноту, словно из стен вот-вот должны были вырваться все чудовища мира.

В следующем коридоре дверь в каморку, где томился Рин, все еще была распахнута настежь, и оттуда ужасно несло. Петер захлопнул дверь, пока Диди зажимал рот и нос рукой, глухо матерясь сквозь зубы.

Помимо нее, здесь было еще четыре двери. Петер открыл их все, но ничего не обнаружил.

Только темные пустые комнаты. Разрушительное разочарование. Он прислонился к стене и закрыл лицо руками. Ну и ублюдок этот де Вирес.

— И что, он правда должен быть где-то здесь? — Диди сложил бритву и сунул ее в карман.

— Да.

— Ты уверен?

Петер обреченно развел руками.

— Как зовут того, кого мы ищем?

— Маттейс. Его зовут Маттейс Бергфельд. — Он ухватился за настоящее время в вопросе Диди.

— МАТТЕЙС!!! — заорал Диди так, словно призывал духов предков. Его глаза выкатились от напряжения, жилы на шее вздулись, а крик был настолько резким, что у Петера заложило уши.

Наступившая вслед за этим тишина показалась зловещей и окончательной.

Но ее прервала женщина. — Что здесь происходит? — Жена Рахмана стояла в начале коридора, плотно стянув полы кимоно на груди, словно пытаясь защититься от того безумия, что творилось в ее доме. Она была бела как мел и казалась готовой упасть в обморок в любую секунду. Она с ужасом смотрела на потолочную лампу, вдыхала этот страшный смрад, трогала стены, будто они были порождением какого-то кошмара наяву.

— Что вообще происходит? — Она опустилась на пол и разрыдалась. На нее больно было смотреть.

Диди поднял указательный палец: — Тс-с! — шикнул он, и тут Петер тоже это услышал. Звук доносился из самого конца коридора, метрах в шести-семи от них.

Они пробрались к глухой стене, куда свет от тусклой мигающей лампочки почти не доходил. И тут снова раздался этот слабый звук. На сей раз — прямо у них под ногами.

Диди первым заметил кольцо в полу. Он опустил колени и стал разгребать грязь и пыль, пока не показался засов люка. Он отодвинул задвижку и потянул за крышку. Сама по себе она была не очень массивной, но с обратной стороны к ней был приклеен слой утеплителя толщиной не меньше сорока сантиметров, такой же твердый, как и сама крышка.

Если вонь из камеры Рина казалась ужасной, то смрад, ударивший им в лицо из этого отверстия, был раз в десять сильнее. Диди отшатнулся и, не успев сдержаться, вырвал прямо на стену.

Петер затаил дыхание, уверенный, что они опоздали. Узкий коридор заполнил трупный запах. Запах, который он узнал еще в первобытных лесах, когда дикари устраивали пиршества в честь богов и садились за столы рядом с мертвыми телами соплеменников.

— Маттейс, — прошептал он.

Прошло несколько секунд, и навстречу ему протянулась дрожащая рука.

Первые две минуты имели решающее значение. Маттейс хрипел, хватал ртом воздух, готовый в любую секунду впасть в шоковое состояние или умереть прямо у них на руках.

Диди перемахнул через застывшую на полу женщину и уже через несколько секунд вернулся с водой и краюхой хлеба, которые нашел на кухне. Быстрый малый, этот Диди.

Бергфельд не издал ни звука. Петеру пришлось помогать ему поднести стакан к губам. Зрелище было ужасным. Облупившаяся кожа и раны по всему лицу. Отрешенный, пустой взгляд. Он был где-то не здесь. От прежнего человека ничего не осталось. Это был совершенно другой мужчина.

Петер подумал, не вызвать ли скорую. — Ты можешь говорить, Маттейс?

Тот не ответил — если вообще понял, о чем его спрашивают. Диди повторил вопрос с тем же результатом. Они бережно придерживали его, дали еще воды, и тут разразилась катастрофа — внезапно и стремительно.

Позади жены Рахмана послышались быстрые шаги из первого коридора, и прежде чем они успели опомниться, в их отсек ворвался мужчина. Он сбил женщину с ног и направил на них пистолет, выглядевший угрожающе надежно.

Это был Аайед, и он не собирался никого отпускать живым. Пришел час расплаты.

— Бросьте его обратно в яму! — скомандовал он по-голландски с сильным акцентом. Он указал на Бергфельда, рывком поднял жену Рахмана и толкнул ее в их сторону. Женщина всхлипывала, ничего не понимая. Она не знала человека, который причинил ей боль, ничего не ведала о тайном подвале, да и Петера впервые увидела только вчера. И тут еще этот несчастный калека, которого только что вытащили из пола. Нет, она действительно ничего не знала и плакала не зря.

— Быстро! — прошипел Аайед. Выглядел он тоже жутко. Обе руки перебинтованы, лицо в пластырях, которые едва прикрывали раны, полученные во время долгого пребывания в рефрижераторе Рахмана. Огромные синюшные следы обморожения наверняка останутся у него на всю жизнь.

— Живо! — Он качнул пистолетом.

Петер медленно поднялся. Бежать было некуда. Сделать они ничего не могли.

— Мы справимся, Петер, — прошептал сзади Диди. — Помоги мне опустить Маттейса.

И они медленно спустили ослабевшего мужчину обратно в яму. Он, конечно, не сопротивлялся, но его глаза безмолвно молили о пощаде. Дыхание стало прерывистым и свистящим.

— Теперь ее!

Это оказалось сложнее. Жена Рахмана скрестила руки на груди, словно это давало ей защиту, и вся напряглась. Им пришлось схватить ее за плечи и опустить вниз, как безжизненный манекен. Лишь ее безнадежный плач свидетельствовал об обратном.

— Теперь этот! — скомандовал Аайед, направив пистолет на Диди. Тот сам прыгнул в люк, даже бровью не поведя.

Петер не понимал парня. На что Диди надеялся? Ведь ситуация была безвыходной.

Он повернулся к Аайеду. — Ну так стреляй в меня! — сказал он. Зачем тянуть время? Исход и так ясен.

— Где Марк де Вирес?

— Я ничего не скажу. Зачем мне это? Ты все равно меня убьешь.

Иракец посмотрел на него с презрением: — Может, я выстрелю тебе в ногу перед тем, как сбросить вниз. Выбирай сам. Может, тогда ты будешь молить о смерти, пока будешь гнить там заживо. Да, именно так и будет.

Аайед сделал шаг вперед и вдруг с размаху ударил Петера рукояткой пистолета в скулу, да так сильно, что у того на миг помутилось в голове. — Говори, где де Вирес, и я не стану стрелять тебе в ногу, — скомандовал он.

— Он в аэропорту, больше я ничего не знаю.

— Отлично. Мы так и думали.

До этого момента из ямы не доносилось ни звука, но теперь Диди крикнул: — Спускайся, Петер! Места тут маловато, но поместимся.

Петер смотрел в темный провал люка, ничего не понимая. Как только засов закроется, им конец. Они сгниют заживо, как и обещал Аайед.

Поэтому он медлил.

— Прыгай давай, Петер! А то он прострелит тебе ногу, и здешние крысы будут очень рады.

Он шагнул вперед, глядя на прислоненную к стене крышку люка. Петли были новыми, болты блестели. Сорвать ее и отбросить назад одним движением было невозможно. Об этом нечего было и думать.

Тогда он опустил ноги в проем и медленно повис на раме люка.

— Отпускай руки, когда я скажу «сейчас», — прошептал стоявший прямо под ним Диди.

— Сейчас! — раздалось снизу. И все произошло в одно мгновение.

В тот момент, когда Петер коснулся ногами дна, Диди резко толкнул его назад, освобождая обзор вверх. Как раз когда тень Аайеда скользнула к люку, чтобы захлопнуть крышку, Диди метнул свою бритву. Он швырнул ее, словно метательный нож, и одновременно прыгнул вверх, уцепившись руками за край рамы. На долю секунды он завис на локтях, издал яростный вопль и рывком вытолкнул свое тело наверх. Он мгновенно исчез из виду, и свет из коридора залил крошечный пятачок, где с округлившимися от ужаса глазами прижимались к стене Маттейс и жена Рахмана.

Сверху, из коридора, донеслись звуки борьбы. Петер с трудом поднялся с грязного пола, ухватился за раму и попытался подтянуться. Затем раздался выстрел, два глухих удара — и все стихло.

Дыхание Петера стало тяжелым, как и у двух других узников ямы. Вонь стояла невыносимая. Этот погреб был размером от силы два на три метра, а высота потолка — не больше двух метров. Идеальный склеп для них и отличная столовая для крыс, которые уже начали шуршать в углах.

И тут он увидел руку Диди, протянутую ему сверху.

Аайед лежал посреди коридора, уткнувшись лицом в пол, под ним медленно растекалась лужа крови. Петер сразу отыскал глазами пистолет — тот отлетел в противоположный конец коридора.

— Он мертв? — спросил молодой суринамец, который спас им жизнь и теперь стоял рядом, складывая бритву. — Я задел ему шею, но сонную артерию не перерезал. Он вырубился, потому что я ему помог. Я его ударил. — Он показал носком ботинка, куда пришелся удар.

Петер попытался представить эту сцену. Лезвие глубоко рассекло кожу, и Аайед схватился за шею как раз в тот миг, когда Диди выскочил из люка. Прежде чем иракец успел что-либо понять, Диди нанес ему удар ногой под кадык — прием, которому он научился в подворотнях Валлетйеса. Падая, Аайед рефлекторно выстрелил, пуля попала в заднюю стену. Следующий удар Диди отправил его в нокаут.

Диди чертовски повезло. Им всем повезло.

Минуту спустя они помогли подняться двум остальным. Хотя Маттейс все еще выглядел очень слабым, вода, которую в него влили раньше, начала действовать. На этот раз он пил жадно и даже попытался улыбнуться — в отличие от жены Рахмана, которая сидела неподвижно и молчала как в могиле. Она прислонилась к стене и не отрывала глаз от Аайеда.

Маттейс приподнял голову: — С-спасибо! — пробормотал он и снова припал к воде, так что капли стекали по подбородку.

— Уберите его! — вдруг закричала жена Рахмана. Она вскочила и пнула лежащего мужчину. — Уберите его отсюда! — Она в отчаянии посмотрела на них и, не дожидаясь ответа, собрала все силы и принялась тащить находящегося без сознания Аайеда к люку. Ей было наплевать и на лужу крови, и на то, что распахнутое кимоно обнажило ее грудь.

Только тут Петер понял, что она собирается сбросить Аайеда в яму головой вниз. Он поднялся, оставив Бергфельда, и осторожно подошел к ней: — Ты уверена, что это нужно делать?

Она стояла, широко расставив ноги, над своей жертвой. Кимоно обнажало ее тело до пояса, она тяжело дышала, лихорадочно соображая. Затем наклонилась и потянула Аайеда за плечи, чтобы сделать последнее усилие.

Решение было принято, и это было с ее стороны глупостью.

Руки Аайеда взметнулись вверх с молниеносной быстротой. Она вскрикнула, когда его рука обхватила ее шею, заставив опуститься на колени, но крик не спас ее. Он мгновенно притянул ее к себе и перекатился, оказавшись на спине, так что женщина распласталась сверху. Захват на ее шее был мертвым. Одно резкое движение — и ее не станет.

Это был тот самый захват, который испытала на себе Никки; это отчетливо читалось в ее округлившихся от ужаса глазах.

— Пистолет! — прорычал Аайед. — Дай мне пистолет, или я сломаю ей шею.

Все застыли на месте. Диди сидел на корточках рядом с Бергфельдом, который привалился к стене прямо возле Аайеда и его жертвы, все еще прижимая к губам стакан с водой.

Петер ничего не мог предпринять. До смертоносных рук Аайеда было не меньше двух метров.

— Ну и что с того, если ты ее убьешь? — подал голос Диди. Бритва уже снова была у него в руке.

— Аллах милостив ко мне, — ледяным тоном ответил Аайед. Ножа он не боялся.

Положение казалось тупиковым, никто не двигался. Захват Аайеда был железным, жена Рахмана оцепенела от ужаса.

— Дай мне пистолет! — снова приказал Аайед. — Осторожно.

Петер медленно наклонился к оружию.

— Не ты. Он. — Аайед указал свободной рукой на Бергфельда. — Подтолкни пистолет к нему, пусть он мне его передаст.

— Не вздумай, Петер! — прорычал Диди, но Петер все равно это сделал. Он пнул пистолет, и тот скользнул мимо Диди прямо к ногам Бергфельда.

— Без глупостей! — Аайед бдительно следил за Диди. — Пусть его поднимет тот, второй. Понял?

Бергфельд какое-то время смотрел в потолок, беззвучно шевеля губами, словно молился Богу. Затем аккуратно поставил стакан на пол, словно боялся его разбить, взял пистолет за дуло, медленно поднял его, не глядя на оружие, поднес к лицу и замер.

Аайед тут же возмутился, но в этот момент Маттейс поднял левую руку, перехватил рукоятку пистолета, отпустил ствол правой, направил дуло прямо в лицо Аайеду, и ситуация снова зашла в тупик.

— Стреляй! — крикнул Диди. Лицо женщины бледнело по мере того, как захват на ее шее становился все туже.

— Отдай пистолет! Я пощажу бабу. Она уйдет живой. — Аайед выглядел уверенным в себе, и именно с этим выражением лица он и умер. С этой самоуверенной гримасой, застывшей на лице навечно. С этим выражением лица он и предстал перед милостью Аллаха. С ним и с огромной дырой во лбу.

Выстрел оглушительно грохнул в ушах, и голова женщины бессильно упала на грудь Аайеда. Маттейс все еще сжимал дымящийся пистолет судорожной хваткой, словно ожидая, что придется стрелять снова.

Им потребовалось какое-то время, чтобы привести в чувство жену Рахмана и сбросить труп Аайеда в яму.

— Мы позаботимся о том, чтобы тело убрали, — сказал Петер жене Рахмана, но ей, похоже, было все равно. Наверное, это пройдет, когда уляжется первый шок.

Петер повернулся к Диди: — Что скажешь, Диди? Помоги нам избавиться от тела. Так, чтобы для тебя не было никакого риска.

Косо разрезанные карие глаза парня на миг замерли. Диди смотрел на Петера так, словно пытался сперва осознать услышанное. Что он нужен. Что это было произнесено вслух. Что Петер попросил его о помощи. Петер, парень Никки. Не просто какая-то фигура на доске.

— Не беспокойтесь об этом, — ответил он чуть более низким голосом, чем обычно. — Я все устрою.

Обеденный перерыв только начался, когда Петер незаметно провел свою компанию в здание «Кристи».

В приемной никого не было. Видимо, все сотрудники, включая малютку Аннеке Янссен, ушли наверх, в комнату отдыха, чтобы перекусить.

Они поднялись по черной лестнице. Дверь в кабинет Магды Баккер была закрыта, но не потому, что Магды не было на месте — из-за двери доносился ее характерный раскатистый хохот, похожий на ураган.

Петер вошел в кабинет без стука и тихо прикрыл за собой дверь.

Она оборвала смех на полуслове и выронила телефонную трубку.

Он сел напротив нее.

