Небольшой пароход «Енисей», взбивая колесами воду, плавно повернул к берегу. Красивый, бело-голубой, с синими крупными буквами и высокой трубой, он дал долгий гудок. Капитан приказал отдать якорь.

Было время обеда, и все, свободные от работы, обитатели форта выбежали к реке — полюбоваться на этакое чудо. Все ж таки не какая-нибудь баржа и не буксир — пароход!

Я закусил губу. Нахлынуло вдруг что-то, всколыхнулось в душе — я, наконец-то, дома! Дома… Вот, успел уже и соскучиться.

Форт Громов встречал меня просторными избами, китайской мастерской под парусиновым навесом, дымившейся на берегу банькой. Все было до боли родным, выстраданным: кузница, шлюзы для промывки породы, разбитый на весну огород, и стоявший отдельно, возведенный совсем недавно, сруб — будущий медпункт, моя гордость!

Да, гордость! Ведь теперь у нас был и доктор!

Я оглянулся на Решникова:

— Ну, как, Илья Фомич? Готовы к работе?

— Так затем и явился, — улыбнувшись, доктор кивнул на свой объемистый саквояж. — Кое-что прихватил на первое время. А впрочем, вы знаете.

— Знаю, — я пригладил бороду и покачал головой. — Конечно, хорошо бы, чтоб работы у вас поменьше было. Ну, да как пойдет.

— Я бы, Александр Андреевич, хотел бы профилактический осмотр устроить, — чуть смущаясь, промолвил Илья. — Такое возможно? Если какие болезни — лучше сразу выявить.

— Ну-у… — я почесал затылок. — Народ у нас, конечно, особый… Но — сделаем!

Я вдруг снова подумал о том, что произошло в Благовещенске. Картины Жэня Боняня, скорее всего, украл Огнев… Но, бандит Ли Сючэнь-то об этом не знает! Да и мы не знаем наверняка… Впрочем, Пантелеев — следователь опытный, хваткий…

Невдалеке, у фальшборта, стояли Михаил с Базилем — Василием Хватовым — и двумя его парнями, прихваченными для ознакомления, на первое время. Да, пока что караульную службу несли китайцы Ли Вэя… но они все же были резчики, крестьяне, а не солдаты. Базиль и его люди, правда, тоже солдатами не являлись, зато они были бойцы!

— Там у нас шлюзы, — указывая рукой, пояснял инженер. — Левее, за избами — мастерская…

— А на обрыве не худо бы устроить наблюдательный пункт, — с ходу предложил Базиль. — И еще бы нужны яркие керосиновые фонари, навроде как в цирке!

Фонари…

Я повернулся к Полозову:

— Михаил Игнатьевич! Вы что-нибудь слышали об электричестве?

— Обижаете, Александр Андреевич! Яблочков, Лодыгин… Эдисон… Говорят, в Петербурге на Невском теперь ночью светлее, чем днем!

— Да там, в Петербурге, такие дни, что…

— Шлюпка готова, господа! — прервал беседу боцман. — Прошу-с…

Да-а… Летом надо будет строить нормальную пристань… С кассой и расписанием пароходов, ага!

Улыбнувшись, я спустился по трапу.

Вот и родной берег, форт!

— С возвращением, Александр Андреевич!

— Здорово, братцы! Как же по всем вас соскучился! Ну, как дела?

— Да, как обычно, — горбун Кондратий повел плечом и нахмурился. — У нас-то все хорошо.

— А у кого плохо? — тут же насторожился я.

— На медвежьей тропе третьего дня нашли спиртоносца. Убитого, — отведя меня в сторону, негромко поведал каторжанин. — И убили его не наши. Кто-то… Ваня в тайге сейчас, ищет.

— Так, может, тигр?

— Не-ет, Александр Андреевич, тут человечьих рук дело. Не просто убили — покуражились! Всю грудь ножом исполосовали. Крест-накрест — вот так…

Кондратий показал на себе.

Косой крест!

Знак Ли Сючэня и его банды!

Подняв якорь, «Енисей» плавно развернулся и дал прощальный гудок.

— Где убитый? — тихо спросил я.

Горбун пожал плечами:

— Схоронили уже… Думаете, плохо все?

— Плохо, Кондратий, плохо… Хунхузы вышли на тропу войны! И в покое они нас не оставят.

Небо пело закатом. По-осеннему холодный, золотисто-алый, он, казалось, звучал, застывая в ушах, словно протяжная песня местных древних племен. Солнце скрылось за дальними сопками, таинственно-синими, сиреневыми, темно-голубыми. Вершины их, окрашенные золотом высоких сосен и лиственниц, потихоньку гасли, кругом уже плавились сумерки, а внизу, в распадках и по урочищам, клубился туман.

Здесь на крутояре, по настоянию Базиля Хватова — бывшего циркача и хулигана, а ныне — хотелось бы верить! — верного моего человека — был устроен пост. Видно было далеко: не только река, но и тайга, сопки. Впрочем, того, кто умеет ходить по тайге, никогда не увидишь. Но, есть ведь и обычные люди — рыболовы, охотники, промысловики — которым ни от кого таиться ненадобно. Те могут просто зажечь костерок, и тогда издалека по дыму видно будет — далеко ли ушли от нахоженных троп, с трофеями — нет ли?

— По дыму много можно чего узнать. Дым густой, значит — кашеварят, — убежденно протянул Базиль. — Кулеш готовят или ушицу. И показывают — вот мы, здесь! Уверенные в себе, сильные. Никого не опасаемся, но и ни к кому не лезем. И ты к нам не лезь, а не то на достойный отпор нарвешься, а тогда уж — не обессудь!

Я хмыкнул, невольно любуясь открывавшейся с обрыва красотою, уже подернутой таинственным флером быстро приближающейся ночи:

— И откуда вы все это знаете, Базиль? Вроде, кажется, человек городской…

Молодой человек пригладил усы:

— Мы ж цирковые, ваше степенство! Где только не ходим. Куда только черти не закидывали. Даже в Сахаляне шатры раскидывали. И замете — без всяких бумаг!

Сахалян — Хэйхэ… Китайский город прямо напротив нашего Благовещенска. На другом берегу Амура. Оттуда — хунхузы… Бандиты, проходимцы, торговцы опиумом, спиртом и людьми. На сильных они не нападут, но, горе слабым! Да и сильный… он не всегда сильный, если надо разрозненные шайки хунхузов объединялись очень быстро.

Чу! Что-то хрустнуло! Кажется, где-то совеем рядом… Верно, кто-то из наших спускался к затягивавшейся туманом реке.

Ну да, так и есть! Послышались веселые голоса, кто-то зачерпнул котелком воду… А вот — заспорили:

— Насчет народничества… Я бы не отрицал так уж огульно! Все же это был потенциал! Жаль только, выродился в пустой и глупый террор!

Я усмехнулся…

Илья… Илья Фомич Решников, доктор… Ссыльный, из Санкт-Петербурга! Ну, кому еще спорить насчет политики? И ясно — с кем… С Полозовым, Михаилом. Горный инженер, талант, прекрасно знающий свое дело… Но, смотри-ка — на политику ловится! Хотя, это все же, скорей, развлеченья ради. Все ж оба — знакомцы, студенты бывшие, почему не поговорить? Не все же о дичи да о бабах?

На берегу, в кустах, вдруг послышалось глухое рычание…

Тигр!

Полосатый, впрочем, рычал незлобно, предупреждал — я здесь, на водопое, ко мне не подходите — не люблю.

Хотел бы напасть — напал бы! Да и далековато до тех кустов…

Нынче была первая ночь для новой охраны, нанятой мной в Благовещенске на скорую руку. Нужно было проверить, вот я и ходил по постам, проверял. Предупредил, конечно, что буду… Что б сразу не пристрелили! А то ведь с них, с цирковых-то чертей, станется! Все ж, из тех людей, что сначала стреляют, а потом только спрашивают — кто?

Со мной рядом — сам начальник караула, Василий Хватов по прозвищу Базиль. Бывший цирковой стрелок, метатель ножей и всего такого прочего. Лет двадцати пяти, дюжая фигура, круглое, простоватым с виду, лицом… Но, палец в рот не клади! И вполне может быть интеллигентен… точнее — прикидываться таковым. Его парни — под стать. Поджарые, к шуткам склонные… Но, в засаде — молчок!

Вот птица вспорхнула… Забила крылами, закричала недовольно. Кто-то спугнул?

Базиль вскинул «Ремингтон» и мигнул напарнику:

— Рино! Проверь…

Парень бесшумно исчез в темноте.

Рино… Ринальдо. Конечно, не имя. Сценический цирковой псевдоним. На самом деле — Онисим. Из староверской семьи. Сбежал, конечно. Как они говорили — «в мир», а оттуда уж назад ходу нету. Да и не нужно ему назад…

— Сергэ, хозяин! Здравствуй, — прозвучал вдруг позади глухой хорошо знакомый голос.

Мне — знакомый, а вовсе не Базилю…

— Стоп! — я вовремя перехватил «Ремингтон». Хватов здорово стрелял на слух, на чужой голос…

— И тебе добрый вечер, Иван! Рад видеть…

Сделав знак караульным, я спокойно поднялся на ноги, обнявшись с возникшим из темноты мужичком. Невысокого роста, приземистый, скуластый, с темной, обветренной кожей и черными, как смоль, волосами. Потрепанная малица из оленьей шкуры, мехом наружу, поношенные камусные сапоги — унты.

Иван… Ванька Инородец, эвенк, преданный мне лично.

— И я рад тебя видеть, хозяин. Вижу, новых людей нанял? Однако, быстро!

Эвенк говорил с сильным, непривычным акцентом, растягивая гласные и картавя, на тонких губах его то и дело появилась улыбка. Видать, и вправду был рад.

— Это вот, Иван наш… Да вы слышали… А это — да, новые люди. Базиль…. И прочие. Охрана.

— Хорошо-о!

— Ну, чтоб ночка спокойна! — улыбнувшись, пожелал я. — А мы тут с Иваном пройдемся…

Мы спустились с кручи. Я шагал впереди, эвенк — сзади.

— Про спиртоноса знаю, — сбавив шаг, я обернулся. — Рассказали уже. Хунхузы?

— Они. Пара дюжин. В распадке у Кобыльей ноги.

«Кобыльей ногой» именовалось урочище — овраг, накиданные буреломом деревья — верстах в десяти от нашего обиталища и прииска, с недавних пор гордо именуемого — Форт Громов!

— Думаю, не по нашу душу, — негромко промолвил Иван. — Далеко слишком встали. Спиртоносов будут делить. А еще — опиум!

Вспомнив похищенные картины, я покусал губы:

— Далеко, не далеко, а к нам тоже придут. В этом не сомневайся.

Эвенк лишь повел плечом.

Придут. Обязательно явятся! Если это не просто хунхузы, а мой заочный знакомец Ли Сючэнь. Ну, а кому здесь еще быть-то? Беглым маньчжурским разбойникам лучше скрываться в тайге, а не в городе. Сейчас, осенью, в лесу сытно. Однако, скоро зима…

— Ты что-то сказал, хозяин? — вдруг насторожился эвенк.

Вот ведь! Мысли он мои читал, что ли?

— Скоро зима, говорю…

— Так… — согласился Иван. — И хунхузы ее дожидаться не будут. Возьмут все быстро, что под рукой. И уйдут до лета.

Да уж, времени у нас мало. Ну, кто бы сомневался? Даже если б Ли Сючэнь не считал, что картины у нас, то явился бы и так — за золотом, за статуэтками Ли Вэя! И о том, и о другом в Благовещенске знали. А значит, и хунхузы вполне могли узнать. Через того же Волконского, начальника Горного управления, нисколько не стеснявшегося сливать информацию за определенную «долю». Любую информацию… и — кому угодно! Тот еще тип — глаза и уши городского дна.

— Мыслю — спиртоноса могли и так просто убить, — нагнав меня, бросил Ваня.

Ближе к форту тропинка расширилась, и мы теперь шагали рядом.

— Попался хунхузам под руку, стоянку их заметил, вот и — ага!

Я пожал плечами:

— Если так — тогда зачем подпись свою ставить? Ну, этот вот косой крест на груди.

— Так это ж хунхузы, хозяин! — хохотнул житель тайги. — Чтоб напугать! Чтоб показать — вот мы какие, ничего и никого не боимся! А вы — бойтесь нас. Иначе — так и с вами.

— Ну, что же… Вполне может быть, — кивнул я, вспоминая советский фильм про банду «Черная кошка», те тоже для фарту ее везде рисовали. Бандиты — народ суеверный.

Обходя кусты, я согласно кивнул и задумался…

Хунхузы… члены организованных банд, действовавших в Маньчжурии и на прилегающих территориях нашего Дальнего Востока. Безжалостные преступники, промышляющие разбоем и не брезгующие ничем. Искажённое китайское слово «хун хуцзы», буквально переводится как «красная борода» или «краснобородый», что связывали с привычкой разбойников использовать накладные фальшивые бороды для маскировки.

Удалось раздобыть кое-какую информацию про них. Осведомлен — значит вооружен.

Искатели лёгкой наживы, дезертиры из цинской армии, китайские переселенцы, не пожелавшие трудится на рудниках. Таких шаек в последнее время появилось много, и самых разных по составу: от двух-трех до нескольких сотен человек. Разрозненные банды легко объединялись для проведения масштабных операций. Занимались грабежом, угоном скота, контрабандой опиума и незаконной золотодобычей. Так же не брезговали грабить старателей и приграничные села — если хватало сил.

Ходили упорные слухи, что хунхузам покровительствовала сама вдовствующая императрица Цы Си, фактически управлявшая страной и боявшаяся усиления российского влияния. Бандиты также пользовались поддержкой многих китайских крестьян, имевших сложные отношения с русскими переселенцами и администрацией. Попытки российской администрации упорядочить золотопромышленную и лесохозяйственную деятельность китайцев в Приморье вызвали волну ненависти к русским. Переселенцы вооружались, создавали тайные опорные пункты и устанавливали связь с хунхузами, активно им помогая. Так, что иногда было не очень понятно — кто тут бандит, а кто — обычный переселенец. Казаки и войска обычно не разбирались. Года два назад для осмотра острова Русский и очистки его от хунхузов была организована военная экспедиция под командованием подполковника Рябикова. Били всех! И правильно делали. Попробуй тут разберись: днем он работящий переселенец, полностью лояльный российским властям, ночью же — отъявленный и жестокий бандит, торговец опиумом.

В ходе борьбы случалось всякое. Лет пять назад русские военные, преследуя хунхузов на китайской территории, по ошибке уничтожил маньчжурский правительственный отряд. Пришлось приносить официальные извинения.

Хунхузы были склонным к психологическому давлению, ко всей этой чертовой театральщине, охотно используя для устрашения уродливые маски чертей, огромные бутафорские пушки и самую гнусную брань. Могли и подкинуть обезображенные трупы в солдатской форме, а жителям пострадавших от российских экспедиций деревень через посредников посылали материальную помощь и обещания «скорого избавления».

Так что убить спиртоноса, оставить ему на груди кровавую метку — косой крест — и подбросить на тропу — вполне в духе хунхузов, вполне!

Чертов Лю Сючэнь! Еще и картины знаменитого художника Жэнь Боняня! Бандит тайком вынес их из императорского дворца, еще в бытность свою цинским чиновником — шэньши… А потом картины, скорее всего, похитил Огнев, мой давний недоброжелатель, весьма влиятельный в Благовещенске! Да, скорее всего — Огнев, все указывало именно на него. Впрочем, следствие еще шло…

Мы простились с Иваном уже на околице. Эвенк отправился ночевать в общую избу, просторную и вполне добротную — строили-то для себя! Я же зашагал к себе — в небольшую фанзу, крытую тростником и наскоро выстроенную еще в начальные времена нашего обустройства.

Ничего! На следующий год, дай Бог, выстроим и пристань, и новые дома, и много чего еще! Укрепимся…

А, может быть, действительно — укрепления? Частокол, стены, мощные ворота — будет совсем, как американский форт где-нибудь на Диком Западе! Еще пушки установить… путь даже небольшие для устрашения больше!

Да, как на Диком Западе в Северо-Американских Соединенных штатах! Только вот хунхузы — не индейцы и ни в коем разе не дикари! Они и сами использовали полевые укрепления при обороне стоянок, устраивали земляные валы и частоколы, называемые — диинцзы и окружённые полосой открытого пространства. И так же умели все эти укрепления брать!

Да, у хунхузов была четкая тактика, ключевым элементом которой были засады и маскировка. Частенько практиковались ночные нападения: бандиты нарушали сон противника стрельбой и шумовыми эффектами, доводя солдат до нервного истощения. Еще любили ложные отступления — заманить преследователей в ловушку, а затем внезапно атаковать.

Что же касается вооружения, то многие банды до сих пор использовали пики, мечи, сабли и капсюльные ружья. Впрочем, все чаще появлялись револьверы и винтовки с большой прицельной дальностью стрельбы. Как сказала одна моя хорошая знакомая — на оружие хунхузы не экономили.

Строить стену — та еще идея. Накладно, долго и дорого.

Однако же, что можно сделать? Что такого нового мог бы придумать я, купец первой гильдии Александр Андреевич Громов?

Впрочем, не совсем Громов… Вернее, даже совсем не Громов…

Войдя в дом, я уселся на лавку и прикрыл глаза…

Вспомнил свой двадцать первый век… год две тысячи двадцать шестой…

Моя строительная фирма подписала контракт на строительство элитного торгового центра. Финансирование — ого-го! Это вполне позволяло нам не только рассчитаться со всеми долгами, но еще и взлететь вверх. И это — на фоне всеобщего падения экономики и спроса!

Что ж, отметили… Дорогой ресторан, дорогой виски, улыбки партнеров, пусть неискренние, но… какая к черту разница, когда в кармане — только что подписанный контракт? Бизнес есть бизнес.

Пили. И домой не хотелось. Домой…

Пустующая студия в центре, холодильник с дорогой едой и большой телевизор. Жены нет. Детей нет. Одни договора и счета. И приближение старости. Так вот…

Решил прогуляться пешком…

А дальше все, как в тумане… и как в плохом кино! Гопники, испуганная девчонка, спонтанно возникшая драка…

И короткий звонкий удар в затылок. И звон в ушах…

Я упал на асфальт, по лицу разлилось что-то теплое и липкое. Последнее, что я помнил — грязные кроссовки рядом с моим лицом. И нож в руках бандита.

Нет, это был не хунхуз. Обычный городской гопник… гопники… Банда…

Очнулся я в комнате с высоким потолком и темными деревянными стенами. В углу — массивный шкаф с резными узорами, напротив — комод с мраморной столешницей, большой медный таз и кувшин. Кресло с гнутыми деревянными ручками и выцветшей обивкой. На стенах — темные картины в рамах, изображавшие какие-то пейзажи, икона в красном углу, завешанные тяжелыми портьерами окна…

Новенькая серебряная монета с насечкой по краю, двуглавым орлом и вензелем государя императора Александра… Александра Третьего.

И дата — 1883-й год!

Так-то вот…

Форт Громов — это уже мое, выстраданное! Все еще только начиналось, и было такое чувство что здесь кругом — молодой, еще не устоявшийся мир, который можно было легко менять, перестраивать, устраивать под себя… Впрочем, не очень-то легко — это уж я сказанул… Вернее — подумал.

Встав, я попил из графина воды и подошел к зеркалу в большой темной раме. В зеркале отразился дюжий, еще совсем не старый, мужчина лет сорока. Квадратное лицо с густой темной бородой, тронутой проседью у подбородка и на висках, широкий, слегка приплюснутый нос. Небольшие, глубоко посаженные, глаза — темные и немного уставшие. На лбу и у внешних уголков глаз — резкие морщины — следы не то забот, не то частого хмурого выражения лица. Волосы, темные и густые, с сильной проседью на висках, небрежно зачесаны назад, кое-где выбиваясь непослушными прядями. Такой вот образ. И кое-кому, похоже, он пришелся по душе…

Ах, Елизавета Петровна! Душа моя…

Впрочем, не о том нужно было сейчас думать — имелись и более насущные дела. Не сегодня-завтра нападут хунхузы! Обязательно нападут. Впрочем, думаю, со скорым временем нападения — это я погорячился. Пара недель у нас точно есть — таежные бандиты должны накопить силы, подыскать людей.

В это время мы будем готовиться! Ежедневные тренировки… Как в воинской части, где я когда-то служил.

Тренировки — придумка хорошая, это держит в тонусе и позволит действовать на автоматизме. Только вот придется периодически отвлекать поселенцев от всех наших дел! Ну, а что делать?

Вытянувшись на кровати, я представил всех моих людей…

Главный в старательской артели — Степан. Мужик дельный, сильный, однако же — грубоват. Артельщики… Коренастый детинушка Грива. Странный, молчаливый, с вечно настороженным взглядом. Угрюмый увалень Федот по кличке Медведь, Артамон, молодой парень, взятый на подхват, Гришка… тоже молодой…

А еще — эвенк Ваня, отлично знающий тайгу! Бывший каторжник, горбун Кондратий с недюжинной волей к выживанию, Ли Вэй со своими китайцами. Главный инженер артели Михаил Полозов, умнейший человек.

Теперь вот к ним прибавились новые. Охранники во главе с Базилем… молодой, но, походе, знающий, доктор.

Утром я лично обошел всех! Артельных, охранников, доктора с инженером. Китайцев Ли Вэя…

К идее насчет постоянных тренировок артельщики, как и следовало ожидать, все отнеслись довольно скептически. Хотя, и особо не прекословили… Ну, так ведь знали, кто здесь хозяин! И для чего это все…

Дня три я гонял всех, как новобранцев! Стоял на пригорке с часами в руках, добиваясь не только быстроты, но и четкости, и слаженности действий.

— Так! Артамон! Ты зачем полез на мыс?

— Дак это… Там видать лучше!

— Там и без тебя люди есть! Где твое место?

— У шлихты…

— Вот там и будь! Степан, присмотри!

— Понял, Александр Андреич! Присмотрим.

— Гриша! А ты какого черта так долго возишься с ружьем? Скорей надо! Ничего, Иван тебя подучит… Ну, что уважаемые? Пока что на «троечку». А ну-ка, еще разок! Итак, вводная — нападение хунхузов во-он с того распадка… Гришаня, стоп! Стоять, говорю! Я что, уже дал команду?

Вот китайцы — молодцы, действовали не рассуждая. Так у них — Ли Вэй… Караульные, надо сказать, тоже все исполняли четко. Цирковые… к дисциплине привыкли…

Все же вечером я устроил нечто вроде разбора ошибок. Пригласил к себе только «бригадиров». Степана, Ли Вэя, Полозова…

Сидели недолго, меня и самого от усталости сильно клонило в сон…

Всю ночь снились какие-то кошмары — та спасенная мною девчонка из будущего, гопники с бутылками и ножом, ухмыляющийся бандит Ли Сючэнь с мольбертом и кистью, судебный следователь Пантелеев, что есть силы бивший в подвешенный на веревке рельс…

Кстати, в рельс и в самом деле били!

Тревога! Черт…

Накинув куртку, я выскочил из дома…

У рельса стоял Базиль.

— Беда, господин Громов! Хунхузы! Конный отряд.

Я тут же приказал объявить тревогу. Тайно, по цепочке, посыльными, передали всем… чтоб со стороны казалось — все идет своим чередом. Так предложил Базиль, и это было правильно.

Поднявшись на наблюдательный пункт на крутояре, я коротко кивнул караульным. Их было не видно ни из тайги, ни с реки: уложенные ровным квадратом бревна тщательно замаскировали лапником и землею.

— Там, — приподнявшись, Хватов указал рукою и протянул мне добрый немецкий бинокль Ратеновской фабрики инженера Буша. Такие бинокли были официально приняты лет пять назад для полевой и горной артиллерии русской армии. Парочку экземпляров я не так давно приобрел в магазине Кунста. Вещь нужная!

Взяв оптику, я внимательно всмотрелся в густой подлесок. Высокие желто-красне папоротники, заросли ореха-лещины, стланник, таволга, даже рододендроны… Ах, как они цветут по весне!

Недалеко, на тропе показались всадники в синих чекменях, папахах и широких штанах с желтыми лампасами. Никакие не хунхузы!

— Казаки! — прошептал я. — Трое… нет — четверо. Всего-то!

Хватов покивал:

— Вероятно разведка — разъезд. Выслали лазутчиков… Этот ваш, недруг…

— Дьяков! Есаул Амурского казачьего войска, — негромко пояснил я, передавая бинокль обратно. — Считает нашу землю самозахватом! Хотя, наверняка, знает, что все бумаги оформлены правильно.

Базиль удивленно вскинул брови:

— Он что же, совсем не боится закона? Казак! Есаул! Служилый, государственный человек…

— Он сам себе государство, я так полагаю, — невесело хмыкнул я. — И, конечно же, имеет самых высоких покровителей в Благовещенске! Иначе б так не наглел.

— Огнев?

— Думаю, он. Может быть, именно с его подачи Дьяков и действует… — я чуть задумался. — А, впрочем, вполне мог и сам инициативу проявить.

А что? Почему бы и нет? Почему бы не напасть на поселок старателей, да не поживиться золотишком? Самому, без всяких Огневых. Если что, потом можно будет все свалить на хунхузов! Главное, никого не оставлять в живых… Да, в прошлый раз, с наскока, у него ничего не вышло. Но в этот раз есаул, наверняка, подготовился гораздо серьезней. Привел больше людей, может быть целую сотню… Впрочем, хватит и половины. Выслал разведку… Сейчас понаблюдают, сделают выводы, присмотрят наилучшие для нападения пути и…

— Ночью они вряд ли нападут, — выслушав, коротко кинул Хватов. — Побоятся! Рельеф неровный, в темноте-то лошади запросто ноги переломают. А вот утром, едва рассветет… Вот — тогда!

Я зрительно представил, как с молодецким посвистом вываливается из тайги казацкая лава! Как подгоняют нагайками коней, как сверкают шашки в крепких, привычных к лихим рубкам, руках…

Лучники Ли Вэя на это раз могут и не успеть! Эх, жаль, пулемет еще не изобрели! А так поставили бы парочку с флангов — тогда посмотрели бы… Ну да пока без толку мечтать.

— Спешились, — Базиль снова припал к биноклю. — Привязали коней… Одного оставили… Двое — по кустам. Третий — на лиственницу полез! Ну да — разведка. Действуют грамотно!

— Так на то они и военные люди! В отличие от нас…

Хохотнув, Хватов оторвался от бинокля:

— Ну да и мы, Александр Андреевич, не погулять вышли!

— Да, но если их — сотня? Вылетят — мяу сказать не успеем! Ладно… надо что-то думать… Пойдем-ка, Базиль, на совет.

Совет устроили у крайнего промывочного шлюза. Длинный жёлоб, сбитый из толстых досок, с набитыми на дне поперечные брусьями — рифлями, ловушками для тяжёлого золота.

Старший артели Степан хмуро отдал распоряжения старателями и подошел к нам. Кроме Базиля, еще был Михаил, Ли Вэй да эвенк Иван с каторжником Кондратием. Последние двое отлично знали все окрестные места… и не только окрестные.

Усевшись на доски, я коротко рассказал о казаках.

— Вот ведь черт этот Дьяков! Никак не уймется! — сплюнув, грубо выругался Степан. Суровое обветренное лицо его выражало крайнюю степень возмущения. — Ну да получит ужо… Коли мы уж теперь про них знаем, так можно и засаду!

— Можно, — согласно кивнул я. — И даже нужно. Только что у нас есть? Три берданки, два охотничьих ружья, револьверы… И лучники Ли Вэя! Ну, первый залп сделаем… может два… Однако, учтите — казаки пойдут наметом и почти сразу будут у нас! Шашки, и винтовки — у каждого! Даже если их и полсотни… А думаю, не меньше! Есаул не дурак, и свою прошлую ошибку учел.

— Я пасматру, сколько их, — раскуривая небольшую трубочку-носогрейку, промолвил Иван. — Пасчитаю, да.

— Хорошо, — я кивнул и погладил бороду. — Сходи, посчитай…

— Так это… — вдруг встрепенулся Степан. — Может, тогда мы на них первыми и напали бы?

— На казацкий лагерь? Внезапно? — Полозов скептически усмехнулся и покачал головой. — Думаю, вряд ли получится. Не все у нас таежники да китайцы! Не все по тайге незаметно ходить могут.

— Э, хозяин! — выпустил дым эвенк. — У нас гаварат — если врэмя не пришло, даже листик с дэрева не упадет! А если пришло — даже дом не устоит… Может, я это… Есаула убью, да? Смогу, э… А потому — в тайгу. Нэ найдут, нэ поймают, ага.

— Ну, Иван, — сняв фуражку, инженер негромко рассмеялся. — Убить ты его, конечно, можешь… Только смысл? В сотне ведь и подъесаул есть, и хорунжий… Все — обер-офицеры! А еще вахмистры, урядники… Так что, кому командовать — найдется.

— Да — согласился Степан. — Эти суки так просто не разбегутся. Раз уж на наше золотишко нацелились!

— Им не только золотишко, — я поджал губы. — Им весь наш прииск нужен! Забрать, поставить своих людей… Ну, а в городе потом оформят, как надо.

— Но, ведь тогда нас… — ахнул Михаил.

Я жестко кивнул:

— Правильно. В расход! Всех до единого. И прикопают где-нибудь в балке…

— Копать не надо, не-е! — неожиданно засмеялся Иван. — В тайге любой мэртвяк — чья-то пища. Тыкмы, дуннэвэ экэл валарэ! Упал — землю не ругай.

— Лошади, быстрота, натиск — вот их козыри, — Хватов задумчиво покусал губы. — Если б нам их остановить… Скажем, перекопать все подступы, ловушки устроить… повалить деревья…

— Не успеем уже, — покачал головою Кондратий. — заметят. Да и… ну, повалим деревья, выкопаем рвы… Так они ж на конях, не на телегах!

— Не на телегах… — я задумался. — Ли, Иван! Им по какому пути нападать удобней?

— А для коней тут один путь — по распадку и вверх! — китаец показал рукою.

Один путь… Капать ямы, валить деревья — бессмысленно. Пулеметов нет, не изобрели… Но, ловушку устроить надо! Лошади… как-то вывести из строя лошадей. Жестоко, но — тут уж, кто кого!

Прикрыв глаза, я вдруг вспомнил один криминальный случай… в Благовещенске, в конце девяностых. Дикое было время — голодное, бедное, злое… Но, кое-кто в то время и поднялся, и вовсе не обязательно на чьем-то горе. Мой знакомый работал тогда в райотделе милиции простым дознавателем — следователем по мелким уголовным делам. И кто-то повадился портить чужие машины — колеса протыкать! То ли из зависти к богатым, то ли по какой иной причине, а только ночи не проходило, чтоб три-четыре заявы не принесли! И главное, никак не могли на этого «народного мстителя» выйти — ни сами милиционеры, ни пострадавшие… Пока не повезло. Товарищ сей, действительно, обозленный на всю окружающую действительность, работал на местном металлическом заводе, уже практически раскраденном, с мизерной зарплатой раз в полгода — и то за счастье! Но, люди все же на работу ходили — по привычке или на что-то надеялись… Наш народный мститель как раз работал кузнецом или сварщиком… Вот и придумал кое-что! Вернее сказать, вычитал или подсмотрел в каком-то историческом фильме…

Я повернулся к артельщику:

— Степан, вы кузницу ведь уже закончили?

— Ну, дак! Вот только с кузнецами, сами знаете, как.

— Ли! — я перевел взгляд на китайца.

Тот невозмутимо кивнул, сразу поняв, что мне надо:

— Есть один человек. Одно время был в Сахаляне молотобойцем…

Сорок шесть человек. Так посчитал Иван. Так и сказал — кэтэ илэл — много людей. Сорок шесть сабель, сорок три винтовки системы Бердана, три револьвера «Смит-Вессон» у обер-офицеров…

Казаки вылетели на рассвете.

Возникли из распадка, понеслись синей неудержимой лавою. Со свистом, с конским ржанием, с раскатами боевого «Ура»!

Сверкали шашки! Дрожала земля.

Еще немного и…

Тревожно заржав, взметнулась на дыбы первая лошадь. За ней — вторая, третья… Некоторые даже падали, многие просто понесли, не подчиняясь всадником от возбуждения и боли!

Конная атака захлебнулась, так толком и не начавшись.

— Огонь! — целясь и револьвера, приказал я.

Послышались выстрелы, гулким эхом отдаваясь в тайге. Полетели стрелы… Казаки тот час же спешились, бросились к спасительному распадку… Добежали не все…

Человек двадцать осталось лежать — половина отряда. Тревожно ржали кони… Оставшиеся в живых казаки со злости палили наугад, толком не целясь.