— Петер? — Она откинулась в кресле и мгновенно взяла себя в руки. Нужно было знать ее очень хорошо, чтобы заметить неладное. Она подвинула ему завернутый в фольгу сэндвич: — Будешь обедать?

Он отодвинул сэндвич обратно.

— Вижу, ты снова в строю. — Она всплеснула руками. — Значит, продолжим нашу программу, надо полагать. Следующий пункт повестки дня!

— Маттейс объявился?

Ее лицо тут же приняло серьезное выражение. — Мы понятия не имеем, где он, Петер. Ян Мун искал его повсюду. И у него дома, и у родителей — в общем, везде, как я уже сказала.

— Вы заявили в полицию?

Она кивнула: — Да. Точнее, мы как раз собираемся это сделать. — Она снова кивнула, чуть напрягая шею, но на ее полном лице по-прежнему играла эта странная, широкая, пунцовая улыбка. Она приподняла выщипанные брови, потрясающе скрывая шок от его появления и вопросов. Она была просто мастером своего дела.

— Ты не против, если я открою окно, Петер? Стоит настоящее бабье лето, тебе не кажется?

Она распахнула окно настежь, и в комнату хлынул свежий воздух с канала, унося затхлость. Это сразу помогло. К ней вернулся здоровый цвет лица, и она принялась торопливо разворачивать сэндвич. — С чего начнем? Предлагаю с нового штатного расписания. — Она взяла со стола стопку бумаг и протянула ему.

Он бросил их прямо на замасленную фольгу и полез во внутренний карман. — Держи, — сказал он, протягивая ей бумагу.

— Что это? — Она взглянула на договор аренды плавучего дома, который передал ему Марк де Вирес. В ее глазах не было ни одной живой мысли, хотя в голове наверняка бушевал ураган из вариантов побега и оправданий. — В договоре указано мое имя, я ничего не понимаю. Что это такое и откуда оно у тебя, Петер?

Она протянула бумагу обратно, словно та была заражена проказой и обжигала ей пальцы.

— Это тебе привет от Марка де Виреса.

Она потянулась к верхней пуговице блузки под бантом на воротнике. Лицо ее оставалось бесстрастным, но пуговица не поддавалась, а под столом ее полные ноги то и дело меняли положение в поисках опоры.

— Это какая-то игра? — невинно спросила она. — В чем суть? — Она достала из сумочки пачку сигарет. Ей потребовалось несколько попыток, чтобы наконец прикурить.

Он пододвинул к ней полупустую пепельницу: — Больше ни у кого нет на меня крючка, Магда. Все обвинения ложны. — Она едва заметно покачала головой. — Да-да, ты прекрасно понимаешь, о чем я. О гибели моих родителей. О самоубийстве Келли.

Магда Баккер затянулась так сильно, что огонек на конце сигареты едва не отвалился.

— Но тебе, должно быть, интереснее будет узнать, что и Марк де Вирес, и Рахман, и дело «Кью-Петрол», и груз «Эль-Аль» для меня теперь перевернутые страницы. — Он развел руки. — Перед тобой я — свободный как никогда!

Она заморгала, делая вид, будто ей мешает дым, но Петер понимал истинную причину. — Да скажи ты мне наконец, к чему все это, Петер? А то я, право, начну на тебя сердиться.

Ах, да. Такой блестящий ум, столь недооцененный человек, старый спарринг-партнер. Он поднялся и распахнул дверь в коридор.

Зрелище, представшее его глазам, было трогательным. Диди поддерживал Маттейса Бергфельда с таким видом, словно нес за него личную ответственность — как за жизнь, доверенную ему свыше, которая могла продолжаться только под его неусыпной опекой.

— Справишься? — спросил Петер.

Диди кивнул за Маттейса.

Позади него в безраздельных владениях Магды начало нарастать беспокойство. Она поднялась из-за стола и стояла у окна, высившись как древнегреческий колосс.

— Разреши представить! — произнес Петер повелительным жестом.

Появление Маттейса в дверном проеме произвело сильный эффект. Хотя его переодели, следы кошмарных дней, проведенных в самом глубоком подвале Рахмана, проступали слишком явно. Никогда еще его кожа не была такой пятнистой и землистой, такой прозрачной, а глубоко посаженные глаза — столь печальными. Они пронзили комнату словно лазерный луч. Магда отступила на полшага назад — дальше отступать было некуда.

Она ухватилась за оконную раму, словно пытаясь удержаться на ногах. Но он прочел все в ее взгляде. Она проиграла и понимала это. В одно мгновение она лишилась всего: грез о будущем, власти и уважения. За долгие годы она привыкла только побеждать. Теперь с этим было покончено. А после такого остается только падать.

Она качнулась

назад, ее затылок скрылся за окном, и она разжала руки. Бергфельд попытался крикнуть, но голос не повиновался ему от слабости.

Всю свою одинокую взрослую жизнь Магда Баккер находила утешение в обильной еде и поглощении калорий. Это ни для кого не было секретом, хотя сама она вечно искала оправдания и старалась не думать о том, что обжорство может свести ее в могилу, если она не остановится. Ирония судьбы заключалась в том, что именно по этой причине она и осталась жива. Магда Баккер была слишком тучной и просто застряла в оконном проеме.

Даже этот жест ей не удалось довести до конца.

Диди в один прыжок оказался рядом и втащил ее обратно, так что она кубарем покатилась прямо на письменный стол.

— Возможно, сейчас не самый подходящий момент говорить об этом, Магда, но время не ждет. Сегодня вечером мы с Никки Ландсаат улетаем в Джакарту.

Она посмотрела на него с глубоким отчаянием.

— И поэтому нам придется еще немного присмотреть за тобой. Я не хочу, чтобы меня задержали для допросов в полиции из-за твоего возможного самоубийства. Так что тебе придется потерпеть, Магда. Кроме того, у Бергфельда на тебя свои планы. Ты ведь понимаешь?

Это было ключевое слово. Маттейс Бергфельд с трудом уселся за компьютер, но уже через десять минут все было готово.

Находясь в заточении, он раз за разом мысленно прокручивал сценарий своей мести, и теперь слова ложились на бумагу сами собой. Магда Баккер бросила его на произвол судьбы там, на причале. Она безучастно смотрела, как люди Рахмана быстро и бесшумно сбили его с ног и закинули в рефрижератор.

Он распечатал текст на рулоне факсимильной бумаги и передал лист Петеру. Замысел был дьявольским.

— Подпиши, пожалуйста. — Петер протянул испещренный мелким шрифтом лист Магде Баккер, которая все еще стояла на коленях перед столом.

Она ухватилась за край стола и с кряхтением поднялась. Зрелище было жалкое и недостойное. Дыры на коленях ее нейлоновых колготок были огромными. Она вопросительно взглянула на бумагу.

— Это факс для всех твоих ключевых партнеров, Магда. Для всех главных редакторов, директоров по маркетингу и политиков.

— Что там написано? — Ей удалось произнести это ровным голосом, но было очевидно, что внутри нее все рухнуло.

— Что ты увольняешься, поскольку больше не желаешь работать среди лицемеров.

— И это все? — Она посмотрела на него скептически, даже с некоторым облегчением.

— А еще здесь ты раскрываешь все секреты, которые хранишь. Секреты всех твоих контактов и источников. Все то, чем ты развлекала нас все это время. Их проблемы с лояльностью, интрижки с секретаршами и чужими женами, их пикантные сексуальные девиации, мелкое и крупное мошенничество и то, как они лизали друг другу задницы. Все! Все, что ты нам когда-либо рассказывала, записано здесь.

Он протянул лист: — Подписывай!

Кожа на ее лице лоснилась от пота. Она мгновенно осознала масштаб катастрофы. Это был ее окончательный приговор в профессии. Бескровное самоубийство. — Ни за что на свете! — запротестовала она.

— Тогда мы звоним в полицию. За то, что ты совершила, тебе светит приличный срок.

Она нахмурилась и посмотрела на Маттейса Бергфельда испуганными, усталыми глазами. Любые другие обвинения и угрозы, кроме тех, что исходили непосредственно от Маттейса Бергфельда, она могла бы оспорить и, скорее всего, выпуталась бы. Но то, что она лично приложила руку к похищению Маттейса, выманив его на улицу прямо в руки Рахмана, — этого она проигнорировать не могла. Вот он стоял перед ней, живое доказательство. Он мог детально описать все, что случилось. Указать на свидетелей. Свидетелей, которые просто молча наблюдали за сценой из окон домов напротив.

Немного поколебавшись, она взяла ручку и поставила подпись. Всю жизнь она была как вольная птица, порхающая над лугом. Жизнь в клетке означала для нее смерть, поэтому она подписала бумагу.

Бергфельд забрал лист, вставил его в факсимильный аппарат, набрал групповой код рассылки и нажал кнопку отправки.

Какое же это было сладостное отмщение — видеть взгляд Магды. Она с яростным отчаянием смотрела на бумагу, пока ее жизнь строчка за строчкой исчезала в недрах факса.

Петер собрал весь коллектив внизу, в комнате отдыха. После некоторого замешательства, вызванного разоблачением заговора Магды Баккер и Томаса Клейна, и представления сотрудникам новой структуры компании, Петер коротко объявил, что передал фирму своему сводному брату Рину тен Хагену. Ян Мун и Маттейс Бергфельд (последний вернется к работе после нескольких дней отдыха) совместными усилиями помогут компании перейти под управление нового владельца.

Раздались нерешительные аплодисменты, а Аннеке Янссен расплакалась.

Он пожал каждому руку, после чего развернулся и ушел не оборачиваясь. Диди Исса семенил следом. Парень согласился поехать в Харлем, хотя и понятия не имел, зачем он там нужен. Вероятно, согласился ради Никки. А сейчас нужно было уладить кучу дел, прежде чем заехать за ней.

По крайней мере, так сказал Петер.

Мари была напугана — это хрупкое маленькое создание. Она прижималась к нему и без конца просила прощения, пока силы совсем не оставили ее. Ей так не хотелось терять его на исходе своих дней.

— Ты меня ненавидишь, — прошептала она, тихо плача. — Но я тебя понимаю. — Она подняла глаза к потолку и сжала губы, силясь совладать с эмоциями.

— Мари. — Ему стоило больших усилий произнести ее имя ласково: она принесла столько вреда. Но его гнев за все эти долгие годы успел перегореть и теперь угасал. Угасал в лучах того счастья, которое наконец-то улыбнулось ему. Счастья гораздо большего, чем то, что осталось позади. Это было именно так.

— Мари, — повторил он и взял ее за руку. — Любовь и ненависть — это процесс длиною в жизнь. Одно чувство растет, другое увядает. Они без конца меняются местами или вытесняют друг друга. — Он покачал головой. — Я не ненавижу тебя, Мари, если ты об этом думаешь. Ты всегда была моей связующей нитью с лесами и рекой, разве ты не знала? — Он улыбнулся. — А теперь я возвращаюсь домой.

Слезы в ее глазах блестели в лучах света. — А как же я?

— Ты? — Он надолго задумался. Меньше всего ему хотелось обидеть ее резким словом. — Я буду заботиться о тебе до конца твоих дней, а когда придет твой час, ты сама поймешь, как мы встретимся снова.

Она вздохнула, но морщинки на ее тонкой коже удивительно быстро разгладились. Должно быть, она отложила свою горечь на потом — ту самую пожизненную горечь, с которой останется наедине.

— Возьми мою шкатулку для украшений, вон там, — попросила она.

Это была изящная маленькая шкатулочка, украшенная миниатюрными зеркальцами и разноцветными стразами. Она открыла ее, принялась перебирать содержимое с какой-то лихорадочной поспешностью, словно осознав, насколько бесполезны эти безделушки перед лицом скорого конца, и наконец извлекла маленькую коричневатую фигурку, которая распрямилась, обретя форму и очертания.

Он посмотрел на нее в замешательстве.

— Виллем прислал мне эту вещицу за месяц до смерти. Она пришла в письме как символ чего-то. Забери ее с собой в Индонезию. Похорони ее в нашей родной земле. — Она отвернулась от него. — У меня ей больше не место.

Какое-то время он сидел с закрытыми глазами, пытаясъ осознать все это. Это было непросто!

Он прижал ее к себе, отпустил и обнял снова. Нежно поцеловал, почувствовал тихое биение ее сердца и наконец решительно отстранился.

Закрыв дверь ее комнаты в последний раз, он навсегда попрощался со своим прошлым. Дыхание перехватило, под ложечкой все сжалось в комок.

Но холода внутри он больше не чувствовал.

Рин сидел в гостиной в тусклом свете угасающего дня, пытаясь привыкнуть к присутствию Диди. Впрочем, в этом не было нужды: Диди прекрасно развлекал себя сам, изучая висевшие на стенах диковинки.

— Вижу по твоему лицу, тебе пришлось несладко, — сказал Рин.

Петер закрыл глаза.

— Я решил, что не буду жить в этом доме вместе с ней, Петер. Здесь слишком много тяжелых воспоминаний. Вернусь в свою старую холостяцкую берлогу в Амстердаме. — Он попытался улыбнуться. — Теперь я могу себе это позволить, да и таллий в водопроводную воду мне больше никто подсыпать не станет, надеюсь.

Петер кивнул: — Да, и к офису ближе. — Он перевел взгляд на Диди, который с восторгом крутил в руках грозную даякскую дубинку, приглянувшуюся ему больше всего.

— У тебя есть семья, Диди? — спросил он. Это прозвучало не столько как вопрос, сколько как начало разговора.

Диди отложил дубинку: — А как же! — Он кивнул. — Хотя отец сбежал еще до того, как мы перебрались в Голландию.

— Много младших братьев-сестер и мать?

— Да.

— Вам нравится жить там, где вы сейчас живете?

— Нравится? Ну, это лучше, чем ничего. Сам понимаешь.

— А что ты скажешь, если вы переберетесь в этот дом и будете жить вместе с матерью Рина?

Диди промолчал.

— Твоя мать умеет готовить?

Он кивнул.

— Что скажешь? Согласны присматривать за Мари тен Хаген до конца ее дней?

Он долго смотрел на Петера. Наконец кивнул — нерешительно, но все же кивнул.

Петер мельком взглянул на Рина и снова повернулся к Диди: — Думаешь, сможешь с ними управиться? Со своей семьей, я имею в виду.

— В этом доме?

Петер кивнул в знак согласия.

Диди снова взвесил все «за» и «против». — Заставить их слушаться я смогу, но в этом доме им жить не хрен.

Петер кивнул: — Я знаю, что Никки очень хочет, чтобы у тебя все сложилось хорошо, Диди. — Он заметил, как вздрогнул парень при упоминании ее имени. И снова убедился, что именно она была той осью, вокруг которой вращались их судьбы. Влюбленность Диди была искренней, но, как и многое другое в его жизни, это со временем пройдет — Петер был в этом уверен.

— Если вы возьметесь ухаживать за Мари тен Хаген, я бы посоветовал тебе подумать о своем будущем, Диди, — продолжил он. — Когда Мари не станет, Рин, возможно, сможет взять тебя в фирму. Но для этого тебе придется взяться за ум и получить образование. Как думаешь, справишься с этим, Диди?

Парень долго смотрел в окно. Пытался смириться с обстановкой, в которой ему предстояло жить. Пытался свыкнуться с мыслью, что его злейший соперник становится его благодетелем. Было видно, как тяжело ему переступить через свою гордость.

Наконец он повернулся к Петеру. Инстинкт выживания взял верх. Возможно, в нем заговорили гены индейцев ваяне, почуявших крупную добычу. — Учеба стоит чертовых денег, — сказал он. — Где мне их взять?

Петер улыбнулся: — Если не считать этой маленькой трудности, которую мы обязательно решим, ты согласен, чтобы Рин занялся твоим будущим?

Он посмотрел на Рина, который почти утонул в огромном кресле — полулысый, бледный и еще не оправившийся от пережитого, но уже с характерной для Яапа де Бура властной складкой у рта. Впервые в жизни Петер видел это выражение лица и не чувствовал ненависти.

Он постоял немного, улыбаясь тому покою, который воцарился у него на душе, а затем повторил свой вопрос: — Так ты согласен?

Диди посидел немного, приподняв брови: решение давалось ему нелегко. Затем он посмотрел в окно на улицу, словно прощаясь с той обманчивой свободой, которой манил его мир.

— Ладно, черт с ним, по рукам, — выдавил он наконец.

Пластиковые пакеты с покупками из дьюти-фри бились о ноги прохожих. Никогда еще Марк не видел столько народа в зоне беспошлинной торговли.

И никогда еще у него не было в запасе столько времени.

Он посмотрел на часы. Девять тридцать. Ему предстояло ждать рейса на Дамаск еще добрых восемь часов. Слишком много времени, в течение которого нужно сохранять бдительность. Действительно чертовски много, особенно в такой толчее. При желании здесь можно было бы провести слона, и никто бы не заметил.

Он зашел в ближайший магазин дьюти-фри и наполовину забил пластиковый пакет шоколадом и напитками. Сейчас ему нужно было перебраться в посадочную галерею, где суета была поменьше и откуда можно было следить за всеми входящими и выходящими. Там он и пробудет до самой посадки. Для этого он и набрал целый пакет этих энергетических бомб.

Настороженно озираясь по сторонам, он вышел в зал и направился прямиком к выходу на посадку. Каждый потенциальный шпион Рэндольфа Фишера мгновенно брался на карандаш и оценивался. Каждый черноусый мужчина мысленно фиксировался и взвешивался.

Он добрался до зоны, где багажных тележек становилось все меньше, а туалеты встречались все чаще. И именно там его поджидал мужчина с усами.

«Черт», — подумал Марк, узнав его. Насколько он знал, люди из банды Рахмана уж точно не обладали дипломатическим иммунитетом и всеми вытекающими из него привилегиями. Включая этого нелепого клона — брата Аайеда. Каким ветром и зачем его занесло сюда, и один ли он?

Возможные ответы его совсем не радовали.

Пожалуй, стоило взять быка за рога прямо сейчас. Действовать без обиняков. Позже выбор пространства для маневра только сократится.

— Что ты тут делаешь? — спросил Марк, вплотную подошедший к усачу.

Брат Аайеда не ответил. Лишь посмотрел на него своими желтушными глазами, вытащил мобильный телефон и набрал номер.

«Он здесь один», — промелькнуло в голове у Марка. Было бы странно, если бы Аайед не объявился тут в ближайшее время.

Он уставился на араба. Ну и что с того, что они могут ему сделать? Ткнуть отравленным зонтиком? С какой стати им вообще на него нападать? Ведь не он убил их нанимателя. За то, что он не помог им бежать из крепости Рэндольфа Фишера? Чушь собачья!

Желтые глаза мужчины сузились, когда он набрал номер во второй раз. Снова без ответа. Он захлопнул телефон. — Где мой брат? — резко спросил он.

Марк пожал плечами, что было чистейшей правдой — он действительно не знал.

— Где он? — Мужчина вцепился в лацкан пиджака Марка.

Марк смахнул его руку: — Без понятия.

— Ты никуда не уйдешь, пока я не узнаю, где он.

— Глупости! — Марк перехватил пакет с припасами поудобнее. — Я улетаю в Багдад. Если у вашей братии возникнут вопросы, попросите кого-нибудь там, на месте, задать их мне.

Брат Аайеда на мгновение усмехнулся, но его лицо тут же снова окаменело: — Где мой брат?

— Да не знаю я, кретин! До тебя не доходит? Наверное, мобилу включить забыл или заперся в сортире и слишком занят дрочкой, чтобы отвечать на звонки. Почему бы тебе не спросить Рахмана? Он ведь ваш хозяин. — Марк позволил себе усмехнуться. Напрасно он это сделал.

Брат Аайеда быстро оценил, насколько пустынен длинный посадочный коридор, и воспользовался моментом. Прежде чем Марк успел почуять неладное, у его горла уже блеснуло лезвие ножа.

— Заходи! — скомандовал он, толкая Марка в общественный туалет. Там он заставил Марка наклониться, а сам быстро осмотрел просветы под дверями кабинок. Ни ног, ни спущенных штанов — Марк тоже это заметил. Они были одни.

— Давай сюда отчет «Кью-Петрол», — спокойно произнес брат Аайеда, слегка повернув лезвие ножа, так что Марк кожей почувствовал, на волосок от какой бездны он находится.

Вот оно что. Значит, дело было в этом. Обычная борьба за кусок хлеба. Со смертью Рахмана Аайед и его брат остались не у дел.

Марк едва заметно улыбнулся. В любых других обстоятельствах он бы расхохотался во весь голос. Бедолаги Аайед и его брат. Официально они нигде не числились, а теперь, когда Рахмана не стало, финансирование его карманной спецслужбы испарилось без следа. Их маленькому дуэту срочно требовались деньги, и они раскинули мозгами, придумав отличный план. Нужно было снять куш, и они, очевидно, решили, что сделают это вместо Марка. На самом деле довольно изящно: заказчикам в Багдаде было абсолютно плевать, кто именно доставит им файлы «Кью-Петрол». Аайеду с братом там будут только рады.

— Никакого отчета нет, — сказал он.

Брат Аайеда вырвал у негосумку с ноутбуком и принялся шарить в ней свободной рукой, матерясь как последний деревенщина.

— Я же сказал, отчета нет. Отпусти меня, пока никто не вошел. Для тебя же хуже будет.

Лезвие у горла Марка замерло. — Значит, отчет в компьютере. Я забираю его себе, — прошипел мужчина.

— На сумке написано мое имя. Я подниму крик о краже, и ты окажешься за решеткой быстрее, чем успеешь сообразить. Отпусти меня!

Марк пожалел о своей угрозе и стиснул зубы, когда нож снова плотно прижался к сонной артерии. Он прекрасно понимал, что этот тип без колебаний полоснет по горлу. Понадобится меньше секунды, чтобы он потерял сознание и рухнул на пол с перерезанным горлом. Еще до того, как тело упадет, эта тварь выскочит в коридор. Прежде чем найдут труп, брат Аайеда скроется тем же путем, что и пришел. Прежде чем поднимут тревогу, он выбросит сумку с ноутбуком и найдет подходящую замену. Да, угрожать явно не стоило.

В этот момент за дверью туалета раздались голоса. — Это платно? — спросил мальчик. Женский голос ответил отрицательно.

Брат Аайеда затащил Марка в одну из кабинок, притворил дверь и прижал нож к кадыку с такой силой, что Марк едва смел дышать.

Мальчишка с трудом справился с тяжелой входной дверью туалета, придирчиво выбрал один из писсуаров и долго возился с молнией на штанах, прежде чем ему наконец удалось — судя по всему, приподнявшись на цыпочки — облегчиться.

— Пикнешь — прирежу, — прошипел иракец. У Марка не возникло ни малейших сомнений в том, что тот не шутит.

Мальчик долго развлекался с электрической сушилкой для рук и выдавливал жидкое мыло в раковину.

— Ты скоро, милый? — Заглянула в дверь его мать.

Он пошел. Но сначала попил воды из-под крана и еще пару раз нажал на дозатор с мылом.

Когда они снова остались одни, Марк уже знал, что сказать: — Ладно, забирай ноутбук. Но чтобы открыть файлы, тебе понадобится мой пароль: PC2023344-12. Если введешь неверно, все сотрется к чертям. Понял?

Нож слегка отошел от горла. — Повтори.

— PC202334-12.

— А разве до этого не было двух четверок?

— Нет.

— Запиши.

— Чем?

— Возьми ручку в сумке и напиши.

— На чем?

Брат Аайеда шумно вздохнул: — В сумке наверняка есть бумага.

— Ты же сам копался там. Кроме компьютера, там только журналы.

— Ну так оторви кусок от этих гребаных журналов и пиши. Быстрее!

Марк проворчал: — Убери нож! Мне неудобно.

— Нет.

— Да пошел ты тогда! — Он выпустил сумку из рук, но придержал ее падение носком ботинка.

Араб разразился очередной порцией отборной ругани. Он отступил на шаг, но держал нож прямо перед глазами Марка: — Подними компьютер и включи его, — приказал он сквозь зубы. — Я хочу видеть, как сработает твой пароль.

— Нужна розетка. Батарея села.

Поток ругательств возобновился с новой силой: — Пиши пароль на бумаге.

Марк нагнулся, чтобы поднять сумку, ручку и те самые журналы. Нож по-прежнему висел у него перед носом.

В тот самый момент, когда он нагнулся достаточно низко и увидел ноги своего тюремщика сквозь собственные колени, он мертвой хваткой вцепился в них и резко дернул на себя.

Брат Аайеда рухнул навзничь, с силой ударившись затылком об унитаз. Ножа он из рук не выпустил, но это уже не имело значения — он был в глубоком нокауте.

— Дай сюда! — Марк вырвал нож из его пальцев и на секунду задумался, не пустить ли его в ход, но сразу отказался от этой мысли. Ему предстояло торчать здесь еще восемь часов. Труп с колотыми ранами поднимет на уши весь международный аэропорт.

Вместо этого он нагнулся, поудобнее перехватил обмякшее тело, взвалил его себе на плечи пожарным захватом и с трудом протиснулся сквозь узкую дверь кабинки.

Здесь, перед раковинами и писсуарами, он замер на мгновение, прислушиваясь. Убедившись, что его никто не потревожит, он поднял брата Аайеда на полусогнутых руках как можно выше, а когда тяжесть стала невыносимой, швырнул его головой вперед прямо на край писсуара.

Раздался омерзительный хруст, и, когда тело рухнуло на пол, из раны хлынула кровь. Во рту, где прежде красовался оскал злобной твари, не осталось ни одного переднего зуба.

Марк огляделся. На полу было сухо, слишком сухо. Тогда он расстегнул ширинку и принялся мочиться со всей силы, пока моча не залила подошвы обуви лежащего и пол вокруг тела.

Подхватив сумку с ноутбуком, он выскочил в посадочный коридор. — Помогите! — закричал он паре служащих в форме, высунувшихся из своих выходов на посадку.

Те сразу же вызвали подмогу, а Марк принялся громко возмущаться отвратительной уборкой туалетов, которая привела к такому жуткому и нелепому несчастному случаю. Его вкратце расспросили о случившемся, но поскольку рассказать ему было нечего — он лишь повторял про грязный пол, на котором человек поскользнулся и разбился, — его отпустили. Служащие бормотали извинения, заверяя, что такого отродясь не бывало.

Санитары натянули резиновые перчатки и, стараясь не испачать форму об обоссанную одежду пострадавшего, переложили его на носилки.

Когда его увозили, брат Аайеда едва дышал.

Здесь, в посадочной галерее, прямо у стойки регистрации, Марк наконец почувствовал себя в полной безопасности.

Вид на взлетно-посадочные полосы открывался великолепный. До вылета оставалось семь с половиной часов, и никто не знал, где он находится. По крайней мере, он на это надеялся.

Он еще раз взглянул на часы, достал из сумки ноутбук Петера де Бура и включил его.

Затем вытащил из кармана плеер де Бура, надел наушники и на мгновение прикрыл глаза. Медленно потекла музыка. Ударные обозначили вступление к увертюре и смолкли. Эстафету приняли мягкие валторны, заставив его расслабиться.

Чисто рефлекторно он похлопал себя по груди — уже, наверное, раз в двадцатый с тех пор, как де Бур отдал ему конверт с наличными. Тот лежал в целости и сохранности во внутреннем кармане, и хотя денег там было немного, на первое время должно хватить. Нет, основой его новой жизни должно было стать содержимое компьютера Петера де Бура. Слава богу, брату Аайеда не удалось его забрать.

Он кликнул на зеленую иконку в центре экрана, вошел в первый раздел оглавления и немного прибавил звук.

Это была первоклассная музыка и первоклассная работа, проделанная Петером де Буром. Концерну «Кью-Петрол» будет о чем поразмыслить. Это определенно стоило всех усилий.

Пока он читал, у сотрудников КЛМ произошла пересменка, и на стойке появились новые списки. Марк улыбнулся самой светловолосой из женщин и в ответ удостоился кокетливого, очаровательного взмаха бровей. Он провожал ее взглядом, разглядывая икры и упругие ягодицы, пока она не скрылась из виду.

В зал ожидания вошла следующая группа пассажиров. В основном англоязычные. Он кивнул пожилой чете, усевшейся рядом.

— Рейс наверняка немного задерживается, Лорин, надо к этому подготовиться, — сказал благообразный пожилой джентльмен, отламывая кусочек шоколадной плитки и протягивая жене. Затем он повернулся к Марку и предложил шоколад ему.

Марк вежливо отказался. У него ведь был целый пакет собственных припасов.

Он почитал еще несколько минут, как вдруг громкость музыки резко снизилась. Он удивленно приподнял брови и прислушался, как всегда делаешь при внезапно наступившей тишине. В наушниках кто-то откашлялся, и Марк оцепенел от следующей фразы: — Теперь они знают, что ты уезжаешь, Марк. — Это был голос Петера де Бура.

— Я предупредил сотрудников КЛМ, понимаешь? — продолжил он.

Марк прибавил громкость.

— Тебя ищут прямо сейчас, Марк. Я дал твое описание. Смуглый мужчина с темными пятнами на лице. Интересно, ты летишь под своим именем?

Марк едва заметно покачал головой.

— Ты сменил одежду?

Он снова невольно помотал головой.

— У тебя в руках бомба, Марк. И куда бы ты ни собрался лететь, служба безопасности аэропорта не пустит тебя в самолет с этой бомбой.

Марк поднял глаза. Светловолосая сотрудница КЛМ вернулась. Они с коллегами сверяли списки пассажиров и то и дело поглядывали в его сторону.

Такое внимание больше не казалось ему лестным.

— Дам тебе подсказку, Марк. Обрати внимание на свою сумку. Но только осторожно.

Музыка снова загремела, так что ему пришлось убавить звук.

Он уставился на сумку, лежавшую у него на коленях, с включенным ноутбуком внутри. Переставив компьютер на соседнее сиденье, он заметил, что пожилой мужчина по другую сторону от него с интересом наблюдает за его действиями.

Он расстегнул липучки по всему периметру сумки, но в боковых карманах ничего не нашел. Пощупал брезентовое дно — двойного дна не было.