Дьяков — я видел его в бинокль — носился по распадку с искаженным лицом. Синий чекмень его развевался на ветру, словно крылья огромной и злобной птицы.

Лихая атака не удалась! Казацкие лошади напоролись на выкованные в кузнице «чесноки» — железные колючки, незаметно разбросанные прямо на тропе.

Однако, нападавшие быстро пришли себя. Принялись отстреливаться, реорганизовались, вылавливая оставшихся лошадей… И организованно отошли, скрылись за вековыми лиственницами и кедрами. Даже забрали убитых. Правда, не всех…

Я послал за ними следом Ивана с Кондратием. Проследить дорогу в станицу. Ну, да, они ведь сейчас должны были бесславно вернуться домой. Зализать раны. И явиться мстить!

— Да — убирая револьвер, тихо промолвил Хватов. — Вряд ли они откажутся от своей затеи. Раз уж начали… Тем более — потеряли людей!

Я согласно кивнул:

— Да уж, думаю — явятся. И теперь будут действовать куда осторожнее! Возьмут побольше людей. Всадников, пеших разведчиков-пластунов…

— И что же делать? — покачал головой начальник охраны. — Напасть на их станицу у нас просто не хватит сил. И еще надо не забывать о хунхузах…

Хунхузы… Да, хунхузы…

— Говоришь, хунхузы? Однако, есть одна задумка… — ежась на ветру, я потер руки.

— Что делать с убитыми? — подскочил Степан. — Надо бы похоронить… хоть и враги… Да и наших.

— Так! Что с нашими? — тут же уточнил я.

— Гриву в руку ранили. Так, царапина. Артамона — тяжело, в грудь. И трех китайцев — наповал.

— Еще парня моего зацепило, — Базиль хмуро погладил усы. — Отправил к доктору в лазарет… с остальными.

— Убитых — похоронить сегодня же! — быстро распорядился я. — И казаков — тоже. Только — форму с них снять!

— Форму? — удивленно переспросил Степан.

— Да, да, форму! Черкески, шаровары, папахи… Все!

Хватов хмыкнул в усы — он уже обо всем догадался.

Да! Я собирался стравить казаков с хунхузами! Причем, никакими моральными терзаниями не обременялся — и те, и другие, по сути, были бандиты, а волками жить — по волчьи выть!

Иван с Кондратием явились из тайги через пару дней. Станица Ярчинская, откуда были родом казаки есаула Дьякова, располагалась на берегу реки, верстах в тридцати выше нашего прииска.

— По Амуру-реке — везде караульные, разъезды, посты, — с протяжным акцентом пояснил эвенк. — Незамеченным по реке не подберешься. Дуннэ чэчэвэн этэнны боконо! Не догнать края земли.

— По дороге — тоже, — Кондратий скривился и почесал затылок.

Низкорослый, сгорбленный, в лохмотьях, висевших на нем, словно на вешалке, с огромным, уродливым горбом, из-за которого голова казалась вдавленной в плечи, бывший каторжанин производил весьма отталкивающее впечатление. Его всегда покрытое грязью и щетиной лицо казалось вечно перекошенным, отнюдь не природой, а лишениями и постоянной болью. Однако, внешность была обманчива — хорошо узнав Кондратия, я давно уже считал его человеком редкостной порядочности и чести. И это ж надо было умудриться — при таких-то жизненных перипетиях сохранить и то, и другое!

Ли Вэй лично согласился возглавить небольшой отряд из своих китайцев и отобрал с собой семерых, покрепче и посвирепее на лица. Переодеваться жителям Поднебесной не требовалось — хунхузы одевались в точности так же, по-крестьянски. Ли Вэй лишь велел изготовить страшные краснобородые маски. Что же касаемо проводника Ивана, то эвенк тоже походил на хунхуза. Как смеялся Базиль — поди, там их разбери! Кто эвенк, кто якут, кто маньчжур, китаец… Для европейского глаза — все на одно лицо! На это и был расчет…

Двое мальчишек-пастушков разложили костерок на опушке. Рядом, на заливном осеннем лугу, жевали травку коровушки. Густая нынче трава, вкусная, уж до зимы скот — точно на вольном выпасе будет.

— А хороша выйдет ушица! — помешав аппетитно булькающее варево большой деревянной ложкой, старший пастушок попробовал уху ан вкус и, чуть подумав, вытащил из сумки завязанную в тряпицу соль.

— Соль! — изумился его младшенький сотоварищ. — Откуда?

Соли и впрямь, не всегда вдосталь было, далеко не всегда. Особенно — в бедняцких-то семьях!

— Откуда? От верблюда! — мотнув лохматой головой, засмеялся старший. — Видал хоть раз такого зверя?

— На картинке токмо…

— А я в Благовещенске, на ярманке, видал!

— Митрош, — младший все же не унимался. — Откель соль-то? Неужто, у тетки Пелагеи спер?

— Да щас! Нужна мне ее соль! — презрительно скривился Митроха. — У спиртоноса зашедшего взял. Я ему — хлебушка кусок, он мне — сольцы малость отсыпал. Ну а хлебушек… тот — да, у тетки Пелагеи… Да от нее не убудет! Вчерась, ведьмища, так мне по шее треснула! И, главное ведь — ни за что! А, Алеха?

— И мне треснула… Бо-ольно!

— Ничо! Вырастем, поступим в казаки… Эх! Добыча воинская будет — ого-го!

— Митрош, — тут же засомневался Алеха. — А нас точно в казаки возьмут? Не скажут, что сопливые?

— Так мы ж вырастем, дурень! Мы ж казацкого роду… хоть и голь-шмоль… Пока!

Митрофан громко засмеялся и снова попробовал уху:

— Скоро готова будет!

— В казаки… — глянув в небо, мечтательно протянул младшенький. — Неужто, и вправду, коня дадут, саблю…

— Не саблю, а шашку, дурья твоя башка!

— А чем, Митрош, отличаются?

— Шашка легче, удобней. Изогнута меньше. И вытащить ее из ножен куда как быстрее сабли! Да и рубить сподручнее…

Откуда-то с луга вдруг донесся собачий лай.

— Тунгус! — встрепенулся Митрофан. — Чего он разлаялся-то? Неужто, Бурушка в болотину забрела?

Глянув на луг, Алеха поковырял в носу:

— Не, Бурушка — корова умная, в болотину не пойдет. А вот Рыжуха, та — да. Может! Побежали-ко?

— Да! Побеждали! А то, не ровен час, будет нам!

Запахнув армячки, отроки побежали по лугу, к стаду…

— Ну, точно, Рыжуха!

— И Бурушки тож не видать!

— И Репейки!

— Репейку не жаль — нетель!

— Сам ты, Алеха, нетель! Репейка — телка добрая, стельная… А где Тунгус-то? Чегой-то не слыхать… Эгей! Тунгус, Тунгус! Где ты, псинище?

— Тунгу-ус!

Глянув вдаль, Алеха вдруг оборвал крик и испуганно оглянулся на старшого:

— А у болотины-то коровенок не видать!

— Сам вижу, что не видать… — озадаченно протянул Митроха. — И Тунгус этот, змей брехливый, куда-то делся!

— Может, за коровами побежал?

— Может… Ох! Ты глянь… вон на тропу… Копыта!

На грязной тропинке и впрямь виднелись четкие отпечатки копыт… да еще и следы человечьи!

— Гли-ко… сапоги!

— Сам ты сапог! Башмаки это… Китайские! Неужто, китайцы коров увели?

— Митрош… Глянь… Вон, у кусточков… А ну-ка!

В высокой траве у густых зарослей таволги, вытянув лапы, лежал верный пастушеский пес Тунгус. Серый, с рыжими подпалинами. И мертвый. В окровавленном боку его торчала стрела с вороньими перьями и длинным синим древком.

— Хунхузы! — упавшим голосом протянул старшой. — Стрела-то ихняя… Ферапонт- охотник их в лесу у Кобыльей ноги видал!

— Ферапонт соврет не дорого возьмет! Сам знаешь. Никто ему и не поверил!

— Выходит, не соврал… Вот что, Алеха! Беги живо в станицу! Есаулу обо всем доложи. Скажи хунхузы… коров… А я тут пока покараулю!

— Ага!

— Да быстрей беги уж!

Только пятки засверкали у пастушонка! Особенно, как увидал выглянувшую из зарослей ивы страшную разбойничью рожу! Скуластый, с темной, обветренной кожей и черными, как смоль, прямыми волосами, хунхуз недобро прищурился и закурил «козью ножку»…

— Ну-ну! — выслушав Ивана, я невольно усмехнулся. — Выходит, пуганули мальцов?

— Пуганули, да… — согласно кивнул эвенк. — Но, ничего худого не сделали. И Ли со своими — девок в лесу испугали. Грибниц! Как те верещали –цо-цо-цо!

— Да — покивал Кондратий. — Теперь вся станица знает — хунхузы коров увели! И на девок напали… да те убежали вовремя.

— Быстрые какие! — хохотнул Базиль. — А коров-то куда дели?

— В урочище привязали… у Кобыльей ноги, где хунхузы, — Кондратий почмокал губами. — Пса только жалко. Ну да ничего не попишешь…

Вылазку в Кобылью ногу, в лагерь хунхузов, я возглавил лично, взяв с собой Базиля и двух дюжих старателей — Гриву с уже отошедшей от раны рукою и Федота по кличке Медведь. Казаки должны были походить на казаков, китайцы Ли Вэя никак под это дело не подходили… как интеллигенты — Михаил с Ильей.

Проводником, как всегда, шел Иван. Отправились мы с утра и продвигались быстро — эвенк хорошо знал все таежные тропы. Еще до темноты мы подошли к Кобыльей ноге, а дальше уж действовать нужно было быстро.

— К самому лагерю не суемся, — переодеваясь в казацкую форму, я предупредил всех. — Достаточно, чтобы нас заметили караульные. Они ведь выставлены? А, Иван?

— Один — в кедровнике… Второй — во-он у той лиственницы, в кустах.

— Что ж, за мной! — я потер руки и набросил за плечо трофейную «берданку». Отличное оружие, изобретение американского инженера и оружейника Хайрема Бердана, было принята на вооружение русской армии уже боле десяти лет, как «4,2-линейная винтовка образца 1870-го года». К слову, эта ее разновидность, так и именовалась — «казацкая винтовка». А Хайрем Бердан, кстати, послужил образцом инженера Сайруса Смита из знаменитого романа Жюля Верна.

Мы шагали, особо не таясь. Старатели закурили. Бородатые, в папахах, в широких, с желтыми лампасами, шароварах, с шашками в ножнах… Вылитые казаки, один в один!

Я неожиданно для себя улыбнулся, посетовал:

— Жаль, лошадей нет! А что за казаки без лошадей?

— Почему ж нет? — вдруг ухмыльнулся Грива. — Посейчас вот изображу! Надо?

— Давай! — махнул рукой я. — Только не очень громко.

Хмыкнув, Грива приложил ладони к губам. Послышалось лошадиное ржание! Очень даже похоже… Вот ведь, полон талантов Форт! Аж смешно стало. Грива повторил ржание.

— Ну ты, паря, мерин! — тихонько засмеялся всегда угрюмый Федот. — Как есть, мерин!

— Нас заметили! — высунувшись из-за кустов, доложил Иван. — Однако, пора и домой. Как у нас говорат — бакалдыдада — до свидания!

— Да, — я резко кивнул. — Сворачиваемся! Хватит тут отсвечивать.

Краем глаза я заметил, как невдалеке, у лиственницы, вдруг дернулась ветка… Что ж, кому надо — увидели…

— Быстрее! Уходим…

Вслед за эвенком мы зашагали по узкой таежной тропе. Колючие ветки царапали щеки…

Где-то недалеко вдруг послышалось конское ржание, голоса!

— Луча — русские! Казаки! — обернувшись, доложил Иван. — Из станицы, да. Видать за своими коровками.

— Что-то я не слышал мычания…

— Так, верно, хунхузы их уже и прибрали. Или тигр съел.

Сутки напролет в тайге звучали выстрелы. Казаки атаковали хунхузов и, используя численный перевес, погнали их к Амуру, перекрыв все остальные пути.

— Прижмут к реке — и все, — сняв шапку, невозмутимо пояснил Иван. — Вода сейчас холодная. Но, хунхузы — те еще дьяволы! Могут и вплавь…

Высланные соглядатаи — Иван и Кондратий — скрытно наблюдали за ходом развернувшейся в тайге стычки. Эвенк только что вернулся с докладом.

— К реке, говоришь, погнали? — переспросил я. — А в какое именно место?

— Если от Кобыльей ноги считать, то, на восход солнца верст пять.

Вот тут я удивился:

— Крюк, значит?

— Знамо дело, крюк… — кивнув, согласился Ваня.

Мы сидели в маленькой моей фанзе, которую все здесь именовали «конторой». Легкие стены, крыша, крытая камышом. Наверное, зимой вес же лучше будет ночевать в общей избе. Там крыша тесовая, стены из лиственницы в три обхвата, печь — никакой мороз не страшен!

Я посмотрел в застекленное оконце — за орешником, за высокими соснами, сверкал синим сполохами батюшка-Амур! Кстати, в хорошую погоду в бинокль было видно, как играла рыба на плесе. Что и говорить, рыбка здесь была знатная — таймень, калуга, сазан… Ловили и на уху, и засаливали на зиму в бочонках.

— А что, хунхузы такие дурни, что спокойно в засаду пошли? — я искоса глянул на собеседника. — Что, в тайге тайны тропок мало?

Тот, попросив разрешения, вытащил табак и, набивая свою «козью ножку», и покачал головой:

— Хунхузы не дуракы-ы, нет… Да и тропок немало, да-а… Лючи-казаки не все ведают. А хунхуз — мало-мало людей. Здэсь, на этот берэг — мало. А на том — много. В Хайлуцзянь! Я так думай, они на врэмя там спрачутся. У сэбя! Пэрэсидят, людэй подыщут — и снова к нам. С новыми силами! Хунхуз всэгда так дэлай, да. А места в тайга много. От Кобыльей ноги верст с десяток — Росомахина падь, однако. Для лагеря место удобное. Зимой даже, да. Там все тропы… Старатели, промысловики, спиртоносы… Не пройдут мимо!

— Это все понятно, — поднявшись на ноги, я прошелся по небольшой горнице… единственной комнате в фанзе. На стене висели иероглифы удачи и счастья, тщательно нарисованные тушью на белой рисовой бумаге — подарок Ли Вэя.

— Непонятно только, как они собрались на тот берег переправляться? — усевшись обратно за стол, я поиграл конторскими счетами. — Под обстрелом! Да и не май месяц, водичка то…

— Думаю, лодки у них там спратаны, да, — чиркнув спичками Лундстрема, производства Благовещенской фабрики Кунста, невозмутимо пояснил эвенк. Смуглое, испещренное морщинами, лицо его, как всегда, оставалось бесстрастным, в темных узких глазах нельзя было прочитать ничего.

— Лодки?

— Да, хозяин. Хунхузы очень предусмотрительны. Иначе б туда и не шли… А казаки… Казаки их там не догонят! Так что никто стрэлять не будет. Спокойно уйдут. И совсэм скоро вэрнутся!

— Я думаю, Дьяков будет рассуждать так же… — протянул я. — Если еще жив.

— Жив. Хотя, если ты прикажешь…

— А где гарантия, что другой будет лучше?

Тут меня вдруг осенило:

— А что, если поймать есаула на какой-то крючок?

— Э-э, на крючок, — пуская дым, усмехнулся Иван. — Как рыбу, да?

— Правда, для этого нужно знать про него все… Как он живет, с кем дружит, что любит…

— Золото любит, да!

— Золото… Золото все любят, — я пощелкал счетами. — Предлагаешь его подкупить? А зачем это ему? Раз уж он на прииск нацелился… Не-ет, надо на чем-то другом взять… На чем-то противозаконном! Но тут, опять же — свидетели нужны… Хоть господин Пантелеев и хваткий следователь, а все же и у есаула покровители найдутся… Черт!

Резко вскинув голову, я хлопнул в ладоши:

— Они же на прииск напали! Без всякого на то основания… Официального! И свидетелей тому — весь форт!

— Э-э, зако-он… — махнув рукой, протянул Ваня. — В тайге закон — медведь. Кто сильней, того и правда.

— А вот не скажи! — я шлепнул ладонью по счетам. — Казаки — люди государственные. И по государственным же законам и должны жить! А, ежели не хотят, то ничего хорошего для них из того не выйдет.

Эвенк все же сомневался, но я уже не обращал на него внимании, обдумывая пришедшую в голову мысль. Собрать показания всех наших, подать заявление в полицию, в суд… еще лично городскому голове можно… И жандармам! Да-да, жандармам — тоже! Мол, нападавшие хорохорились и громко ругали власть. Мол, они здесь власть, а не царь-батюшка! Вот именно так и написать. Все мои люди это слышали, подтвердят. Проверку начнут обязательно — слава Богу, на дворе не семнадцатый век, а просвещенный и жутко научный девятнадцатый! Телеграф имеется — вести о таких безобразиях быстро запросто до Петербурга дойдут. И уж потом Дьякову точно не до нас будет. Должность бы сохранить да хоть как-то оправдаться!

Докурив, Иван отправился на общую кухню, а оттуда — снова в тайгу, на берег Амура. Наблюдать, как там да что.

Я же, прихватив по пути Полозова, заглянул в медпункт. Доктор Решников — рыжеватый молодой человек в накинутом поверх сюртуке белом халате — встретил нас с улыбкою, да тут же и доложил:

— Больных в стационаре нет, раненых тоже. С утра на прием заходил Шепотков Григорий с фурункулом. Фурункул вскрыт, рана продезинфицирована. Наложена повязка. О чем имеется запись в журнале приема.

— А вы большой молодец, Илья Фомич! — присаживаясь на стул, я кивнул Полозову на топчан, стоявший у стены напротив. И рассказал про свою задумку.

Илья — как и всякий ссыльный — среагировал вполне предсказуемо:

— Закон? Да где ж вы видели в Российской империи законы? Тем более, теперь… После цареубийства… Эх, зря они так! Террор — не метод. Но и закон… Как в народе говорят? Закон — что дышло…

— Ну, ты не совсем прав, Илья, — тут же возразил инженер. — Интересы страны опираются на законы. И мелкие, плюющие на закон, сатрапчики, как тот же Дьяков, как раз под юрисдикцию подпадают! Государство таких защищать не будет. Наоборот! А вот покровительство конкретных чиновников — это другой вопрос.

В этих вот спорах и родился документ. Прямо так и назвали: «Жалоба на противоправные и антигосударственные действия г-на Дьякова, есаула Амурского казачьего войска». Там уж прописали все, чернил не жалели! И гнусное нападение с убийствами, и нелестные отзывы о политике государя и правительства, и полное попирательство законов — игнорирование государственной бумаги: права на аренду земли. Такой вот вышел букет!

Жалобу составили в четырех экземплярах — на имя градоначальника, в полицию, жандармерию и городскому прокурору. Еще заготовили и сжатый текст для телеграммы в Санкт-Петербург.

Вот тут Решников вдруг заколдобился, глянул на нас с Михаилом с усмешкой:

— Вы что, действительно, думает, что кто-то эту телеграмму отправит? Да любой телеграфист побоится. И обязательно донесет! Нет, тут письмом надо. И не на адрес государственных служб. Обязательно вскроют!

— Ну, а куда же тогда писать? — поправив очки, развел руками Полозов.

— На частный адрес! — Илья резко кивнул. — Остались у меня друзья… Ни в чем таком не замеченные. Им и напишем. Только не я буду писать… и не вы, Александр Андреевич! Ясно же, почему…

Я покачал головой:

— Ну, вы — понятно. Ссыльный! А меня-то почему должны перлюстрировать?

— А, думаете, этот ваш недруг… Огнев… не подкупил на всякий случай почтмейстера? — покусав губы, резонно заметил инженер.

Экие все хитрованы однако! А, в общем-то — оба правы.

— Хорошо, — хмыкнув, отрывисто бросил я. — Найду, кого в городе попросить…

Конечно же, в первую голову вспомнилась о Елизавете Петровне… Но, я тут же подумал — а не опасно ли это? Вдруг, да и подписанный девушкой конверт на почте вскроют? Какой-нибудь мелкий клерк — чисто из любопытства…

— Морозова попрошу… или того же Хворостова. Ознакомлю с нашей «жалобой». Любой поможет!

К вечеру явился Иван. Не один, а с какой-то девчонкой! Одета та была странно — темный штопаный армячок, самотканая шерстяная юбка до пят, серый глухой платок… лапти! Вот это было странно — в здешних местах лаптей отродясь никто не нашивал! Да и такую убогую одежонку — тоже.

Благоразумно обойдя прииск и мастерскую — чтоб не пялились зря! — хитрый эвенк привел девушку прямо в мою фанзу. В контору, так сказать.

— Заплутала, — коротко пояснил Иван. — Пришлось с собой взять. Там у распадка тигр бродит. Как бы не съел!

— Ну, здравствуй, красавица! — указав гостье на лавку, улыбнулся я. — Поди, голодная?

— Да ничо, — девчоночка зарделась. — Мы привычные. Орехи в тайге, ягоды. Лимонник хоть и перезрел давно, а есть можно. Сухарики еще были… кончились…

— Вань… — я перевел взгляд. — Не в службу, а в дружбу. На кухню не заглянешь? Кто там сегодня за повара?

— Хань Линь. Рыбку, чую, жарит!

— Рыбка — хорошо! Да, с хунхузами что?

— Как и говорыл. Ушли на тот берег. Лодки там были припрятаны.

— Хитры!

— Так хунухузы ж! У нас про таких говорят — эрудук эрувэ тавдяри бэе! Собирают худое из худшего! И еще хужее, да.

Весело усмехнувшись, эвенк вышел из фанзы.

— Ты лапти-то сними — тепло, — подмигнув гостье, улыбнулся я. — И платок посуши — мокрый. Эвон — печка!

Я кивнул на только что растопленный очаг, сложенный из обмазанных глиной камней. Не знаю, как будет зимой, но сейчас тепла хватало вполне.

Девчонка испуганно дернулась:

— А можно… Можно, я вот чуток погреюсь и дальше пойду?

— И куда ж ты путь держишь?

— В Благовещенскую. В город. Теперь уж по бережку-то дойду!

Хм… дойдет она! Тоже еще, путешественница. Вымокла вся, осунулась. Видно — устала.

— Пешком-то далековато будет. Да и тигры…

— Ничо! Тигр посейчас сытой.

Вот ведь, все ей нипочем! Интересно, кто такая и откуда вязалась? Впрочем, сначала гостью накорми, а уж потом расспрашивай!

Как раз явился и Иван со свежей лепешкою и чугунком, полным тушеной рыбы. Лепешки пекли китайцы в чем-то вроде тандыра. Старатели же у себя в печи выпекали самый настоящий хлеб, очень даже вкусный!

— Спасибо, Ваня! — от души поблагодарил я. — Ступай, отдыхай.

Коротко кивнув, эвенк одернул малицу и удалился.

— Хороший человек. Добрый, — протянула девушка. — Хоть и тунгус.

— Ты давай, разувайся, руки мой — и к столу. Ужинать будем. Сейчас вот чайник поставлю… ага… Ты армяк-то свой снимай. Вон, повесь у печки… Да! Меня Александром Андреевичем зовут. А тебя как?

На этот раз девчонка не стала перечить, сняла и армяк, и лапти… и, украдкой обернувшись, развязала платок…

Бог мой! Ну и волосы у нее были! Густые, светлые, с небольшой рыжиной, словно напоенные летним солнцем и медом. И большие серые глазищи, казалось — на пол лица.

— Благодарствую… — поклонившись, девушка усела за стол… И накинулась на угощение.

— Ты много-то сразу не ешь, — строго предупредил я. — Заворот кишок будет.

— Знаю, — прожевав, улыбнулась гостья. — Я ж с осторожкой.

— Кушай, кушай… Потом руки, вон, вымой… Да — чай!

Наконец, насытившись, девчонка подошла к рукомойнику. Обернулась:

— Меня Пелагеей кличут. Издалека я… Тайгой три дня идти.

— У Кобыльей ноги, что ли?

— Не-е, далече! Я сначала по реке, на долбленке… А там потом камни, пришлось дале пешком.

— Устала?

— Ну… да.

Гостья вновь вернулась за стол. Я заварил чаю. Хороший был чаек, китайский.

— Сахар вон… Бери щипчики.

— Са-хар? — удивленно переспросила Пелагея. — А что это? А как его едят?

— Да вот, в чай… Впрочем, можешь вприкуску.

Я отколол кусочек, протянул:

— Только сразу не грызи — зубы сломаешь.

— Благодарствую, батюшко! Ой… Вку-усно-то как, Господи! — девчонка перекрестилась на висевшую в углу кину Николая Угодника. — У нас в скиту этакого-то добра нет!

Ага-а! Скит, значит… Кержаки! Раскольники-староверы.

— А что за скит?

Пелагея нахмурилась:

— Плохо там. Недобро. Бьют.

— И ты сбежала!

— Так, батюшко…

— Черт тебе батюшка! — рассердился я. — Сказал же — Александр Андреевич! Так и зови. Поняла?

— Поняла, батюш… Александр Андре-е-вич.

Хм… понятливая.

— Так что там про скит?

— Сказала же — плохо! — Пелагея дернулась и сверкнула глазами, злобно и бешено, словно рысь.

Ишь ты — характер! И в скиту не сломали… Но, верно, пытались. Оттого в побег и сорвалась. В Благовещенск… В лаптях! Однако, лапти-то за день пути снашиваются… Черт, а ноги-то у нее! Красные, распухшие… Видать, босиком шла, бедолага, а лапти берегла.

— Так, тебе бы к доктору… Обязательно! Да-да, что ты так смотришь? Доктор у нас тоже есть. А я здесь, на прииске, главный!

— Поняла… Александр Андреевич, — встав, девушка поклонилась.

— Эй, эй! — я шутливо погрозил пальцем. — Ты мне эти ветхозаветные прибамбасы брось! Кланяться она тут повадилась… Девятнадцатый век на дворе! Просвещение… и прогресс.

— Меня в чулане заперли, выпороли чуток. Не сильно, так, для острастки… Но обещано было строго — при всех! Этакая епитимья… Вот я и… Давно собиралась. Как сестрица моя… года три назад или боле… уж и не помню. Пистимея, старица, за мной погоню снарядила. Послала на лодке мужиков, да в лес. Я в кусточках схоронилась, видела. Собак еще — с цепи… А что собаки-то? Я ж их и кормила. Они меня знают, вот и не лаяли — ластились. Дождалась — мужики вернулись. Я и пошла. Добленку взяла старую… на нижних мостках, не в самом скиту… далече…

— Значит, в Благовещенск? — я задумчиво посмотрел на девчонку. Красивая!

— Так, Александр Андреевич. Туда. Теперь уж по бережку дойду.

— Зачем пешком, когда у нас пароходы ходят?

Пелагея вскинула голову:

— Паро… что?

— Такие большие корабли.

— А-а-а… Про корабли слыхала. И про ковчег!

Слыхала она…

— А ты грамоту-то знаешь?

— Немножко. Псалтырь умею читать.

Псалтырь…

— А лет-то тебе сколько?

— Не знаю, ба… Александр Андреевич. Матушка давно померла, так кто ж эти лета считал?

— И ты вот так вот… из скита да сразу в город? В чужой незнакомый мир? Одна…

— Так говорю ж — сестра!

— Родная?

— Ну… как… У нас все братья-сестры.

Понятно — скит!

— А если сестрица до Благовещенска не дошла?

— Это Дорофея-то не дойдет? — Пелагея неожиданно расхохоталась. — Да она куда хошь! Уж, если что решила…

Дорофея… знакомое имя… Где-то я его уже слышал. Вот только где?

— Ладно, поможем найти твою Дорофею. Фамилия у нее какая?

— Дак Устиновы мы. Благочестивый старец Устин скит-то наш и построил!

— Хорошо… Значит, Дорофея Устинова, — взяв карандаш, я сделал запись в блокноте. — Узнаем.

Я поднялся на ноги и накинул тужурку:

— Ты сейчас вот ложись на лежанку и отдыхай. Я доктора приведу. Ты только не бойся — он тебя просто осмотрит. Мало ли что? Не боишься докторов?

— Я тигров-то не боюсь! И росомахи! А… А доктор — это кто?

— Увидишь.

Выйдя на улицу, я неспешно зашагал к медпункту. Холодало. Над рекою стелился густой туман. Из общей избы доносились голоса и раскаты хохота. Окна медпункт светились тусклым керосиновым светом.

— Огни притонов заманчиво мигают… — вполголоса напел я.

Почему-то вдруг вспомнилась эта песня. Ну, а к песне — притон. Тот самый, приснопамятный, на улице Беспардонной. Фешенебельное заведение мадам Динаы Ларошель. Притон… И хорошенькая девушка — мадемуазель Лулу.

Лулу…

Черт!

Дорофея Устинова — вот как Лулу звали на самом деле! Да, она ведь тоже сбежала из скита… Из того самого, что и… Черт! Однако, поворотик! Из скита — в публичный дом. Сейчас и сестрица Пелагея — туда же… Одна-ако!

Ладно. Будем думать, чего уж теперь. А что, если ее здесь на какое-то время оставить? Скажем, поварихой…

Э-э, Александр Андреевич! Остынь! — я тут же осадил сам себя.

Мало тебе проблем, так хочешь мужикам красивую девку подсунуть? Чтоб они тут передрались все? Не-ет, оставлять Пелагею на прииске нельзя ни под каким видом. Первым же пароходом спровадить в город! В город… А куда? В заведение мадам Дианы?

В медпункте распахнулась дверь…

— Илья Фомич! Никак, собрались куда? — я ускорил шаг.

— Да нет, Александр Андреевич. Просто решил проветрить.

— Тогда пойдемте… Есть тут кое-что для вас…

Представив врача Пелагее, я вышел на улицу — девчоночку не смущать. Усевшись на крыльцо, смотрел на звезды… но краем уха все же прислушивался. Еще вопрос — позволит ли эта дикая девчонка себя осмотреть? Может и пристукнуть доктора чем-нибудь тяжелым… Но, вроде, тихо пока…

— Все в порядке, — выйдя из фанзы, Решников присел рядом и усмехнулся. — Но, конечно, забавная она! Раздеваться наотрез отказалось. Хорошо, хоть кофту сняла. Да я, признаться, и не неволил. Так, вербально… опросил. Ничего не сломано, руки-ноги целы, ничего не болит. Сделаю мазь — пусть стопы помажет.

— Ну и хорошо. Да, Илья Фомич… Я сегодня у вас в медпункте заночую. Сейчас только, скажу…

Войдя в дом, я улыбнулся гостье:

— Ну, что? Все в порядке с тобой.

— Добрый человек этот ваш… доктор, — зевнув, протянула та. — Забавный! Все расспрашивал… Я сразу ж поняла — лекарь он! Славный какой.

— Да, славный… Ты ночевать одна не забоишься?

— Тю! Сказала ж… Я в тайге ночевала! А если б ружьишко еще…

Ха, ружьишко!

— Ты стрелять-то умеешь чудо?

— Стрелять-то? Моге-ом!

В медпункте Решников сразу же поставил на печку остывший чайник:

— Сейчас Миша зайдет. Так, поболтать.

Надеюсь, не о политике! — подумал я, но вслух ничего не сказал. Не хотелось обижать доктора недоверием.

И правда, вскоре заскрипели ступеньки.

— О! И вы здесь, Александр Андреевич?

— Да. Там у меня гостья спит. Ваня из тайги привел.

— Из тайги! А что за гостья?

Я рассказал. Все же вместе думать сподручнее…

— Н-да-а, — взяв горячую кружку, Полозов покачал головой. — Ситуация. К мадам Диане ей, конечно, нельзя. Да и здесь… Но, с сестрицей-то пусть увидится! Не думаю, что та так уж сильно на нее повлияет. Но, вы правы. Надо ее куда-то деть. В приют, что ли какой?

— Зачем в приют? — поставив кружку на стол, весело усмехнулся доктор. — В пансион!

— Х-ха! — Михаил хлопнул себя по коленкам. — Ты имеешь в виду… бывший сиротский дом?

— Именно. Пансион фрау Эльзы фон Оффенбах!

— Ну-у, Ильюша… — задумчиво протянул инженер. — Там такие эмансипе… Но, да — дисциплина железная, прусская!

— Для девочки из скита — самое оно то!