В зал вошел высокий мужчина в форме. Он подошел к стойке и проследил за взглядом регистрировавших пассажиров сотрудников, уставившихся на Марка. Марк мгновенно это зафиксировал, перестал копаться в сумке, убрал ноутбук назад и вежливо улыбнулся соседу, который расплылся в ответной широкой улыбке.

— Маркус Франкен, — представился Марк, протягивая руку.

— Брайан Скотт! Замечательный у вас компьютер. Очень стильный. Я сегодня утром как раз пытался найти такой же в Амстердаме, но, разумеется, безуспешно. Время суток, сами понимаете. Вчера вечером мы добрались до города слишком поздно, а здесь, в дьюти-фри, таких не оказалось.

Его супруга — стройная шатенка, как и муж, лет под семьдесят, — наклонилась к нему.

— Да, мы только вчера прилетели из Южной Африки, гостили у нашей дочери Энн. Она там замужем. Собственно говоря, мы могли бы задержаться в Амстердаме еще на день, но мужу не терпится поскорее вернуться домой в Кентербери, понимаете? — Она пихнула мужа локтем в бок. — Забудь про этот компьютер, Брайан. Купишь что-нибудь подобное в Лондоне. Не нужно вечно так спешить.

Марк натянул улыбку, краем глаза наблюдая за суровым мужчиной, который тем временем появился за стойкой.

— Я хотел подарить такой компьютер своему внуку, — сказал пожилой джентльмен. — Он говорит, что эта модель очень хороша. Бедняга учится в Кембридже, как и я в свое время, и просто грезит о таком. Где вы его приобрели, господин Франкен, если не секрет?

Марк посмотрел на компьютер. Он и не подозревал, что в нем есть что-то особенное. — В «Диксонс», — соврал он.

Англичанин удивился: — В «Диксонс»! Черт меня подери! А я думал, это магазин фототоваров.

Марк кивнул, пытась сосредоточиться на музыке. Она снова затихла. Прямо на самом пике звучания.

— Ну что, нашел что-нибудь? — Вновь поверх оркестра зазвучал голос Петера де Бура. — Ручку сумки проверял? Нет? А зря: в ней спрятан нитроглицериновый детонатор. Поторопись! Кислота почти проела перегородку между зарядом и запалом. Чем сильнее ты трясешь сумку, тем быстрее пойдет реакция. Зато потом тебе больше не придется ничего искать, верно?

Марк не знал, чему верить. Под воротником выступил пот, но он постарался не подавать виду. Когда брат Аайеда напал на него, сумку швыряли как попало, и ничего не случилось.

Он принюхался к ручке сумки и тут же почувствовал резкий запах, напоминающий водку. Его прошиб холодный пот. А вдруг это правда? Он мысленно выругался. Что, если Петер де Бур действительно пошел на это? Под давлением Рэндольфа Фишера? И все же: стал бы он рисковать жизнями сотен ни в чем не повинных людей? Марк сильно сомневался, но на всякий случай решил бросить сумку, забрать компьютер под мышку и уйти. Новую сумку он легко найдет в любом приличном магазине в зоне дьюти-фри.

Он посмотрел в сторону входа в зал и снова замер. Из-за стойки с рекламными буклетами виднелась форменная штанина охранника.

Тогда он осторожно взял сумку за ручку, пытаясь на ощупь понять, нет ли в ней чего-то странного.

Точно: ручка была неоригинальной, он заметил это только сейчас. Темнее, чем остальная часть сумки. «Осторожнее!» — твердил он себе. Заклепки, державшие крепления, были заводскими, так что просто так ручку было не оторвать. Прощупав ее снизу, он обнаружил утолщение посередине. Он вонзил ногти в шов и с силой рванул его, уставившись взглядом в потолок зала.

Ткань лопнула с резким треском, который заглушил гул выруливающего на взлетную полосу Боинга-747.

Сосед поднял глаза от газеты: — Оп-ля! — воскликнул он.

Маленький пластиковый цилиндр длиной с шариковую ручку вывалился из разорванного шва прямо на пол. Марк даже испугаться не успел, но заметил краем глаза, как вздрогнули сотрудники у стойки регистрации. Мрачно глядя на них, Марк подобрал фигурку.

Один конец пластиковой трубки был заткнут фольгой, а на другом конце виднелась прозрачная стеклянная ампула, опутанная тонкими разноцветными проводками.

Его бросило в жар, когда он услышал, как внутри ампулы плещется жидкость. Неужели Петер де Бур действительно готов подвергнуть опасности столько невинных людей? Зачем ему это? Ради чего? Марк нахмурился, изо всех сил стараясь, чтобы руки не дрожали. Он поднес штуковину к лицу и принюхался, силясь понять, что держит в руках.

Звуки музыки чуть усилились, над оркестром взмыла скрипка, вибрируя все медленнее и медленнее, будто пытаясь остановить весь ансамбль.

— Как тебе на вкус содержимое ампулы? — Смех де Бура бесцеремонно оборвал лучшие намерения скрипача. — Или ты еще не пробовал?

Марку в жизни довелось повидать всякое. Он правил конной повозкой в пригородах Лилля. Вышибал затычки из перебродивших пивных бочек и занимался любовью на горе Арарат. Усмирял диких зверей и натравливал послушных собак. И вот теперь он едва не довел до инфаркта симпатичную блондинку за стойкой КЛМ, сорвав фольгу с пластиковой трубки и швырнув ее в урну вместе с проводками и деталями микросхемы, которые скрывались внутри.

Он поднял прозрачную ампулу перед глазами, вглядываясь в нее. Затем вытащил крошечную пробку и осторожно пригубил содержимое. Ну конечно. Водка. Он осушил ампулу одним глотком.

— А-а-ах! — шумно выдохнул он, утирая рот рукавом, в то время как смех Петера де Бура в наушниках снова зазвучал на фоне струнного оркестра. Чертовски удачный тайминг.

— Весьма любопытное устройство, — рассмеялся сосед.

«Ну вот, теперь они идут за мной», — подумал он. У входа в зал послышались громкие голоса.

— Хорошая водка, правда? — прозвучал голос в наушниках.

Марк напряженно прислушался.

— Теперь они знают, что это ты, Марк, ведь они ищут человека, который ковыряется в ручке своей сумки. И знаешь, что еще им известно?

Марк забарабанил пальцами по колену. «Давай уже быстрее, ублюдок!» — взмолился он, обливаясь потом, пока в дверях зала ожидания появлялись двое мужчин в форме.

— Им известно, что на твоем компьютере есть файл, свидетельствующий о твоих террористических намерениях. Рэндольф Фишер записал туда очень серьезные секретные данные спецслужб, из-за чего тебе точно придется забыть о свободе на долгие годы. Поверь, иракцы тоже будут не в восторге от этих материалов, если они попадут к ним в руки: там есть намеки на то, что ты работаешь еще и на израильскую разведку. — Де Бур рассмеялся. — Что скажешь, Марк? Не пора ли тебе отказаться от поездки в Багдад прямо сейчас?

Музыка стихала под тихие аккорды арфы. — О, разве это не прекрасная музыка, Марк?

«Ну давай же, давай!» Марк сидел неподвижно, но в его голове мысли метались во все стороны.

— Думаю, сотрудники КЛМ и охрана конфискуют компьютер с секунды на секунду. Будет нехорошо, если они найдут тот проклятый файл, что оставил Фишер. Ты сам можешь его увидеть. Папка лежит прямо под зеленой иконкой и называется cvjhao.dat. Видишь? — Марк кликнул правой кнопкой мыши по файлу и нажал «удалить».

Ничего не произошло.

— О нет! — Де Бур перекрыл своим голосом звуки арфы. — Этот файл нельзя просто так уничтожить. — Арфа перешла на игру флажолетами. — Хотя постой, можно. Ты можешь избавиться от него, если отформатируешь весь жесткий диск. Сотрешь все подчистую. Я сделал быстрый ярлык для этого. Просто нажми на иконку с именем lw.br — и все исчезнет без следа. Все программы, все пакости Фишера, всё занудство от «Майкрософт». Ну и, разумеется, вся моя огромная работа над отчетом «Кью-Петрол», но тут уж ничего не поделаешь.

Марк навел курсор на роковой ярлык. Его респектабельный сосед тоже заметил приближающихся охранников.

Музыка в наушниках резко оборвалась. Последний аккорд повис в воздухе, словно мост в прошлое.

Де Бур произнес совсем тихо, когда все окончательно смолкло: — Ты колеблешься,

Марк. Там все твое будущее. Но иногда приходится начинать сначала. Ты справишься, Марк. Такие, как ты, всегда выкручиваются. Если, конечно, не переходят дорогу таким, как я. — Он рассмеялся.

В наушниках раздался щелчок, и де Бур отключился.

Марк кликнул мышкой.

Результат превзошел все ожидания своей яркостью и стремительностью. Настоящий цифровой салют. Экран расчертили синие полосы, заметавшиеся во все стороны. Строка состояния бешено отсчитывала удаляемые файлы.

— Простите, я могу это забрать? — Один из охранников наклонился к нему, в то время как второй застыл наготове в шаге от кресла. Он аккуратно забрал ноутбук из рук Марка в то самое мгновение, когда экран погас.

У Марка возникло ощущение, что вместе с диском отформатировали и его собственные мозги.

Его обыскали на глазах у всех присутствующих в зале. Затем унесли компьютер, приставив к Марку человека, чтобы тот не покидал отведенный ему угол. Когда они вернулись и отдали ноутбук, они долго извинялись и предложили ему напитки.

Они лепетали о недоразумении и спрашивали, чем могут помочь.

Марк по-прежнему сидел в полном оцепенении.

Снаружи взвыли двигатели Боинга-747, и люди потянулись к выходу на посадку.

Англичанин, прилетевший из ЮАР, остановился перед ним с помятой газетой и свернутым журналом «Тайм» в руках.

— Ну и дела. Что вообще произошло?

Марк взял себя в руки: — Кое-кто решил, что я террорист.

— Господи помилуй! — Он провел рукой по поредевшим волосам. — А вы не летите? В Лондон? — Он указал на очередь у стойки.

Марк покачал головой и протянул ему компьютер, который успел убрать обратно в сумку. — Возьмите, — сказал он. — Это подарок для вашего внука.

Англичанин растерялся: — Боже мой. — Он покачал головой. — Но я не могу это принять.

— Эти олухи стерли мне жесткий диск, так что берите спокойно.

— Невероятно. Разве они имеют право так поступать?

Марк покачал головой и снова протянул ему сумку, разглядывая страницу журнала «Тайм», которую держал перед ним англичанин.

— Ну хорошо, тогда позвольте мне заплатить. Внук сам разберется с программами, молодежь сейчас в этом отлично смыслит. Сколько вы за него отдали, если не секрет?

Он поднял глаза. Англичанин уже держал в руках бумажник, готовый расплатиться.

— Около восьмисот фунтов, — сказал Марк. Надо же было назвать какую-то сумму.

— Восемьсот фунтов? Какая дешевизна! Я бы дал как минимум в пять раз больше. В «Диксонс» действительно умеют конкурировать по ценам.

Он протянул ему купюры, широко улыбаясь:

— Вы уверены, что этого достаточно?

Марк кивнул: — Но вы можете сделать мне одолжение. Отдайте мне ваш журнал «Тайм».

— Да, конечно. Забирайте и газету тоже. — Он сложил журнал и протянул ему небрежную стопку. — Честно говоря, ничего особенного там нет, кроме того, что этот аутсайдер Росс Перо вынужден выйти из президентской гонки. Так уж устроено в Штатах: если тебе не дают эфира на ТВ вместе с другими кандидатами, ты труп. — Он указал на газету. — Но газета вчерашняя, вы заметили?

— Это не имеет значения. Спасибо.

Они распрощались.

Марк отложил газету и быстро пролистал глянцевый журнал. На обложке красовалась симпатичная дама в сине-зеленом купальнике. Внутри была куча пустой болтовни о Бобе Доуле, немного о выборах в Боснии, дежурные новости о педофильском скандале в Бельгии и, наконец, статья, которая заставила его оцепенеть от своей пугающей актуальности.

«ЦРУ-переворот Саддама», — гласил заголовок.

Он быстро пробежал статью глазами. В ней говорилось о провале ЦРУ в Северном Ираке и о том, как теперь пытаются исправить положение.

Скоро все это забудется. Так всегда бывает.

Марк сделал глубокий, очень глубокий вдох. Последние три недели были сплошным кошмаром. Он потерял брата и лишился всего остального. Лететь в Ирак без файлов «Кью-Петрол» было бессмысленно — там его прирежут быстрее, чем зятьев Саддама Хусейна, вернувшихся из изгнания в начале года. Оставаться в Голландии он тоже не мог, да и вообще в любой цивилизованной стране с развитой системой учета: Мухабарат и иракские агенты быстро выследят его и уничтожат. Не потому, что он причинил им вред, и не потому, что погиб Рахман, а просто потому, что сам факт его существования был для них оскорблением. Этого было достаточно.

Он посмотрел на летное поле. Погода хмурилась, небо затянуло серыми тучами. Грузчики суетились между самолетами, съежившись от холода. На их лицах уже проступали следы приближающейся зимы.

Если не Голландия и не Ирак, то куда?

Он усмехнулся, сжав губы. В конце концов, события последних недель принесли ему неоценимый опыт. Петер де Бур открыл ему глаза и расширил горизонты. Возможно, де Бур считал, что уничтожение компаний — это одно, а шантаж под предлогом их краха — совсем другое, но Марк думал иначе. Все это было одной большой дорогой с отличными перспективами. Он уже пробовал себя в этой сфере, и де Бур, сам того не желая, показал ему весь масштаб открывающихся возможностей.

Если можно разработать план заражения товаров на заправках «Кью-Петрол», то почему бы не провернуть подобное где-нибудь еще? Можно, к примеру, угрожать заражением сети ресторанов «Макдоналдс» — за это наверняка кто-то отвалит кучу денег. Или пригрозить судоходной компании запустить бактерии в их балластные цистерны. Какая начнется экологическая катастрофа, когда они станут сбрасывать воду в чужих портах!

Он кивнул собственным мыслям и посмотрел на стойку регистрации, откуда пожилая английская чета дружелюбно махала ему руками.

Он помахал в ответ.

Шантаж корпораций с использованием методов террора! Да, это отличный путь. На самом деле он был уверен, что подобное уже вовсю практикуется в мире. Просто называют это иначе. Вымогательство маскируют под консалтинговые услуги, а если что-то идет не так, последствия списывают на несчастные случаи или стихийные бедствия.

Он попытался вспомнить похожие примеры и кивнул.

Кто знает, подумал он. Быть может, утечка и страшное загрязнение Рейна фармацевтическим гигантом «Сандоз» в 1986 году были вовсе не аварией, а диверсией? Взятка нужному человеку, открытый вентиль в неположенном месте — все ведь так просто. Сколько бы заплатили конкуренты за то, чтобы очернить репутацию «Сандоз»? Немало, надо полагать. А почему бы и нет? У фармацевтических компаний полно денег, как и у многих других консорциумов. Порой их бюджеты превышают ВВП средних государств. Что для них пара миллионов, когда на кону стоит выживание? Все можно устроить очень деликатно. Возможностей масса. На самом деле это лишь вопрос морали — точнее, полного ее отсутствия.

Качеством, которым он обладал в избытке.

Теперь оставалось лишь выбрать базу. Может, какую-нибудь «горячую точку»? Он кивнул. Ему нужен глухой уголок земли, где его оставят в покое и где жизнь стоит сущие копейки.

Он взял газету, которую так великодушно подарил ему англичанин, и просмотрел несколько страниц.

Затем открыл раздел международных новостей на случайной странице, зажмурился и покрутил пальцем в воздухе, прежде чем ткнуть в лист.

«Министр иностранных дел Югославии Милан Милутинович прибыл в Нью-Йорк на заседание Генеральной Ассамблеи ООН», — прочитал он.

Он едва не расхохотался.

Югославия! А почему бы и нет? Самое время. Полно возможностей, дешевая база для операций, размытые структуры власти. Идеальное место.

Когда последние пассажиры на Лондон прошли на посадку, он поднялся и направился к стойке, у которой сотрудники аэропорта и охрана все еще тихо переговаривались. Наверное, согласовывали рапорты о происшествии.

На него уставились несколько пар глаз.

— Да? — отозвалась блондинка. На этот раз она приподняла брови совсем с другим выражением лица.

— Вы стерли данные с моего компьютера.

— На нем и так ничего не было, — холодно отрезала она.

— Вот как? — Он заметил, как вытянулись лица у некоторых

из стоявших рядом. — Пожалуй, мне придется подать на вас в суд.

— Я могу дать вам бланк заявления, — последовал официальный ответ.

— Но пока я вынужден изменить свои планы. Когда ближайший рейс до Белграда?

Она без лишних разговоров забарабанила по клавишам, глядя в монитор.

— По пятницам и субботам в десять тридцать утра. Но через час вы можете вылететь в Загреб — это относительно недалеко, — язвительно заметила она.

«Хорошо», — подумал Марк. Хорватия или Сербия — какая разница? В каком окопе оказаться, не имело значения, важно лишь уметь не высовываться и держать порох сухим.

— Ну так что, выписываем билет на этот рейс?

Он поднял взгляд и посмотрел ей прямо в глаза. Так глубоко, что в ее ледяном спокойствии что-то дрогнуло. Промелькнуло сомнение, искра вины, любопытство и медленно растущий интерес.

«Если растопишь этот лед, впереди тебя ждет золотая жила», — подумал он.

— Ладно. Сделайте мне одолжение в качестве компенсации за это недоразумение. Дайте мне билет до Загреба, и мы забудем обо всем.

Его взгляд был гипнотизирующим, а на губах медленно, очень медленно расплывалась улыбка — чуть медленнее, чем легкий румянец, проступавший на лице женщины.

Вскоре он ушел.

Ночь выдалась невероятно короткой. Солнце стремительно мчалось им навстречу, озаряя золотым светом спящие лица и плывущие далеко внизу облака, как это часто бывает при полетах на восток. Бортпроводники вдруг засуетились и поспешили задернуть последние шторки на окнах, чтобы яркий свет не тревожил сон пассажиров.

Никки была из тех, кого солнце все же разбудило. Она взглянула на часы, пытаясь окончательно проснуться.

В голове по-прежнему кружились невероятные образы.

Плачущая Беа, Милле в гробу глубоко под землей. Ее мать, замахнувшаяся на мужа. Палач, корчащийся от ломки на тюремных нарах.

В конце концов остался только дукун, и он смеялся. Показывал на них всех пальцем, переминался с ноги на ногу на своих высохших конечностях и смеялся.

Ей слышались глубокие, полные серьезности звуки и пронзительный визг страха. Затем очередной луч солнца прорезал полумрак, и она окончательно пришла в себя.

Ее ладонь, влажная от пота, лежала в руке Петера. Она осторожно высвободила ее, стараясь его не разбудить. Дыхание Петера было ровным, лицо — совершенно спокойным, прядь волос упала на лоб.

Она улыбнулась. Вот она — реальность.

Она осторожно потянулась к сумке под сиденьем. — Хотите жевательную резинку? — предложила она соседу, которого, как и ее, разбудил этот внезапный поток света.

Сосед с благодарностью принял предложение.

— А вы знали, что самый первый в мире штрихкод был напечатан как раз на пачке жвачки «Ригли»? — прошептала она.

Сосед с улыбкой покачал головой.

Под крылом проплывали пологие горные хребты. Она понятия не имела, где они сейчас летят, но знала, что скоро под ними снова раскинется лазурное море. Второй раз за какие-то две недели, но теперь — с любимым человеком. Теперь — навсегда.

Внутри разгоралось сильное, жгучее чувство. Оно пока было ей незнакомо, хотя уже пульсировало под самой кожей. Оно стремительно приближалось, но все еще натыкалось на внутреннее сопротивление. По телу разлилось беспокойство. Она снова порылась в сумке, стоявшей на полу у ее ног, и пальцы тут же нащупали кукол.

Сосед наблюдал за тем, как она разворачивает их из батиковой ткани. Затем он указал на свое кольцо: — Моя жена тоже верит в подобные вещи. Она дала мне строгий наказ тереть его при взлете и посадке. Кто знает, может, в случае чего из него явится джинн.

Никки улыбнулась и спрятала кукол между сиденьем и бедром, вытерла ладонь о штанину и осторожно коснуслась руки Петера.

От ее прикосновения он слегка вздрогнул, но тут же снова расслабился и откинул голову на подголовник, глубоко вздыхая в своем чутком сне.

— Я люблю тебя, — прошептала она так тихо, что даже сосед не смог бы расслышать. И Петер ответил ей — но не голосом. Двинулись лишь его губы. Едва различимый шепот, обрывки бессмысленных слов.

По крайней мере, ей так показалось.

В это время бортпроводники закончили закрывать иллюминаторы, и лишь тонкие лучи света прорезали приглушенное неоновое свечение салона. Вдруг Петер снова произнес это слово — на сей раз совершенно отчетливо, после чего резко дернулся и попытался устроиться поудобнее.

Он произнес это слово во сне. Он сказал: «Лея».

Во второй раз за этот перелет ладони Никки стали влажными.

Наконец его голова уютно пристроилась на ее плече. — Лея, — снова пробормотал он.

От этого имени она вздрогнула — так сильно оно подействовало на нее теперь. Движение было столь резким, что Петер открыл глаза.

Он понял, что это она смотрит на него, улыбнулся, вытянул насколько возможно свои длинные ноги, снова припал головой к ее плечу и вдохнул запах ее волос. — Странно, — почти прошептал он. — Мне приснилась маленькая девочка, которую я когда-то знал. Маленькая даякская девочка, о которой я в последнее время частенько вспоминаю. Я впервые увидел ее много-много лет назад. Она сидела на земле под навесом из пальмовых листьев и баюкала на коленях череп своего покойного дедушки.

Он слегка отпрянул, чтобы заглянуть ей в глаза. Он был еще слишком сонным, чтобы заметить ее тревогу.

— Мне снилось, что она отложила череп в сторону, будто это был какой-то символ, поднялась и вдруг превратилась во взрослую женщину. — Он нежно посмотрел на нее. — Прекрасную и обворожительную, совсем как ты, Никки. В ее глазах светилась любовь, она шла мне навстречу, но вдруг схватила меня за запястье одной рукой, а другой оттолкнула. — Он покачал головой и уставился в пустоту с удивлением в глазах. — Никогда прежде мне не снилось ничего подобного.

Никки попыталась улыбнуться. Никогда еще она не видела его таким юным и беззащитным.

Она убрала прядь волос с его лба: — Ее звали Лея, верно?

Его взгляд мгновенно прояснился: — Откуда ты знаешь?

— Ты произнес ее имя во сне.

— Да?

Никки запустила руку под бедро и достала одну из кукол.

— Посмотри на это! — Она раскрыла ладонь, и маленькая деревянная фигурка с треугольной головой уставилась на них своей хитрой ухмылкой и четко очерченным глазом.

Он слегка приподнял брови.

— Эту куклу мне подарила мама в день своей смерти. — Она позволила ему взять фигурку в руки. — Говорят, что такие куклы живые, ты знал об этом? Они живут благодаря душам, обитающим в них. — Она с нежностью посмотрела на куклу. — В этой кукле живут души всех старших дочерей нашего рода на триста лет назад. Всех тех, кто был до меня.

Он вернул ее в ладонь Никки, словно все эти души оказались слишком тяжелой ношей. Хотя взгляд его оставался серьезным, он криво улыбнулся.

— Ну да, Петер. Ниту-ниту, понимаешь. — Она тихо рассмеялась. — В ней живут души ушедших. Почувствуй, какая она теплая, когда я говорю о ней.

— Я почувствовал. — Его взгляд подтверждал это. — Я уже видел подобные куклы. В детстве.

Никки снова полезла под бедро: — А теперь посмотри сюда!

Она раскрыла ладонь, и ее детская куколка улыбнулась им своими жесткими волосами из кокосового волокна, синим пятнышком и пышной юбкой.

Она почувствовала, как Петер вздрогнул при виде нее.

— Смотри! — Она приподняла истлевший жилетик к шее куклы. — Посмотри, что написано под ним. Посмотри, какая тонкая вышивка. Это по-индонезийски. Мама говорила, здесь написано «Лея». Разве это не удивительно, Петер? Здесь написано «Лея».

Это действительно было чудо. На душе у нее стало легко от этой мысли.

Он молчал. Лишь пристально смотрел на нее, пытаясь осознать ее слова, но не произносил ни звука.

— Мама нашла ее в воде во время кораблекрушения в Индонезии много лет назад. Вернее, кукла сама нашла ее: она плавала на поверхности и в конце концов зацепилась за ее одежду. — Никки поднесла куклу к щеке. — Это случилось тогда, когда я потеряла двух братьев.

Петер положил руку ей на плечо, словно прося остановиться. Его губы дрожали, но он по-прежнему молчал. Вместо этого он с крайней осторожностью, стараясь не разбудить соседей, поднялся и достал свою ручную кладь с багажной полки.

Усевшись обратно, он взял ее за руку. Свободной рукой он пошарил в сумке и достал маленький сверток.

— Это Мари подарила мне сегодня днем на прощание.

У нее по спине пробежал мороз.

Это был кисмет, предначертание, рок, судьба. Множество слов для одного и того же необъяснимого понятия, которое само по себе объясняет все.

В его руке лежала кукла, почти точь-в-точь похожая на ее. Те же цвета, та же ткань и та же легкая улыбка. Маленький мальчик-кукла для ее девочки.

Она осторожно положила ладонь поверх пальцев Петера, прижимавших куклу к дорожной сумке.

— Муж Мари, Виллем тен Хаген, прислал ей эту куклу в письме незадолго до того, как покинул Индонезию, — сказал он.

— Это очень странно, Петер. — Так она сказала, но, возможно, не это имела в виду. Наверное, ей хотелось назвать это поразительным совпадением. Ведь так оно и было.

— Это странно, Никки, потому что эти две куклы связаны. Я знаю их, я видел их раньше. Это были куклы Леи, той маленькой девочки из моей деревни, которая мне только что приснилась. Она сама их сделала и почти никогда не выпускала из рук. Они были ее маленькой семьей — малышка Лея и две ее куклы. Виллем тен Хаген, должно быть, купил их у нее, когда она выросла. Одну он отправил Мари, а вторую взял с собой на обратный путь в качестве талисмана. Но это его не спасло: он утонул, как и твои братья. Они ведь возвращались домой на одном и том же корабле и погибли при крушении, понимаешь?

Она отвела его палец от куклы-мальчика. Теперь все стало очевидно. У него на животе тоже было синее пятно.

Она бережно взяла его и положила к себе на колени рядом со своей куколкой, так что они оказались рука об руку.

И тут она увидела: синие пятна совпали. Тонкие, аккуратные черные штрихи на ножках и плечах соединились, обретая новый смысл.

Когда они лежали рядом, рисунок обретал объем. Пятна слились воедино, образовав на груди кукол большую сине-черную бабочку. Крупную сине-черную бабочку, которая словно светилась у нее на коленях. Точь-в-точь такую же, как знак старших дочерей.

Взгляды Петера и Никки встретились. Все было предопределено.

Она прижала кукол к себе, затем слегка раздвинула их и снова положила на колени, поместив между ними деревянную фигурку с треугольной головой и нефритовым глазом, чтобы та не оставалась в одиночестве.

Но это выглядело неправильно.

Тогда она подняла ее и переложила в сторону от этой маленькой пары.

Больше ничто не должно было разделять их.

Она сжала руку Петера и на мгновение прикрыла глаза. — Спасибо, — тихо прошептала она, не обращаясь ни к кому конкретно.

И на нее снизошел покой, позволив обдумать это чудо. То, что два таких человека смогли найти друг друга. Индонезийская девочка, родившаяся в его стране, и белый мужчина, родившийся в ее. То, как они жили каждый в своем мире и мечтали соединить их, и как судьба связала их грезы и детство, похоронив то, что казалось невозможным.

«О да». Она снова почувствовала это поднимающееся в ней чувство. Скоро оно явится ей.

Он сжал ее ладонь, заглянул в глаза и поцеловал. — Никки, — умиротворенно произнес он и умолк. Затем закрыл глаза и затих, покачивая головой в такт низкому гулу самолета, и снова уснул.

И она почувствовала, как это ощущение обретает форму и имя. Наконец-то она это поняла.

Это была четвертая душа старших дочерей. Именно так назвала ее мать в минуту своей кончины. То самое чувство, она была в этом уверена. И оно сделало ее цельной. Никогда еще жизнь и смерть не обретали столь глубокого смысла. Полное, всеобъемлющее переживание, частица рая, ощущение, собравшее воедино все осколки ее души и наполнившее каждую клеточку тела.

Это была четвертая душа старших дочерей. Облегчение. Облегчение от жизни и облегчение от смерти, от того, что скрывается позади и ждет впереди.

И, освободившись от всех мирских тягот, она откинула голову назад, мысленно видя их всех. Они стояли и смотрели на нее с одинаковым мягким выражением лиц. Ее мать, Милле, Беа, Хенк, Диди, Рин и Мари.

Даже ее отец, Марк де Вирес, Рахман и сам дукун выстроились в ряд. Они кротко улыбались ей, будучи частью этой великой игры.

«Так было когда-то, так пребудет и впредь», — сказала бы ее мать.

Никки приоткрыла шторку иллюминатора, сложила ладони и уставилась в бесконечную даль, где море и небо внезапно вспыхнули ярким пламенем, где серебристые волны сливались с туманной дымкой на самой границе земли и небес.

Она сложила ладони — и почувствовала восторг. Сложила ладони — и обрела покой. Сложила ладони — и вознесла благодарность богам, предначертавшим все это сотни лет назад.

Да. Она благодарила богов — искренне и глубоко.

* * *

ПЕРЕВЕДЕНО TELEGRAM-КАНАЛОМ T.ME/KNIGAPEREVODCHIK

   ● Билл (Уильям Джефферсон) Клинтон (1946–) — американский президент в 1993–2001 годах. 19 августа 1996 года ему исполнилось 50 лет. С 1975 года женат на Хиллари Родэм Клинтон (1947–).