С улицы вдруг донесся звон разбитого стекла… Послышались грубые пьяные голоса, ругань. И звуки ударов!

Я тут же вскочил на ноги:

— Черт возьми! Драка, что ли? А ну-ка, быстрей…

Я рванул к бараку, где жили старатели. Там уже стоял невообразимый гам: кто-то орал, кто-то матерился, звенела посуда, и в открытую дверь вылетела опрокинутая табуретка.

Внутри творился сущий кавардак.

В центре, сцепившись, катались по полу двое. Федот и Грива. Лица красные, глаза налиты кровью, рубахи порваны. Грива, здоровенный мужик с кулаками, как две гири, пытался оседлать Федота, но тот, худой и верткий, извивался ужом и норовил достать оппонента головой в переносицу.

Вокруг толпились остальные — кто-то пытался разнять, кто-то подбадривал, кто-то просто наблюдал с любопытством пьяных глаз. Тут же, на полу, валялась четвертная бутыль из-под самогона — пустая, разбитая у горлышка. Из лужи, растекшейся по доскам, разило сивухой пополам с какими-то травами.

Все понятно…

— А ну! Расступитесь! — рявкнул я, входя.

Мужики шарахнулись, освобождая пространство. Драчуны меня не услышали — или не захотели слышать. Они продолжали молотить друг друга, тяжело дыша и матерясь.

— Всё, хватит! — Я шагнул вперёд, рванул Федота за шиворот, отшвырнул в сторону. Грива, освободившись, тут же вскочил, замахнулся…

— Стоять! — Мой голос ударил как плеть. — Ещё один удар — выгоню вон из форта. Обоих.

Подействовало. Грива опустил руки. Федот тоже успокоился, уставившись в одну точку. В избе воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском лучины в светце.

— Что за бардак? — Я обвел взглядом мужиков. — Кто объяснит?

Мужики переглядывались, молчали. Никто лезть в это явно не хотел.

— Я вопрос задал. Чего молчим? Рассказывайте!

С нар поднялся Артамон. Губа рассечена — видно, тоже успел встрять.

— Федот… — начал он, косясь на здоровяка, — начал он… Говорит, работаем, как каторжные, а золото… ну, уходит туда, сюда… на доктора, на больницу, на эти… на пилюли, говорит… А Грива вступился. Сказал — барин своё дело знает, нечего языком чесать. Слово за слово… ну и… пьяные просто…

«Ага, Федот, — мысленно отметил я. — Недоволен властью. Это надо на заметочку взять, может и ничего страшного, но бывает, что и из таких росточков вырастает сорняк».

— А самогон где взяли? — жёстко спросил я.

— Та… — Артамон запнулся, пожал плечами.

— Говори! — рявкнул я.

— Грива с прошлой баржи… втихаря припрятал… для себя, думал. А Федот нашел… ну и…

— Всё ясно.

Я посмотрел на Гриву. Тот, наконец, поднял глаза. Пьяные, мутные, но уже с проблесками осознания.

— Барин… я не со зла… — начал он.

— Молчать, — оборвал я. — Говорить будешь, когда слово дам.

Повернулся к Федоту. Тот стоял, ссутулившись, исподлобья глядя на меня. В его взгляде читалась обреченность — он знал, что виноват.

— Значит, так, — сказал я, с трудом сдерживаясь. Эх, высечь всех палками, по старинке, чтобы до ума дошло! — Оба дебоширы — за решетку. В подвал. До утра.

— Барин! — взмолился Федот. — Там же…

— Ничего, там сухо и темно, как раз хорошо, ничего постороннего не отвлекает от размышлений о своем поведении. А то, что мыши, так то не страшно, заснуть не дадут. Утром, как в голове прояснится — на самые тяжелые работы. Киркой глину бить, на погрузке бревен. И так — два дня.

Мужики зашумели, переглядываясь. Такая кара была суровой — работать на погрузке и отбойке тяжелее, чем у шлюза.

— А после, — продолжил я, не давая им опомниться, — когда отработаете смену — драить полы. Во всем бараке. В каждом углу. И у врача в лазарете. И в столовой. И в моей конторе. Пока не засверкает как у кота… глаза!

Грива открыл рот, чтобы возразить, но я взглядом заставил его заткнуться.

— Ещё одно слово — выгоню. Обоих. И будете по тайге пешком до города топать. Оружия не дам, припасов тоже. Как хотите, так и добирайтесь. Поняли?

Грива молча кивнул. Федот, опустив голову, кивнул следом.

— А теперь — в подвал. Марш!

Их увели. Мужики, потупившись, начали расходиться по нарам — укладываться спать.

Я вышел на крыльцо. Ночь была звездной, холодной. Вдалеке, за частоколом, чернела тайга. Я глубоко вдохнул, выдохнул.

Внутренний конфликт — это всегда плохо. Но то, что он вылез наружу, даже хорошо. Обнажились слабые места. Пьянство и драки — это не просто так. От безделья. Когда нечем заняться.

«Надо бы на минутке подумать, как быт им скрасить, — подумал я, возвращаясь к себе. — Может и в самом деле библиотеку открыть, как Михаил говорил?»

Утро ворвалось в узкие оконца моей фанзы вместе с приятной песенкой птицы, усевшейся где-то совсем неподалеку. Я поднялся чуть свет, первым делом проверил, как там наши дебоширы в подвале — Федот и Грива сидели тихо, хмурые, с похмелья злые, но уже более-менее осознавшие свою вину. Я велел выпустить их через час, покормить и отправить на погрузку брёвен. «Работы — на двоих. Полный день. Если кто будет ныть — ещё день добавлю», — предупредил я караульного.

Потом, заскочив по пути в столовую и взяв там еды, заглянул к Решникову.

— Илья Фомич, как там наша гостья?

— Ах да, Пелагея! — доктор улыбнулся, принимаясь за дело. — Все нормально, без происшествий. Хорошая девушка. С характером конечно, но послушная. Я её вечером мазью натёр, велел босой не ходить. Всё сделала, молодец. Покормить бы её плотнее.

— Покормлю, — пообещал я.

Я осторожно приоткрыл дверь своей фанзы.

Пелагея уже не спала. Девушка сидела на лежанке, поджав под себя ноги, и с любопытством рассматривала иероглифы на бумажных листах, что Ли Вэй прикрепил к стенам. Волосы её, распущенные и чуть растрёпанные, отливали на солнце тёплой медью. Увидев меня, она слегка смутилась и попыталась пригладить их рукой.

— С добрым утром, — сказал я, проходя к столу. — Завтракать будем.

— Здравствуй, батюш… Александр Андреевич, — поправилась она, и в её больших серых глазах мелькнуло что-то вроде робкой благодарности, смешанной с любопытством.

Я поставил поднос: глиняная миска с густой пшённой кашей, сдобренной топлёным маслом, ломоть свежеиспечённого хлеба, кружка с травяным чаем и на блюдце — кусок мёда в сотах.

— Это всё мне? — она удивлённо округлила глаза. — Ой, много как…

— Ешь, поправляйся. Ты вон какая худая — одни глаза.

Я сел напротив, наблюдая, как она пробует еду. Пелагея ела неспешно, с достоинством, но видно было, что голодна — ложка ходила ходко. Жевала тихо, без чавканья, как и подобает человеку, выросшему в строгих правилах.

— Спаси тебя Господи, — выдохнула она доев кашу и приложив руку к груди. — Давно я так сытно не… Да и чай… душистый какой.

— Это китайский, с жасмином. Ли Вэй угостил.

— Ли Вэй? Это который иероглифы рисовал? Колдун, что ли?

— Нет, художник. Резчик по кости. Он хороший человек.

Пелагея отпила чай, вздохнула полной грудью. И вдруг спросила, глядя на меня из-под ресниц:

— А что ж вы такой, Александр Андреевич… добрый-то? У нас в скиту сказывали, что в миру все злые. А мужики и вовсе… нехристи. А вы… каша, чай, одеяло дал… Доктора привели.

— Не все злые, — я усмехнулся. — И не все добрые. Всякие есть. И я не добрый — я справедливый. Это разное.

Она кивнула, будто соглашаясь, и уставилась в кружку. Повисла недолгая пауза. Я решил, что пора переходить к главному.

— Пелагея, мне с тобой поговорить нужно. О деле.

Она насторожилась — вся подалась вперёд, как зверёк, почуявший опасность.

— Ты не можешь здесь оставаться, — сказал я прямо, без обиняков. — Понимаешь? Здесь мужики. Бывшие бандиты, каторжане. Не все они конечно плохие — большинство я за собой привёл, и они уважают меня и форт. Но бывает всякое. Случится что — я не прощу себе. А ты — девушка молодая, беззащитная. Вчера вон напились, подрались.

— Я не беззащитная, — упрямо возразила Пелагея, но голос её чуть дрогнул.

— Знаю. Ты сильная. И тигра не боишься. Но здесь, в форте, не тигры страшны. А человеческая темнота. Приставят к тебе руку пьяные — что потом делать будешь? Им срок, тебе — позор. Нельзя, Пелагея. Тут я тебе не указчик, не хозяин — человек просто. А понимаю, что опасно тебе здесь. Потому и говорю.

Девушка опустила глаза, теребя край одеяла. Я видел, как в ней борются два чувства: страх перед неизвестностью и нежелание возвращаться туда, где обижали.

— Ты не волнуйся, не бросим тебя. Есть одна мысль. Я тебя в городе устрою, — продолжил я мягче. — Есть там пансион. Хорошая женщина его держит, немка. Эльза фон Оффенбах. У неё девочки живут, из благородных, но обедневших. Учат их, воспитывают. Приютят тебя, оденут, будут за тобой смотреть. Грамоту подтянешь, знания нужные получишь. А там, глядишь, и работу найдёшь — может, в швеи, может, в учительницы, коли грамоту одолеешь.

— А… а сестрица Дорофея? — подняла она на меня глаза.

Тут я замялся. Сказать ей правду — что её сестрица работает в публичном доме? Разбить все её мечты, выставить на посмешище женщину, которую она, возможно, боготворит? Нельзя. Но и промолчать — тоже нельзя.

— Пелагея, — осторожно начал я, подбирая слова. — Я знаю, где живёт твоя сестра. Но… я бы тебе не советовал к ней идти. Пока. Дай срок. Вот устроишься в пансион, выучишься, освоишься. А потом, когда встанешь на ноги… тогда и решишь, хочешь ли ты с ней видеться. И захочет ли она.

— Почему ты так говоришь? — в её голосе зазвенели слёзы. — Она же сестра! Она меня не бросит!

— Я не говорю, что бросит. — Я взял её за руку — тонкую, с длинными пальцами. — Я говорю — подожди. Дай себе время привыкнуть к городу, к людям. Сестре тоже сейчас не легко, должна понимать. А тут ты нежданным гостем. Лучше обожди. А потом уже… потом будет видно. Ты не сердись на меня. Я тебе добра желаю.

Пелагея выдернула руку, отвернулась к стене. Я видел, как дрожат её плечи — она плакала молча, не всхлипывая. Я не стал её трогать.

— Пансион тот — место хорошее, — добавил я после паузы. — Хозяйка строгая, но справедливая. Девочек не обижает. И платить я за тебя буду сам, пока не устроишься. Не волнуйся.

— А… а вы где будете? — спросила она, не оборачиваясь.

— Я в форте. У меня здесь дело. Но в город буду наведываться, по торговым делам. Могу тебя навещать, если захочешь.

Она замолчала, успокаиваясь. Наконец, шмыгнула носом, повернулась ко мне. Глаза красные, но в них уже не было отчаяния — только принятие неизбежного.

— Когда мне ехать? — спросила тихо.

— Сегодня. Сейчас. У нас баржа до города отходит. С тобой поедет Михаил Игнатьевич — наш инженер. Он проводит, покажет пансион, познакомит с фрау Эльзой. Если я поеду — лишние вопросы будут. А так — тихо, спокойно. Никто не узнает, откуда ты.

— А вещи?

— Какие вещи? — я улыбнулся. — Купим всё в городе. Тебе новое платье нужно, не в армяке же ходить. Не волнуйся, я распоряжусь.

— Александр Андреевич… — она посмотрела на меня долгим, пристальным взглядом, и в этом взгляде было что-то, что заставило моё сердце ёкнуть. — Вы… ты не забывай меня там. Хорошо?

— Не забуду, — пообещал я, чувствуя неловкость. — Обещаю.

Она кивнула и, взяв меня за руку, осторожно, едва касаясь губами, поцеловала в щёку. Я даже не успел опомниться — девушка уже вскочила, бросилась умываться и собираться, напевая под нос какую-то нехитрую песенку.

До отхода баржи оставался час. Я велел Пелагее собраться и вышел к пристани. Встретил Михаила, объяснил задачу. Тот кивнул, поправил очки, спросил:

— А в пансион-то мы её как определим? Фрау Эльза не всякого примет.

— Скажешь, что она дочь моего знакомого купца из Хабаровска, который попал в трудное положение. Фамилию дадим вымышленную. Платить я буду. Вот задаток, — я протянул ему несколько купюрь, — отдашь фрау. Основной взнос пришлю с первой же оказией. Пусть держат её, пока не устроится.

— Дорогое это удовольствие, — заметил Михаил, глянув на деньги.

— Но правильное, — парировал я. — Ты видел её глаза? Ребенок еще. Я их, таких, знаю. В миру они пропадают. А в хороших руках — цветут. Кстати, заодно и про бочку узнай там, и про пушку. Я имею ввиду для паровой машины.

— Понял, уточню.

— Если нужно будет — покупай сразу, не мелочись. Отправишь баржей.

Когда всё было готово, я подошёл к трапу, за которым стояла Пелагея. Она надела свой армяк, повязала платок, но лицо её было свежим и умытым, а в глазах — благодарность и грусть одновременно.

— Прощай, Александр Андреевич, — сказала она, перекрестившись на храм, которого здесь, конечно, не было. — Дай бог тебе здоровья и счастья. И людям твоим. И всем, кто здесь живёт.

— Прощай, Пелагея. Пиши письма. Вот, — я протянул ей небольшой мешочек с деньгами и конверт. — Это на первое время.

Она кивнула, взяла мешочек, спрятала за пазуху. Потом, словно решившись, подошла ближе.

— Спасибо за всё, — прошептала она и, не оглядываясь, взбежала по трапу на баржу.

Вечер. Рабочий день закончился. Солнце уже село за сопки, оставив на небе багровые разводы заката. Из общей избы доносился нестройный гул голосов, звон ложек, крепкий мат. В выражениях не стеснялись. Надо бы правила какие-то ввести, приличия что ли. А то как дикари, ей-богу. За мат по копейке взымать в общий котел. А потом, в конце месяца на эту сумму покупать чего. Я шёл мимо, направляясь к себе в фанзу, как вдруг меня окликнул Артамон.

— Барин! Александр Андреевич! — он выскочил на крыльцо, смущённый, но решительный. — Можно слово?

— Валяй.

— Барин, мужики просят… — он замялся, переступил с ноги на ногу. — Может, карты разрешите? А то совсем скучно. Сидим, как сычи. Балакаем — и всё. Хоть бы в картишки перекинуться, а?

Я посмотрел на него. Парень был молодой, горячий, ему бы бегать, а не сидеть в избе, глядя в потолок.

— Карты? — переспросил я. — На деньги что ли?

— Так мы ж… на интерес, — Артамон замялся. — Не на деньги, а… ну, на щелбаны, что ли.

— На щелбаны, значит? — Я усмехнулся. — А кто из вас в карты-то играть умеет?

— Федот умеет. И Грива. Шепотков, говорят, тоже. А мы научимся.

Я задумался. Карты — это не страшно, если без азарта. Но азарт — зверь. Раззадорит людей, а там и до драки недалеко. А после драки — кто его знает. Вон, вчера уже набузили.

— Нет, — сказал я твёрдо. — Карт не будет. Игра азартная — ещё одна причина для ссор. А нам ссоры ни к чему.

Артамон поник, что-то буркнул под нос и уже собрался уходить, как меня осенило.

— Стой. — Он замер. — Скажи-ка, а шашки умеете?

— Чего? — не понял парень.

— Шашки. Игра такая. Простая. На доске.

— Не, барин, не слыхал. А что это?

— Игра такая. Ладно, так поступим. Я сейчас чертежик набросаю, а вы выточите из дерева. А лучше с Ли Вэем договоритесь, пусть он вам из кости вырежет шашки. Как сделаете правила объясню.

— Спасибо! — просиял Артамон.

Я двинул к себе, попутно размышляя о том, что в Форт зашла еще одна беда, гораздо опасней всех, что здесь были до этого. И имя этой беде — скука.

На следующее утро, после завтрака, я подошёл к Степану.

— Из плотников кто самый умелый? Доски потоньше может выстругать?

— А зачем? — насторожился десятник.

— Хочу игру на досуге сделать. Шашки называется. Чтобы мужикам было чем заняться вечером. А то вижу — маются по вечерам. Брагу вон уже ягод лесных делать начали.

— Так мы же…

— Ладно, не оправдывайся. Отчитывать тебя не буду, но бутылки ты эти попрячь. Дурным пьяным головам в форте не место. Так что там по плотнику?

Степан хмыкнул, что-то прикинул.

— Дык… да любой может.

— Хорошо. Тогда вот тебе чертеж, тут все указано — размеры и вид. Пусть выточит пару -тройку досок. Все веселей будет.

— Ну, барин, тебе виднее, — буркнул Степан и пошёл отдавать распоряжения.

К вечеру были готовы три доски — ровные, гладкие, расчерченные по клеткам. И шашки — выточенные из ствола молодой берёзы, белые и тёмные (тёмные просто обожгли на огне). Как сказал Ли Вэй костяные тоже будут, но позже — работа тоньше требуется, а значит время.

Я собрал мужиков после ужина.

— Так, народ. Скучно вам? — Я выложил на стол доски и шашки. — Вот вам игрушка. Называется шашки. Игра — не на деньги. Об этом сразу предупреждаю. Увижу кого, кто на монтеы играет — даже на копейку, — сразу за ворота.

— А на щелбаны можно? — крикнул кто-то из мужиков.

— На щелбаны? Можно. Только не такие, как у Пушкина в сказке его про попа Балду!

В зале прокатился смешок.

— Играйте, для ума и развития.

— Какое же тут развитие? — спросил Федот. Почесав голову.

— Вполне обычное. Стратегически мыслить, ходы просчитывать. Учитесь, играйте. Надоест — придумаем ещё что-нибудь.

Мужики принялись с недоумением разглядывать квадратные доски и деревянные кругляши. Федот взял шашку, повертел в руках.

— И как в это играть?

— А вот. — Я уселся на лавку и начал объяснять правила.

Первый вечер шашек в форте Громов удался на славу.

После того как я объяснил правила, мужики поначалу отнеслись к игре с недоверием. Слишком просто выглядело: деревянная доска, круглые фишки, ходи по диагонали, руби противника, превращайся в дамку. Ни тебе азарта карточного, ни звона монет.

— И что в этом интересу? — буркнул Федот, всё ещё хмурый после вчерашнего наказания. — Детская забава.

Но Степан, который, кажется первым разглядевший потенциал игры, сел за доску и сказал:

— А ну, давай, Федот, сыграем. Посмотрим, чья возьмёт.

Парень нехотя присел напротив. Начали. Первые ходы были неуверенными, запинающимися. Пришлось подсказывать и напоминать правила. Федот то и дело спрашивал: «А так можно? А сюда? А если я тут, то он…?» Степан, морщась, терпеливо объяснял.

— Даже я уже выучили правила! — недовольно буркнул он.

Вокруг собрались зрители — Грива, Артамон, Шепотков, несколько китайцев из бригады Ли Вэя, которые с любопытством заглядывали через плечи.

— О! О! — вдруг вскрикнул Артамон. — Федот! Ты дамку-то упустил! Вон она, в угол забилась!

— Сам вижу, — огрызнулся тот.

Когда Степан провёл свою простую шашку в дамки и снял с доски две фигуры Федота подряд, вся изба ахнула.

— Вот это ход! — восхищённо протянул Грива. — Хитро, Степан! Хитро! А ну-ка, я с тобой теперь!

— Нет, я первый! — встрял Артамон.

— Куда ты первый? Ты ещё правил не знаешь!

— А ты знаешь? Вон, сейчас сам спросил, можно ли назад ходить!

В избе поднялся гомон. Мужики спорили, советовались, показывали пальцами на доску, предлагали варианты. Кто-то попросил ещё одну доску, и вскоре уже за двумя столами шла игра. Третью доску заняли китайцы.

Грива проиграл Степану три партии подряд, но не расстроился — наоборот, загорелся.

— Научите меня, — попросил он Артамона. — А то я опять в дураках.

— Да тут учить-то нечему, — ответил тот. — Надо думать. Вперёд думать. Не на один ход, а на два, на три.

— А как этому научиться? — не унимался Грива.

— Практикой, — серьёзно сказал Степан. — Игрой. Чем больше играешь, тем лучше понимаешь.

Уже давно было пора ложиться спать, но народ не утихал. Игра набирала обороты. Кто-то принёс свечи, потому что в избе стало темно. Федот, забыв про вчерашнюю обиду, советовался с Гривой, как обыграть Артамона. Китайцы уже сбились кучкой, обсуждая свои партии и периодически взрываясь короткими, гортанными возгласами.

Степан, уставший, отошёл от доски, уступив место молодому парню из новых.

— Ну как? — спросил я его.

— Хорошо, — ответил тот, вытирая пот со лба. — Давно я так не… не отдыхал, что ли. Работа — она есть работа. А тут… голова работает, а тело отдыхает. Спасибо, барин.

— Эх, — вздохнул я, выходя на крыльцо. — Были бы ещё шахматы… Но это потом. Всему своё время. А сейчас пора укладываться.

Народ нехотя заворчал. Пришлось кивнуть Степану, чтобы тот утихомирил людей. Но и Степан, судя по его кислому лицу, не сильно желал укладываться.

Наконец народ начал расходиться по койкам. Я уже собирался тоже идти к себе, как меня остановил Ли Вэй.

— Барин, спасибо за игру! У нас есть тоже одна идея, как скрасить вечер.

— Шахматы? — спросил я.

— Лучше, — ответил китаец. — Гораздо лучше! И интересней. Нам нужно только немного подготовиться.

— Что-то нужно? Какие-то материалы?

— Кожа. Много кожи.

И хитро улыбнувшись, выскользнул из комнаты.

— Ох, не нравится он мне, — буркнул Базиль, подойдя ближе. — Как бы с нас спящих он эту самую кожу не срезал бы…

В дверь моей фанзы постучали.

— Войдите, — крикнул я, откладывая в сторону «Свод законов Российской империи», который пытался осилить уже третью неделю. Знание юридических документов сильно облегчает жизнь.

На пороге стоял Михаил. Инженер был бледен, глаза за стёклами очков горели лихорадочным блеском, а в руках он сжимал потрёпанный лист бумаги, испещрённый цифрами и стрелками.

— Александр Андреевич, — сказал он, не здороваясь. — Хотел переговорить с вами. Есть минутка?

— Присаживайся.

Он сел на лавку, но не расслабился — подался вперёд, готовый вскочить в любую секунду.

— Ну, что там у тебя?

— Промывка на первом шлюзе. Упёрлись мы в потолок. То хорошо идет, то плохо. А в последний день совсем никак. Сейчас вот ходил проверить — так же. Шлюз работает на пределе. Я пересчитал всё: угол наклона, скорость потока, частоту промывки. Кажется, больше выжать из него ничего нельзя. А порода в том месте идёт всё плотнее, глинистее. Руками её не разбить.

— Из-за породы производительность падает?

— Из-за нее. Слежавшаяся, плотная. Мужики ее ломами бьют, а все равно мелко не получается. Вот и шлюз не выходит на нужные цифры.

— Предлагаешь динамитом крошить? — спросил я.

— Не поможет. Глину разбросает и золото вместе с ней. Потери колоссальные будут. Потеряем до четверти металла. Да и опасно это. Нашим-то мужикам — и динамит в руки.

— Зря ты из недооцениваешь, — улыбнулся я.

— Как раз прекрасно их оцениваю и понимаю, что с динамитом они тут все с землей сравняют, и шлюзы, и сам Форт. Нам бы как-то иначе эту породу разбивать, более… аккуратно, что ли.

Я задумался. В голове зашевелились обрывки знаний, которые я не использовал уже… бог знает сколько времени. Опыт директора в строительной фирме кое-что подсказывал. Паровой молот. Паровая драга. Всё это было где-то на краю памяти, заслонённое сметами, контрактами и деловыми встречами в другой жизни.

— А что, если не взрывать, а дробить? — сказал я. — Механически.

Михаил удивлённо поднял бровь.

— Как? Руками мы и так колотим. Кайла, кирки — всё это есть. Но это медленно. И люди устают.

— Я не про руки, — я встал, прошёлся по фанзе, припоминая. — Я про пар.

— Пар? — инженер снял очки, протёр их, снова надел. — Вы говорите о паровой машине?

— Говорю.

— Александр Андреевич… — Михаил помялся, подбирая слова. — Паровые машины — это огромные, сложные механизмы. Для них нужны заводы, станины, валы, цилиндры. Мы не потянем такое. Это не наш уровень.

— Ты читал о паровых молотах? — спросил я прямо.

— Читал. В журнале «Горный журнал», кажется, за прошлый год. Англичане ставят их на рудниках. Огромные чушки, которые поднимаются паром и падают на породу. Но это же… — он запнулся, — это же заводское оборудование. Мы не сделаем такое здесь, в тайге.

— А мы и не будем делать огромное, — сказал я. — Сделаем маленькое.

— Маленькое? — инженер смотрел на меня так, будто я предложил построить космический корабль из берёзовых досок.

— Садись, — я кивнул на стул у стола. — И давай бумагу.

Михаил протянул свой лист — тот самый, с расчётами промывки. Я перевернул его чистой стороной вверх, взял карандаш и начал рисовать.

Сначала думал, что не вспомню, все-таки не совсем моя область. Но рука шла сама. Котёл. Цилиндр. Поршень. Клапаны. Сам такого не строил никогда в жизни, да и зачем, когда можно купить? Вот что-то похожее и покупал, а потом еще месяц с инструкцией разбирался, переводил, потому что она вся на китайском языке была. Оттуда и запомнились все схемы и узлы. Не так уж все и сложно там устроено.

— Вот, — я отодвинул лист к Михаилу. — Примерно так.

Тот посмотрел на чертёж. Склонил голову влево. Его палец медленно принялся водить по линиям, которые я начертил: котёл (просто бочка, обложенная кирпичом), цилиндр (отрезок толстостенной трубы), поршень (чугунный диск на штоке).

— Это… — Михаил поднял на меня глаза. Он был явно удивлен и изумлен. — Это же одноцилиндровая паровая машина! Я… я видел гравюру в книге. Примерно такую, но не совсем…

«Верно, — подумал я. — Потому что именно такой еще не придумали. До нее еще лет сто».

— А как же размеры, расчёты? Где их взять?

— У нас есть ты, — сказал я.

— Я горный инженер, Александр Андреевич! — удивленно выпучил он глаза. — Я умею считать шлюзы, штольни, вентиляцию. Но не паровые же машины!

— А кто умеет? — спросил я. — Никто не умеет. Вот и будем учиться!

— Но…

— Михаил, ни здесь, ни в Благовещенске, ни в Хабаровске, ни даже во всей Амурской области не найдешь ты человека, кто тебе эти расчеты сделает. Поэтому их и не строят у нас, а покупают в Англии и в Бельгии. Привозят в разобранном виде и собирают. А мы попробуем сделать сами. Не всю конечно машину, а просто механизм для дробления породы. Маленький, чтобы приводил в движение что-то вроде песта. Он будет подниматься и падать, прямо на породу, на куски эти твердые глины. Все просто. Поднимается — падает. Поднимается — падает. Только успевай подкидывать камни. Такие молоты были ещё в древности, только водой их крутили. А мы поставим пар. К тому же у тебя есть учебники, вот по ним необходимые расчеты и сделаем — нагрузку, размеры, габариты.

Михаил снова посмотрел на чертёж. Теперь его палец замер на котле.

— А где мы возьмём котёл? — спросил он. — И цилиндр? И поршень? Это же чугун. Массивный чугун. Мы не отольём такое в кузнице.

— А мы и не будем отливать, — я улыбнулся. — Купим бочку, я видел, у кузнеца продавалась такая в городе. Куба на два. Она выдержит. Цилиндр можно выточить из ствола старой пушки. Тоже такую в городе видел, у ворот арсенала. Лежит, никому не нужная. Купим.

— Из пушки? — Михаил нервно хохотнул. — Александр Андреевич, вы… вы это серьёзно?

— Абсолютно. Там толщина стенок приличная. Если заряд пороха и ядро выдерживает, то наши нагрузки и подавно.

Я взял карандаш и быстро набросал на полях схему соединения: котёл — паропровод — золотник — цилиндр — поршень — шток — пест. Упрощённо, по-дилетантски, но понять было можно.

— Смотри, — я ткнул в рисунок. — Вода закипает в бочке. Пар идёт в цилиндр. Давит на поршень. Поршень поднимает пест. В верхней точке золотник перекрывает пар, открывает выпуск — и пест падает. Потом цикл повторяется. Проще некуда.

Михаил молчал минуту. Я видел, как его глаза бегают по чертежу, как пальцы шевелятся, считая что-то невидимое.

— Давление, — наконец сказал он. — Нужно давление. Если бочка не выдержит — взорвётся.

— Обложим её кирпичом, — ответил я. — И будем поднимать давление постепенно. Испытаем.

— А клапана? — не сдавался Михаил. — Золотник. Это же точная механика. Мы такое не выточим.

— А мы и не будем вытачивать. Золотник в данном случае — это просто заслонка, которая движется вместе со штоком. Механическая связь. Её можно сделать из дерева, обитого кожей. Не вечно, но на первый раз сойдёт. Ну или закажем у кузнеца. Эту деталь гораздо легче изготовить. Чем все вместе. Да и денег меньше стоить будет. Нужен лишь только точный чертеж.

— Вы… вы продумали это всё уже? — в голосе инженера прозвучало что-то похожее на уважение. — Ведь это сложный механизм, такое сразу придумать… невозможно! Вы где-то это уже видели?

«Ага, видел, — подумал я. — Сто пятьдесят лет вперед, в будущем».

— Можно сказать, что видел, — уклончиво ответил я. — В учебнике одном, в библиотеке. Я тебе вот подал идею, а ты уже доведи до ума. Ты инженер. Расчеты подготовь, чертеж, прочее.

— Мысль, конечно, интересная, — произнес Михаил. — Если у нас такая машина будет, то она очень многое упростит. Мы весь северный участок сможем промыть — а ведь его не трогали именно из-за того, что там куски большие и крепкие, не хотели время зря тратить.

— Ну так что? Попробуем?

Михаил снял очки, положил их на стол, потёр переносицу. Потом надел снова, наклонился над чертежом.

— Знаете, Александр Андреевич, — сказал он тихо. — Когда я вас впервые встретил — там, на базаре, среди книг моего отца, — я подумал: «Ещё один купец, который хочет казаться умнее, чем есть». Простите за откровенность.

— Бывает, — я не обиделся.

— А потом вы привезли меня в форт. Назначили инженером. Дали свободу. Я думал: «Он просто везучий». Но сегодня… — он поднял на меня глаза, и я увидел в них что-то новое. — Сегодня я понимаю: вы не просто везучий. Вы гений! Я согласен! Попробуем!

Идея была и в самом деле интересной, даже заманчивой. Было в ней что-то от авантюры, но такой, приятной, в которую хочется влезть. Однако же реализация столкнулась с определёнными сложностями, причём на самом первом этапе — этапе получения деталей.

На следующий день мы с Михаилом и Базилем собрались в город прикупить нужных деталей для нашей будущей дробильной машины. Пушку нашли не сразу, пришлось поблуждать по улочкам, чтобы вспомнить, где я ее видел.

— Вот она, — сказал Михаил, указывая на тёмный силуэт у кирпичной стены.

Мы остановились у ворот арсенала — облупленное казённое здание с заколоченными окнами и проржавевшей решёткой. Пушка лежала прямо на земле, вросшая в грязь по самую казённую часть. Чугунный ствол, когда-то, наверное, чёрный, теперь был покрыт рыжими разводами ржавчины, а дуло забито прошлогодними листьями.

— Красавица, — буркнул Базиль, сплюнув. — Прямо хоть сейчас на выставку.

— Зато дёшево, — ответил я. — Если вообще продадут. Грязь отмоется. Главное, что стенки вон какие толстые. Хорошая вещь!

Мы подошли ближе. Михаил опустился на корточки, провёл рукой по стволу, постучал костяшками.

— И в самом деле толстый. Если выточить внутри… — он не договорил, но я понял. Пушка — это будущий цилиндр. Если, конечно, мы сможем её увести.

— Эй! — раздалось от ворот. — Чего шастаете?

Из будки выглянул сторож — пожилой мужик с рыжими от махорки усами.

— Пушку посмотреть хотим, — ответил я. — Продаётся?

Сторож усмехнулся, показав жёлтые зубы.

— Казённое имущество, братец. Не продаётся. Да и кому она нужна-то? Сто лет тут лежит, дети на ней играют.

— Нужна, — сказал я. — С кем можно поговорить по поводу имущества?

— А вон туда иди, — сторож махнул рукой в сторону центра. — В управу. Там бумажку дадут, тогда и поговорим. А без бумажки — не положено. Тут поставлен я не просто так, вот чтобы все тут охранять, и ворота, и господ, и пушку даже эту.

— Спасибо, любезный.

Мы развернулись и пошли в управу.

Начальник управы господин Яков Борисович Казанцев любезно принял нас в своём кабинете. Впрочем, эта любезность мне не понравилась, я сразу понял, что сейчас нас будут раскручивать на деньги.

— Пушка? — Яков Борисович поднял бровь, услышав мою просьбу. — Александр Андреевич, вы бы ещё ядро попросили.

— Нет, ядро не надо. А вот пушку бы взяли.

— И для чего же, позвольте спросить?

— Теще хочу на день рождения подарить, — ответил я. — Она капусту любить солить, а вот гнета хорошего нет, чтобы придавить.

Яков Борисович звонко рассмеялся.

— А вы шутник, Александр Андреевич! Но у нас военное ведомство — а это дело тонкое. Просто так мы списанное имущество не отдаем. Нужен акт. И кто-то, кто подмахнёт.

— У вас есть такой кто-то?

Он помолчал, покрутил в пальцах перо.

— Есть один человек. Начальник артиллерийской службы округа, полковник Шестаков. Должник мой старый. Но он сейчас в отъезде. Через три дня вернётся.

— Через три дня? — я поморщился. — Долго.

— А вы хотели завтра? — Яков Борисович усмехнулся. — Бюрократия, батенька. Не ускоришь. Да и с чего бы ему спешить? Вы ему не родственник.

— А вы скажите, что я ваш родственник. Дальний. Племянник жены. А

Яков Борисович рассмеялся.

— Хитрый вы, Александр Андреевич. Ладно, попробую. Готовьте пять рублей.

— Пять рублей? — удивился Михаил. — За пушку?

— За пушку — копейки, — пояснил Яков Борисович. — А вот за бумаги, акты, печати, подписи… — он развёл руками. — Вы уж простите, но это неизбежно. Так положено. Я человек подневольный, сами понимаете…

— Я понял, — кивнул я протягивая деньги.

Пять рублей — считай даром забрали.

Бумаги были готовы уже через тридцать минут. Пока мы с Михаилом и Базилем пили кофе Яков Борисович все живо организовал и с торжественным лицом вручил бумаги.

Акт списания — гербовый лист, исписанный каллиграфическим почерком, с тремя подписями и круглой печатью. Внизу значилось: «Признана негодной к стрельбе по причине множественных раковин в канале ствола и коррозии металла».

— Раковины? — напрягся Михаил, прочитав. — Какие еще раковины?

— Бумага, — Яков Борисович приложил палец к губам, — иначе списать не могу. Эта железяка на государственном балансе числиться. И чтобы вот так просто, без причины ее отдать… меня под суд сразу же! Так что, — он заговорчески подмигнул мне, — пришлось смекалку применить. Вы не переживайте, пушка нормальная. Но по документам… Понимаете? Нужна причина. Иначе как спишешь?

— Понимаем, — кивнул я.

Мы распрощались, поблагодарили, и я сунул деньги. Яков Борисович воровато взял их, быстро спрятал.

— Премного благодарен, Александр Андреевич. Передавайте привет теще!

Мы распрощались, вновь вернулись к сторожу.

Старик при виде бумаг подобрел, А когда мы ему десять копеек сунули и вовсе достал из-под лавки верёвку, помог обвязать ствол.

— Куда тащить-то?

— К пристани.

— Далече, — он поцокал языком. — Телега-то у вас?

— Наймём.

Извозчик, которого мы поймали на соседней улице, долго крутил головой, глядя на пушку.

— Этакую махину? Да она телегу переломит!

— Не проломит!

Спорили долго, но сошлись на трёх рублях — до пристани, погрузка и выгрузка.

Втроём — я, Михаил и извозчик — кое-как вкатили пушку на дощатый настил. Она едва влезла: казённая часть нависала над задком, дуло торчало вперёд, на добрый аршин. Извозчик привязал ствол верёвками, перекрестился.

— Поехали, что ли.

Поехали.

Сначала всё шло хорошо. Лошадь тянула натужно, но шла. Колеса скрипели. На ухабах пушка подпрыгивала, и Михаил каждый раз хватался за неё, будто мог удержать.

А потом — на полпути, у спуска к Амуру — ось хрустнула.

Звук был отвратительный: сухой, как выстрел. Телега клюнула носом, и пушка, сорвав верёвки, покатилась вниз.

— Держи! — заорал я.

Но держать было некому. Ствол съехал в кювет, зарылся в грязь по самую середину.

Извозчик сполз с облучка, обошёл телегу, покачал головой.

— Ось, — трагически сказал он. — Пополам.

Я подошёл ближе. Ось треснула — наискось, от колеса до середины. Дерево размочалилось, внутри, в щепе, блестела влажная, тёмная труха.

— Гнилая была у тебя ось, отец, — заметил Михаил.

— Гнилая, не гнилая, — буркнул извозчик. — А заплатить сверху придется — за ремонт!

— Да ты старый совсем ошалел!.. — начал Базиль, но я остановил его.

— Сколько? — спросил я, уже понимая, что спорить бесполезно.

— Пять рублей! — извозчик, крякнул, почесал затылок. — И за простой. Мне ж теперь её чинить. Да и лошадь вон устала.

Я протянул ему рубль.

— Заплачу рубль и ни копейкой больше. Но ты не уйдёшь, пока не поможешь нам пушку вытащить и к пристани доставить. Как-никак, это твоя телега сломалась.

— Моя, — нехотя согласился мужик, пряча рубль в кармане. — Ладно, барин, по рукам.

Мы втроём кое-как выкатили ствол из кювета. Пушка была чудовищно тяжелой — казалось, в ней не меньше сорока пудов. Телегу починили на скорую руку: подставили под ось обрубок бревна, примотали верёвками. Теперь она скрипела, кренилась, но с горем пополам ехала.

До пристани добрались уже к вечеру.

Наша баржа — та самая, «Удалой», — стояла у дебаркадера, готовая к отплытию.

С баржи высыпали матросы — четверо здоровенных мужиков, с которыми я договорился ещё утром. Они поглядели на пушку, почесали затылки, но от работы не отказались — за полтину на брата можно и чугун таскать.

— Эх, была не была! — сказал старший, рослый детина с обветренным лицом. — Навались, братцы!

Мы подвели телегу вплотную к трапу, уложили на доски пару брёвен, чтобы скатывать ствол. Михаил командовал, размахивая руками: «Правей! Правей! Теперь левее! Осторожно, не урони!». Пушка, скрежеща, поползла вверх. В какой-то момент она замерла, накренилась, и я, сам не знаю как, подставил плечо, упёрся в казённую часть, пытаясь удержать равновесие.

— Тяни! — заорал я не своим голосом.

Матросы рванули, пушка въехала на трап, покатилась вниз по настилу и с глухим грохотом рухнула на палубу. Баржа качнулась.

Мы закрепили ствол канатами, чтобы не катался по палубе во время пути.

— Всё, — сказал я. — Можно отчаливать.

Паровую машину строили мы пять дней.

Пять дней ада, споров и ругани, которая иногда переходила в драку, но всякий раз затихала, когда кто-нибудь кричал: «Мужики, ну что вы? Для общего дела же делаем, чтобы самим не работать!». Такой довод действовал безотказно.

Сначала установили фундамент. Четыре каменные глыбы, каждая весом с доброго быка, громыхали на телеге так, что лошадь храпела и косилась. Их нашли и отобрали по форме и размеру в ближайшем овраге. Мужики сгрудились вокруг, разглядывали. Грива похлопал по одной.

— Хороша, — сказал он одобрительно.

— Нести бы не надорваться, — буркнул Федот.

К полудню все четыре стояли на площадке — ровно, как солдаты на плацу. Михаил ходил вокруг, прикладывал уровень, довольно кивал.

— В самый раз, — сказал он. — Завтра начнём ставить.

Назавтра пошёл дождь.

Не ливень, но мерзкая, мелкая морось. Земля быстро раскисла, превратилась в месиво. Первая тумба заметно просела.

— Так не пойдёт, — сказал Михаил, вытирая очки о рубаху. — Грунт сел. Всё поплывёт.

И растерялся, не зная как быть.

«Молодой еще, — улыбнулся я. — Теряется. Ума хватает, а вот практики…»

— Сваи надо бить, — подсказал я. — Брёвна в землю, чтобы держали. Иначе через месяц машина на боку стоять будет.

Мужики, услышав про сваи, загудели.

— Опять барин чудит, — проворчал Федот, сплюнув. — Сваи ему, понимаешь. Мы и так по грудь в грязи.

— Промокли уже, — поддержал Грива. — Не ровён час, кто свалится.

— Свалить можешь, если не сделаем, — жёстко сказал я. — Машина — тонна железа. Если что случится, мало никому не покажется.

— А ты, Федот, — добавил Степан, — не ной. Барин сказал — значит, надо.

Федот буркнул, но спорить не стал.

Брёвна для свай нарубили в лесу. Отобрали сосны, прямые, смолистые — то, что надо. Таскали их на себе: по двое берут комель, по двое — вершину, идут, увязая в грязи. Без мата не обходилось, но тащили.

Бить сваи оказалось ещё тяжелей. Вкопали, приставили к ним верхние концы, и начали: четверо сверху набрасывают бревно-бабу, двое внизу держат. Гул стоит — бух, бух, бух. Земля дрожит. Грязь разлетается во все стороны.

Михаил принялся ходить между сваями, проверяя, не ушли ли в сторону.

— Глубже! Ещё! Стой! В самый раз! Переходим на другую.

К вечеру первого дня вбили только половину. У Гривы сорвало спину — он лежал на нарах, стонал, пока Решников вправлял позвонки. Федот натёр ладони до мозолей, но не бросил — работал, стиснув зубы.

— Завтра добьём, — сказал я.

— Сегодня бы закончить, — буркнул Степан. — Нечего растягивать. И так много времени потеряли.

К вечеру дождь закончился, разветрило. Стало гораздо легче работать.

В темноте, при свете фонарей, вбили ещё три сваи. Последнюю — уже почти без сил, на упрямстве.

Наутро грунт под тумбами держал. Михаил проверил уровнем, приложил ещё раз — ровно.

— Годится, — одобрил он.

Я глянул на мужиков. Сидят на брёвнах, хмурые, грязные, с мокрыми портянками. Грива спину держит рукой, Федот на перевязанные ладони дует.

— Сделали, — буркнул Федот. — Теперь не сядет?

— Теперь не сядет, — ответил Михаил.

— Дай-то бог, — вздохнул Грива и, осторожно разгибаясь, пошёл к избе.

Жить ему оставалось полтора дня…

После фундамента приступили к более тонкому мастерству — установке оборудования. Сначала решили поставить котёл.

Бочка оказалась тонковатой. Михаил настоял на том, чтобы обложить её кирпичом, а сверху обвязать железными полосами.

— Если взорвётся — кирпич примет удар, — объяснил он мужикам. — Не так страшно.

Кирпичи для обкладки жгли тут же, в самодельной печи. Ли Вэй прислал двух своих людей — они умели класть ровно, без наклонов, как учили в Китае. Все-таки Великую Китайскую стену предки их построили, до сих пор стоит! Уж в кладке что-то да понимают!

На третий день котёл стоял на месте, обложенный красным, ещё тёплым кирпичом, и сверху — четыре железные полосы, стянутые на болтах.

— Похоже на тюремную камеру, — заметил Базиль, когда закончили. — Приходилось в похожей бывать.

— Главное, чтобы выдержало, — ответил я.

Цилиндр пришёл с баржей на четвёртый день. Старая пушка — вычищенная изнутри, обточенная снаружи — выглядела как новенькая.

— Проверим, — сказал инженер, когда пушку поставили на тумбы. Он вынул из кармана шнур с грузилом, опустил внутрь. Шнур пошёл ровно. — Поршень должен сесть плотно. Без зазора.

Поршень сделали здесь же, в кузнице. Чугунный диск, обточенный на точиле, обмотанный промасленной паклей. Шток — железный прут, приклёпанный к диску. Всё вместе весило пуда два, и поднимать его приходилось вдвоем.

Пятого дня, к вечеру, наконец всё было готово.

Котёл стоял на кирпичах, обложенный со всех сторон, с притёртой крышкой и трубой, уходящей в небо. Цилиндр — бывшая пушка — возвышался над ним на чугунных опорах. Поршень со штоком был вставлен внутрь и ходил легко, почти без зазора. Пест — тяжёлый, чёрный, сделанный из рельсы, — висел на верёвке, прицепленной к верхнему концу штока.

Михаил обошёл конструкцию, заглянул под каждый болт, потрогал каждую стяжку.

— Воды налили?

— Налили, — ответил Степан.

— Дрова есть?

— Есть.

— Уголь?

— Есть.

Михаил поднял голову. Солнце уже садилось за сопки, и длинные тени ложились на землю, делая машину похожей на странного, присевшего на корточки зверя.

— Пробуем? — спросил я.

— Нет, — ответил инженер. — Завтра.

— Почему завтра?

Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах то, что раньше видел редко: страх.

— Потому что если что-то пойдёт не так, нам нужно будет чинить при свете, — сказал он. — А ночью, с фонарями… мы не успеем. Или поранимся.

Я хотел возразить, но не стал. Он был прав.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра.

Я обернулся к мужикам. Они стояли вокруг, молчаливые, вымазанные в мазуте и глине. Кто-то курил, кто-то просто смотрел.

— Слышали? — спросил я. — Завтра в обед.

— Слышали, — ответил за всех Степан. — Завтра так завтра.

— А сейчас — ужин и спать. Утром ничего без моего ведома не трогать.

— А кто сторожить будет? — спросил Федот.

— Я, — ответил я. — И Михаил Игнатьевич. Мы и посторожим.

Мужики разошлись не сразу. Ещё долго стояли, переговаривались, смотрели на машину, на котёл, на пест, который висел в воздухе, как гильотина.

Михаил сидел на бревне у котла, подперев голову руками. Я сел рядом. Мы молчали долго, глядя, как темнеет небо и зажигаются первые звёзды.

— Боишься? — спросил я наконец.

— До чёртиков, — ответил он.

— Я тоже.

Мы помолчали ещё.

— Знаешь, Александр Андреевич, — сказал он, не поднимая головы, — если это сработает… если мы действительно заставим пар поднимать этот чугунный кусок рельса… это будет чудо.

— Не чудо, — поправил я. — Физика.

— Какая разница? — он поднял голову, и в свете догорающей зари я увидел его лицо — усталое, бледное, но спокойное. — Чудо или физика — главное, что это будет наше. Мы сделали это. Своими руками.

— Ещё не сделали, — напомнил я.

— Завтра сделаем.

Мы посидели ещё немного, потом Михаил встал, отряхнул штаны.

— Пойду, высплюсь. Завтра нужна ясная голова.

— Это верно. Иди.

Он ушёл, а я остался. Ночь была тёплой, ветер тянул с реки рыбой и сыростью. Я смотрел на машину — неуклюжую, страшную, похожую на паровоз, который сошёл с ума и решил стать молотом, — и думал. Либо мы перестанем зависеть от кирок и лопат. Либо нас разнесёт в клочья вместе с этой бочкой и пушкой.

Солнце только-только перевалило за сопки, когда я вышел на крыльцо. Воздух был ещё прохладным, с реки тянуло влажной свежестью, но небо обещало ясный, погожий день. Такой, когда всё должно получиться.

Площадка у промывочного шлюза была уже полна народу.

Мужики стояли полукругом, сгрудившись плечо к плечу, и даже с расстояния я видел — сегодня не обычный рабочий день. Федот, вечно угрюмый и нечёсаный, надел вдруг новую ситцевую рубаху — ту, что берег для выходов в город. Степан выскоблил сапоги до зеркального блеска и пригладил бороду. Даже китайцы из бригады Ли Вэя пришли при параде: в чистых тёмных куртках, с аккуратно заплетёнными косами.

Грива стоял в первом ряду, засунув руки в карманы широких портов, и скалился, как мальчишка перед ёлкой. Рубаха на нём была свежая — видно, выменял у кого-то за пайку. Белая, навыпуск, поверх неё — старый кожаный жилет.

— Ишь, жених! — хмыкнул Федот, кивая на его наряд.

— А чего? — Грива повернулся, сверкнул глазами. — Не каждый день такое чудо иноземное запускаем. Может, в историю войдём.

— В историю, — усмехнулся Степан. — В анекдоты войдёшь!

Мужики засмеялись, но без злобы.

Я прошёл сквозь толпу к центру площадки, где возвышалась наша конструкция.

Выглядело всё конечно… неправильно. Слишком грубо и кустарно. В прошлой жизни я бы не подпустил такую машину и на сто метров. Но здесь, это было лучшее, что мы могли сделать.

— Ну что, Михаил? — я повернулся к инженеру. — Готовы?

Михаил стоял у котла, щупая какую-то трубку. Глаза парня блестели, на лбу выступила испарина, но не от страха — от возбуждения.

— Вода залита, дрова заложены, уголь подсыпан, — отчеканил он, не глядя на меня. — Давление поднимаем постепенно. Через час начнём.

— Через час? — переспросил я. — А не рано? Может, ещё раз всё проверить?

— Я уже трижды проверил, — он поднял голову, и я увидел в его взгляде нечто, чего давно не видел: спокойную, почти дерзкую уверенность. — Александр Андреевич, мы сделали всё, что могли. Остальное — за паром.

Я кивнул. Отошёл в сторону, чтобы не мешать.

Мужики расступились, давая мне место в первом ряду. Встали молча, глядя на машину. Кто-то закурил, кто-то просто смотрел, прищурившись от солнца. Грива вертелся, не находил себе места.

— Барин, — окликнул он, — а страшно тебе?

— Нет, — соврал я.

— А мне — да, — он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Боюсь, она не то что породу — сама себя разнесёт. А мы тут, как дураки, стоим, хлопаем.

— Типун тебе на язык, — буркнул Федот.

— А что? Я ж к примеру. Вдруг правда?

— Не каркай.

— Ты паровоз видел? А сколько он вагонов за собой тянет? Вот тут также.

— Это не паровоз!

— А похож! — не унимался Грива.

— Ты видел, чтобы паровоз взрывался? — Федот уже был раздражен.

— Нет.

— Ну вот и тут так же.

Грива почесал затылок.

— И то верно.

Михаил шикнул, прося тишины, поднял руку.

— Давление есть! Пошло.

Голос его прозвучал звонко, почти по-мальчишески. Он стоял у котла, одной рукой держась за манометр, другой — за рычаг клапана. На лице — сосредоточенность и торжество одновременно.

— Добралось до нормы. Можем запускать.

— Давай! — крикнул я.

Он повернул рычаг.

Что-то щёлкнуло внутри цилиндра. Из-под клапана вырвалась тонкая струйка пара — белая, почти прозрачная на солнце. Мужики замерли. Кто-то попятился. Грива, наоборот, шагнул вперёд, вытянул шею.

— Ну же… — прошептал я.

Поршень дёрнулся. Медленно, с трудом, будто просыпаясь после долгого сна, он пошёл вверх. Шток потянул за собой верёвку. Пест — та самая чугунная гиря, которую мы вчетвером едва поднимали, — оторвался от земли.

— Идёт! — крикнул Михаил. — Идёт, чёрт возьми!

В верхней точке поршень замер на секунду. Я затаил дыхание.

Золотник щёлкнул — и пар со свистом вырвался в атмосферу.

Пест рухнул вниз.

Бух.

Звук был глухим, ровным, тяжёлым. Я почувствовал его ступнями. Мужики ахнули.

— Сработало, — выдохнул кто-то.

— Слава тебе Господи! — Степан перекрестился.

Федот вытер лоб рукавом. Базиль присвистнул. А Грива — Грива подскочил к Федоту и с размаху хлопнул его по плечу, да так, что тот качнулся.

— Видал? Видал? — закричал он. — Работает, дьявол! Как часы!

— Отвали, — огрызнулся Федот, но без злости, и сам заулыбался.

Поршень снова пошёл вверх. Снова щёлкнул золотник. Снова — бух!

Такт. Второй такт. Третий.

Я стоял, смотрел на неё и чувствовал странное, почти забытое ощущение гордости.

«Сработало, — подумал я. — Чёрт возьми, сработало! Надо же!»

Я посмотрел на Михаила. Он стоял у котла, снял очки, вытер их о рубаху — и улыбался. Улыбался так, будто он только что сдал самый сложный экзамен в жизни.

— Молодец, — сказал я. — Ты гений.

— Мы гении, Александр Андреевич, — ответил он. — Мы вместе.

Мужики зааплодировали. Кто-то крикнул «ура!». Грива прыгал, как мальчишка, и что-то орал, перекрывая гул машины.

А она падала и поднималась. Падала и поднималась.

Бух. Бух. Бух.

Ровно, тяжело, неумолимо.

Степан бросил под пест булыжник и его одним движением разнесло в пыль.

— Видал? — только и смог произнести Грива, пораженный увиденным. — В труху!

— Александр Андреевич, — Михаил подошёл ближе, голос его дрожал от возбуждения. — Давление стабильное. Котёл держит. Мы сделали это. Мы реально это сделали!

— Тише, — я открыл глаза. — Не сглазь.

Начали лопатами и ведрами подкидывать руду под пест, молотить ее в пыль. Это зрелище особенно понравилось мужикам и они принялись оживленно обсуждать что еще можно с помощью этого песта разрушить.

— А скалу?

— И скалу разобьет!

— А вот голец не возьмет.

— Голец точно не возьмет, если крупный.

— Чего городите? Голец точно возьмет, вон как крошит.

— А у меня в деревне ведьма жила, так она себе еще при жизни могильный камень смастерила. И сказала, что его никто не разобьет. Как думаете, возьмет его пест этот?

— Если ведьмой заколдован, то ничто не возьмет. Кроме лба твоего! Уж им любой камень разбить можно!

Захохотали.

Но на одиннадцатом ударе что-то изменилось.

Я не сразу понял, что — просто заметил, как Грива, стоявший у края площадки, вдруг перестал улыбаться. Вытянул шею, всмотрелся.

— Чего это? — спросил он у Федота.

— Чего?

— Пауза дольше стала. Вроде.

Я перевёл взгляд на машину. Поршень ушёл вверх — медленно, тяжелее, чем прежде. Замер в верхней точке. Золотник щёлкнул. Пест рухнул вниз.

Бух.

Нормально. Всё нормально. Кажется…

Но следующего подъёма пришлось ждать дольше. Секунда. Две. Три.

— Михаил! — окликнул я. — Что там?

Инженер уже шёл к цилиндру, на ходу снимая очки и протирая их о рубаху. Надел, наклонился, приставил ухо к корпусу.

— Не слышу клапана, — сказал он негромко. — И пар идёт не так.

Я подошёл ближе.

Из-под поршня вырывался белый, густой пар — не ровной, упругой струёй, как должно было быть, а пульсирующими, рваными клубами.

— Давление падает, — Михаил выпрямился, лицо его было бледным. — Где-то утечка. Возможно, в цилиндре.

— Много? — спросил я.

— Пока не много. Но если дальше так пойдёт — мы потеряем ход.

— Останавливай.

— Уже, — он шагнул к рычагу, потянул было на себя.

Но не успел.

— Может, клапан заклинило? — Грива, стоявший в двух шагах, вдруг сорвался с места. — Да точно клапан! Надо поправить только! Все сейчас заработает. Я мигом!

— Стой! — заорал я. — Не лезь! Остынуть должно!

Он даже не обернулся. Отмахнулся — небрежно, будто от комара — и бросил через плечо:

— Я быстренько…

Я рванул следом, но не успел схватить за рукав.

— Грива, мать твою! Стой!

Михаил тоже закричал что-то, но я не разобрал — все звуки слились в один сплошной гул.

Грива подскочил к цилиндру. Протянул руку к штоку — туда, где пар вырывался пульсирующими клубами.

— Говорю же, заклинило…

Он не договорил.

Раздался хлопок. Утробный глухой звук, словно лопнул перезрелый арбуз. И змеиное шипение. Все заволокло липким горячим паром.

Гриву откинуло как тряпичную куклу.

— Цилиндр не выдержал! — крикнул Михаил.

Но я понял уже это и без него. Чугунный осколок, размером с ладонь, вонзился в землю в трёх шагах от меня. Другой, поменьше, ушёл в стену склада, пробив доску насквозь.

Грива лежал на спине, раскинув руки. Белая рубаха стала красной — вся, сразу, от ворота до пояса. Парень не шевелился.

Федот подполз к нему на четвереньках, взял за руку.

— Грива… Грива, ты чего? — голос его был тонким, детским, совсем не похожим на обычный бас. — Ты живой? Ты ж…

— Отойдите! — Решников, откуда-то взявшийся, растолкал мужиков, опустился на колени рядом с Гривой. Потрогал шею. Замер.

Поднял голову. Посмотрел на меня.

Я всё понял по его глазам.

— Жив? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет, Александр Андреевич, — тихо сказал доктор. — Мертв.

В фанзе было темно.

Я не стал зажигать лампу и даже не разделся. Просто сидел на краю лежанки, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в потолок. Там, в темноте, ничего не было — только доски, щели, паутина. Но я всё равно смотрел, потому что если закрыть глаза, становилось хуже.

«Да ничего, я быстренько…»

Голос Гривы звучал в ушах так же отчётливо, как несколько часов назад. Я слышал его интонации — эту небрежную, мальчишескую лихость, с которой он отмахнулся от меня. Отмахнулся и шагнул к цилиндру.

Я снова видел его спину — белую рубаху, старый кожаный жилет. Видел, как он протягивает руку к штоку. Как пар вырывается из-под поршня рваными, кашляющими клубами.

Вот ведь дурак! Ну зачем полез? Ни черта в этом не разбирается, а полез!

А если бы я крикнул громче? А если бы успел оттащить? А если бы с самого начала запретил подходить к машине без команды?

Эх, столько вопросов! Хотя правда простая и тяжёлая, как тот чугунный пест, который сегодня утром падал в такт, как сердце. Грива умер, потому что я не предусмотрел проверку металла.

Не предусмотрел. Даже не подумал. В прошлой жизни, когда я подписывал контракты и принимал объекты, существовали нормы, стандарты, дефектоскопы, рентген, контроль качества — десятки людей, которые отвечали за каждый болт, каждую сварную швабу. Здесь нет ничего.

Пушка оказалась с трещиной. Поэтому и продавалась задешево вместо того, чтобы выполнять свою основную функцию. Почему я не подумал об этом? Почему не догадался?

«Потому что я привык к победам, — злобно подумал я. — Тигра убил, казаков отбил, с золотом пошло как по маслу. Вот и поверил в свою могущественность. Поверил, что знания из будущего делают меня неуязвимым. Особенный!»

А оказалось — нет.

Я встал, прошёлся по фанзе. Наткнулся на стол, за которым мы с Михаилом рисовали чертежи. Бумаги лежали ровной стопкой — расчёты, схемы, пометки карандашом. Я провёл пальцем по краю верхнего листа, где Михаил вывел крупными буквами: «ПРОЧНОСТЬ — ЗАПАС 3 КРАТНЫЙ».

Запас — это было про котёл, не про цилиндр. Цилиндр мы не считали. Пушка — она и есть пушка. Чугун, да такой толстый. Ну что может случится?

Дурак.

Я сел за стол, уронил голову на руки. В ушах всё ещё звучал тот глухой, утробный «бух» взрыва. И после него — тишина. И Федот, который полз к Гриве на четвереньках, звал его по имени, как маленького.

«Грива… Грива, ты чего? Ты ж живой?»

А Грива не отвечал. Лежал на спине, раскинув руки, и белая рубаха становилась красной, прямо на глазах.

Холм, где хоронили умерших форта, находился в четверти версты от частокола, на сухом, продуваемом всеми ветрами месте. Отсюда была видна река — широкая, серебристая, уходящая к горизонту. Грива любил смотреть на реку. Часто, после смены, уходил на берег, стоял молча, глядя на воду.

— Здесь ему будет хорошо, — сказал Степан, когда последний ком земли упал на крышку самодельного гроба.

Мы стояли вокруг свежей могилы. Те, кто был в форте. Все, кроме караульных, которых Базиль оставил на вышках — мало ли что. Мужики в чистом, кто в чём пришёл. Китайцы из бригады Ли Вэя — тоже. Иван в своей малице, хотя было тепло. Доктор Решников с перевязанной рукой — помогал тащить носилки, потянул связку.

Михаил стоял чуть поодаль, не поднимая головы. Бровь ему зашили, под глазом расплылся синяк, но он отказывался лежать в лазарете. Пришёл. Стоял, сжимая в руках кепку, и смотрел в землю.

Я шагнул вперёд.

Говорить не хотелось. Не потому, что нечего сказать — а потому, что любые слова сейчас звучали бы фальшиво.

— Грива, Григорий, — сказал я. — Ты был хорошим человеком. Не всегда послушным — но хорошим. Мы не сберегли тебя. Я не сберёг.

Помолчал.

— Прости.

Мужики зашевелились. Кто-то кашлянул. Степан, стоявший рядом, опустил голову.

Я нагнулся, поднял с земли чугунный обломок — тот самый, что вырвало из цилиндра. Острый, рваный край, внутри — тёмная, пористая поверхность. Трещина, которая убила Гриву, уходила вглубь металла.

Я положил обломок на свежий холмик, у самого креста.

— Это убило тебя, — сказал я. — Пусть оно здесь лежит. Чтобы мы помнили.

Степан шагнул следом, поправил крест. Помолчал. Потом сказал, не глядя на меня:

— Грива сирота был. Ещё с малолетства. В детдоме вырос, потом в порту к нам прибился. Никого у него нет.

Мужики начали расходиться первыми. Кто-то перекрестился, кто-то просто повернулся и пошёл, не оглядываясь. Ли Вэй задержался у могилы дольше всех. Стоял, сложив руки на груди, и смотрел на реку. Потом поклонился — низко, по-своему, — и молча ушёл.

Несколько дней форт молчал.

Шлюзы работали — куда деваться, золото не подождёт. Но мужики работали молча, без обычных шуток и переругиваний. В столовой никто не смеялся. Даже китайцы, которые обычно пели за работой, теперь только переговаривались вполголоса.

Михаил заперся в своей избе. Я его не торопил. Видел, как он выходит по утрам — бледный, небритый, с красными глазами — и идёт к реке. Стоит там, смотрит на воду. Потом возвращается, запирается снова.

Первый день. Второй. Третий.

«Парню надо отдохнуть, — понял я. — Побыть одному и собраться с мыслями. Трагедии он еще не видел, молодой слишком, переживает сильно».

Машину не разбирали. Я попытался было, да Михаил остановил, почти закричав, чтобы я ничего не трогал. Так и оставили, как памятник нашей глупости.

Я уже думал, что вся эта идея так и похорониться после этого несчастного случая, как в ночь на четвёртый день ко мне пришел гость. Я сидел в фанзе, перебирал записи. Михаиловы расчёты — те, что он делал в первые дни, до взрыва. В дверь постучали.

— Не заперто.

Вошел Михаил.

Он похудел, осунулся. Глаза провалились, под ними залегли тёмные круги. Бровь заживала плохо — Решников говорил, что может остаться шрам. На мое удивление Михаил был гладко выбрит, в чистой рубахе, с очками на носу.

— Александр Андреевич, — сказал он. — Я… можно?

— Садись.

Он сел на лавку, положил на стол пухлую папку. Я узнал её — там были чертежи. Те самые, которые он рисовал ночами, когда мы только задумали машину.

— Я переделал, — сказал он, развязывая тесёмки. — Всё переделал. Заново.

— Переделал?

Вместо ответа он вытащил верхний лист, развернул на столе. Новый чертёж — аккуратный, чистовой, с размерами, допусками, стрелками. Не тот набросок, который мы делали наспех, а настоящий инженерный проект.