   ● (Генри) Росс Перо (1930–2019) — беспартийный кандидат в президенты в 1992 и 1996 годах. Мультимиллионер. Не был допущен к участию в финальных теледебатах в 1996 году.

   ● Боб (Роберт Джозеф) Доул (1923–2021) — кандидат-республиканец, соперник Клинтона, проигравший президентскую кампанию 1996 года. Сенатор, ветеран войны, получивший на ней тяжёлые ранения.

   ● Жак Ширак (1932–2019) — президент Франции в 1995–2007 годах. Премьер-министр в 1974–1976 и 1986–1888 годах, мэр Парижа в 1977–1995 годах.

   ● Саддам Хусейн (1937–2006) — президент Ирака в 1979–2003 годах, вице-президент в 1970-е годы.

   ● Лейла Зана (1961–) — курдская правозащитница и политик из Турции, сторонница ненасильственной борьбы, член парламента. Была заключена в центральную тюрьму Анкары по обвинению в терроризме. Лауреат премии Сахарова Европейского парламента (присуждена в 1995 году, вручена в 2004 году).

   ● Кен (Кенуле Бисон) Саро-Вива (1941–1995) — нигерийский писатель и общественный деятель из народности огони, борец за сохранение окружающей среды. Убеждённый противник буровых работ компании «Шелл» в дельте Нигера. В ноябре 1995 года был казнён через повешение вместе с восемью другими экологическими активистами по сфабрикованному обвинению, что вызвало волну протестов по всему миру. После этого компания «Шелл» начала проект по добыче природного газа стоимостью четыре миллиарда долларов, несмотря на усилившееся сопротивление.

   ● Джордж Оруэлл (1903–1950) — английский писатель, автор повести «Скотный двор» и романа-антиутопии «1984».

   ● Федерико Гарсиа Лорка (1898–1936) — испанский поэт и драматург, убитый франкистами во время гражданской войны.

   ● Агата Кристи (1890–1976) — английская писательница, соавтор и классик детективного жанра.

   ● Нэнси (Дэвис) Рейган (1921–2016) — актриса, супруга Рональда Рейгана (президента США в 1981–1989 годах).

   ● Ричард Клайдерман (1953–) — популярный французский пианист с лёгким эстрадным репертуаром.

   ● Даниэль Баренбойм (1942–) — аргентино-израильский пианист-виртуоз и дирижёр.

   ● Иегуди Менухин (1916–1999) — американский скрипач и дирижёр, один из величайших исполнителей XX века.

   ● Масуд Барзани (1946–) — лидер курдской Демократической партии Курдистана (ДПК), члены которой говорят на диалекте курманджи. Сын Мустафы Барзани, исторического лидера курдского национально-освободительного движения.

   ● Джалал Талабани (1933–2017) — лидер оппозиционной партии Патриотический союз Курдистана (ПСК), члены которой говорят на диалекте сорани.

   ● Джон (Малхаз Дэвид) Шаликашвили (1936–2011) — американский генерал, председатель Объединённого комитета начальников штабов США в 1993–1997 годах.

   ● Синтерклаас (Святой Николай) — нидерландский фольклорный персонаж, аналог Санта-Клауса, который приносит подарки детям в начале декабря. Его помощников — темнокожих слуг — называют Зварте Пит (Чёрный Пит).

   ● Гастон Бергманс (1926–2016) — бельгийский актёр и комик, почётный гражданин Мерксема в 1996 году.

   ● Раззак ан-Наиф (1933–1978) — бывший премьер-министр Ирака, убитый агентами иракской военной разведки «Истихбарат» в Лондоне в десятую годовщину своего изгнания.

   ● Раймон Тюлье (1897–1993) — французский голлист, политик, мэр коммуны Бо-де-Прованс, основатель и шеф-повар знаменитого ресторана «Л’Усто де Боманьер».

   ● Кеннет Р. Тиммерман (1953–) — американский политический активист, писатель и журналист, автор книги «Лобби смерти: Как Запад вооружил Ирак».

   ● Али Ясин Мохамед Карим — врач-токсиколог, ставший экспертом по лечению членов Иракского национального конгресса (ИНК) от отравления таллием.

   ● Рольф Экеус (1935–) — шведский дипломат, глава Специальной комиссии ООН по разоружению Ирака (UNSCOM). Иракские спецслужбы планировали отравить его таллием.

   ● Полковник Ронни Льюис и военный атташе Джон Залевски — в 1996 году действительно служили в посольстве США в Гааге.

   ● Д-р Ахмад Челаби (1944–2015) — один из лидеров иракской оппозиции в изгнании, глава Иракского национального конгресса (ИНК), араб-шиит. Пытался привлечь внимание мировой прессы к судьбе тысяч членов ИНК, застрявших в Курдистане.

   ● Вафик Хамуд Самарраи (1947–) — бывший заместитель директора иракской военной разведки, безуспешно пытавшийся организовать государственный переворот против Саддама Хусейна, араб-суннит.

   ● Мегавати Сукарнопутри (1947–) — лидер политической оппозиции в Индонезии в 1990-х годах, дочь первого президента Сукарно, объявившего независимость страны от Нидерландов.

   ● Джон Марк Дейч (1938–) — американский физикохимик и государственный деятель, директор ЦРУ в 1995–1996 годах.

   ● Йозеф Геббельс (1897–1945) — министр пропаганды и общественных связей гитлеровской Германии.

   ● Бенито Муссолини (1883–1945) — премьер-министр Италии, дуче, основатель итальянского фашизма.

   ● Иоанн Павел II (1920–2005) — Папа Римский с 1978 года (в миру — Кароль Войтыла). Первый Папа славянского происхождения.

   ● «Альберт Хейн» (Albert Heijn) — старейшая и крупнейшая сеть супермаркетов в Нидерландах.

   ● Патрис Лумумба (1925–1961) — лидер африканского национально-освободительного движения, первый премьер-министр Республики Конго. Убит в провинции Катанга при участии бельгийских властей и ЦРУ; его тело было расчленено и растворено в кислоте, предоставленной бельгийской горнодобывающей компанией «Юнион Миньер».

   ● Абдель Карим Касем (1914–1963) — иракский военный и государственный деятель, возглавивший переворот 1958 года и упразднивший монархию в Ираке. Премьер-министр страны, убит в ходе очередного переворота.

   ● Чжоу Эньлай (1898–1976) — первый премьер Государственного совета КНР (с 1949 по 1976 год).

   ● Хосе Фигерес Феррер (1906–1990) — государственный деятель, занимавший пост президента Коста-Рики в три разных периода.

   ● «Папа Док» (Франсуа Дювалье) (1907–1971) — бессменный диктатор Гаити с 1957 года.

   ● Фидель Кастро (1927–2016) — кубинский революционер, государственный и политический деятель, бессменный лидер Кубы.

   ● Шарль де Голль (1890–1970) — французский генерал, основатель и первый президент Пятой республики.

   ● Эрнесто Че Гевара (1928–1967) — латиноамериканский революционер аргентинского происхождения, соратник Фиделя Кастро. Взят в плен и казнен в Боливии при попытке организовать партизанское движение.

   ● Сальвадор Альенде (1908–1973) — президент Чили, погибший во время военного переворота под руководством Аугусто Пиночета.

   ● Боб Марли (1945–1981) — выдающийся ямайский музыкант, вокалист и композитор в стиле регги.

   ● Капюсин (Жермен Лефевр) (1928–1990) — французская актриса и модель. Покончила с собой, выбросившись из окна своей квартиры в Лозанне.

   ● Пьер Анджели (Анна Мария Пьеранджели) (1932–1971) — итальянская актриса, бывшая возлюбленная Джеймса Дина. Покончила с собой из-за передозировки барбитуратов.

   ● Джин Сиберг (1938–1979) — американская актриса, звезда французской новой волны. Покончила с собой в Париже, приняв смертельную дозу снотворного.

   ● Кэтрин Хепберн (1907–2003) — великая американская актриса, четырёхкратный лауреат премии «Оскар».

   ● Дин Мартин (Дино Пол Крочетти) (1917–1995) — популярный американский эстрадный певец и актёр итальянского происхождения.

   ● Джордж К. Скотт (1927–1999) — американский актёр и режиссёр, лауреат премии «Оскар» (от которой отказался по принципиальным соображениям).

   ● Стивен Спилберг (1946–) — знаменитый американский кинорежиссёр, сценарист и продюсер.

   ● Уильям Шекспир (1564–1616) — великий английский поэт и драматург.

   ● Франц Лист (1811–1886) — выдающийся венгерский композитор, пианист-виртуоз и дирижёр.

   ● Зятья Саддама (Хусейн Камель и Саддам Камель) — высокопоставленные иракские военные, бежавшие в Иорданию. Были убиты весной 1996 года членами своего клана сразу после возвращения в Ирак, где Саддам Хусейн лично обещал им амнистию.

   ● Милан Милутинович (1942–2023) — югославский и сербский государственный деятель, министр иностранных дел Союзной Республики Югославия, ставший президентом Сербии в декабре 1997 года.

   ● Встреча Жака Ширака и Саддама Хусейна в Бо-де-Провансе. Договор о поставках оружия, посещение корриды, миллионное вознаграждение сопровождающим мальчикам и размещение делегации в роскошном отеле «Л’Усто де Боманьер» происходили в действительности.

   ● Конфликт между курдскими партиями ПСК и ДПК. Иракские правительственные войска открыто поддержали ДПК Масуда Барзани. Масштабное наступление началось 31 августа 1996 года с захвата Ираком города Эрбиль. Сопровождалось массовыми казнями сторонников ПСК в Эрбиле, Тактаке, Чамчамале и Сулеймании.

   ● Официальный визит Масуда Барзани в Турцию.

   ● Ньюроз (Навруз). Древний курдский Новый год и праздник весны, отмечаемый с 21 марта по начало апреля. Традиция уходит корнями в эпоху Мидийского царства (основано в 625 году до н. э.). Праздник костров и света, символизирующий свободу. Дата 21 марта исторически значима для курдов: восстание 1925 года, а также трагические бунты заключённых в турецкой тюрьме Диярбакыра в 1982 и 1983 годах. В турецком языке, где официально избегают буквы «w», название праздника пишется как Nevruz или Nevroz.

   ● Катастрофа в Бейлмермере 4 октября 1992 года. Исторические детали крушения грузового Боинга-747, за исключением линии художественного вымысла о покушении, описаны абсолютно достоверно. Все временные интервалы реальны. Около двадцати тонн груза действительно бесследно исчезли из документов сразу после аварии. На месте падения работали неустановленные люди в белых костюмах. Парламентское расследование в конце 1990-х годов вскрыло факты замалчивания информации государственными органами Нидерландов.

   ● Интервью в мемориальном парке. Беседа с мужчиной, выгуливавшим немецкого дога, который потерял троих детей во время крушения самолета в Бейлмере, полностью основана на реальном интервью.

   ● Особый режим безопасности в аэропорту Схипхол. Жёсткие меры контроля и преференции для израильской авиакомпании «Эль-Аль» были введены после Шестидневной войны 1967 года.

   ● Пищевое отравление в ресторанах «Макдоналдс».

   ● Экологическая катастрофа химического концерна «Сандоз». Крупный пожар и выброс тонн токсичных отходов в Рейн в ноябре 1986 года на швейцарском заводе в Базеле. Впоследствии появились данные, что поджог был организован агентами восточногерманской спецслужбы «Штази» по заданию КГБ СССР, чтобы отвлечь внимание мировой прессы от аварии на Чернобыльской АЭС.

   ● Официальный пресс-релиз нефтяной компании «Кью-Эйт» (Q8).

   ● Базы ЦРУ в Курдистане. Размещение завербованного американской разведкой местного персонала в городах Сулеймания и Салахуддин, последующий штурм баз иракскими войсками, интернирование сторонников США в отеле «Алькадра» и их последующая эвакуация на остров Гуам.

   ● Трагический случай с курдским гуманитарным работником, которого облили бензином, а затем официально обвинили в попытке совершить самоубийство.

   ● Химическая атака на Халабджу. Применение Ираком бомб с зарином, горчичным газом и цианидом против курдского населения города Халабджа в марте 1988 года, унесшее жизни около 5000 человек.

   ● Адрес Марка де Виреса в Мерксеме. Указанный в книге дом (Моленлей, 24) реально существует и на момент написания книги принадлежал хорошему знакомому голландского издателя автора.

   ● Скандал вокруг платформы «Брент Спар». Намерение компании «Шелл» затопить отработанную нефтяную платформу в Атлантике в 1995 году вызвало массовые протесты «Гринпис» и масштабный бойкот заправок «Шелл» в Европе. Компании пришлось отменить затопление; платформу отбуксировали на утилизацию в Норвегию.

   ● Теракты молукканских экстремистов в Нидерландах. Захват поезда в Бейлене в декабре 1975 года, одновременный захват индонезийского консульства в Амстердаме, а также аналогичный захват поезда у деревни Де Пюнт в мае — июне 1977 года.

   ● Бомбардировка лагеря беженцев Сиранбанд иранской авиацией 19 сентября 1996 года.

   ● Операция «Буря в пустыне» (1991) — военная кампания коалиции во главе с США по освобождению Кувейта, оккупированного Ираком Саддама Хусейна.

   ● Трагедия на брюссельском стадионе «Эйзель» 29 мая 1985 года, когда из-за беспорядков, устроенных английскими фанатами, обрушилась трибуна, унеся жизни 39 болельщиков туринского «Ювентуса».

   ● Португальская колонизация острова Серам (Молуккские острова).

   ● Попытки Саддама Хусейна создать суперпушку (проект «Вавилон») под руководством канадского инженера Джеральда Булла.

   ● История о мельнике из Харлема, который неожиданно получил в подарок автомобиль и вскоре после этого умер.

   ● Различные выпуски радионовостей и газетные заголовки.

   ● Использование таллия службой безопасности Ирака («Мухабарат») для устранения политических оппонентов режима, включая шейха Фейсала аш-Шаалана и Абд аль-Амира Шахина.

   ● Реальный случай спасения ребенка от отравления таллием. Медсестра в Лондоне правильно определила симптомы редкого отравления, вспомнив сюжет детективного романа Агаты Кристи «Вилла „Белый конь“».

   ● Консультации китайского токсиколога из Лос-Анджелеса по лечению таллиевых отравлений.

   ● Карательные декреты Саддама Хусейна. Иракские указы, предписывавшие клеймение дезертиров и ампутацию конечностей, действительно существовали и активно применялись.

Катастрофа названа в честь крупного жилого микрорайона Бейлмермер (сокращённо — Бейлмер), расположенного на юго-востоке Амстердама.

4 октября 1992 года в 18:36 израильский грузовой самолет Боинг-747 авиакомпании «Эль-Аль», выполнявший рейс Нью-Йорк — Тель-Авив с промежуточной посадкой в Амстердаме, через 14 минут после взлёта врезался в жилой комплекс. Удар пришёлся на стык двух одиннадцатиэтажных бетонных блоков — зданий «Груневейн» и «Крёйтберг». Столкновение вызвало мощнейший взрыв авиатоплива; центральная часть огромного жилого комплекса была полностью уничтожена.