— Вот, — он ткнул пальцем в цилиндр. — Идея с пушкой на самом деле хороша. Подвело исполнение.

— Пушка была бракованной.

— Верно. Но проверить мы это не смогли. Поэтому и случилась трагедия, — Михаил на мгновение замолчал, потупив взор. — Я пересчитал толщину стенок. Если брать чугун той же марки, запас прочности должен быть не меньше пяти. А лучше — семи. Тогда даже с микротрещиной он выдержит.

— Откуда мы узнаем, есть трещина или нет? — хмуро спросил я.

Повторять то же самое у меня не было никакого желания.

Михаил поднял голову. В глазах его — усталых, красных, но светящихся — я увидел то, чего не видел с того утра: живую, настоящую мысль.

— Я придумал, — сказал он. — Вернее, вспомнил. Когда я учился в институте, старый мастер показывал. Чугун — он же как колокол. Из него и делают колокола. Понимаете?

— Пока нет, — честно ответил я.

— Ну вот смотрите, если в колоколе есть трещина, он звучит глухо. Звук об этому трещину как бы разбивается. А если целый, то звенит, ровный такой звук.

— И? К чему ты ведешь?

Михаил достал из сумки два неровных куска металла.

— Это… — догадался уже я.

— С пушки. С той самой, — хмуро ответил Михаил. — Вот этот, — он указал на правый, — без трещины. А этот, — он показал на левый, — с трещиной. Вот, ее даже видно, если присмотреться. Совсем крохотная.

Михаил привял правый осколок на веревочку, поднял. И стукнул металлическим молоточком. Раздался ровный долгий звон — дззззиннннь!

— Слышите? А теперь этот.

Михаил проделал все то же самое со вторым, куском, ударил по нему.

Дзин!

— Звон быстро угасает, — произнес я.

— Верно! Трещина глушит его. И с помощью этого приема мы сможем проверить цилиндр на микротрещины.

Михаил широко улыбнулся.

— Что скажете, Александр Андреевич?

— Скажу, что ты гений, Михаил! — ответил я.

— Восемьсот семьдесят один, восемьсот семьдесят два, восемьсот семьдесят три…

— Федот, — окликнул я парня. — Ты что там считаешь?

— Восемьсот семьдесят… четыре… удары, Александр Андреевич, удары считаю. Восемьсот семьдесят пять…

— Зачем?

— А чтобы знать, — ответил он, загибая пальцы, чтобы не сбиться. — Если выдержит тысячу — значит, надёжная.

Я глянул на Михаила, тот лишь пожал плечами.

— Не знаю откуда он это вообще взял, — шепнул парень.

— И как? — крикнул я Федоту.

— Работает. Восемьсот семьдесят… девять…

Он произнёс это с таким спокойным, весомым достоинством, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Земля круглая, вода мокрая, машина работает. Чего ещё желать?

— Восемьсот семьдесят десять… то есть, восемьсот восемьдесят…

Два дня назад Михаил перебрал весь цилиндр заново. Заказал в городе новую пушку у ушлой купчихи. Прежде чем купить проверили. Стучали молоточком, слушали звон, подолгу водил пальцами по гладкой поверхности, выискивая трещины с лупой. Осмотрели пушку со всех сторон и не один раз. Ничего не нашли. Купчиха также показала документы, что пушка была куплена на Обуховском сталелитейном заводе и никогда не использовалась, то есть была практически новой.

— Готово, — сказал Михаил, когда мы вчетвером, кряхтя, устанавливали цилиндр на место. — Теперь не подведёт.

В первый день испытаний, когда пест снова задвигался вверх и вниз, мужики стояли молча. Не кричали «ура», не хлопали по плечам. Просто смотрели. Волнительным был запуск. Кто-то украдкой поглядывал на холм, туда, где покоился Грива.

Бух. Бух. Бух.

Федот щёлкал пальцами, считая про себя. Степан стоял, скрестив руки на груди, и хмурился. Китайцы — те просто сидели на брёвнах и смотрели, как пест вколачивает в землю валун за валуном, превращая их в щебень. Так и смотрели, в скорбном молчании.

— Девятьсот девяносто семь, девятьсот девяносто восемь, девятьсот девяносто девять… тысяча! — торжественно провозгласил Федот, повернувшись к нам.

— Кажется, получилось, — сказал Михаил. — Хотя и так было понятно, до тысячного удара.

— Получилось, — согласился я. — А счет ударов будем считать динамическим испытанием.

— Так что, барин? — Федот повернулся к нам. — Выходит сладили машину?

— Сладили.

— Я все равно продолжу счет — на всякий случай.

На трехтысячном такте решили начать подкидывать под пест первое ведро плотной, слежавшейся глины с золотом. Пест ударил и глина тут же разлетелась брызгами. Ударил второй раз — превратилась в крошку. На третий — в пыль.

Степан тут же соорудил из досок что-то вроде заборчика, чтобы глину не швыряло во все стороны. Разбитые камни смотрели.

Михаил зачерпнул пригоршню, пропустил сквозь пальцы.

— Годно, — кивнул я. — Теперь на промывку. Посмотрим, сколько выйдет.

Потери оказались незначительными — не больше десяти процентов. А производительность подскочила сразу на треть. Треть, Карл!

— Вот это дело, — Степан, увидев цифры, впервые за долгое время улыбнулся. — Теперь мы и эту жилу одолеем.

Мужики потихоньку отходили. Снова зашумели в столовой. Вечером кто-то затянул песню — старую, заунывную, про вольную волюшку и далёкий дом. Несколько голосов подхватили, потом смолкли — и снова запели, уже громче.

Гриву поминали на девятый день. Степан сходил в лес, нарубил молодых берёзок — веников на баню. Потом все вместе парились, хлестали друг друга до красноты. Решников, который поначалу отказывался — боялся, что угорит, — и тот не выдержал, залез на полок.

— Веник берёзовый — он дух очищает, — сказал Иван, когда мы, красные и распаренные, сидели на крыльце. — Грива теперь чистый. Верхом на облаках скачет.

— Ты в это веришь? — спросил я.

— А ты нет? — он посмотрел на меня своими чёрными, блестящими глазами.

— Не знаю, — честно ответил я. — Хочу верить.

— Хотеть — уже половина веры, — сказал он и ушёл в темноту, оставив меня одного смотреть на звёзды.

Все-таки смерть Гривы догнала и меня. Я хотел думать, что крепок, но в какой-то момент, когда машина наша уже вовсю работала третий день и все вроде успокоились, я вдруг поймал себя на мысли, что устал. Усталость эта была не физической, но душевной. В какой-то момент даже захотелось вернуться туда, обратно, к себе, в свое время…

Я невольно улыбнулся. Вот так новости! Сколько я уже тут? Даже счет времени потерял и редко, очень редко, вспоминал о прошлой жизни, больше в контексте удобства, когда идешь в туалет или просыпаешься утром и хочется кофе из турки. Но никогда вот так, когда хоть волком вой.

И первым это мое состояние заметил эвенк.

Утро было хмурым, когда Ваня постучал в дверь моей фанзы. Я сидел над бумагами, перебирал сметы, считал, сколько ещё нужно закупить муки перед ледоставом. Цифры плыли перед глазами, мысли путались.

— Пойдём, хозяин, — сказал Ваня, даже не здороваясь. — Я покажу тебе, как берут соболя.

Я поднял голову. Эвенк стоял на пороге, одетый в лёгкую малицу. За поясом нож, через плечо — старое ружьишко.

— Ваня, мне некогда, — начал было я. — Дел…

— Дел всегда много, — перебил он спокойно. — А ты грустный ходишь. Тайга тоску лечит. Пойдём. На три дня.

Я посмотрел на него. В узких тёмных глазах не было ни сомнения, ни вопроса, только уверенность.

«В тайгу?» — кисло подумал я.

И вдруг ощутил, что и в самом деле хочу перемен. Надо развеется, пройтись, а лес для этого самое хорошее средства. Уйти от грустных мыслей, шум деревьев послушать, на речку посмотреть. Вот ведь эвенк, знает толк в душевных лекарствах!

— Ладно, — я отложил перо. — Сходим!

— Хорошо, — кивнул он и вышел, даже не обернувшись.

Тропа, по которой вел меня Ваня, была невидима для моего глаза, как я ни приглядывался. Эвенк ступал туда, где земля была твёрже, ловко обходил корни, перепрыгивал лужи, все время выбирая наиболее удачный путь. Я просто старался не отставать.

— Смотри, — сказал Ваня через час, остановившись у старой лиственницы. — Видишь царапины?

Я присмотрелся. Кора была исцарапана параллельными полосами.

— Соболь метит, — пояснил эвенк, проводя пальцем по следам. — Показывает другим: здесь моё место. Такие царапины — хороший знак. Зверь живёт тут, кормится. Не уходит.

Он наклонился, пошарил в траве, вытащил маленький деревянный капкан — кулёмку, как он её назвал. Я понял. Что эвенк уже был тут.

— Вот так ставим, — он ловко втиснул капкан между камнями, накрыл сверху ветками, присыпал листвой. — Соболь идёт по тропе, задевает — и готов. Только проверять надо каждый день.

Я попробовал повторить. Получилось коряво, капкан шатался. Ваня поправил, кивнул.

— Капкан ставить так, чтобы ветер от зверя дул, а не на него…

Мы отошли пару десятков метров, сели у еще одной ловушки.

— Соболь — зверь хитрый. Он твой запах чует за версту. Поэтому руки мыть надо травой, чтобы не воняло… натирать.

Ваня был в своей стихи, это было видно. А еще он вдруг ощутил свою значимость, еще бы — барина учил уму-разуму!

— Соболь не просто по лесу бегает — у него тропы есть, как у людей. Найди тропу — найдёшь и зверя…

Я слушал, не перебивал, запоминая и пробуя сам. К вечеру устал так, будто выгрузил три баржи с мукой. Но на душе стало легче — впервые за долгое время.

— Здесь будем ночевать, — сказал Ваня, выходя на небольшую поляну у ручья. — Воды много, дрова есть. А утром дальше пойдём.

Второй день начался рано.

Мы двинулись к дальним ловушкам — тем, что Ваня ставил в самые глухие места. Тайга здесь была другой: темнее, гуще, с огромными валунами, поросшими мхом. Воздух пах сыростью и чем-то древним, нетронутым.

— Уважаемое место, — тихо сказал Ваня. — Здесь духи живут.

И вдруг он замер. Я налетел на него, чуть не сбив с ног.

— Стой, — прошептал он, не оборачиваясь. — Плохой знак.

Он указал рукой вперёд. Ловушка была разорвана. Капкан валялся на боку, доски перекручены, приманка сожрана. Вокруг виднелись глубокие царапины на земле.

— Не медведь, — сказал я, присев.

— Ага. Не медведь, — согласился Ваня. — Росомаха.

Я вопросительно глянул на эвенка. Перед глазами встало что-то из западных блокбастеров.

— Росомаха хуже медведя, — добавил Ваня, оглядываясь. — Медведь — он большой, его слышно. А росомаха тихая, злая и умная. Она не убежит — будет кружить, путать следы, ждать, пока мы ошибёмся.

Он пошёл по следу. Я за ним. Через полсотни шагов увидели вторую ловушку. Она тоже была разбита в щепки. Третья и вовсе вовсе исчезла.

Эвенк выругался на своем языке. У четвертой оказалась перекушена проволока.

— Надо уходить, — сказал я, чувствуя недоброе.

— Поздно, — ответил Ваня. — Она уже почуяла нас. Теперь или мы её, или она нас.

След привёл нас в бурелом.

Мы шли уже два часа. Росомаха не убегала, напротив, петляла, кружила, уводила в самые непроходимые дебри. Ваня злился — я видел, как сжались его скулы, как пальцы побелели на стволе ружья.

— Не надо было идти, — прошептал он, вдруг пожалев о своем решении. — Надо было вернуться, взять собак.

— Что сделано, то сделано, — ответил я.

Мы вышли на поляну. В самом центре ее, на трухлявом пне кто-то сидел. Я сначала подумал, что эта кошка или собака, но присмотревшись понял, что это тот, кого мы ищем.

Росомаха.

Я никогда не видел её так близко. Бурая, с рыжими подпалинами, коренастая, с короткими лапами и длинным, пушистым хвостом. Небольшая — меньше волка, но какая-то неправильно сбитая, будто из одних мышц и сухожилий. Голова маленькая, уши круглые, а глаза жёлтые и злые.

— Стреляй, хозяин, — тихо сказал Ваня, не поднимая ружья. — Она не уйдёт.

Я вскинул ружьё. Росомаха не шелохнулась. Прицелился в голову. Палец лег на спусковой крючок.

Росомаха вдруг встала на задние лапы — неуклюже, как медвежонок — и зарычала. Низко, протяжно, с каким-то всхлипом.

Я опустил ружьё.

— Что ты делаешь, хозяин? — прошептал Ваня.

— Бешенная? — спросил я, не оборачиваясь.

— Вроде нет, — ответил Ваня, приглядывая. — Живот большой, сытая значит. Титьки вон видны, самка.

— Самка?

— Детеныши, — догадался эвенк. — Где-то рядом выводок. Она их защищает.

Инстинкт был понятен. Я и сам что-то вроде этой росомахи, стерегу работяг своих, как детенышей. Да вот одного не уберег…

— Уходи, — сказал я тихо. — Мы не тронем твоих детёнышей. Забирай их и уходи.

Росомаха постояла ещё секунду. Потом — медленно, не оборачиваясь, — спрыгнула с пня и скрылась в буреломе.

— Жива будешь, — сказал я ей вслед.

— Зря, хозяин, — покачал головой Ваня, когда мы пошли обратно. — Она вернётся. Всё равно будет разорять ловушки.

— Может, и вернётся, — согласился я. — Но сегодня будет считать, что ей повезло.

— Хороший ты человек, хозяин, — сказал эвенк, покачивая головой. — Странный, но хороший. Другой бы убил. А ты пожалел.

— Не жалость, Ваня. Уважение. Она защищала своих. Как и я защищаю своих.

— Может, и так, — эвенк пожал плечами. — Только шкура была хорошая. Мы бы из неё шапку тебе сшили. Тёплую шапку, хорошую.

— Обойдусь, — усмехнулся я. — У меня тигровая шкура есть. Из хвоста сошьём!

Эвенк сипло рассмеялся.

Мысль о том, что нужно искать новые места, посетила меня накануне вечером.

Я сидел в фанзе, перебирал бумаги, считал, сколько ещё протянет старый участок. Пока цифры меня вполне устраивали, но если жила вдруг пойдёт на спад, через пару месяцев мы начнём терять в добыче. А за спиной — люди, зарплата, обязательства перед Морозовым, обещания, данные Строгановой. Сидеть на месте и ждать, когда кончится золото не вариант. Всегда должен быть запасной вариант.

Да и времени появилось больше. С разбивочной машиной высвободилось несколько рук, которые теперь занимались другими делами. Хотелось занять себя чем-то более значимым.

Утром я разыскал Михаила.

Инженер сидел в своей избе, заваленной бумагами, и что-то чертил при свете коптилки. Увидев меня, поправил очки, вопросительно поднял бровь.

— Михаил, — сказал я без предисловий. — Собирайся. Идём на реку.

— Куда именно? — спросил он.

— Прогуляемся, — ответил я.

Он не стал спорить. Быстро собрался, сунул в рюкзак карту, компас, несколько пустых мешочков для проб. Через десять минут мы уже шли к берегу.

Утро было туманным, когда мы вышли на берег. Амур лежал спокойный, серый, почти неподвижный — только изредка по глади пробегала лёгкая рябь. С собой решили взять Кондратия, он тоже кое-что соображал в золотодобыче. Горбун довольно скоро привел нас на возвышеннось, кивнул на реку.

— Вот тут.

Михаил развернул потрёпанную карту, которую привёз из города, и ткнул пальцем в изгиб русла.

— Вот здесь, — показал Кондратий, — выше по течению, русло сужается. Течение быстрее. Тяжёлое золото должно оседать именно там, где поток замедляется. А замедляется он — вот здесь, — он провёл пальцем по изгибу реки. — И здесь. И вон там, у скального выступа.

Я посмотрел на реку. С берега ничего не было видно — только вода, деревья да низкое, нависшее небо.

— Как предлагаешь это проверить? — спросил я.

Кондратий пожал плечами.

— Шурфы, — вместо него ответил Михаил. — Много шурфов. Неглубоких, по берегам. Посмотрим, где есть россыпь, где нет. Составим карту.

— Это недели работы, — произнес Кондратий.

— Это наша будущая добыча, — твёрдо сказал я.

— С какого места начнём? — спросил Михаил.

— С того выступа, — я показал вниз по течению, где за поворотом темнела скала.

До выступа шли пешком, вдоль берега.

Тропа то поднималась на пригорки, то ныряла в овраги, заросшие папоротником и малиной. Михаил шёл впереди, то и дело останавливался, щупал песок, набирал в ладонь воду, нюхал. Я смотрел и удивлялся — парень, который ещё месяц назад сидел в лавке и перебивался медяками за подсчёты, теперь выглядел как заправский геолог.

— Что ты ищешь? — спросил я.

— Шлих, — ответил он, не оборачиваясь. — Тяжёлые минералы. Они скажут, есть ли в верховьях золото. Или хотя бы медь.

— Прямо так и скажут?

— Не прямым текстом, — он усмехнулся. — Но если в песке много магнетита или шеелита — значит, рядом рудная жила. Это аксиома.

Я в который уже раз поблагодарил судьбу, что встретил этого парня.

Скальный выступ нависал над рекой, образуя небольшой плёс. Вода здесь была темнее, течение — медленнее. У подножия скалы — коса из мелкой гальки и песка, намытая за сотни лет.

— Вот, — Михаил опустился на корточки, зачерпнул пригоршню песка. — Смотрите.

Он промыл песок в воде, покрутил в ладони. На свету блеснули мелкие, чёрные крупинки.

— Магнетит, — сказал он. — Много. Значит, жила близко.

— А золото?

— Золото — потом. Сначала найдём жилу, потом промывку.

Мы прошли вдоль косы, набирая пробы. Михаил объяснял:

— Смотри, здесь песок крупный — это плохо. Тяжёлое золото оседает там, где песок мелкий, как мука. А здесь галька, крупная, окатанная. Значит, вода была сильной, уносила всё лёгкое. Тяжёлое осталось.

Он вдруг остановился, нагнулся, поднял плоский камень с блестящими прожилками.

— Это что? — спросил я.

— Кварц с сульфидами, — он повертел камень в руках. — Откуда он здесь? В этой части реки нет выходов кварца.

— Наплавило?

— Наплавить могло, — он покачал головой. — Но не на сотню вёрст. Скорее всего, где-то рядом жила. Может, прямо под скалой.

Я посмотрел на скалу. Она была старой, заросшей мхом, с осыпями у подножия. В одном месте — промоина, откуда во время дождей текла вода.

— Туда, — сказал я, показывая.

Михаил кивнул.

Промоина оказалась шире, чем казалась. Мы залезли внутрь, по колено в мокрой глине. В стене показалась тёмная, блестящая порода, с желтоватыми вкраплениями.

— Пирит, — сказал Михаил, проведя ногтем по блестящему налёту. — Золото дураков. Не то, что нам нужно.

— А это то? — спросил я, показывая на серую, почти чёрную полосу, пересекавшую породу.

— Оно! — растянулся в улыбке Михаил. — Галенит. Свинцовая руда. Часто идёт вместе с серебром и золотом.

Он достал нож, отколол кусочек, спрятал в мешочек.

— Возьмем на анализ.

За день мы обошли ещё три места. Михаил брал пробы, заворачивал в тряпицы, подписывал, складывал в рюкзак. Я нёс карту, отмечал точки, делал пометки.

— Вот здесь, — сказал он у последнего поворота, где река делала крутой изгиб. — Здесь надо закладывать новый шурф. В следующем году.

— Почему не сейчас?

— Сезон кончается. Скоро снег, морозы. А шурф — это вода, глина, холод. Не для зимы.

— Значит, следующей весной, — согласился я. — А пока есть чем заняться. Старый участок не выработан, дробилка работает. План на зиму — как следует разведать вот этот изгиб. И вот этот, — я показал на карте. — И вот этот.

Вернулись в форт, когда уже начало темнеть.

— Александр Андреевич, — сказал Михаил, когда мы подошли к воротам. — А вы верите, что у нас получится? Ну, разведать, добыть, стать… ну, не знаю… богатыми?

— Верю, — ответил я, открывая калитку. — Иначе зачем всё это?

Утро началось с того, что в мою фанзу, едва постучавшись, ворвался Михаил. Он был взволнован — насколько вообще мог быть взволнован этот вечно сосредоточенный молодой человек. В одной руке он держал потрёпанную амбарную книгу, в другой — лист бумаги, исписанный столбиками цифр.

— Александр Андреевич! — воскликнул он, поправляя сползающие очки. — Вы только посмотрите!

Я отложил в сторону письмо, которое набросал для Морозова, и взял протянутый лист.

— Что у нас?

— Итоги за неделю! Я всё проверил, пересчитал, сверился с учетным журналом, который ведет Степан. Три шлюза работают почти без остановки, люди выбиваются из сил, но результат… результат очень хороший.

Я пробежал глазами по столбцам.

— Семь фунтов? — переспросил я, мысленно переводя в привычные мне килограммы.

— Семь фунтов, Александр Андреевич! — кивнул он. — Три килограмма двести граммов за неделю. Для трёх шлюзов и ручного труда — это отличный показатель. Я проверил по справочникам: на казённых приисках в среднем выходит так же. Мы — почти на том же уровне.

— Ну ручной труд не совсем верно.

— Да, машина наша многое упрощает.

Я взял карандаш, прикинул в уме. Три с четвертью килограмма в неделю. В месяц — около тринадцати килограммов. Двести с небольшим фунтов. Два с хвостиком пуда?

— В месяц выходит около тринадцати килограммов, — вслух проговорил я.

— Чуть меньше пуда. Неплохо. Совсем неплохо.

— Именно! — Михаил оживился, начал водить пальцем по своим записям. — Это только начало. После того, как мы доработали шлюзы по моим чертежам, потери золота сократились процентов на пятнадцать. Плюс — жила, которую мы нашли в этом распадке, оказалась богаче, чем мы думали. Там, где мы прошли верхний слой, началась настоящая «горячая» порода. Крупное золото, Александр Андреевич! Самородки! Артамон вчера нашёл один, почти в золотник весом!

— Видел, — кивнул я. — Красивая штука.

Я задумался. Тринадцать килограммов в месяц — в деньгах это получалось очень прилично. Золотник золота (4,26 грамма) стоил около трёх рублей шестидесяти копеек — цена, установленная государством. В килограмме — без малого двести тридцать пять золотников. Помножить на тринадцать…

Вышло что-то около одиннадцати тысяч рублей в месяц.

Огромная сумма. Даже с учётом всех расходов: жалованье рабочим, содержание форта, закупка инструментов, «подарки» чиновникам, оплата пансиона для Пелагеи, доктор, книги, материалы — у нас оставались очень приличные средства.

— Но так не может продолжаться бесконечно, — заметил я, возвращая Михаила с небес на землю. — Жила выклинится. Или уйдёт вглубь, где потребуется штольня. Верхний слой всегда богаче.

— Может, и не выклинится, — упрямо возразил инженер. — Я провёл разведку выше по распадку. Порода та же, признаки те же. Я думаю, это большое месторождение. Линзообразное, но большое. На год-полтора нам хватит. А дальше — будем искать новое.

— Это все верно, — задумчиво кивнул я. — Но останавливаться на этом не будем.

— Полностью с вами согласен. Нужно строить еще один шлюз. А то и не один?

— Сможем?

— Еще бы! Построим. Люди только нужны.

— Люди будут. И строить будем шлюз. Только я не об этом.

— А о чем?

— О долгосрочных перспективах.

Михаил вопросительно глянул на меня.

— Ты понимаешь, что надеяться на то, что добыча всегда будет на этом же уровне — глупо? Даже если жила не иссякнет, может случиться что угодно. Наводнение смоет шлюзы. Пожар уничтожит инструменты. Кто-то из ключевых людей заболеет. Огнев или Дьяков устроят новую провокацию. Казаки нагрянут с проверкой. Цены на золото упадут. Понимаешь? Мир не стоит на месте.

Михаил поправил очки, нахмурился. Ответил:

— Я понимаю, что всякое может случиться. Но… что вы предлагаете? Забросить золото и заняться чем-то другим?

— Нет. Я предлагаю диверсифицироваться.

— Чего? — не понял инженер.

— Разнообразить наши источники дохода, — пояснил я. — Чтобы если один прикрылся, другие остались. Не класть все яйца в одну корзину.

— Какие яйца? — не понял Михаил.

— Не важно. Я предлагаю потихоньку начинать осваивать новые направления. Параллельно с золотом. Не прямо сейчас, а на перспективу. Чтобы в случае каких-либо изменений для нас не было это потрясением.

— И какие же направления?

Я встал, прошёлся по фанзе, собираясь с мыслями.

— Основой упор на добычу золото мы конечно же оставляем, это бесспорно. Но нужно рассмотреть и другие варианты. Вот например, мы уже начали резьбу по кости. Ли Вэй и его люди делают из мамонтовой кости удивительные вещи. Морозов сбывает их в Иркутске, в Москве, даже, говорят, за границу. Это не приносит столько, сколько золото, но это стабильно. И не зависит от капризов жилы. А костей мамонта мы выкопали столько, что еще лет на десять резать фигурок хватит.

Михаил согласно кивнул.

— Второе. Медь. Помнишь, мы находили мышьяковистые отложения выше по течению, которые чуть не потравили весь форт? Если подтвердятся запасы, можно начать её добычу. Медь нужна всем — для паровозов, для мостов, для посуды, для крыш. Рынок огромный. Признаться, я понятия не имею как ее добывать, но ведь можно хотя бы изучить этот вопрос — есть ли вообще реальная возможность нам ее добывать сейчас?

— Добыча меди? — выпучил глаза Михаил. — Да это же… безумие! Александр Андреевич, ну в самом деле! Это же нужно организовать рудники, пробить шахты, откачать грунтовые воды. Паровая машина нужна. Так мало добыть руду, ее нужно раздробить, отделить пустую породу. А потом плавка при очень высоких температурах. А это печи, флюсы. Плавильщики. Для нашего прииска с несколькими десятками рабочих — это практически неподъёмная задача. Завод строить тут нужно!

— Ну а почему бы и нет? — улыбнулся я. — На долгосрочную перспективу…

— Александр Андреевич… — взмолился Михаил.

— Ладно, убедил, — рассмеялся я. — Но я ведь для примера говорю. Мозговой штурм, понимаешь?

— Нет, не понимаю. Какой еще штурм?

— В общем, накидываю идеи. Ну если не медь, то… лес! У нас тут вокруг — тайга. А в городах лес дорог. Можно поставить лесопилку, заготавливать доски, брус, даже дрова продавать. Пароходы вон почти каждый день ходят — увезут. И это не так сложно.

Михаил задумался, кивнул.

— Ну да, с лесом проще конечно. Людей только надо…

— Четвёртое. Пушнина. Ваня знает тайгу, знает зверя. Можно наладить охоту на соболя, белку, лису. Китайцы хорошо платят за хорошую пушнину. И пятое… — я помедлил, — самое важное. Мы должны перестать быть просто прииском. Мы должны стать предприятием. Своей кузницей, своей ремонтной мастерской, чтобы не зависеть от города. Своим огородом, чтобы прокормить себя. Может даже, своей школой, когда появятся семьи.

Михаил слушал, раскрыв рот.

— Вы… вы это серьёзно?

— Абсолютно.

— Но это же… это же колоссальные деньги! И люди нужны. И время. И…

— Всё это есть, — перебил я. И кивнул на расчеты Михаила, которые он притащил. — Деньги уже есть. А людей найдём. Время… время тоже у нас есть. Нет только амбиций. А это самое главное.

Я снова сел за стол, пододвинул к себе чистый лист.

— Диверсификация, — повторил Михаил. — Странное слово. Но идея… идея здравая.

— Вот и хорошо, — я улыбнулся.

Ближе к вечеру заглянул Ли Вэй. Глаза его блестели, на лице играла загадочная, едва заметная улыбка — такое выражение я видел у него лишь в моменты, когда он заканчивал особенно удачную резную фигурку.

— Александр Андреевич, — сказал он, чуть кланяясь. — Сегодня вечером. Прошу всех собраться в общей избе. У нас есть… сюрприз.

— Сюрприз? — переспросил я, откладывая карандаш. — Какой?

— Секрет, — он приложил палец к губам. — Если расскажу, то сюрпризом не будет. Но ты не пожалеешь.

Я хотел расспросить подробнее, но Ли Вэй уже исчез за дверью, оставив меня в недоумении.

К восьми вечера в избе собрались почти все. Мужики — человек двадцать, китайцы из бригады Ли Вэя — ещё около десяти. Базиль с напарниками; доктор Решников, который после осмотра больных тоже решил посмотреть на «чудеса восточной культуры», как он выразился; Михаил, вечно с карандашом за ухом.

Однако не смотря на большое количество людей, в избе было темно, никто не потрудился зажечь лампы.

— Эй, а чего свет-то не зажгли? — раздался недовольный голос Федота. — Чего мы тут в потемках сидеть будем? Сами созвали всех, а сами впотьмах держат.

— Тише, — шикнул на него Степан.

— А чего тише? Я ничего не вижу!

Справа, у стены, кто-то завозился, чиркнул спичкой. Мелькнул огонёк, осветив на мгновение лица ближайших мужиков — и тут же погас.

— Да что за чертовщина! — Федот уже начал злиться.

— Может, они нам ловушку устроили? — испуганно прошептал кто-то сзади. — Китайцы эти. Кто их знает, что у них на уме.

— Какую ловушку?

— Да такую! Сейчас дверь подопрут и подожгут хату.

— С ума что ли сошел? Чего треплешь то!

— А чего тогда темно?

Ропот нарастал. Кто-то начал вставать, кто-то искать спички, чтобы зажечь лучину. Я уже хотел вмешаться, как вдруг с другого конца избы раздался спокойный, ровный голос Ли Вэя:

— Прошу тишины. Сейчас всё увидите.

В одном конце комнаты что-то щёлкнуло. Мужики замерли. В противоположном конце, на стене, я заметил нечто странное. Прямоугольник света — тусклого, мерцающего, но ровного.

Присмотревшись, понял: натянута простыня. За ней, чуть поодаль, горело несколько лучин, аккуратно расставленных так, чтобы давать ровный, направленный свет.

— Да что они там задумали? — буркнул Федот, но уже тише, с оттенком любопытства.

Я догадался первым.

— Тихо все! — скомандовал я, поднимаясь. — Сейчас будет представление. Слушайте и смотрите. Отключите свои фонари и спички.

— Какое еще представление? — не понял Артамон.

— А ну молчать! — рявкнул я. — Сели, заткнулись и смотрим.

Мужики затихли, хотя по их лицам было видно, что многие относятся к затее с недоверием. Китайцы, впрочем, сидели спокойно, словно знали, что должно произойти.

За простыней зажёгся ещё один свет. Ярче прежнего. И на белом полотне проступили первые тени. Свет падал так, что тени были резкими, почти черными и складывались в фигурки. Вот дерево. Вот гора. Вот цапля.

«Теперь понятно зачем Ли Вэю понадобилась кожа, — понял я. Дубленная и жесткая, она идеально годилась для таких фигурок. — А да Ли Вэй! Решил тоже поучаствовать в жизни Форта, хоть как-то скрасить скучный вечер мужиков. Настоящий театр теней организовал!»

Тени начали двигаться, перетекая одна в другую.

Две птицы — журавли, кажется, с длинными изогнутыми шеями, начали парить на фоне облаков.

— Господи… — прошептал кто-то сзади. — Да это ж…

— Тише, — шикнули на него.

Журавли исчезли. Им на смену пришёл всадник на коне — крошечный воин с копьём, вздыбленный конь, развевающаяся грива. Всадник скакал по краю простыни, и казалось, что он вот-вот соскочит с неё и поскачет по избе.

— Вань, смотри! — шёпотом позвал кто-то. — Ты гляди!

— Вижу, не слепой.

— Скачет! Видал как скачет!

Сцена за сценой разворачивалось на белом полотне. Китайцы показывали какую-то древнюю легенду — я не знал, какую именно, но догадался по силуэтам пагод и человечкам в длинных халатах. Там были битвы и свадьбы, рождение и смерть, и всё это — без единого слова, только тени и мерцающий свет лучины.