Точное число погибших до сих пор не установлено, так как в комплексе нелегально проживало множество незарегистрированных мигрантов; официальные данные говорят о 43 погибших, неофициальные источники называют цифры вплоть до 300 человек. Экипаж самолета погиб. В последующие годы у выживших жителей района и спасателей развился комплекс тяжёлых хронических заболеваний, а расследование причин катастрофы сопровождалось слухами о характере секретного груза и попытках сокрытия информации со стороны правительств Израиля и Нидерландов.

С достаточной уверенностью предполагается, что среди этих людей были агенты израильского «Моссада», однако к сбору обломков и грузов были причастны и другие лица.

Основные невыясненные и подозрительные факты вокруг крушения:

   1. Исчезновение бортового самописца. Речевой самописец («чёрный ящик»), фиксировавший переговоры экипажа в кабине, так и не был найден, несмотря на то что место крушения находилось на суше и было полностью разобрано. Это уникальный случай для катастроф самолетов Боинг-747.

   2. Снос здания и очистка территории. Власти заявили, что никакой угрозы здоровью жителей на месте крушения нет, однако уцелевшие секции зданий были спешно снесены до самого основания, а в жилом квартале провели глубокую очистку грунта и грунтовых вод.

   3. Защитные костюмы «Дрэгер» (Dräger). Замеченные на месте крушения сразу после падения лайнера люди в белых комбинезонах носили профессиональные костюмы биологической защиты «Дрэгер». Эти костюмы не защищают от огня и высокой температуры, но обеспечивают максимальную безопасность при контакте с опасными химическими веществами.

   4. Особый статус авиакомпании в аэропорту. Спустя время подтвердилось, что со времен Шестидневной войны 1967 года израильская государственная авиакомпания «Эль-Аль» располагала в аэропорту Схипхол закрытой суверенной зоной, что позволяло израильским спецслужбам перевозить грузы (включая оружие и секретные материалы) без стандартного таможенного досмотра Нидерландов.

   5. Пропажа грузовых документов. Вопреки правилам безопасности, полные грузовые манифесты не были предоставлены спасателям и полиции в ночь катастрофы. Парламент Нидерландов получил эти документы только через четыре года, причём они были частично нечитаемыми. На судебных слушаниях фигурировали документы, отличавшиеся от тех, что были переданы парламенту. Найденные местным жителем на месте крушения оригинальные фрагменты документов были переданы амстердамскому телеканалу, засняты на камеру, отданы полиции и через несколько дней бесследно исчезли из сейфа ведомства.

   6. Массовые заболевания. Согласно независимому отчёту группы врачей, более 300 выживших жителей Бейлмера и пожарных тяжело заболели после катастрофы, ещё у 400 наблюдались более лёгкие симптомы. У многих больных проявлялись симптомы, схожие с лучевой болезнью или тяжёлым химическим отравлением.

   7. Наличие ДММФ в грузе. В 1998 году под давлением прессы выяснилось, что самолет перевозил диметилметилфосфонат (ДММФ) — химикат, используемый для синтеза боевого нервно-паралитического газа зарина. Зарин ранее применялся при теракте в токийском метро (1995) и во время химической атаки на курдский город Халабджа (1988).

   8. Позиция израильской стороны. Израиль долго отрицал военный характер груза. Однако позже подтвердилось, что около 240 кг ДММФ (объём, многократно превышающий нормы для научных исследований) было закуплено у американской компании Solkatronic Chemicals (Нью-Джерси) и предназначалось для Израильского института биологических исследований в Нес-Ционе — ведущего центра разработки химического оружия Израиля.

   9. Двойные стандарты безопасности. В ночь крушения от спасателей и пожарных не требовали носить химзащиту, однако для рабочих, разбиравших завалы в последующие недели, ношение изолирующих костюмов стало строго обязательным.

   10. Технические причины крушения. Официальное расследование заявило об усталости металла в креплениях правого крыла, из-за чего двигатель №3 оторвался, задев при падении двигатель №4. Эту версию сопоставили с аналогичным крушением грузового лайнера компании China Airlines. Однако версия о полной идентичности самолётов сомнительна: китайский Боинг был построен в 1979 году, а израильский — в 1980. В последнем сигнале бедствия командир Ицхак Фукс сообщал о пожаре в двигателе, а не об их потере.

   11. Спешная перевалка грузов. Очевидцы и сотрудники Схипхола сообщали, что в первые часы после катастрофы уцелевшие ящики с вещами «Эль-Аль» были спешно перегружены на зафрахтованный израильтянами рейс немецкой чартерной компании Hapag-Lloyd. Власти Нидерландов отрицали этот факт, но позже подтвердилось, что на этот самолёт спешно перегрузили уцелевшее военное снаряжение и компоненты химикатов. Самолёт был перегружен настолько, что пилоту пришлось выгрузить часть ящиков перед взлётом.

   12. Пропажа обломков. Фотоснимки места крушения, сделанные с разницей в несколько часов в ночь катастрофы, демонстрируют, что огромные фрагменты крыла и фюзеляжа были вывезены в неизвестном направлении ещё до прибытия официальной следственной группы.

   13. Обеднённый уран. Спустя год после аварии выяснилось, что в конструкции хвостового оперения самолёта в качестве балансировочных противовесов использовалось около 282 кг обеднённого урана. При этом техническая спецификация для Боинга-747 предписывает вес противовесов в 325 кг, а некоторые эксперты утверждали, что на борту могло находиться до 1200 кг урана. По невыясненным причинам после разбора обломков недосчитались как минимум 152 кг урана. РДЛ (Совет по авиационной безопасности Нидерландов) знал об уране в первый же день, но скрыл этот факт от пожарных во избежание паники. Пожарные работали на месте горения урановых элементов без средств защиты органов дыхания. При этом сотрудники авиакомпании KLM, помогавшие в разборе, работали в защитных комбинезонах с первого дня.

   14. Расследования без результатов. Проверки по факту использования обеднённого урана в качестве балласта в гражданской авиации и рисков его распыления при пожарах не привели к каким-либо санкциям или изменениям в регламентах.

   15. Токсичность и опасность тушения. Эксперты отмечали, что у пилотов израильского Боинга из-за характера груза не было возможности совершить аварийную посадку на воду (озеро Эйсселмер), так как при контакте с водой перевозимые химикаты вступили бы в смертельную реакцию с выделением ядовитых газов. При горении на суше они представляли меньшую угрозу для экологии, но были смертельно опасны для вдыхания.

   16. Резкая критика официальных лиц. По итогам расследований жёсткой общественной критике подверглись:

Министр здравоохранения Элс Борст — за затягивание публикации медицинских отчётов о состоянии здоровья спасателей;

Министр экономики Аннемари Йорритсма — за попытку выдать формальную записку об уране за результаты серьёзного научного исследования и за блокирование вопросов о суверенном статусе «Эль-Аль» в Схипхоле;

Премьер-министр Вим Кок — за несогласованность действий министерств и игнорирование жалоб пострадавших жителей Бейлмера.

   17. Парламентская комиссия. Специальная парламентская комиссия Нидерландов по расследованию Бейлмерской катастрофы была создана только в 1998 году, а публичные слушания проходили с января по март 1999 года. К сожалению, даже комиссия не смогла поставить точку в спорах о реальном составе груза, причинах падения двигателей и виновных в сокрытии информации.

* * *

«И она возблагодарила богов» Юсси Адлер-Ольсена. Ранее издавалась под названием «РАЗРУШИТЕЛЬ ФИРМ»

© Юсси Адлер-Ольсен, 2008

© JP/Politikens Forlagshus A/S, Копенгаген, 2011

1-е электронное издание, 2011. ISBN: 978-87-400-0221-8

Подготовка ePub: BookPartnerMedia, Копенгаген. Дизайн обложки: Томас Сёке — eyelab.dk

Эта книга охраняется законом об авторском праве. Копирование в любых целях, кроме личного использования, допускается только по соглашению с издательством и автором.

Художественная литература Politikens

Издательство Politikens

JP/Politikens Forlagshus A/S

Vestergade 26

1456 Копенгаген K

Тел.: 33 47 07 07

www.politikensforlag.dk

Демократическая партия Курдистана (ДПК) — одна из старейших и наиболее влиятельных курдских политических организаций, созданная в Иракском Курдистане в 1946 году Мустафой Барзани. С 1979 года партию возглавляет его сын, Масуд Барзани.

Исторический контекст упоминания партии в романе (1996 год):

Гражданская война: В середине 1990-х годов (1994–1998 гг.) в Иракском Курдистане бушевала кровопролитная гражданская война между двумя главными курдскими силами: ДПК (под руководством Масуда Барзани) и ПСК (Патриотический союз Курдистана под руководством Джалала Талабани).

Сделка с Саддамом Хусейном: В августе 1996 года лидер ДПК Масуд Барзани пошел на беспрецедентный и крайне спорный шаг. Чтобы победить ПСК (который пользовался поддержкой Ирана), он заключил тактический союз со злейшим врагом курдского народа — багдадским диктатором Саддамом Хусейном (ответственным за химическую атаку против курдов в Халабдже в 1988 году).

Последствия: При поддержке иракской регулярной армии отряды ДПК захватили ключевые курдские города (включая Эрбиль) и вытеснили сторонников ПСК к иранской границе.

Речь, идет о катастрофе рейса El Al 1862: 4 октября 1992 года грузовой Boeing 747 израильской авиакомпании El Al рухнул на жилой комплекс Бейлмермер в Амстердаме. Самолёт летел в Тель-Авив, и на его борту была узнаваемая ливрея El Al — белый фюзеляж с голубовато-бирюзовой полосой.

Суринамцы —жители и выходцы из Суринама, бывшей нидерландской колонии в Южной Америке. Особенно крупная суринамская община сложилась в Нидерландах накануне и после независимости Суринама в 1975 году.

Традиционный нидерландский и бельгийский крепкий напиток с можжевельником, исторический предшественник джина.

Нидерландский гульден — денежная единица Нидерландов до перехода на евро; в 1996 году, когда происходит действие романа, он оставался национальной валютой.

Боробудур — монументальный буддийский храмовый комплекс VIII–IX веков на острове Ява, один из главных памятников Индонезии.

Гомомонумент — открытый в Амстердаме в 1987 году мемориал людям, подвергавшимся преследованиям из-за гомосексуальности.

Название заведения связано с голландской традицией. Исторически в этом здании находилась аптека. В Нидерландах с XVI века на фасадах аптек устанавливали деревянные или каменные головы темнокожих людей или восточных лекарей с открытым ртом (их называли «гаперами» — зеваками), что символизировало готовность принять пилюлю. Когда аптеку перестроили под кафе, историческую позолоченную голову («De Vergulde Gaper») сохранили на фасаде, и она дала название ресторану. — Прим. перев.

Анна Франк (1929–1945) — еврейская девочка, получившая всемирную известность благодаря своему дневнику («Дневник Анны Франк»), который она вела, скрываясь от нацистов в убежище на набережной Принсенграхт в Амстердаме во время оккупации Нидерландов.

Тридцатилетняя война (1618–1648) — один из самых разрушительных и затяжных военных конфликтов в истории Европы. Начавшись как религиозное столкновение между протестантами и католиками в Священной Римской империи, конфликт перерос в масштабную войну европейских держав за гегемонию. Завершился подписанием Вестфальского мира, заложившего основы современного миропорядка.

Батавия — колониальное нидерландское название Джакарты, употреблявшееся до японской оккупации 1942 года.

«Соль и сомбра» (исп. Sol y sombra — «Солнце и тень») — традиционный испанский дижестив, крепкий и сладкий коктейль, состоящий из равных частей темного бренди (символизирует тень) и прозрачного сладкого анисового ликера (символизирует солнце). Название также отсылает к делению трибун на корриде на солнечную и теневую стороны.

Дафнии — мелкие пресноводные ракообразные («водяные блохи»), плавающие характерными короткими скачками. Пожарные пруды (дат. branddam) исторически выкапывались в европейских поселениях на случай пожара; в летнюю жару вода в этих небольших замкнутых водоемах сильно прогревалась и застаивалась, превращаясь в идеальную среду для размножения дафний.

Самаринда — административный центр провинции; Мамехак — поселение на берегу реки Махакам; Кихам Оданг — известные опасные пороги в верховьях этой же реки (слово kiham на местном наречии означает «речной порог»)

Бамихапьес (нидерл. bamihapjes) — популярная в Нидерландах горячая закуска; небольшие кусочки острой индонезийской лапши (бами) с мясом и овощами, которые обваливают в панировочных сухарях и обжаривают во фритюре. Подается горячим из специальных торговых автоматов.

Дело О. Джея Симпсона — чрезвычайно широко освещавшийся в США уголовный процесс 1995 года над бывшей звездой американского футбола, обвинённой в убийстве бывшей жены и её знакомого. Симпсон был оправдан присяжными.

Салак — плод со змеевидной кожурой; рамбутан — красноватый «волосатый» плод; джерук — индонезийское общее название цитрусовых; джекфрут — очень крупный плод тропического дерева.

ТНИ (Tentara Nasional Indonesia) — Национальные вооружённые силы Индонезии. Индонезийское merdeka означает «свобода» или «независимость» и стало лозунгом борьбы против колониального господства.

Жилеты из древесной коры — традиционная мужская одежда коренных народов Индонезии и Малайзии (в частности, альфуров и даяков). Их изготавливают из луба (мягкого внутреннего слоя коры) дикой шелковицы или хлебного дерева, который долго отбивают колотушками до состояния мягкого и прочного материала, напоминающего замшу (барклота). Такой материал имеет естественный светлый (кремовый или бежевый) оттенок и хорошо заметен в темноте.

Даяки — собирательное название многочисленных коренных народов внутренних районов Борнео (индонезийская часть острова называется Калимантаном).

Бак ма́нди (индонез. bak mandi, дословно — «бак для купания») — традиционный индонезийский резервуар для холодной воды в ванной комнате, обычно выложенный кирпичом или плиткой. Омывение происходит так: человек стоит на полу рядом с баком, зачерпывает воду специальным ковшом (гаюнгом) и обливает себя. Мыться или забираться внутрь самого бака в индонезийской культуре категорически запрещено, так как вода в нём всегда должна оставаться чистой для последующего использования.

Это коренное меланезийское население острова Серам. Они очень темнокожие (их кожа почти черная, как у папуасов Новой Гвинеи).

Массовые убийства в Индонезии (1965–1966) — масштабные антикоммунистические чистки, последовавшие за неудавшейся попыткой переворота 30 сентября 1965 года. Под руководством генерала Сухарто индонезийская армия и правые мусульманские военизированные группировки уничтожили, по разным оценкам, от 500 тысяч до 1 миллиона человек (в основном коммунистов, левых активистов и этнических китайцев). Иностранные граждане (европейцы) в ходе этих погромов практически не пострадали.

В оригинале Anton Borst Kip-catering — реально существующая нидерландская семейная компания, специализирующаяся на выездном обслуживании и торговле блюдами из курицы (слово Kip в переводе с нидерландского означает «курица»). Фирменные фургоны Антона Борста с курами-гриль являются привычным зрелищем на рынках и праздниках в Нидерландах. — *Прим. перев.

Обычно молодой иностранец или иностранка, живущие в принимающей семье и помогающие с детьми и домашними делами в обмен на жильё, питание и карманные деньги.