Публика замерла. Даже Федот забыл про своё недоверие — сидел, раскрыв рот, и следил за каждым движением теней.

Особенно эффектной была сцена сражения дракона и тигра. Чешуйчатое чудовище извивалось, выпускало когти — тень его была огромной, почти на всю простыню. Тигр — помельче, но стремительный — уворачивался, нападал, и в какой-то момент зрители не выдержали — выдохнули все разом, когда когтистая лапа полоснула по воздуху в сантиметре от морды кошки.

— Ах ты ж, — прошептал Артамон, по мальчишески переживая за происходящим. — Сволочь то какая! Убил!

Я украдкой оглядел зал. Мужики сидели как загипнотизированные. Даже Базиль, который ещё недавно подозрительно косился на китайцев, теперь подался вперёд, не отрывая взгляда от простыни. Решников, приоткрыв рот, что-то быстро чиркал карандашом в блокноте — не иначе, зарисовывал сцены. Михаил, тот просто смотрел, забыв обо всем на свете.

Представление длилось, наверное, с полчаса. А может, и час — время потеряло ход. Наконец, на простыне появилось солнце — лучистое, круглое, и тени, словно прощаясь, поклонились — и тут же исчезли.

Лучина за занавесом погасла. Свет в избе — сначала тусклый, разгорающийся — включили.

Мгновение стояла тишина. А потом кто-то — кажется, Сашка — хлопнул в ладоши.

— Браво! — крикнул он, не зная, видимо, что это слово значит, но чувствуя, что это нужно сказать.

Тут же хату оглушил гром аплодисментов.

— Ай да китайцы! — подхватил Артамон. — Ай да молодцы!

— Ещё! Ещё давайте! — загудели мужики.

Я встал, поднял руку, призывая к тишине.

— Спокойно, народ! Представление было — вы видели. Мастера устали. Им отдыхать надо. Но если понравилось… — я посмотрел на Ли Вэя, который стоял у входа, скромно потупившись, но с лёгкой улыбкой на лице. — Если понравилось, может, и повторят. А пока — поблагодарим их.

Изба вновь взорвалась рукоплесканиями. Китайцы, смущаясь, принимали аплодисменты. Даже Базиль, нехотя, но всё же захлопал.

— Вот это дело! — услышал я голос Федота. — А я-то думал — темнота, засада… А оно вон как! Ты гляди, из простыни да из лучины — целое представление! Ай да молодцы!

— У нас, на родине, такие представления уходя корнями в древность, — подойдя ко мне, вполголоса пояснил Ли Вэй. — Называется «пиин си». Многие забыли это искусство. Но мы помним.

— Я вижу, — кивнул я, хлопнув его по плечу. — Ты молодец, Ли Вэй. Это именно то, что нужно. Не только работа, но и праздник. Иначе люди озвереют.

— Душа тоже хочет пищи, — философски заметил тот. — Работа — для тела. Искусство — для души.

Мужики начали нехотя расходиться, переговариваясь и делясь впечатлениями:

— А дракон-то как извивался! Живой прям!

— А тигр! Нашего поменьше будет, но тоже ничего…

— Завтра ещё попросим? Как думаешь, согласятся?

— Попросим. Александр Андреевич сказал — может, и повторят.

Я вышел на крыльцо, глубоко вздохнув. Ночь была звёздной, прохладной, и откуда-то из-за сопок тянуло свежестью.

Театр теней произвел эффект разорвавшейся бомбы.

Угомонились уже за полночь, а на следующее утро мужики проснулись с единственной мыслью: «Когда повторится?» Вместо обычных утренних ворчаний и переругиваний у ручья, я слышал обрывки разговоров о драконе, о тигре, о всаднике с копьём, который «прямо с простыни спрыгнуть норовил». Даже китайцы, обычно сдержанные и молчаливые, переглядывались с едва заметной гордостью — они знали, что удалось нечто большее, чем просто развлечение.

Ли Вэй, принимая заслуженные похвалы, скромно улыбался и обещал показать на следующем представлении новую легенду — о прекрасной принцессе и лунном зайце.

— Завтра будет новая сказка, — объявил он за обедом. — Готовьтесь. Будет долго. И красиво.

— А что за сказка? — тут же полюбопытствовал Сашка.

— Секрет, — повторил свой коронный ответ китаец, приложив палец к губам. — Если расскажу, не интересно будет.

— Эх, — разочарованно вздохнул парень, но спорить не стал.

К вечеру в избе яблоку негде было упасть. Пришли даже эвенки из ближайшего стойбища, которых Ваня пригласил из вежливости.

— Ни пустят, что ли? — услышал я недовольный голос Федота, который пытался протиснуться к лавке.

— Не пущают! — отозвался кто-то из темноты. — Всё уже занято.

— А мне где?

— На полу садись!

— Сам на полу сиди!

Я вмешался, велел потесниться, и кое-как все разместились. Мужики, ворча, прижимались друг к другу, но никто не уходил — слишком велико было желание увидеть продолжение.

Лучина за простыней зажглась, и представление началось.

На этот раз было действительно красиво. Луна — круглая, серебряная, восходила над горами. Заяц — тень его была ушастой и смешной — прыгал по краю простыни, собирал цветы, беседовал с феями. Принцесса — воздушная, с длинными рукавами, парила в облаках. Музыканты — в данном случае роль оркестра исполняли двое китайцев с какими-то неведомыми струнными инструментами — наигрывали негромкую, тягучую мелодию, от которой на душе становилось светло и грустно одновременно.

Представление длилось около часа, но время пролетело незаметно. Когда свет погас и занавес опустился, изба взорвалась аплодисментами. Даже староверы хлопали, смущаясь и отворачиваясь.

— Вот это да-а-а… — протянул кто-то. — Где ж такое видано?

— Китайцы, они мастера, — авторитетно заметил Артамон. — Они что хошь изобразют.

С этого дня театр теней стал для форта ритуалом. Каждый вечер, ровно в восемь, мужики, бросив все дела, спешили в общую избу, чтобы занять лучшие места. Китайцы показывали всё новые и новые сюжеты китайского фольклора, невольно обогащая скудные знания простых мужиков.

Случилось это на пятый день театральных представлений.

Сашка, самый молодой из старателей, задержался на шлюзе после смены. Не потому, что было много работы — просто решил проверить, не осталось ли в рифлях золота, которое можно было бы «случайно» прикарманить. На этом и словился — поймали с поличным. Степан доложил мне.

— Что будем делать? — спросил он, хмурясь.

— Выпороть? — предложил было Базиль, который всегда был сторонником крутых мер. — Чтоб неповадно было.

— Нет, — я покачал головой. — Без крайностей. Но наказать надо. И наказание должно быть показательным и эффективным.

Я вспомнил, как в своей прошлой жизни читал про дисциплинарные роты в армии — солдатам, провинившимся, отменяли увольнения, лишали кино и других благ. Здесь, в форте, самым главным благом стал театр теней.

— А как? — спросил Базиль, не понимая, как еще можно наказать провинившегося.

— Вечером на представление Гришку не пускать, — объявил я.

Сашка, узнав о таков, побледнел.

— Как это — не иду? — переспросил он. И кинулся мне в ноги. — Александр Андреевич, миленький! Выпори, прошу! Плетьми отходи, или палками. Но пусти в театр! Сегодня премьера — новый театр будет!

Но я был неумолим.

На следующий день Сашка работал как проклятый. Я специально наблюдал — лопата в его руках ходила ходуном, тачки он перевозил быстрее всех, на вопросы отвечал чётко и без обычной вольности. Остальные мужики косились на него, понимали — показательный случай.

— Видали, как Сашка работает? — услышал я шёпот Артамона.

— А то, — ответил Федот. — Проворился — теперь расплачивается.

— Ну, может, Александр Андреевич сегодня простит? — спросил кто-то неуверенно.

— Вряд ли.

— Сурово, конечно. Уж я бы лучше плеть выбрал.

— И я.

Вечером Сашка, не выдержав, пришёл ко мне в фанзу.

— Александр Андреевич, — начал он, переминаясь с ноги на ногу. — Я больше не буду. Честное слово. Не лишайте меня представления. Я все понял.

— Всё? — переспросил я. — А что именно ты понял?

— Что воровать — плохо, — Сашка опустил голову.

— Не только воровать, — поправил я. — А вообще нарушать установленный порядок. Форт — это как семья. Если каждый будет делать, что вздумает, мы развалимся. Понимаешь?

— Понимаю, — он кивнул, сглатывая. — Так мне можно сегодня в театр?

— Ладно, иди.

Сашка ушёл чуть ли не вприпрыжку.

— Умно придумано, — заметил подошедший ко мне Базиль. — Телесные наказания только злобят. А это — лишение удовольствия. Он теперь неделю будет думать, прежде чем что-то сделать.

— Надеюсь, — ответил я. — Неделю, а лучше — год.

Эффект наказания превзошёл все ожидания.

На следующее утро дисциплина в форте стала железной. Мужики не опаздывали на смену, не спорили с мастерами, не пытались стащить лишний самородок. И дело было не в страхе перед наказанием — все понимали, что нарушитель просто не попадёт вечером в избу, не увидит чудес, которые творят китайцы, не посмеётся над очередной шуткой теневого героя.

— Слышь, Сашка, — окликнул провинившегося Артамон. — Говорят, там вчера такое показывали… Про лису! У, и хитрая же она была! Журавля вокруг пальца обвела! А мы, старые дураки, ржали, как кони!

— Заткнись, — огрызнулся Сашка, и я видел, как он сжал кулаки, чтобы не ударить.

— Разговорчики! — рявкнул Степан, и все замолчали, принявшись работать — никто не хотел пропустить сегодняшнее вечернее представление.

Форт жил своей жизнью. Работа, суета, шлюзы, золото, инструктажи, чтобы никого не покалечило, вновь шлюзы и золото, короткие периоды отдыха. Правда я почти не спал — сначала разбирался с делами, потом помогал новым людям обустроиться, потом проверял укрепления, которые Базиль начал достраивать по моему указу. И только под вечер третьего дня у меня выдалась свободная минутка и я наконец выбрался к лазарету.

Он размещался в отдельной избе — просторной, светлой, с большими окнами. Решников возился у стеллажа с банками и склянками, что-то помечая в толстой амбарной книге.

— Илья Фомич, — окликнул я его. — Как успехи? Извини, дел совсем не в проворот, только сейчас удалось заглянуть к тебе.

Доктор обернулся.

— Александр Андреевич! — он отложил перо. — А я как раз вас искал. Дела нормально, но показать кое-что хотел. Да и рассказать. Давайте пройдёмся? Есть пара моментов… Обсудить в общем нужно.

Мы вышли на крыльцо. Над тайгой клубился вечерний туман, с реки тянуло сыростью.

— Что у вас? — спросил я.

Решников помялся, собираясь с мыслями, потом заговорил быстро, словно боясь, что я его перебью:

— Я осмотрел всех работников. Всех, кто есть в Форте. Старателей, китайцев, новых охранников. Результаты… скажем так, не очень.

— В каком смысле?

— У многих есть болезни. Даже цинга на начальной стадии у некоторых имеется. Дёсны кровоточат, слабость, синяки на теле. Это от отсутствия свежих овощей и правильного питания. Кроме этого много чего. У Петра — старый перелом ключицы, сросся неправильно, теперь рука почти не поднимается. Если вовремя не исправить — на всю жизнь останется калекой. У Федота — грыжа, нужна операция. У одного из китайцев — ревматизм, суставы распухли, ходить не может. У троих — следы сифилиса, уже запущенного. Это ещё цветочки. Ягодки — у Артамона: рана в груди загноилась, температура, начался сепсис. Если не вычистить и не поставить дренаж, умрёт через неделю.

— Так и лечите. Ведь для этого я вас сюда и привез.

— Лечу, Александр Андреевич. Конечно же лечу, не сомневайтесь. Но…

— Что?

— Предложение у меня есть одно, — доктор переминался с ноги на ногу.

— Какое предложение? — спросил я.

— Лазарет, который у нас имеется — это, конечно хорошо. Но… Нам бы полноценный стационар заиметь. Не просто изба с койками, а место, где можно оперировать, выхаживать тяжелобольных, изолировать заразных. С чистой водой, с отоплением, с вентиляцией. С нормальными инструментами и лекарствами, которые нужно закупить в городе. И с персоналом — хотя бы одним-двумя помощниками, которые будут ухаживать за лежачими. Можно не на постоянной основе, дежурство. Там не сложно. Вынести, помочь, подержать.

— Но…

— Понимаю, — перебил меня тут же Решников. — Дорого все это и затратно. — Доктор развёл руками. — Но если не сделать, через полгода треть ваших людей будет неработоспособна. А через год… Форта может и не стать. Конечно можно и в наем других людей взять, однако же и они могут заболеть.

Я выждал минуту — спешить с ответом сейчас не стоит, тем более, что Решников в чем-то прав. Как бы дорого не было все это мероприятие с больничкой, но этого не избежать. Мысль о лазарете витала в воздухе давно, но теперь она обрела плоть, стала необходимостью, а не благим пожеланием. Форт Громов должен был стать не просто золотым прииском, а настоящим поселением.

— Ладно, убедили, — сказал я. — Подумаем.

— Александр Андреевич, так чего же тут думать? — широко улыбнулся Решников. — Ведь все рассказал вам.

Вот ведь настырный какой! Впрочем, похвально. Свое дело отстаивает.

— Хорошо. Завтра же начинаем заниматься этим. Михаил составит смету, Ли Вэй даст людей на заготовку леса. Инструменты есть, необходимые материалы закажем в городе. Я выделю отдельную сумму на медикаменты и оборудование. Сколько нужно коек?

Решников задумался.

— На первое время вполне хватит и пяти. Потом, возможно, расширим.

— Пять — это хорошо, но через пару месяцев у нас может быть больше рабочих. Поэтому планируйте сразу с учетом увеличения людей. Десять будет достаточно?

— Конечно! — Решников улыбнулся. — Спасибо, Александр Андреевич. Я не ожидал, что вы так быстро согласитесь. Давайте я вам покажу, что уже успел сделать по работе?

Мы зашли в избу. Доктор показал свои записи: список больных, диагнозы, предполагаемое лечение. У некоторых — благоприятный прогноз. У других… Артамон, например, был на грани. Я распорядился выделить ему отдельную комнату. Решников кивнул, записал.

— Ещё одна просьба, — сказал он, когда мы уже прощались. — Нам бы из города хирургические инструменты. И книги по медицине, справочники. И, если можно, стетоскоп и термометр. И хирургические инструменты. Для операций. У меня некоторых инструментов нет, а без них — как без рук.

— Сделаем, — пообещал я. — Составьте список необходимого. Я выделю вам денег. Блажащим паромом доберетесь до города и все купите.

— Паром? — удивился доктор.

— Да. Ходит, по расписанию. Вам, кстати, не мешало бы ознакомиться с этим самым расписанием.

На следующее утро я собрал бригадиров и объявил о строительстве больницы. Михаил тут же принялся чертить план. Я позвал Решникова и приставил его к Полозову — пусть проектирую вместе, чтобы учесть все специфические моменты больницы, санитарные входы, комнаты для заразных больных и прочее.

Доктор начал рисовать функциональные зоны, инженер — конструктивные решения. Спорили удивительно мало, словно поняли друг друга с полуслова.

— Приёмный покой — здесь, у входа. Чтобы больных сразу осматривать и распределять. Рядом — склад для грязной одежды и дезкамера.

— Дезкамера? — удивился я.

— Это обязательно, — Решников был непреклонен. — Не хотите же вы занести в палаты тиф или холеру. Одежда — в кипяток, вещи — на проветривание. Помещение небольшое, но должно быть.

— Сделаем, — кивнул Михаил.

Дальше пошли палаты. Решников настаивал на двух: для инфекционных больных и для обычных. Инфекционный блок — изолированный, со своим входом и вентиляцией. Между блоками — служебная комната для персонала, где можно переодеться, вымыть руки, приготовить лекарства.

— Операционная — в самой глубине, — доктор ткнул пальцем в чертёж. — Туда не должно доходить никаких запахов, никакого шума. И полы…

— А что полы? — спросил Михаил.

— Деревянные, но с линолеумом. Слышали про такое? Материал новый, но очень практичный: не скользит, легко мыть, не впитывает грязь.

— Линолеум? — переспросил я. — а разве…

Я хотел спросить — разве успели его изобрести, но вовремя прикусил язык?

— Что, не слышали, Александр Андреевич о таком? — улыбнулся Решников. — Это такое полотно на пол, промасленное, на основе каучука. Британский химик изобрел двадцать лет назад — я в газете читал. Да даже у нас есть, в Риге и Одессе фабрики.

— Слышал, — уклончиво ответил я. — Хорошо, достанем. В Благовещенске, у Кунста, наверняка есть.

— Отлично! — обрадовался Решников. И вновь повернулся к Михаилу. — Так, еще нужен водопровод. Хотя бы ручной, помповый. Чтобы в операционной вода была всегда. И раковина. Две раковины. И подогрев воды — буржуйка с баком.

— Всё просчитаем, — Михаил делал пометки на полях. — Стены из бревна, с двойной конопаткой? Чтобы тепло держать.

— Можно и так, — доктор с сомнением покачал головой. — Но, главное, чтобы углы были скруглены. Знаете, в старых больницах часто так делали — чтобы грязь не забивалась. И стены — масляной краской, чтобы мыть.

— Дорого.

— Здоровье дороже, Александр Андреевич, — Решников посмотрел на меня строго.

— Ладно, убедили.

К вечеру план был готов. Михаил аккуратно перерисовал его на чистый лист, обозначил размеры, проставил стрелки и пометки — где окна, где двери, где печи. Решников расписал внутреннее оснащение: койки, тумбочки, ширмы, шкафы для инструментов, стерилизатор (прообраз автоклава — медный бак с герметичной крышкой). Отдельно — аптека: стеллажи для банок, ящики для порошков, стол для фасовки.

После этого начали выбирать место для больницы. Мы обошли Форт вдоль и поперёк, прикидывая варианты.

Территория Форта делилась на три части: жилая (избы, кухня, баня), производственная (шлюзы, мастерские, склад), и оборонная (частокол, вышки, ворота). Лазарет не вписывался никуда. Слишком близко к производству — шум, пыль, запахи. В жилой зоне — тесно, не расшириться. В оборонной — опасно, при штурме первые попадут под удар.

Михаил настаивал на северной оконечности, за основной линией укреплений, но упирающейся в скальный выступ. Место было возвышенное, сухое, с естественной защитой с одной стороны. Я засомневался: далековато от жилья, больных тащить придётся через весь Форт. Потом подумал: а что, если отдельный вход? Своя калитка в частоколе? Тогда можно принимать больных прямо с улицы, не занося заразу в лагерь.

— А если нападение? — спросил Михаил. — Лазарет окажется за стеной?

— Нет, — я ткнул пальцем в схему. — Мы расширим частокол. Включим скалу в периметр. Получится выступ, эркер такой. С него удобно оборонять подступы с севера, а лазарет будет за двойной стеной. Безопасно и тихо.

Михаил задумался, поводил карандашом.

— Допустим. Но проблем с водоснабжением не будет? Рядом с лазаретом нужна чистая вода, много воды. Колодец бить глубоко, скала рядом.

— А мы проведём воду из ручья, — я показал на карте. — Видишь этот овражек? Он выше основного водозабора, вода там чистая, мы её не используем. Сделаем отвод, поставим фильтр из песка и угля — и пожалуйста. Михаил, это же ваша стихия. Гидротехника!

Инженер заулыбался, снимая очки и протирая стёкла.

— Вы меня заинтриговали, Александр Андреевич. Но давайте не будем спешить. Сначала фундамент, стены, крыша. Потом вода. Итак, утверждаем северную оконечность?

— Утверждаем.

Площадку расчистили за два дня. Корчевали пни, сняли дёрн, выравняли грунт. Место действительно оказалось удачным: высокое (никакие паводки не страшны), сухое (грунтовые воды глубоко), продуваемое (летом не будет духоты, а зимой ветра не страшны — с севера скала прикрывает). Плюс — близость к частоколу упрощала оборону: в случае осады лазарет превращался в укреплённый редут.

Строительство началось на рассвете. Едва первые лучи солнца коснулись верхушек кедров, как лес проснулся от знакомого, но уже ставшего привычным звука: топоры вгрызлись в дерево, пилы завизжали, заругались мужики. Форт Громов превращался в большую стройку.

Место для лазарета расчистили ещё накануне. Теперь предстояло самое главное — заложить фундамент. Михаил, как главный инженер, лично разметил колышками периметр, сверяясь с чертежом.

— Копай здесь! — скомандовал он, указывая на отмеченные бечёвкой линии. — Глубина — аршин! Ширина — полтора! Если глина пойдёт — не бойтесь, тем лучше!

Мужики, отобранные Ли Вэем и Степаном, принялись работать слаженно, без лишней болтовни. Китайцы копали с методичным, почти медитативным спокойствием, старатели — с надрывом и шутками. Но продвигались быстро. Земля летела в стороны, обнажая плотный, глинистый грунт, идеально подходящий для основы.

— Глина — хорошо, — одобрительно крякнул Степан, спрыгнув в котлован и приминая ногой дно. — Это значит, что не плывун и не болото. Простоит век.

— Нам бы на зимовку хватило, — поправил я. — А там видно будет.

— Хватит. Точно хватит! И не на одну!

Решников, как главное заинтересованное лицо и заказчик больницы, приходил на стройку каждый час. Смотрел, как продвигаются дела, советовал, спорил с Михаилом о планировке. То ему казалось, что окна в операционной слишком малы, то — что палаты тесны. Инженер терпеливо объяснял, что в проекте заложены все нормы, что больше — не значит лучше, и что, в конце концов, у них есть только то, что есть.

— Илья Фомич, — я успокоил доктора, когда его разногласия с инженером перешли в крик. — Давайте сначала стены поднимем, а потом уже будем переставлять койки. Договорились?

— Договорились, — вздохнул Решников и ушел в лазарет-избу, долечивать Артамона и других больных.

К концу первой недели фундамент был готов. Михаил осмотрел его, остался доволен. На следующий день начали поднимать стены. Работа спорилась: плотники, сколоченные в бригады, от зари до зари тесали брёвна, укладывали их в венцы, конопатили мхом. К вечеру пятого дня от фундамента поднялась на полтора аршина.

Вскоре прибыл пароход из Благовещенска. Доски, гвозди, скобы, линолеум (да, Кунст таки нашёл этот диковинный материал!), ящики с медикаментами и инструментами, книги по медицине и уходу за больными. Решников, увидев ящики, чуть не заплакал от радости.

— Ну вот, — я хлопнул доктора по плечу. — Теперь есть чем резать и чем перевязывать. Готовьтесь к операциям.

— Готов, — кивнул Илья Фомич и потащил ящики в лазарет-избу, где уже было определено место для аптеки и операционной. — Всегда готов!

И словно дождавшись, когда в новой больнице появится нормальная операционная и чистые инструменты, тяжело заболел Степан.

Это случилось на третий день после того, как мы закончили со строительством. Степан с утра вышел на работу, как всегда хмурый и деловой, покрикивал на мужиков, проверял шлюзы. А к обеду его лицо стало серым, он схватился за живот и осел прямо на песок.

Меня позвал обеспокоенный Федот.

— Что случилось? — спросил я, подходя ближе.

— Не знаем, барин, — ответил Федот, вытирая лицо рукавом. — После обеда за живот схватился. Думали — отлежится. А он как застонет, как застонет…

— Барин… — прохрипел Степан. — Печёт… Внутри печёт, будто угли проглотил.

Мы отнесли его в больницу.

— Что у вас? — спросил Решников, подходя к носилкам. — Кладите на койку. Вон ту, у окна, там светлее.

Степана переложили. Он охнул, когда его тронули за бок, и прикрыл глаза.

— Боль в животе, — сказал я. — Сильная. Началась после обеда.

Решников кивнул, жестом попросил всех выйти. Остались только я, Михаил (который подоспел на шум) и сам доктор.

— Сейчас, голубчик, посмотрим, — деловито сказал Решников, склоняясь над Степаном. Голос его был спокойным, даже ласковым — совсем не тот жёсткий тон, которым он отчитывал мужиков за антисанитарию.

Он начал осмотр. Сначала пощупал пульс — большая рука Степана лежала поверх одеяла, и доктор придержал её, считая удары. Потом велел раздеться до пояса. Степан, морщась, подчинился.

— Где болит? Здесь? — Решников надавил на правый бок, чуть выше паха.

Степан взвыл, дёрнулся.

— Там! Там и болит! Печёт, будто ножом режут!

— А здесь? — доктор перенёс руку чуть выше, под рёбра.

— Меньше. Терпимо.

Решников выпрямился, задумался. Потом попросил Михаила принести стетоскоп — тот самый, новый, только что выписанный из города.

— Послушаем, — сказал доктор, приложив раструб к животу Степана в разных местах. Тот затаил дыхание, и в избе стало тихо.

— Ну? — осторожно спросил я после паузы.

— Кишечные шумы есть, но слабые, — пробормотал Решников. — В правой подвздошной области — почти никаких. Приглушены.

Он отложил стетоскоп и попросил Михаила принести стакан воды. Степан выпил с трудом.

— А теперь покашляй, — велел Решников.

Степан кашлянул и застонал — боль в боку стала острее.

— Симптом Щёткина-Блюмберга положительный, — пробормотал доктор, почти не обращаясь к нам. — При отрывистом надавливании и резком прекращении боль усиливается. Это говорит о перитоните.

— Вот так сразу? — удивился я.

— Сразу, — кивнул Решников. — Но у нас есть ещё несколько тестов. В старых книгах описывают.

Он попросил Михаила принести длинную линейку и велел Степану лечь на спицу, выпрямив ноги. Потом измерил расстояние от пупка до обеих передних костей таза.

— Правая сторона больше. На сантиметр. Это ещё один признак.

Доктор попросил Степана приподнять правую ногу, согнутую в колене, и надавил на внутреннюю сторону бедра, пытаясь согнуть его в тазобедренном суставе. Степан заорал — боль была невыносимой.

— Плохи дела, — пробормотал Михаил, смотря через плечо Решникова.

— Воспалительный процесс захватывает подвздошную мышцу, — кивнул доктор. — Зачит, аппендицит уже гнойный, запущенный.

Он велел Степану повернуться на левый бок и вытянул правую ногу назад — раздался новый крик.

— Боль усиливается от натяжения брыжейки. Всё, — Решников выпрямился, стягивая халат. — Сомнений нет. Острый гнойный аппендицит. Нужна операция. Срочно.

— Здесь? — спросил я. — Сейчас?

— Здесь и сейчас. Другого выхода нет. Если не прооперируем — через день-два начнётся прободение, потом перитонит, потом… — он не договорил, но все поняли.

Я посмотрел на Степана. Он лежал, закрыв глаза, тяжело дыша. Потом открыл их и сказал тихо, очень тихо:

— Режьте, барин. Всё одно помирать. А так… может, и выживу.

— Ты не помрёшь, — ответил я. — Для этого больницу эту строил, чтобы лечить.

— Заодно и испробуем новую больничку нашу!

— Чего раньше не жаловался? — строго произнес Решников. — когда боли только начались?

— А чего жаловаться? Привычные. Болит в животе — отвар елочный али дубовый.

— Отвар! — фыркнул доктор. — Вот тебе и отвар. Ладно.

Он кивнул Михаилу.

— Помочь сможешь?

— Смогу.

— Тогда кипяти инструменты. Вон там кастрюля, на другой полочке инструменты. Да, все их и кипяти. Александр Андреевич, — он повернулся ко мне, — нужен спирт, карболка, чистые простыни. И помощники — два человека, чтобы Степана держали. Он будет бредить от боли, опия я дал, но это не наркоз.

— Сделаем, — сказал я и вышел отдавать распоряжения.

Солнце уже садилось за сопки, когда мы начали готовиться к операции. Форт замер в напряжении. Мужики, узнав, что будут резать Степана, крестились и шептались. Ли Вэй прислал двух своих самых спокойных людей — держать пациента.

Решников мыл руки. Щёткой, с карболкой, снова и снова, до красноты.

— Всё, — сказал он, пристально осматривая. — Пора. Александр Андреевич, вы…

— Я снаружи подожду, — сказал я. — Все равно от меня никакой пользы. Если вы не против?

— Конечно, — кивнул доктор. — Лучше тут, с людьми, успокойте. А я уж постараюсь сделать все, что в моих силах.

Я остался снаружи. Дверь лазарета закрылась за доктором. Снаружи, у крыльца, толпились мужики. Я велел им разойтись по местам, но они не ушли — просто отошли подальше, к кузнице, и замерли там, глядя на дверь.

Да и сам я не мог уйти. Не мог работать, не мог есть, не мог думать ни о чём, кроме того, что происходило внутри. Больница… Черт, да какая это на самом деле больница? По сравнению с тем, что будет в моей времени это просто сарай. Ни мониторов, ни капельниц, ни стерильных перчаток…

У меня закружилась голова. Мне стало физически плохо от этого контраста.

Напряженная тишина повисла надо мной и лишь изредка — сдавленные, глухие стоны Степана. И эти звуки, похожие на мычание раненого зверя, были страшнее любого крика.

«Если он умрёт… — мысль пришла сама собой, холодная и липкая, как утренний туман над рекой. — Если он умрёт, я потеряю десятника. Человека, которого слушаются мужики. Который знает, кому что поручить, на кого положиться. С кем я посоветуюсь, когда нужно принять трудное решение? Ваня? Он таёжник, но не организатор. Михаил? Он инженер, тонкий, как его карандаш. Ли Вэй? Он чужой для русских, и язык не всегда позволяет понять друг друга с полуслова».

Нет. Я отогнал эту мысль. Нельзя так думать. Степан ещё жив. Я слышу его стоны — значит, жив. Доктор внутри. Решников не из тех, кто сдаётся.

Я прислонился к стене лазарета, закрыл глаза. Время тянулось медленно. Казалось, прошла вечность, но луна почти не сдвинулась с места.

В какой-то момент я услышал, как внутри заговорили громче. Китайцы что-то забормотали на своём языке, Михаил резко, испуганно сказал: «Илья Фомич, пульс слабеет!» Потом — удар, словно кто-то ударил кулаком по столу, и голос Решникова, жёсткий, командный: «Не смей умирать! Слышишь, Степан? Держись!»

Я замер, не дыша. Степан застонал — громче, чем прежде, почти закричал. Потом — тишина. Звенящая, страшная тишина.

«Всё, — подумал я. — Всё. Не выдержал».

Но нет. Через минуту послышался слабый, едва уловимый голос Степана: «Живой я… Не ори, доктор».

Я выдохнул. Выдохнул так, будто не дышал целую вечность. Стена, на которую я опирался, вдруг стала мягкой, и я понял, что просто съезжаю по ней вниз, сажусь на корточки, обхватив голову руками.

«Живой. Степан живой».

Ещё час. Или два. Я потерял счёт времени. Стоны стали реже, потом совсем затихли. Внутри уже не кричали, а говорили тихо, деловито. Похоже, самое страшное осталось позади.

Наконец дверь открылась.

Вышел Решников. Он был бледен, халат забрызган кровью. Руки по локоть в тёмных пятнах, которые он вытирал тряпицей. Усы обвисли, лицо осунулось, глаза запали. Он выглядел старше лет на десять.

Я вскочил, подбежал к нему.

— Ну? — в нетерпении спросил я.

Решников посмотрел на меня. Выдержал паузу. Потом он сказал:

— Жить будет.

Я схватил его за плечи, затряс от радости.

— Молодец, доктор!

— Операция прошла успешно, — продолжил Решников, вытирая лоб. — Аппендикс удалили полностью, гной вычистили, дренаж поставили. Сейчас он спит — под опием. Если не начнётся заражение, через неделю встанет. Но месяц — без работы. Никакой тяжести, никаких шлюзов. Только покой и мои отвары.

— Сделаем, Илья Фомич!

— Не меня благодарите, — он покачал головой. — Если не больница, то…

Он махнул рукой.

Я похлопал Решников по плечу, и он, кажется, впервые позволил себе улыбку — усталую, но довольную.

— Александр Андреевич, скажите мужикам, чтобы не шумели. Степану покой сейчас нужен.

— Сделаю.

Я повернулся к людям.

— Степан жив! — крикнул я. — Доктор сказал — будет жить!

Солнце только-только перевалило за сопки, когда я вышел к промывочной площадке. Утро было росистым, воздух — прозрачным и свежим, пахло хвоей, нагретой за ночь землёй и рекой. Хорошо! Из-за шлюзов доносился ровный, тяжёлый «бух-бух-бух» парового молота. Пест взлетал и падал, взлетал и падал, превращая глинистую породу в крошку.

Михаил стоял у машины, прислонившись плечом к цилиндру, и что-то записывал в потрёпанную амбарную книгу. Очки его блестели на солнце, из-под картуза выбилась непослушная прядь волос. Увидев меня, он кивнул, но не оторвался от записей.

— Доброе утро, Александр Андреевич.

— И тебе не хворать, — я подошёл ближе, похлопал ладонью по чугунной станине. Машина вибрировала ровно, глубоко, как живая. — Как наша железная лошадка?

— Работает, — Михаил поднял голову, и я увидел в его глазах привычную уже смесь гордости и усталости. — Третью неделю без сбоев. Производительность выросла на треть. Мужики уже не вздрагивают при каждом ударе.

— Привыкли.

— Привыкли, — согласился он. — Да и опасности никакой. Главное — не лезть, когда работает.

— Вот именно, — кивнул я. — Опасности никакой. Так может и не стоит возле нее стоять все время?

Михаил поднял взгляд, виновато улыбнулся.

— Все равно лучше перепроверить.

— Михаил, думаю, и без перепроверок понятно, что работа налажена.

— Да, вы правы, — нехотя согласился парень. Было видно, что он до сих пор до конца не отпустил смерть Гривы.

Я хотел сказать что-то ещё, но Михаил нахмурился, перевернул страницу книги и ткнул пальцем в столбик цифр.

— Александр Андреевич, у нас проблема.

— Какая?

— Пустая порода, — он кивнул в сторону западного края площадки, где мужики в две тачки грузили мелкий щебень и гальку. — Глину мы разбиваем, золото вымываем, а отходы девать некуда. Ссыпаем в овраг за частоколом, но он почти заполнился.

Я посмотрел туда, куда он показывал. Овраг темнел за тыном, и груда щебня уже поднималась над ним, как холм. Невысокий пока, но заметный.

— М-да, и в самом деле. И что предлагаешь?

— Новое место надо, — Михаил поправил очки, достал из кармана измятую карту, развернул на колене. — Есть вариант. Вот здесь, за северной стеной. Пустырь, ложбина. Туда можно ссыпать породу, не боясь, что она к стенам подойдёт. Если, конечно, возить.

— А не далеко?

— С полверсты. На лошадях, волокушами — не проблема. Людей бы только выделить.

Я задумался. Люди — это вечная боль. Каждый человек на отвале — это человек, не занятый на промывке. А золото не ждёт.

— Сколько нужно?

— Двоих, — сказал Михаил. — По очереди. Неделя через неделю, чтобы не зазорно было.

— Мужики согласятся?

Он усмехнулся, пожал плечами.

— Степан сказал — не хотят. Работа не золотоносная, скучная. И интереса нет — самородок не выпадет, премии не заработаешь.

— Да, их понять можно.

Я посмотрел на груду отвалов, потом на мужиков, которые, кряхтя, толкали тачки. Артамон, красный от натуги, высыпал щебень, вытер лоб рукавом.

— Передай Степану, — сказал я. — Кто не хочет — может уйти. Остальные будут работать по очереди. Неделя через неделю. Пока овраг не заполнится — или пока новое место не расчистим.

— А если уйдут?

— Не уйдут, — я усмехнулся. — Золотопромывка нынче в цене. Им ещё поискать, где так платят.

Михаил хмыкнул, сделал пометку в книге.

— Тогда сегодня же начнём расчищать площадку за северной стеной. Я сам промеряю, отмечу, куда вывозить.

Я кивнул, и мы замолчали, глядя, как паровой молот продолжает свою тяжёлую, монотонную работу. Пест взлетал и падал. Бух. Бух. Бух.

— Александр Андреевич, — Михаил вдруг замялся. — А что, если отвал будет расти? Если породы будет так много, что она и до северной стены доберётся?

— Значит, найдём ещё одно место, — ответил я. — Или начнём закапывать. Или строить из неё что-нибудь.

— Например?

— Например, — я усмехнулся, — дорогу. От форта до пристани.

Михаил посмотрел на меня, потом на груду щебня.

— Вы думаете, это возможно?

— А почему нет? — я пожал плечами. — Порода твёрдая, не сыпучая. Утрамбуем — хоть танки гоняй. Ну, не танки, конечно, но телеги с мукой — точно.

Инженер снял очки, протёр их о рубаху.

— Вы не перестаёте меня удивлять, Александр Андреевич.

— Приходится, — улыбнулся я. — Ты лучше вот что, давай проверим это место, которое под пустую породу выбрали. Вдруг не подойдет. Тогда точно дорогу придется делать, а это тяжелей и затратней.

Мы с Михаилом обошли северную стену, продираясь сквозь высокий кипрей и колючий шиповник. За частоколом трава была по пояс — никто не косил здесь никогда. Солнце уже припекало, и воздух стоял тяжёлый, с запахом разогретой земли и прелой листвы.

— Вот здесь, — Михаил остановился, разводя руками, будто обнимал пустоту.

Перед нами лежала широкая ложбина, плавно спускавшаяся к небольшому ручью, который летом почти пересыхал. Склон ложбины был пологим, дно — ровным, без пней и коряг. Место казалось созданным для отвала.

— Глубиной аршина два, не меньше, — сказал Михаил, прикидывая на глаз. — Если возить породу сюда, на год хватит, а то и на полтора.

Я опустился на корточки, взял горсть земли. Серая, сухая, с примесью песка. Не болото, не глина — то, что надо. Тяжёлые тачки не увязнут, лошади не провалятся.

— А весной? — спросил я, оглядываясь на склоны ложбины. — Когда снег таять начнёт, ручей разольётся. Всё породу не смоет?

Михаил покачал головой.

— Я уже думал. Склон от ручья с другой стороны. Талая вода пойдёт вниз, минуя ложбину. Да и ручей этот — не больше лужи. Весной, конечно, разольётся, но в нашу сторону не пойдёт — там гряда, видите?

Он показал на невысокий, поросший ольхой вал, отделявший ложбину от ручья. Я пригляделся. Вал был естественным, земляным, но плотным и высоким, с добрый рост человека.

— Если только не прорвёт, — заметил я.

— Не прорвёт, — уверенно сказал Михаил. — Я в таких делах понимаю. Три года в Забайкалье работал, там талые воды — зверь пострашнее, чем здесь. Эта ложбина — наше спасение.

Я поднялся, отряхнул колени.

— А до стены-то она не подберётся? Если отвал будет расти вверх, не начнёт ли порода стену подпирать?

Михаил достал из кармана верёвку, натянул между ложбиной и частоколом, прикидывая расстояние.

— Саженей десять, не меньше. Безопасно. Даже если полтора аршина сверху поднимем — до стены не дотянется. А больше нам и не надо — отвал будет пологий, не крутой.

Я посмотрел на частокол. Брёвна, рубленные из лиственницы, стояли плотно, верхушки заострены. За ними — избы, шлюзы, мастерская. Всё, что мы построили за это время.

— Хорошо, — сказал я. — Давай попробуем. Расчистим площадку, свезём породу. Лошадей возьми, тех, что казаки оставили. Там гнедые норовистые, крепкие, справятся.

Михаил вздохнул, достал карандаш и начал набрасывать на чистом листе бумаги схему. Рисовал быстро, уверенно, прикидывал, где поставить ворота, где разгружать, где копить породу.

— Вот здесь, — он ткнул пальцем в набросок, — сделаем спуск. Две колеи, брёвна положим, чтобы волокуши не вязли. А здесь — место для отвала, будем ссыпать.

— Рабочих двоих говоришь надо? — спросил я.

— Двоих. Одного — на лошадь, второго — на разгрузку. Если по очереди, справятся.

Михаил спрятал карандаш, сложил бумагу.

— Вот и отлично. Можно обустраивать место. Даю добро.

— Тогда сегодня начнём. Я сейчас вернусь, промеряю, отмечу кольями. А Степан пусть людей выделяет.

— Выделит, — кивнул я. — Куда он денется.

Степан нашёлся у шлюзов — хмурый, потный, с закатанными рукавами. Он проверял решётки, которыми мы заменили старые рифли, и что-то негромко выговаривал Артамону, который стоял рядом, виновато опустив голову. Увидев меня, десятник выпрямился, отряхнул ладони.

— Александр Андреич, — кивнул он. — А я вас ищу.

— Нашёл, — я подошёл ближе. — Михаила видел? Он тебе задачу объяснил?

— Насчёт отвала? Объяснил, — Степан поморщился, будто лимон раскусил. — Площадку расчистим, лошадей определим. Только вот… — он запнулся.

— Только вот что?

— Мужики не хотят, — выпалил он. — Не хотим, говорят. Работа не наша.

Я посмотрел на Артамона. Тот покраснел ещё сильнее, уставился в землю.

— Артамон, что скажешь?

— Да я… — парень поднял голову, сглотнул. — Я не отказываюсь, Александр Андреич. Только работа там… скучная. Породу возить — не золото мыть. Интересу никакого.

— А карусели тебе не поставить? — жёстко спросил я. — Со звоном и барышнями?

— Да я не…

— Знаю, — я оборвал его, но без злобы. — Молчи. Я не спрашиваю, нравится вам или нет. Спрашиваю, отказываетесь или согласны.

Артамон опустил голову.

— Согласны, — буркнул он.

— Вот и хорошо.

Я повернулся к Степану.

— Кто ещё не горит желанием работать?

— Да многие, — десятник развёл руками. — Федот вон. Шепотков. Говорят — мы золото моем, а не землю возим.

— А кто-то конкретно сказал — уйду, если на отвал пошлют?

Степан задумался.

— Нет, не говорили. Но ропщут.

— Роптать не запрещено, — сказал я. — Ты им объясни: работа на отвале — для всех. Неделя через неделю. Сначала ты, потом он, потом третий. Чтобы никому обидно не было, все по честному. Получать все будут одинаково, тех, кто на отвале работать будет, не обделим, будут по той же ставке получать, что и на золотодобыче.

— Так бы сразу и сказал! Это другое дело! — улыбнулся Степан. — Пойду людям объясню.

Десятник убежал, а я подошел к Артамону.

— Слышь, Артамон, — окликнул я его. — Ты вот скажи, у вас с Федотом как? Он всех мутит, или сам по себе? Кажется мне, что болтать много начал. Так ли, или в самом деле кажется?

Артамон поднял голову.

— Федот — он… да просто говорит, вроде и без злобы, как мне кажется. Характер такой, как у старика. Он болтает, е остальные слушают. Молчат, но слушают. Умеет интересно сказать, по простому, по мужицки.

— Понятно, — я кивнул. — С Федотом я поговорю сам. А вы работайте.

Обедать сели поздно. Я задержался в кабинете, перебирая сметы, и пропустил звонок к столу. Базиль прислал Рино — тот заглянул в дверь, виновато улыбнулся:

— Александр Андреевич, начальник велел передать, там у ворот телега.

— Какая телега? — я отложил перо.

— С товаром. Торговец просится. Базиль сказал — пусть ждёт, пока вы разрешите.

Я вздохнул, потёр переносицу. Торговцы к нам заглядывали редко — слишком далеко и небезопасно. В основном, тащились с попутными обозами, торговали мелочью: иголки, нитки, табак, дешёвые платки. Чаще пушнина, мясо, рыба — от охотников. Мужики брали, не торгуясь, — в городе не бывают, а у нас — свои порядки.

— Ладно, идём, глянем.

Мы вышли из конторы, пересекли двор. Солнце стояло в зените, жара спала — по крайней мере, не так парило, как в полдень. У ворот, прислонившись к столбу, стоял Базиль. В руке он держал кружку с водой, но не пил, а смотрел на телегу, которая замерла в трёх шагах от частокола.

Телега была крепкой, на железном ходу, крытая рогожей. Сразу понятно, что соорудили ее специально для таких развозов. Лошадь — гнедая, сытая, с блестящей холкой — лениво перебирала копытами. На облучке сидел мужик лет тридцати, коренастый, рыжебородый, в синем картузе и жилете поверх косоворотки. Увидев нас, он спрыгнул на землю, снял картуз, поклонился.

— Доброго здоровьица, хозяева!

— Здорово, коли не шутишь, — ответил я, подходя ближе. — Кто таков, откуда?

— Кузьма я, Кузьма Суворов, — мужик выпрямился, приосанился. — Из Благовещенска. Торгую бакалеей, сладостями, табаком. К вашим местам захотел дорогу проложить. Слышал, тут люди живут работящие, при деньгах, а тратить негде им.

— Слышал он! — я усмехнулся. — Кто ж тебе рассказал?

— Люди болтают, — Кузьма хитро прищурился. — В городе вас знают. Купец Громов, золотопромышленник, форт поставил. Я подумал — почему бы не попробовать?

— А чего тебе в городе не сидится? Али не дают?

Я попал точно в цель, Кузьма кисло улыбнулся.

— Да отчего не дают? Просто я сам…

— Не сам, — перебил его я. — Сюда только от нужны приезжают, уж поверь мне. У меня таких обездоленных и обиженных полный форт. Говори правду, или не пущу.

— Ладно, хозяин, в суть зришь. Тебя не обманешь, хех! Верно говоришь, не дают мне в городе развернуться. Городовой, собака такая, обложил совсем налогом. Деньгу требует. А где я ему деньгу возьму, если товара не продал? Последние копейки забрал, у-у, сволочь конторская! Вот и хочу место поменять.

— Понятно, — улыбнулся я. — А не боишься? У нас тут хунхузы шалят.

— Боюсь, — признался торгаш. — Так что делать? Выбора то у меня особого нет. Да и форт у тебя крепки, поди не убьют?

Базиль хмыкнул, отошёл от столба.

— А товар какой? — спросил я.

— Всё, что для души надо, — Кузьма начал загибать пальцы. — Табак, махорка, папиросы «Самсон», «Беккер». Чай — кирпичный, листовой. Сахар — головами и колотый. Баранки, калачи, пряники — моей выпечки. Леденцы для барышень. Ну то есть для мужиков. Керосин для ламп. Спички. Нитки, иголки — по мелочи, если надо. И — книги.

— Книги? — я удивился.

— А что? — Кузьма развёл руками. — У вас люди поди и грамотные отыщутся? Захотят к слову приобщиться. А где брать слово то? В городе — дорого, да и не каждый месяц вы ездите. А я привезу. Дешёвые, «Народную библиотеку» Суворина. И газеты — «Сибирский вестник», «Амурские ведомости». Чтобы душа не скисла. А помимо книг еще и пряники есть! Лучшие на Амуре, не хвастаясь.

— Пряники, говоришь? — переспросил я.

— Пряники, — Кузьма достал из кармана свёрток, развернул. На ладони лежал медовый пряник, покрытый сахарной глазурью, с выдавленным узором. — Извольте попробовать.

Я взял, откусил. Пряник оказался мягким, ароматным, с имбирём и чем-то ещё — то ли корица, то ли гвоздика. Вкусно. Чёрт возьми, действительно вкусно.

— Хорош, — признал я. — А что за пряник просить будешь?

— Для вас — по себестоимости, — Кузьма улыбнулся, спрятал остатки в карман. — Если договоримся.

— О чём договоримся? — я вернул ему пряник.

— О лавке, — торгаш подошёл ближе, понизил голос. — Я хочу у вас постоянную торговлю открыть. Лавку, чтоб каждый день. Товар свой привожу, торгую, процент вам отдаю. Выгода всем.

Я посмотрел на Базиля. Тот пожал плечами — мол, твоё дело.

— А выпивка будет? — спросил я.

Кузьма замялся.

— Ну… как без этого? Мужики попросят — отчего не продать?

— Не продать, — жёстко сказал я. — В форте с этим строго. Пьянства не потерплю. Если будете торговать — только без горячительного. Иначе ворота закрыты.

Торгаш почесал затылок, вздохнул.

— Ладно. Могут вместо самогона… керосин для ламп возить! Если нужен.

— Керосин — нужен, — кивнул я. — А цена?

— Цена — разговор особый, — Кузьма достал из-за пояса кисет, набил самокрутку. — Давайте в доме поговорим. Чтобы всё чинно-благородно.

Я посмотрел на телегу. Торгаш был настойчив, но не наглел. Деловой, скорый на руку. Такие нам и нужны.

— Ладно, — сказал я. — Заходи. Базиль, проводи гостя в контору. Я сейчас подойду.

— А товар? — спросил Кузьма.

— Товар пока оставь. Осмотрим потом. Да не бойся, не украдут. Тут не такие люди.

— Слышали, — улыбнулся Кузьма. — Что люди как раз такие, кто с каторги, кто с тюрьмы.

— Не баламуть и на моих людей не наговаривай! Товар твой не тронут — мое слово.

Торгаш кивнул, подобрав полы сюртука, двинулся следом за Базилем.

В конторе было душновато — за ночь печь остыла, а солнце уже накалило стены. Я распахнул окно, впуская свежий воздух с реки. Кузьма уселся на лавку, положил картуз на колени, огляделся.

— Хорошо у вас, — сказал он одобрительно. — Просторно. И бумаг много. Деловой вы человек, Александр Андреевич, сразу видно.

— Не льсти, я этого не люблю, — я сел напротив, за стол. — Рассказывай, какой у тебя интерес.

— Интерес простой, — Кузьма положил руки на колени, подался вперёд. — В Благовещенске торговцев — как грязи. Один на другого наступает, цену сбивает. А здесь — пусто. Люди есть, деньги имеются, золотишко как-никак моете, а купить работягам нечего.

— Не боишься, что твой товар у нас не купят? Наверняка цену заломишь.

— Не дороже, чем везти из города, — парировал Кузьма. — А я, между прочим, сам доставляю. Да и товар свежий, не залежалый. Пряники вот — третьего дня пёк. Попробуйте где-то ещё такие найти?

Он снова полез за пазуху, вытащил ещё один пряник — на этот раз поменьше, с изюмом. Протянул мне.

— Берите, угощайтесь. Я не жадный.

— Пряники у тебя отменные, — признал я. — Уже пробовал, хватит меня подкармливать. Какую цену, кстати, на пряники поставишь? Так и не ответил.

Кузьма хитро улыбнулся, помолчал, будто что-то прикидывая в уме.

— Пятнадцать копеек за фунт.

Я присвистнул.

— Это грабёж. В городе пряник по восемь копеек идёт.

— В городе, — согласился Кузьма. — А до города вам сто вёрст тащиться. По тайге, по кочкам, с риском, что хунхузы ограбят, сами говорили. Или дороги размоет. Или лошадь встанет. Я ведь не просто так цену задираю — я за доставку плачу, за риск, за охрану. И вам — процент отдаю.

«Вот хитрец!»

— Тогда что скажете насчет дела моего? — прищурился по лисьи Кузьма. — Процент обговорим. И место под лавку — тоже.

— Хорошо, — я встал, прошёлся по комнате. — Десять процент от выручки устроит?

— Много, — торгаш поморщился.

— Зато спокойно, — я остановился напротив него. — Никаких поборов сверху. Никаких «левых» проверок. Я — хозяин. Сказал — десять, значит, десять. Ты все равно свое возьмешь, цены накрутишь — будь здоров! Втридорога продавать будешь.

Кузьма задумался, почесал затылок.

— А если товар не пойдёт?

— Значит, не судьба, — ответил я. — Но пойдёт. Я своих людей знаю.

— Ладно, — вздохнул Кузьма. — Уговорили. Десять, так десять. Когда запускаться можно?

— Да хоть сейчас. Лавку свою с телегой у бараков поставишь. А жить где думаешь?

— Так я…

— В бараке место снять можешь, не дорого возьмем!

Кузьма рассмеялся.

— Ну барин, не золотодобытчик, а делец настоящий! Свое возьмешь! Ладно, договорились, все равно у меня особого выбору нет.

Он пожал мне руку.

— А теперь дозвольте откланяться. Надо лошадь напоить, товар укрыть.

— Ступай. Базиль покажет, где колодец.

Кузьма вышел, притворив за собой дверь.

Вечером, когда солнце уже село за сопки и по форту поползли длинные тени, я собрал своих в конторе.

Базиль пришёл первым — он всегда появлялся раньше других, словно чуял, что разговор будет серьёзным. Сел на лавку у двери, положил руки на колени, замер. На поясе — револьвер, шашка в ножнах. Привычка даже в мирное время быть наготове.

Степан заявился следом, хмурый, потный, с засученными по локоть рукавами. Он только что со шлюза, ещё не умывался, пахло от него так, что слезы наворачивались на глаза. Дестятник плюхнулся на табурет напротив меня, вытер лицо рукавом.

— Звал, Александр Андреич?

— Звал. Садись, ждём Михаила.

Михаил не заставил себя долго ждать. Вошёл с охапкой бумаг, чертежей и карт, которые тут же разложил на столе, освобождая место для кружек. Очки его блестели в свете керосиновой лампы.

— Всё, — сказал он, усаживаясь. — Все в сборе.

Я обвёл их взглядом. Трое. Каждый — опора форта. Базиль — сила и дисциплина. Степан — связь с народом и тяжёлая работа. Михаил — ум и расчёт.

— Разговор будет о торговце, — начал я. — Кузьма Суворов.

— Это Пряник который? — улыбнулся Степан.

— Пряник?

— Ему мужики уже кличку дали, Пряник.

— Метко! — улыбнулся я. — Так вот, он лавку открыть хочет. Думаю, идея интересная. Все по мелочевке. Я не против, все разнообразие для…

Договорить я не успел, в комнату ворвался запыхавшийся Федот.

— Александр Андреевич, вы извините, что без стука… Там…

— Да что там? Отдышись и нормально скажи! — рявкнул Степан.

— Там Пряник этот, ну торгаш который… Горбуна отравил!

— Что? — Степан вскочил из-за стола, едва не опрокинув чернильницу.

— Отравил, говорю! — Федот схватил меня за рукав, потащил к выходу. — Лежит Горбун, хрипит, почернел весь! Я ж говорил — чужаку нельзя верить!

— Спокойно! — рявкнул я, вырывая руку. — Базиль, за мной. Степан, бегом за Решниковым. Живо!

Базиль уже был на ногах, шашка на боку, револьвер наготове. В глазах — ярость и решительное желание бить всех, кто только попадется под руку. Еще бы, при нем, днем отравили одного из жителей Форта! Степан кинулся к двери, едва не сбив с ног Рино, который заглянул на шум.

Мы вылетели на улицу.

У бараков уже толпился народ. Кто-то в исподнем, кто-то босиком — сбежались отовсюду. В центре круга, на земле, лежал Кондратий. Горбун хрипел, схватившись за горло, лицо его было багровым, изо рта шла пена.

Рядом, растерянный и бледный, стоял Кузьма. В руках он всё ещё сжимал мешок с пряниками, но выглядел так, будто его самого сейчас стошнит. Мимо него, сжав кулаки, уже пробирались мужики.

— Вот он! — заорал кто-то. — Отравитель!

— А ну, стой, купчишка! — рявкнул Артамон, хватая Кузьму за грудки.

— Я не… я не травил! — залепетал торгаш, пытаясь вырваться. — Пряники свежие! Я сам их ел! Мы все ели!

— Ел он! А ну бока намнем тебе, душегуб!

— Да я ни причем!

— А Кондратий чего ж тогда хрипит? — выкрикнул Федот, подходя ближе. — Говорил я — чужаку нельзя верить! В тюрьму его! А лучше — в Амур!

— Стоять! — заорал я так громко, что у самого заложило уши.

Но меня, кажется, никто не услышал. Федот вдруг выхватил нож и направился к Кузьме.

— Вот я тебе сейчас, ирод, уши отрежу! Человека отравит решил.

Еще шаг — и Федот точно бы покалечил человека. Пришлось действовать на опережение. Я выхватил у Базиль шашку и подскочил к Федоту.

— А ну стоять! — я направил оружие прямо на него. — Спрятал нож! Быстро!

Федот зыркнул на меня, но послушался, нож спрятал. Виновато забубнил:

— Так ведь человека отравил…

— Я тут буду решать, кто виноват, а кто нет. И без моего ведома суд творить не смей!

Федот окончательно скис, растворился в толпе.

Артамон нехотя отпустил Кузьму. Тот попятился, споткнулся о телегу, сел на землю, не выпуская из рук проклятый мешок. Глаза его были полны ужаса.

— Вы что, не понимаете? — прошептал он. — Мне зачем? Зачем мне людей травить? Я ж торговать хочу, а не… не убивать…

— Помолчи, — я подошёл к Кондратию, опустился на колено. — Кондратий, слышишь меня? Слышишь?

Горбун хрипел, сжимая горло. Глаза его бешено вращались. Он кивал, но говорить не мог.

— Воды! — крикнул я.

Кто-то из мужиков метнулся к бочке, принёс кружку. Я приподнял голову Горбуна, дал глотнуть. Он закашлялся, выплюнул воду, но хрип стал чуть тише.

— Да где Решников⁈ — рявкнул я, не оборачиваясь.

— Бежит! — крикнул Рино с вышки. — Вон он, от лазарета!

Решников появился через минуту — взъерошенный, в расстёгнутом халате, с саквояжем в руке. Он растолкал толпу, опустился на колени рядом с Кондратием.

— Что случилось? — спросил он коротко, не теряя времени.

— Закашлял, начал задыхаться, — доложил Степан, который успел расспросить свидетелей. — Пряник ел. — Он кивнул на Кузьму.

Решников быстро осмотрел Горбуна: пощупал пульс, заглянул в зрачки, приоткрыл рот.

— Язык не посинел, — сказал он спокойно. — Дыхание есть. Пульс частый, но ровный. Это не отравление.

— А что? — спросил Федот, с подозрением глядя на доктора.

— Пока не знаю, — Решников повернулся к Кузьме. — Пряник у тебя с чем? Состав говори.

Кузьма, заикаясь, начал перечислять:

— Мука, мёд, яйца, масло, имбирь, корица, гвоздика…

— Что ещё? — перебил Решников.

— Орех, — выдохнул торгаш. — Грецкий орех. Я добавляю, для вкуса.

— Орех, — Решников повернулся к Горбуну. — Кондратий, ты раньше орех ел?

Тот, откашлявшись, смог наконец говорить — хрипло, сдавленно.

— Не… не помню… — прохрипел он. — Вроде, нет…

— А до этого ты пил что? — спросил доктор.

— Морс… кислый… из ягод… — Горбун кивнул в сторону лазарета. — Сам делал…

Решников задумался. Потом взял пряник, откусил крошку, пожевал.

— Всё ясно, — сказал он, выпрямляясь. — Это не отравление. Это реакция на орех.

— Какая ещё реакция? — не понял Федот.

— Аллергия, — пояснил Решников. — У некоторых людей орехи вызывают удушье, отёк горла. Кондратий, скорее всего, не знал об этом. Пряник застрял, начался кашель — а добавочно морс раздражил. Но это не яд.

— То есть… — Степан с облегчением выдохнул, — не отравили?

— Нет, — твёрдо сказал Решников. — Кондратий сам виноват, что ел то, к чему не привык. Сейчас я ему укол поставлю, жить будет.

— Укол? — испугано зашептались мужики.

Я невольно улыбнулся. Страх в глазах этих здоровяков умилял. Впрочем, когда я увидел сам шприц, то понял, что их испуг имеет основание быть.

Решников хлопнул крышкой саквояжа, достал оттуда продолговатый металлический футляр. Откинул защёлки. Внутри, на чёрном бархате, лежал шприц.

Не такой, к каким я привык в своей прошлой жизни. Не пластиковый одноразовый «два кубика» в стерильной упаковке и тоненькой иголочкой. Этот был другим — тяжёлым, солидным, с такими-то металлическими вставками, и поршнем из чёрной резины и иглой, которую ещё предстояло привинтить к наконечнику.

Я посмотрел, как Решников ловко, привычными движениями, соединяет шприц с иглой. Металлической, не тонкой, как волос, а внушительной, пусть и заточенной остро. Игла не в пластиковом колпачке, а в отдельном футлярчике. Выглядело, на самом деле, жутко.

«Кажется, он многоразовый», — подумал я.

— Гляньте, — донёсся чей-то шёпот, — колоть будет.

— А не вредно?

— Доктор знает.

— Иглища-то какая!

В моей прошлой жизни укол был пустяком — пластырь на кожу, секундное жжение, пластиковый шприц в контейнер для отходов. «Как будто комарик укусил». Здесь же всё иначе. Каждый укол — целое событие. Шприц — инструмент, почти хирургический, а не расходный материал. Да и таких тонких игл видимо еще не успели придумать как делать, так что точно не «как комарик укусит». Что-то посолиднее будет.

Решников не торопился. Он поднёс шприц к глазам, проверил, нет ли пузырьков воздуха в растворе. Выдавил каплю лекарства на иглу.

— Кондратий, повернись на бок. Ну-ка, мужики, поверните его, подмогните. Сейчас полегчает.

Горбун, который уже перестал хрипеть и только тяжело дышал, послушно повернулся. Решников ловко ввёл иглу, нажал на поршень.

Кондратий стойко выдержал процедуру, даже не вскрикнул. Но по лицу было видно — неприятно.

Решников вынул иглу, протёр место укола спиртом.

— Всё, — сказал он. — Через минуту дышать станет легче. Через час — встанете. А завтра — на работу. Но орехи больше не ешьте.

Кондратий кивнул, всё ещё лежа на боку. Дышал он уже ровнее — лекарство действовало быстро.

— Спасибо, доктор, — прохрипел он.

— Не за что, — Решников принялся разбирать шприц, аккуратно отвинчивать иглу, укладывать её в футляр. — Завтра зайдите на осмотр.

Он поднялся, поправил халат. Увидел мой взгляд, усмехнулся.

— Александр Андреевич, вы чего так смотрите? Шприц не видели?

— Видел, — сказал я. — Но не такие. В моей прошлой… В общем, другие только доводилось видеть.

— Другие?

— Да не забивайте голову, — отмахнулся я.

— В больнице, в Петербурге, такие же были, когда я учился, — сказал задумчиво Решников, словно что-то вспоминания. — Павловский шприц. Дорогой, но надёжный. Хорошая штука. Надо бы побольше взять таких… На всякий случай. И Кондратия в карточку незабыть внести, записать, что аллергия имеется.

Толпа начала расходиться. Мужики переговаривались, косясь на Кузьму, но уже без прежней злобы. Кто-то даже усмехнулся: «Кондратий наш из-за пряника чуть не помер! Надо же!»

— Век воли не видать, — буркнул Степан, качая головой. — На войне, с хунхузами, с тиграми — жив остался. А тут… пряник.

— Видать вкусный был, — вставил Артамон и тут же получил подзатыльник.

Федот, поняв, что скандала не вышло, злобно сплюнул и отошёл к бараку, не глядя ни на кого. Я заметил это, но не подал вида.

Кузьма всё ещё сидел на земле, бледный, трясущийся.

— Александр Андреевич, — позвал он тихо, — я…

— Вставай, — я подал ему руку. — Не отравил, верим. Решников же подтвердил.

— А если б… — он сглотнул.

— Если бы — мы бы разобрались, — сказал я. — Но раз не отравил, то лавку открывай. И ореховые пряники продавай с предупреждением. А лучше убери из рецепта их, от греха подальше.

Кузьма кивнул, вытер лицо рукавом.

— Спасибо, — сказал он. — Я уж думал, всё.

— Не переживай. У нас в Форте все по справедливости.

Ближе к вечеру успокоились, толпа уже не роптала и на Кузьму кривых взглядов не кидала. А когда Кузьма разложил свой товар на телеге и вовсе все столпились вокруг, разглядывая всякое. Посмотреть и в самом деле было на что.

Те самые злополучные пряники лежали отдельно — горкой, прикрытой чистой тряпицей от мух и пыли. Рядом — баранки, нанизанные на бечёвку, как бусы, и сдобные калачи, от которых пахло мёдом и ванилью. Кусок сахару-головы, обёрнутый в синюю бумагу, примостился с краю, возле жестяной коробки с леденцами.

— Ого! — Артамон от удивления раскрыл рот. — Гляньте, робя!

Мужики, только что с ужина, потянулись к телеге, как мухи на мёд. Кто с любопытством, кто с недоверием. Всем хотелось побаловать себя после мясной баланды чем-нибудь приятным. Степан подошёл первым, ткнул пальцем в пряник.

— Это сколько ж?

— Пятнадцать копеек фунт, — Кузьма улыбнулся, но глаза остались насторожёнными.

— Пятнадцать? — присвистнул Степан. — Да в городе по восемь! А у Марфы я и вовсе по шесть брал! Ну ты загибаешь, брат! По пятнадцать!