Это одно из старейших, крупнейших и наиболее авторитетных международных информационных агентств в мире (основано в Лондоне в 1851 году). В 1996 году (время действия романа) оно было главным мировым поставщиком новостей и финансовой информации. Почти все крупнейшие газеты мира (включая французскую Le Figaro и немецкую Frankfurter Allgemeine Zeitung) были и остаются подписчиками новостных лент «Рейтер».

Гамелан — традиционный индонезийский оркестр, основу которого составляют гонги и металлофоны. Кенданг — барабан, а гамбанг — деревянный ксилофон.

Баста! (от итал. basta — довольно, хватит) — восклицание, означающее «хватит», «достаточно», «все кончено» или «разговор окончен».

Речь идет о событиях курдской гражданской войны в Ираке (август — сентябрь 1996 года). Чтобы остановить наступление своего главного соперника — Патриотического союза Курдистана (ПСК/PUK), который активно поддерживался и снабжался оружием со стороны Ирана, лидер Демократической партии Курдистана (ДПК/KDP) Масуд Барзани заключил тактический союз с багдадским режимом Саддама Хусейна. Объединенные силы ДПК и иракской армии выбили отряды ПСК из ключевых курдских городов, сместив баланс сил в регионе.

Ваяна — коренной народ карибской языковой группы, живущий в Суринаме, Французской Гвиане и Бразилии. Маруны — потомки беглых африканских рабов, создавших самостоятельные общины в глубине Суринама.

Белый кот, герой популярной нидерландской серии комиксов Мартена Тондера.

Речь идет об исторических событиях в Индонезии на рубеже 1950-х и 1960-х годов. В этот период президент Сукарно проводил жесткую националистическую политику:

   1. Изгнание голландцев и китайцев: В 1957–1958 годах из страны были депортированы почти все остававшиеся там граждане Нидерландов, а их имущество национализировано. В 1959 году президентским указом № 10 этническим китайцам запретили розничную торговлю в сельской местности, что вынудило более 100 тысяч китайцев покинуть регионы (включая Борнео) и уехать из страны.

   2. Ликвидация демократии: В июле 1959 года Сукарно отменил временную конституцию, провозгласив авторитарный режим «направляемой демократии». В марте 1960 года он распустил избранный парламент, заменив его полностью подконтрольным органом.

   3. Региональные восстания: Авторитаризм и экономический кризис привели к серии крупных вооруженных мятежей против центральной власти Сукарно на Суматре, Сулавеси и других островах.

Пеци — чёрная плоская шапочка, распространённая среди индонезийских мусульман; она также стала символом индонезийской национальной идентичности.

Международный аэропорт Сукарно-Хатта в Джакарте (открыт в 1985 году) построен по проекту французского архитектора Поля Андрё и знаменит своей уникальной концепцией «аэропорта в саду». Терминалы выполнены в виде традиционных яванских павильонов, а их интерьеры украшены массивными деревянными колоннами ручной работы, несущими балками из ценных пород дерева и многочисленными резными изваяниями и скульптурами, представляющими культурное и мифологическое наследие народов Индонезийского архипелага.

Историческое название неквалифицированных наемных чернорабочих, грузчиков и батраков азиатского (в основном китайского и индийского) происхождения. В колониальную эпоху они массово использовались европейцами на плантациях, рудниках и железных дорогах в условиях крайне тяжелого, фактически кабального труда.

Синтерклаас, он же Святой Николай: епископ, нидерландский аналог Санта-Клауса, который приносит подарки уже в начале декабря. Его помощников — чернокожих слуг — называют Зварте Пит (Черный Пит).

Перси Биши Шелли (1792–1822) — один из величайших английских поэтов-романтиков XIX века, классик мировой литературы (автор поэмы «Освобожденный Прометей», сонета «Озимандия» и др.). Был мужем писательницы Мэри Шелли, автора знаменитого готического романа «Франкенштейн».

«Мухабарат» (букв. «разведка») — Служба общей безопасности Ирака, главная гражданская спецслужба страны, отвечавшая за внешнюю разведку, контрразведку, борьбу с политической оппозицией и проведение тайных операций за рубежом. «Истихбарат» (букв. «сбор информации») — Главное управление военной разведки Ирака, подчинявшееся министерству обороны и генеральному штабу; в его задачи входил сбор военных сведений о противниках, а также контроль лояльности внутри самих иракских вооруженных сил. — Прим. перев.

«Кетоган» — торговое название кетобемидона, сильнодействующего опиоидного обезболивающего препарата.

Речь идет о Кене Саро-Виве (1941–1995) — нигерийском писателе, поэте и правозащитнике. Он возглавлял мирную кампанию против экологического ущерба, наносимого нефтедобычей корпорации Royal Dutch Shell в регионе Огониленд (Нигерия). В 1995 году Саро-Вива и еще восемь активистов были казнены (повешены) нигерийским военным режимом по сфабрикованному обвинению. Компанию Shell обвиняли в пособничестве властям и причастности к расправе, что вызвало волну международных протестов и призывов к бойкоту компании. — Прим. перев.

«Брент-Спар» (Brent Spar) — плавучий буй-резервуар для хранения нефти компании Shell в Северном море. В 1995 году планы компании затопить его на большой глубине в Атлантике вызвали протесты экологов и массовый бойкот заправок Shell. Компания настаивала, что глубоководное захоронение наносит меньше вреда экологии, чем буксировка и демонтаж на суше. Позже активисты «Гринпис» признали, что сильно преувеличили объем остатков нефти на платформе, однако репутационный ущерб для Shell уже был нанесен, и компании пришлось утилизировать конструкцию на берегу Норвегии. — Прим. перев.

Юлиана (1909–2004) — королева Нидерландов, правившая с 1948 по 1980 год; мать Беатрикс, которая была правящей королевой Нидерландов в описываемый период (с 1980 по 2013 год). Нидерландская королевская династия Оранских-Нассау исторически имеет тесные связи с англо-нидерландской корпорацией Royal Dutch Shell (слово Royal / Koninklijke означает королевское покровительство) и традиционно считается одним из её крупных акционеров. — Прим. перев.

В Дании абсолютное большинство такси — это автомобили Mercedes-Benz.

Рынок, на котором товар оплачивается и поставляется практически сразу, в отличие от сделок с исполнением в будущем.

Kvasir («Квазир») и AltaVista («Альтависта») — популярные поисковые системы середины 1990-х годов (эпохи до появления Google). Kvasir — старейший скандинавский поисковый портал и веб-каталог, запущенный в 1995 году и названный в честь мудрого существа Квасира из германо-скандинавской мифологии. AltaVista — один из первых и на тот момент крупнейших глобальных поисковиков в мире, запущенный в 1995 году компанией DEC и бывший лидером рынка до конца 1990-х годов. — Прим. перев.

Речь идет о теракте, произошедшем 2–14 декабря 1975 года в провинции Дренте (Нидерланды). Группа из семи вооруженных молодых людей — выходцев с Южно-Молуккских островов (бывшая колония Нидерландов в Индонезии) — захватила пассажирский поезд близ города Бейлен (фактически у соседней деревни Вейстер). Террористы требовали от правительства Нидерландов содействия в признании независимости их родины. Заложников удерживали в течение 12 дней; машинист и двое пассажиров были убиты. В итоге нападавшие сдались властям после переговоров. — Прим. перев.

Navigator («Навигатор», полное название Navision Navigator) — популярная датская компьютерная программа для ведения бухгалтерского и управленческого учета (ERP-система), созданная в 1987 году датской компанией PC&C (позже переименованной в Navision). Программа была стандартом для ведения бизнеса в странах Северной Европы в 1990-х годах. В 2002 году корпорация Microsoft приобрела компанию Navision, и эта разработка легла в основу популярной системы автоматизации бизнеса Microsoft Dynamics NAV. — Прим. перев.

Наси-горенг и бами-горенг — популярные блюда индонезийской кухни с добавлением овощей, мяса и специй. Из-за колониального прошлого (Индонезия долгое время была нидерландской колонией под названием Ост-Индия) индонезийская кухня стала неотъемлемой частью голландского быта, и эти блюда продаются в Нидерландах повсеместно. Разница между ними проста: основу наси-горенг составляет жареный рис (nasi по-индонезийски — «рис»), а основу бами-горенг — жареная лапша (bami / bakmi — «лапша»). — Прим. перев.

Голлист — сторонник голлизма, влиятельного французского патриотического политического течения, основанного на идеях и принципах генерала Шарля де Голля. Основными столпами голлизма являются национальный суверенитет и независимость Франции в международных делах, сильная президентская власть и стремление сохранить за страной статус великой державы. — Прим. перев.

Это исторический факт. В сентябре 1975 года Саддам Хусейн (в то время вице-президент Ирака) совершил свой единственный официальный визит на Запад. Премьер-министр Франции Жак Ширак лично принимал иракского лидера и устроил для него неофициальный прием в Бо-де-Провансе. По итогам этих переговоров Франция согласилась поставить Ираку ядерные технологии (включая исследовательский реактор «Озирак», уничтоженный израильской авиацией в 1981 году) и новейшее вооружение в обмен на гарантированные поставки нефти. — Прим. перев.

Цитата из поэмы Лорки «Плач по Игнасио Санчесу Мехиасу» (1935, пер. А. Гелескула). Поэма посвящена гибели близкого друга поэта — знаменитого матадора, который был смертельно ранен быком во время корриды, начавшейся ровно в пять часов вечера. Автор проводит параллель между этим роковым часом и неофициальной частью встречи Саддама Хусейна и Жака Ширака в Бо-де-Провансе (сопровождавшейся местным шоу быков), которая также состоялась в 5 часов вечера и положила начало ядерной сделке, ставшей роковой для Ирака. — Прим. перев.

Речь идет о реальном случае, произошедшем в 1977 году в лондонской больнице Грейт-Ормонд-стрит.

ИНК — Иракский национальный конгресс, созданная в 1992 году коалиция оппозиционных Саддаму Хусейну группировок. — Прим. перев.

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — знаменитая британская сестра милосердия, общественный деятель и основательница современного сестринского дела. Она получила всемирную известность во время Крымской войны (1853–1856), организовав образцовый уход за ранеными солдатами в госпиталях, что помогло резко снизить смертность.

Пешмерга (букв. с курдского — «те, кто смотрят смерти в лицо» или «идущие на смерть») — курдские военизированные формирования (вооруженные силы) в Иракском Курдистане. Исторически возникли как партизанские отряды, боровшиеся за независимость курдского народа от центральных властей Ирака. ДПК (Демократическая партия Курдистана) — одна из двух ведущих политических партий региона, обладавшая на тот момент собственными отрядами пешмерга. — Прим. перев.

Тикритский клан — неофициальное название правящей политической и военной элиты Ирака в период правления Саддама Хусейна. Сам диктатор родился в окрестностях города Тикрит и, придя к власти, заполнил все ключевые государственные посты, армейское командование и руководство спецслужб своими родственниками, соплеменниками и земляками-тикритцами, которые составили ядро его режима. — Прим. перев.

Кингстон (или донный клапан) — клапан в подводной части корпуса судна, перекрывающий отверстие, через которое в корабельные системы (например, для охлаждения двигателей или тушения пожаров) поступает забортная вода. Открытие кингстонов — классический способ быстрого и преднамеренного затопления судна его экипажем. — Прим. перев.

Скарлетт О’Хара — главная героиня романа Маргарет Митчелл «Унесённые ветром» (1936) и одноименного фильма 1939 года. Тара — плантация в штате Джорджия, родовое поместье Скарлетт

Дихлордиметилсульфид — высокотоксичное сероорганическое соединение, близкий химический аналог иприта (горчичного газа). Обладает сильнейшим раздражающим и кожно-нарывным действием. Попадание даже микроскопических доз этого вещества на слизистую оболочку глаз вызывает мгновенный тяжелейший химический ожог, разрушение (выжигание) роговицы и приводит к полной и необратимой слепоте. — Прим. перев.

Clostridium perfringens — анаэробная бактерия, являющаяся основным возбудителем газовой гангрены (клостридиального мионекроза). Размножаясь в ранах при отсутствии кислорода, бактерия выделяет токсины, которые стремительно разрушают мышечные ткани, выделяя при этом газ (что приводит к вздутию пораженных участков). Инфекция развивается молниеносно, и ампутация конечности зачастую остается единственным надежным способом остановить распространение некроза и спасти жизнь больного. — Прим. перев.

АНБ — Агентство национальной безопасности США, спецслужба, занимающаяся радиоэлектронной разведкой, перехватом и защитой информации.

Чилим — небольшая коническая трубка, которую используют для курения табака, гашиша или других смесей.

Алоха (Aloha) — традиционное гавайское слово, используемое во всем мире как неформальное дружеское приветствие (здарова). — Прим. перев.

Шашель (или жук-древоточец) — народное название личинок жуков-точильщиков и усачей, которые питаются древесиной, прокладывая в ней многочисленные ходы и постепенно превращая её в труху. В деревянном судостроении шашель наряду с корабельными червями являлся одной из главных угроз для прочности и долговечности деревянных корпусов судов. — Прим. перев.

«Мосса́д» (полное название — «Ведомство разведки и специальных задач») — национальная разведывательная служба Израиля. В её основные обязанности входят сбор разведывательной информации за пределами страны, проведение тайных специальных операций за рубежом и борьба с терроризмом.

Ньюроз (курд. Newroz, также известен как Навруз) — курдский Новый год, который празднуется в день весеннего равноденствия (21 марта). Для курдского народа этот праздник имеет глубокое символическое значение, являясь главным национальным символом сопротивления, борьбы и свободы. Согласно курдской легенде, в этот день кузнец Кава победил жестокого тирана Заххака и освободил народ, зажёгши на вершинах гор костры в знак победы. В память об этом событии у курдов до сих пор жива традиция обязательно разводить костры во время празднования Ньюроза.

Лейла Зана (род. 1961) — курдская правозащитница и политик. В 1991 году стала первой курдской женщиной, избранной в парламент Турции. Во время присяги она произнесла фразу на курдском языке (что тогда было под строжайшим запретом), из-за чего позже была лишена неприкосновенности и приговорена к 10 годам тюрьмы. Европейский парламент присудил ей премию имени Сахарова «За свободу мысли» в 1995 году (получить её лично она смогла только после освобождения в 2004-м).(Примечание: в датском тексте указан 1996 год, возможно, это неточность автора оригинала, премия была присуждена в 1995-м).

«Буря в пустыне» (англ. Desert Storm) — военная операция многонациональных сил во главе с США против Ирака в январе — феврале 1991 года, ставшая основной частью войны в Персидском заливе. Проводилась с целью освобождения Кувейта, оккупированного войсками Саддама Хусейна.

Ньюро́з (курд. Newroz) и Невру́з (тур. Nevruz) — курдский и турецкий варианты названия праздника весеннего равноденствия (Нового года). Написание через «w» (Newroz) является именно курдским. В Турции курдский язык долгое время подвергался ограничениям, а использование латинской буквы «w» (которой нет в турецком алфавите), как и самого курдского написания названия праздника, было законодательно запрещено и преследовалось полицией как проявление курдского сепаратизма.

Квотербек — ключевой игрок нападения в американском футболе: он руководит розыгрышем и обычно передаёт мяч партнёрам.