— Так то в городе, — спокойно ответил Кузьма, не переставая улыбаться. — А до города скока идти? Вот именно. И дорога сам понимаешь, не камнем выложена. И не каждый день её одолеешь. А тут тебе сразу к избе доставлено, да высший класс товар. Возьми один, сними пробу.

— Кондратий вон снял, до сих пор серый ходит, оглядывается!

Толпа взорвалась смехом.

— Да не я это! — не выдержал Кузьма. — Дохтур же сказал, эта, как его… аллергия!

— Ну давай, угощусь. Поди не помру!

— Артамон, не помрешь, не переживай — мы дохтуру скажем, он тебе укол сделает! Прямо в афедрон!

— Да ему шприц поболее нужон, об его зад докторская игла погнется!

— Штык от ружья надобно!

Вновь смех.

Федот, стоявший чуть поодаль, мрачно разглядывал товар. Взял пачку папирос «Самсон», повертел в руках, понюхал. Потом глянул на цену — и поморщился.

— Табачку не желаете? — увидев интерес, тут же подскочил Кузьма.

— Цена?

— Пятнадцать копеек за десяточку папиросок.

— Да у тебя что, одна цена на все? — расхохотались мужики. — Шесть копеек, брат, цигарки. Не более.

— Вот за шесть в городе и бери! — отмахнулся Пряник. — Не порти мне торговлю! И руками не лапай, грязные они у тебя, замараешь мне все! Ну так что, любезный, возьмешь папиросы?

— Дорого, — сказал Федот.

— Зато качество, — парировал Кузьма. — Не махорка какая.

— Качество, — передразнил Федот. — А у нас в форте, поди, не дворец, да и мы не особы какие. Тут не платить за запах.

— Кто не хочет — не бери, — Кузьма поджал губы. — Я не неволю.

Артамон тем временем уже отсыпал горсть леденцов, протянул пятак.

— Держи, — Кузьма ссыпал их в куль, завернул, отдал.

— Артамон, ты чего? — спросил один мужик. — Брат вздумал?

— А чего?

— Так дорого же!

— Да и мы вроде не бедствуем, мужики. В Форте хорошо платят, деньги имеются, — Артамон удивленно оглядел всех. — А куда их тратить, монеты, заработанные честно и по совести? Под подушкой хранить? Нет, для того и трудимся, чтобы тратить.

Артамон сунул леденец в рот, зажмурился от удовольствия.

— Вкусно? — спросил кто-то из толпы.

— Вкусно! — ответил он. — Все равно на тот свет все рубли заработанные не заберешь, так чего их беречь?

Мужики притихли. Простая и оттого понятная философия Артамона заставила призадуматься.

— А ведь прав, собака! — крикнул кто-то из толпы. Что я, нищий какой? Работаю по совести, спину гну, деньги имеются. Могу и позволить себе! Кузьма, а ну мне пачку папирос дай. Да самых хороших. После ужина всегда приятно подымить хорошим табаком, я это дело уважаю. А то Степана попросил с городу купить, а он привез соломы какой-то! Тягу сделаешь — аж горло дерет!

Вновь смех. Мужики зашумели. Кто-то начал торговаться, кто-то просто разглядывал, прикидывая, что можно взять к чаю. Кузьма отвечал спокойно, без суеты, но цену не сбавлял.

— А пуговицы почём? — спросил кто-то, перебирая деревянные и костяные кругляши в отдельной коробке.

— По копейке штука.

— Дорого.

— Говорю же — не хочешь, не бери, — Кузьма даже не посмотрел в его сторону.

— Ишь, смотри какие! С гравировкой! Это что же, орел на них? Такие пуговицы, скажу я вам, только господа знантные носят.

— Да ну?

— А то! У них на фраках такие. Господа оденутся и в театры ходют. Высшее общество, надо понимать!

— А я что, не человек? Давай мне на десять копеек пуговиц. Нет, на двадцать!

— Да у тебя столько одежды нет, сколько ты пуговиц взял!

— А он на трусы себе нашьет!

И вновь смех.

Я стоял чуть поодаль, наблюдая. Базиль подошёл ко мне, кивнул в сторону телеги.

— Деловой, — сказал он негромко, кивая на Кузьму. — Цену держит, не лебезит.

— Так и надо, — ответил я. — Залебезит — скидку попросят. А так видит, что мужикам нет выбора, вот и не уступает. Пусть торгует. Смотри, как мужики оживились. С театра так не радовались.

— Кстати, а когда театр китайский будет? — спросил Базиль. — Охота бы уже и посомтреть чего новенького.

— Готовятся, репетируют, — улыбнулся я. — Подожди немного, может дня через три будет премьера.

Федот, наконец, решился — взял табаку и папирос, отсчитал деньги, бросил на телегу.

— На, подавись, — буркнул он.

Кузьма, не обратив внимания, аккуратно забрал монеты, пересчитал, спрятал в кошелёк.

— Приходите ещё, — сказал он ровно.

Федот развернулся и ушёл, не прощаясь.

— Долго он у нас не протянет, — заметил Базиль.

— Кто? — спросил я.

— Кузьма. Федот его либо сживёт со света, либо обворуют ночью.

— Не обворуют, — я покачал головой. — Вы же караулите.

Базиль усмехнулся.

У телеги между тем становилось людно. Артамон уже уплетал второй пряник, Степан нюхал табак, Гришка пересчитывал пуговицы. Кто-то купил керосину для лампы, кто-то — иголок с нитками.

Кузьма, казалось, не радовался, а просто делал своё дело. Считал, заворачивал, отсчитывал сдачу — всё быстро, ловко, без лишних слов.

— Александр Андреевич, а вы шашкой-то владеете? — спросил Базиль.

— Я? Нет конечно! — ответил я. — А к чему такой неожиданный вопрос?

— Да просто ловко вы шашку мою выхватили, когда Федота усмиряли. Думал, владеете. Такая скорость! Поразительно просто!

— Да я инстинктивно. Нужно было что-то, что придаст вес словам. Увидел у тебя оружие, вот и решил. Спрашивать некогда было.

Бузаль задумался.

— Так давайте я вас научу?

— Что?

— Ну научу шашкой владеть! Мало ли что пригодится. Не всегда же револьвер под рукой. А у вас талант к этому делу есть, это уж я точно говорю. У меня на это глаз набиты. Сразу могу сказать, по тому как человек шашку держит, есть у него способность или нету. Вот у вас точно есть!

— Да ладно тебе! — отмахнутся я.

— Я честно говорю. Давайте, хотя бы пару уроков.

Я задумался. А почему бы и нет?

— Ладно, все равно заняться нечем, а до премьеры китайского театра еще три дня ждать!

Собрались ближе к вечеру, когда основные дела были закончены. Я забежал в барак, проверил состояние Кондратия. Парень чувствовал себя лучше и даже прикупил у Кузьмы пачку чая, который сейчас и пил. Предложил мне, но я деликатно отказался.

Базиль ждал меня у восточной части форта, там было где развернуться.

— Ну что, Александр Андреевич, готовы размяться? — улыбнулся он.

И вытащил шашку. Клинок блеснул в отблесках пламени — боевой, с потёртой рукоятью и следами зазубрин на лезвии.

«Не один бой прошел, — вдруг подумал я. — И скольких людей жизни лишил?»

— Берите, — Базиль протянул клинок мне рукоятью вперёд. — Только осторожно. Острая, как бритва.

Я взял. Шашка оказалась тяжелее, чем я думал. Не намного, но заметно — после нескольких минут такой клинок начинает тянуть руку вниз.

— Увесистая. Сегодня днем не ощущалась тяжесть.

Базиль достал из-за пояса свою вторую шашку — точно такую же, только рукоять потемнее.

— Так, — он встал напротив, вытянул клинок вперёд, к моему. — Первое правило: клинки не скрещивать, если не нужно. Только для защиты. Для удара — работайте корпусом, а не рукой.

— Покажи, — сказал я.

Базиль шагнул вперёд, сделал резкий выпад — не в меня, в сторону, но движение было таким быстрым, что я невольно отшатнулся.

— Видите? — он повторил удар, медленно, чтобы я мог разглядеть. — Рука идёт от плеча, корпус доворачивает. Не замахивайтесь — замах даёт противнику время. Бейте коротко, резко, без предупреждения.

— А блок?

— Блок — локтём, — Базиль показал. — Клинок отводите в сторону, не встречая лоб в лоб. Иначе выбивают оружие. Или ломают.

Я повторил его движение — получилось нелепо, неуклюже, шашка едва не вылетела из руки.

— Расслабьтесь, — Базиль подошёл, поправил мне локоть, развернул плечо. — Шашка — не молот, не надо вкладывать в удар всю силу. Она режет сама. Ваше дело — направить.

— А ноги? — спросил я.

— Ноги — самое главное, это вы верно спросили, — Базиль отступил на шаг, показал стойку. — Не стойте на месте. Двигайтесь. По кругу, вперёд-назад, но не пересекайте ноги. Иначе — потеряете равновесие. Распределите вес тела равномерно. На одну ногу не старайтесь не опираться. Бывает, что ловкий противник сразу примечает это и бьет. С одного удара с равновесия сбивает и добивает.

Он сделал несколько быстрых движений, плавно перетекая из одной стойки в другую. Казалось, он не ходил, а скользил по земле.

— Попробуйте, — кивнул он мне.

Я попробовал. Вышло тяжело, ноги путались, коленка, которая всегда ныла в сырую погоду, напомнила о себе тупой болью.

— С ногой что? — спросил Базиль, заметив, что я припадаю на левую.

— Старая травма, — ответил я.

— Тогда не нагружайте, — он подошёл, показал, как переносить вес на правую ногу, как сгибать колени, чтобы амортизировать удар. — В бою, если нога подведёт — вы труп. Научитесь управляться с тем, что есть.

— А если болит? — усмехнулся я.

— Терпите, — очень серьезно ответил он. — Или убейте врага раньше, чем боль станет невыносимой.

Мы продолжили. Базиль показывал удары — сверху, снизу, сбоку, колющие, рубящие. Я повторял. Получалось плохо, но с каждым разом чуть лучше.

— Неплохо, — сказал он, когда я нанёс три удара подряд без ошибки. — Для новичка — очень неплохо.

— Для старика, — поправил я.

— Для мужика, — он покачал головой. — Возраст здесь ни при чём. Было бы желание.

Он вновь встал в стойку.

— А теперь — спарринг. Не в полную силу, но в полный контакт. Попробуйте меня достать.

— А если пораню? — спросил я.

— Не пораньте, — он усмехнулся. — Я быстрее.

Он двинулся на меня — плавно, но быстро, клинок его мелькнул в воздухе, я едва успел подставить свой. Звон стоял негромкий, почти музыкальный.

— Хорошо, — сказал он, отступая. — Рука не дрожит. А это главное.

Мы обменялись ещё несколькими ударами. Базиль не нападал по-настоящему, только обозначал направления, давая мне время на защиту и ответ.

— Устали? — спросил он через пару минут.

— Есть немного, — признал я.

— Отдохните, — он опустил шашку, вытер лоб рукавом. — И запомните: в бою важна не сила, а скорость и точность. И ещё — умение угадать, что сделает противник в следующую секунду.

— Как в шахматах.

— Да, — согласился Базиль. — Везде одно и то же: просчитай ход — и победишь.

Мы помолчали, глядя на костёр. Ветки потрескивали, угли светились багровым.

— Спасибо, — сказал я. — Надо будет — ещё позанимаемся.

— Завтра, — пообещал Базиль. — В это же время.

Он протянул мне флягу с водой.

— Пейте. Завтра будет гораздо труднее.

…Я проснулся от яростного стука. Кто-то так молотил в дверь, что тряслась вся моя фанза, или контора, как ее называли все.

— Что? Что случилось? — накинув армяк, я отворил дверь.

С утра было холодно, пришла зима — не успел оглянуться. Дела затянули.

— Александр Андреич, беда! — на пороге стоял Базиль Хватов, начальник охраны. — Вверх по реке горит что-то! Ветер дым тянет… Я вот думаю, не наш ли лес подожгли?

— Подожгли? Да кому надо-то? — я еще плоховато соображал спросонья, но все же вытащил из ящика стола верный «Смит-Вессон». — Впрочем… Поедем, поглядим! Может, и пуганем кого.

Базиль неожиданно улыбнулся и потеребил небольшие — щеточкой — усы:

— Я приказал готовить лыжи.

Лыжи… Да, как же быстро тут выпал снег, — отметил я про себя. Вроде осень стояла, а тут — бац! — и холодом потянуло, а потом уже и снег посыпал. Вот и зима вошла во свои владения.

— А еще за Иваном послал, — продолжил отчет Базиль.

Иван, да… Это правильно! Без эвенка в лесу трудновато.

— Чуть посветает, и выходим, — распорядился я. — Еще прихвати кого-нибудь из своих, с винтовками. Думаю, пару человек хватит.

На востоке небо уже сверкало зарницами. Начинало светать, и сквозь предутреннюю мглу проступали очертания форта — частокол, заснеженные избы, больница…

Эвенк уже ждал у ворот. Сидел на корточках, подвернув полы малицы, да курил свою носогрейку. Завидев меня, поздоровался:

— Ая энэнит! Добрый утро.

— Доброе, доброе…

Я подошел ближе, взяв воткнутые в снег лыжи — широкие, охотничьи, подбитые лисьим мехом. На крыльце показались люди — Базиль и двое его парней. Все — с винтовками системы Бердана, недавно принятыми на вооружение русской армии и именуемые в народе берданками. У меня — револьвер, у эвенка — охотничье ружьишко. В принципе, для мелкой стычки оружия хватало вполне…

— Однако, идем, хозяин! — докурив, эвенк с самым безмятежным видом поднялся на ноги.

— И куда ж мы пойдем? — спускаясь, негромко засмеялся Базиль. — Эвон, темень-то! Чуток выждать бы надо.

— Э-э, не надо, — Иван все с той же безмятежностью надел лыжи. — По реке пойдем — там уже видно. У нас говорят — работящий дрова рубит вечером, а ленивый — утром. Я вперэди пойду… Так, хозяин?

— Давай, распоряжайся…

Во всех таежных делах я полностью доверял эвенку, и тот ни разу не подводил. Вот и сейчас…

— За мной — ты, хозяин… Потом — вы, парни-лучи. И последним — Базыль-сонин.

Базыль-сонин — богатырь Базиль, так Иван звал начальника охраны.

Замерзший Амур, называемый китацами Хэйлунцзяном, встретил нас легкой поземкой и казавшейся нескончаемой снежной гладью. Спустившись с берега, мы пошли по санному пути, слегка занесенному снегом. Шли хорошо, быстро, лыжи скользили легко, лишь порывы ветра бросали в лицо колкую морозную пыль. Эвенк оказался прав — небо над головой быстро светлело.

Ага! Иван вдруг резко остановился. Закрутил головой, втянул носом воздух. Обернулся:

— Однако, рядом уже. Теперь лесом надо… И — тихо, тихо. На цыпочках.

Войдя в лес, мы заскользили меж высокими лиственницами и вскоре нырнули в кедровник. Я вдруг ощутил резкий запах гари!

Не говоря ни слова, Иван сдернул с плеча ружье. Базиль и его парни тот час же последовали его примеру. Я тоже вытащил револьвер…

Вот и гарь. Обгорелый штабель…

Наш штабель! Отборная лиственница, заготовленная для строительства пристани. Какая-то сволочь его нынче пожгла! Интересно, кто же? Казаки Дьякова? Хунхузы? Или пьяные спиртоносы? Те — не по злому умыслу, но…

— Нет никого! — быстро обследовав заросли, доложил Иван. — Однако, следы оставили.

— Так глянем!

— Да, глянем!

— Базиль, будь начеку! Мало ли.

Махнув рукой, я пошел следом за эвенком. Невдалеке, в ельнике, виднелись какие-то непонятные борозды.

— Лошади, да! — покивал Иван.

Я задумался:

— Понятно — лошади. А чьи? Хунхузы да староверы тоже на лошадях могут. Тем более — санный путь под боком.

— Нэ, не хунхузы… Лучи! Русские. Казаки!

Уверенно покивав, Иван поднял из снега окурок:

— Однако, папиросы, да-а! Хунхуз папирос курит не будэт. Они табак лучше купят, да.

— Согласен… Староверы, тем более, некурящие… Что ж, идем.

Я прихватил окурок с собой и показал Базилю:

— Что скажешь?

Уже стало светло, можно было разглядеть…

— «Самсон», — осмотрев и понюхав окурок, усмехнулся начальник охраны. — Второго класса папироски! Хорошие. Три копейки десяток. Казаки такие любят — шик! В городе покупают… Не рядовые, нет. Есаулы, хорунжие…

— Та-ак… Значит, все-таки, казаки… Чертов Дьяков! — я выругался. — Что-то наша жалоба медленно действует! Как-то он спокойно живет… Ничего! Поторопим! Ну, ведь надо же так напаскудить! И ведь не лень же! Это ж надо сюда прискакать…

— Думаю, на штабель они по пути наткнулись, — мотнул головою Базиль. — Случайно. Сейчас зима — рейды. Против тех же хунхузов. Совместно с китайской императорской армией. Ихнего губернатора тоже, видать, бандиты да разбойники достали! Или просто — приказ.

Сплюнув, я повернул голову:

— Вань… Как давно это все?

— Вечер. Подожгли и сразу ушли.

— На ночь-то глядя?

— А чего ж? — хохотнул Хватов. — Пустили впереди возок с фонарями — и гони себе!

— Сволочи… Ладно! Еще посчитаемся.

Хоть и звучало сие как-то по-детски, а все же я был прав. Никак нельзя было оставлять безнаказанным такое паскудное дело! Лиственница… Хорошие были бревна! А времени-то уже до лета осталось почти совсем ничего. Февраль подходил к концу!

Нынешняя зима выдалась не шибко морозной, хотя и ветреной, однако в фанзе своей я не мерз — хватало и очага. Поскольку зимой золотишко не мыли, я приступил к диверсификации: мужики охотились, заготавливали лес, мастерили. Вечерами играли в шашки, смотрели волшебные картины Ли Вэя. Ну и с попутными обозами, хаживали, так сказать, в «увольнение», в город. Редко, но хаживали. Я отпускал — не тюрьма же! В городе пили, конечно, да и по девкам… Бывало, и дрались. Однако, ни один в Благовещенске не остался — все возвращались в Форт. Ну, а куда им в городе-то идти? Разве что кто зазнобушку встретит… Так и тогда можно в Форте… так сказать — вахтой. Здесь и заработки, и еда, и самая настоящая больница — моя гордость! И знающий врач — Илья Фомич Решников, ссыльный народоволец-диссидент. Именно его трудами оправился от вырезанного аппендицита десятник Степан — моя правая рука на прииске. Вовремя спасли от сепсиса и Артамона… Видя такое дело, даже угрюмый увалень Федот по кличке Медведь, согласился на удаление грыжи! Теперь вот, выздоравливал, ходил на перевязки. Да что там говорить — Решников практически избавил китайцев от цинги и даже залечивал застарелый сифилис, так что люди Ли Вэя при встрече кланялись ему в ноги, словно какому-нибудь феодалу-мандарину!

По возвращению в Форт я отдал распоряжение готовиться к поездке в город. Нужно было отвезти фигурки Ли Вэя — заказчики уже заждались, пополнить запас соли, пороха и лекарств… Ну и еще я планировал кое-кого навестить. Не только по общественной надобности, но и по личной.

В поселении нынче было весело — заглянули «на огонек» охотники-промысловики, полдюжины человек с ружьишками, котомками, лыжами… И с городскими новостями! Вот уж даже мне было интересно послушать, за ужином в общей столовой!

— В газетах пишут, новую форму в полиции и в армии введут! — разводя руками, рассказывал рыжебородый охотник лет тридцати, судя по всему — тот еще балагур и поболтать великий любитель. Остальные как-то были молчуны… Зато этот!

— Форма в русском стиле! Ну, как крестьяне… Пристав наш, Иван Лукич, аж заколдобился! Так и сказал — мол, лучше уволюсь, а как мужик-лапотник ходить не буду!

— Эва как!

— А то!

Остальные «новости» были уже довольно тухлыми, прошлогодними — о строительстве храма Христа Спасителя в Москве и создании общества российских врачей все газеты уже давно написали. Что же касается событий местных…

— Хунхузов казачки громят, вместе с китайцами. Общая восковая операция, во как! А у нас в Благовещенске душегуб Ванька Короста с острога сбежал!

— Это который по весне две семьи вырезал? — басовито припомнил Степан.

— Он самый и есть!

— Так надо было сразу его и повесить! А теперь — ищи…

Охотник ушли вместе отъезжающим обозом. Попрощались, помахали руками и скрылись в лесу. Обоз же… Впрочем, обоз — это уж слишком громко сказано! Широкие розвальни с удобным плетеным кузовом, да низкие пошевни составляли весь наш транспорт! Как же все-таки пригодились лошади, когда-то захваченные у казаков чертова есаула Дьякова! Еще по осени пришлось выстроить конюшню.

И те и другие сани сладили наши же мужики, мастера на все руки, разве что кузов для розвальней сплели китайцы. Ли Вэй, кстати, ехал с нами, прихватив с собой двух молчаливых парней для охраны груза. Кроме того, я еще взял в город Михаила — прикупить керосиновых ламп да заказать книжек для будущей библиотеки. Поехал и Базиль — навестить родственников, и так, для охраны, да еще бывший цирковой Рино, Ринальдо, между прочим — отличный стрелок. Две винтовки, два револьвера, охотничье ружье и еще луки со стрелами у китайцев. Вооружились, можно сказать, до зубов, хотя, ехать-то было около полутора суток, а то и все двое — смотря, какая погода. Я давно уже понял, что продолжительность пути здесь никто ни верстами, ни километрами не мерил, вес считалось сутками или почтовыми станциями, ежели таковые имелись. Зимой, по хорошо наезженному пути да на добрых лошадках можно было держать крейсерскую скорость около 10-ти — 12-ти верст в час, то есть, проходить сто — сто пятьдесят верст в сутки… или, если считать километрами — сто десять — сто шестьдесят.

Так вот и ехали. Розвальнями правил Ринальдо, позади него с относительным комфортом разместились я и Базиль с Михаилом. Позади, в пошевнях расположились китайцы со своим грузом.

Ехали ровно и быстро. И, все равно, уставали. Холодный ветер терзал лицо. От неподвижности затекало тело. От бесконечного уныло-белого поля слезились глаза. Я пытался смотреть на берега… Куда да там! До левого — версты две… до правого — еще больше. Да и там — снег да снег кругом. Намело белым-бело! Амур — река широкая.

Амур… Хэйлунцзян — «река черного дракона». Ли Вэй как-то рассказывал, что когда-то в незапамятные времна жили в амурских водах два дракона. Первый заманивал улов в сети рыбаков, не давая их семьям умереть от голода, а второй распугивал рыбу, обрекая людей на голодную смерть. И вот драконы устроили схватку, чтобы выяснить, кто останется владыкой вод. Победил добрый, но после этого и его душа почернела.

Название Амур река получила от монгольского Амур Хара-Мурэн, что значило — «черная широкая река». Тунгусы и маньчжуры называли реку — Думар — «черная река». Вообще, Амур — река суровая. Замерзает в конце ноября, вскрывается в конце апреля, а то и в начале мая. Лед толщиной метра полтора и больше, а на мелях так и вообще вода промерзает до дна!

— Черт! — сменив Ринальдо, Базиль подхватил вожжи. — Как же надоела уже эта белая мгла! Едешь, как в киселе овсяном. Хорошо еще, с погодой, кажется, повезло. Пурга не крутит!

— Вот уж с пургой здесь быстро! — кутаясь в волчью шкуру, хохотнул Полозов. — Так что не надо загадывать.

Сквозь белесый туман уныло проглядывал тусклый мячик зимнего солнца. Лошади мерно тащили сани. Небо, река, берега сливались в одну зыбкую дымку, глаза уставали смотреть — было совершенно не за что зацепиться взором.

К вечеру все настолько устали, что собрались заночевать в лесу. Была там одна опушка — ею все обозники и пользовались.

Смеркалось. Белую мглу сменили фиолетовые тени и оранжевые отблески заката. Мы повернули к берегу… Туда тоже вел накатанный санный путь!

— Огонь… — привстав, указал Рино. — Вон там, у берега.

— Такие же обозники как и мы, — Михаил не удержался, зевнул, прикрыв рот рукой.

— А вот уж не сказал бы! — ослабив вожжи, обернулся Базиль. — Зачем обозникам сворачивать по целине? Могли бы спокойно доехать до этой повертки. Ее же все знают!

Инженер подал плечами:

— Ну, мало ли…

— И вон, слева — свет! Факел… нет, фонари… — придержав лошадей, Хватов приподнялся в санях. — Вон там… левее… Зачем им туда? Разве что… Хорошее место для засады!

— Для засады? — удивился я. — Да кому надо-то? Крупным шайкам сейчас просто не прокормиться, не выжить… Мелкие же… Откуда они знают, сколько нас и как мы вооружены?

— Зна-ают, — Базиль потеребил усы, уже покрывшиеся инеем. — Полагаю, они про нас знают все. И действуют наверняка! Расставляют сети… Тпрру!

— Что он такое говорит? — повернувшись ко мне, прошептал Полозов.

Однако, я уже догадался, что именно имел ввиду начальник охраны.

— Полагаешь — охотники?

— Да! — Базиль, обернувшись, кивнул. — Один — балабол. Со всех остальных слова не вытянешь. Так не бывает!

— Ну, почему же? — пожал плечами инженер. — Еще и не такое, бывает, случается.

— И тот балабол… — остановив сани, Хватов продолжил, не обращая внимания на слова Михаила. — Они сказали — только что из Благовещенска… Врут! Причем — нагло. Новостям балабола триста лет в обед! И Ванька Короста еще до Рождества сбежал. Думаю, поймали уже.

— Та-ак… — протянул я. — Полагаешь, пришли, высмотрели, что надо… Смекнули — и за нами! А вот, не доходя до повертки, обошли… Засаду устроить!

— Именно так, Александр Андреич! Именно так… Никакие они не охотники! То есть, охотники… но, не всегда. Просто мелкая шайка. Или — остатки крупной. Так и у хунхузов бывает. Шайки дробятся, потом вновь сливаются…

— Что предлагаешь? — быстро спросил я.

— Погода, вроде не портится… — Базиль покусал губы. — Проедем и ночью — эка невидаль! Фонари ж у нас есть. Только не зажигать, пока совсем не стемнеет. И быть ко всему готовыми — по очереди дремать!

— Думаешь, могут догнать?

— Вряд ли… Но, чем черт не шутит?

Мы так и сделали. Отъехали, сколько возможно, а, как совсем стемнело, зажгли укрепленные на санях фонари. Хорошие, ацетиленовые, их еще называли карбидными. На этой покупке когда-то настоял Михаил. Появились такие фонари недавно, лет двадцать назад, но быстро себя зарекомендовали, и теперь использовались не только в повозках, но даже и на велосипедах! Работали они на основе химической реакции карбида кальция с водой. При взаимодействии выделялся горючий газ — ацетилен, который при сгорании давал яркое пламя. Правда, требовали и обслуживания: в верхнюю часть фонаря заливалась вода, регулируемым краном она дозировано подавалась в ёмкость с карбидом. Там в результате реакции выделялся ацетилен, который по тонкой трубке поступал в верхнюю камеру, где поджигался керамической свечой. Интенсивность пламени регулировалась скоростью подачи воды. Немного громоздко, но ярко. И можно было не опасаться ветра! Свечные-то фонари частенько задувало.

— Ага! — передав вожжи Рино, Базиль перебрался к нам. — Ну-с, господа, кто спит первым?

Благовещенск встретил нас огнями уличных фонарей и толпой зрителей у недавно открывшегося театра.

— Ну, в таком виде мы в театр не пойдем, — скупо улыбнувшись, я распорядился повернуть к «Савою».

Ли Вэй и его люди с нами не поехали — на окраине располагался небольшой китайский квартальчик.

— Мы явимся вовремя, — прощаясь, предупредил Ли Вэй.

Да я, в общем-то, и не сомневался.

Базиль с Рино довезли нас до самой гостиницы, после чего отправились к родственникам, полагая оставить сани на постоялом дворе.

По широкой лестнице мы с Михаилом поднялись на крыльцо…

Портье оказался знакомым — юркий, лет тридцати, с напомаженными волосами… как же его зовут-то? Вот уж и не вспомнить.

Встретил он нас как родных:

— А! Господа, вы? Помню, помню… И крайне рад! Прошу-с… Желаете люкс?

— Нет. Просто хороший двухместный номер.

Утром я отправил Полозова на склады Кунста и Альберса, сам же, поймав извозчика, велел везти на Петербургскую, где располагался пансион фрау Эльзы фон Оффенбах.

Несмотря на громкое «столичное» название, Петербургская улица оказалась довольно спокойной и по провинциальному уютной, засаженной тополями и липами. Пансион представлял собой каменное двухэтажное здание в стиле позднего классицизма, располагавшейся за высокой кованой оградой с запертыми воротами. Впрочем, привратник отворил ворота сразу же, как только услыхал имя хозяйки и цель визита. Еще и зачем-то переспросил, словно бы уточняя:

— К фрау Эльзе? Заплатить? Прошу-с… Первый этаж, по коридору налево. Сразу за портретом государя.

Государь был изображен в парадном мундире и сверкающих сапогах, при шпаге, с густой темной бородой и строгим взглядом блюстителя государственного порядка. Что и говорить — суров!

«На нашего Буншу похож» — вдруг вспомнилась фразу из знаменитой комедии. Кино, кино… Эх, не изобрели еще! Жаль. Однако, уже совсем скоро братья Люмьер начнут свои кинопоказы на бульваре Капуцинок в Париже…

Согнав с лица улыбку, я вошел в приемную.

— Господин Громов? — улыбнулась молоденькая секретарша в скромном коричневом платье в пол. — Минуточку. Я сейчас доложу…

Постучав, девушка скрылась за дверью… и почти сразу вернулась:

— Проходите, господин Громов. Вас ждут.

Фрау Эльза фон Оффенбах оказалось моложавой дамой лет пятидесяти, с узким, некогда весьма красивым, лицом. Высокая, сухопарая, в темно-зеленом платье с модным турнером — подушечкой сзади — она встретила меня стоя, с выправкой истинно прусского гренадера времен Фридриха Великого.

— Господин Громов! Рада видеть…

Фрау Эльза немножко приглушала согласные, так что выходило — «РаТа виТеть». Впрочем, я быстро привык и уже не обращал на это внимания. Покончив с финансовыми делами, перешли к личным.

— Могу я увидеться с мадемуазель Пелагеей?

— Да, конечно, — кивнула фрау. — Но, я бы посоветовала вам дождаться перемены.

Я развел руками:

— Ну, конечно, дождусь. А вообще, как она? Привыкла?

— О да, да, привыкла. Она очень умная девочка. Читает уже довольно бегло. Осваивает арифметику, французский и немецкий языки. Только вот… — фрау Эльза вдруг развела руками и, казалось, сконфузилась…

Но, тут же взяла себя в руки:

— Только вот несколько упряма. Наотрез оказалась ходить на вышивание и кружева. Сказала, что хочет заниматься фотографией!

— Чем-чем?

— Фотографией! — собеседница явно наслаждалась произведенным впечатлением. — Да-да, именно так! У нас, знает, есть фотолаборатория и два фотографических аппарата. От старых владельцев остались… Я забыла приказать выкинуть.

— Так, может, и не стоит? — светски заметил я. — Пусть занимается… Может, и еще кто-то будет. Я готов оплатить фотопластинки и реактивы!

— А вот это было бы неплохо, господин Громов!

— Тогда — договорились.

— Гут! — отрывисто кивнув, фрау Эльза вдруг снова замялась. — И еще я хотела рассказать… Родная сестра мадемуазель Пелагеи… Это… Эта… Я даже не знаю, как и сказать.

— Да, я знаю, кто такая Лулу, — глядя прямо в глаза фрау Эльзе, я качнул головой. — Так они все же встретились?

— Д-да…

Содержательница пансиона несколько смутилась… Или мне просто так показалось.

— Я… я не смогла удержать, они же сестры! — оправдывалась фрау. — А вы не предупредили…

— Я тоже не сразу узнал.

— Вот видите! — на миг потеряв все свое самообладание, госпожа фон Оффенбах всплеснула руками. — Она приходила сюда… эта вот особа… Дорофея… Лулу… Право же, она мне показалась очень миленькой и вполне комильфо! Умна, одета по последней моде… И вот…

— Свою судьбу каждый выбирает сам, — я развел руками. — Не стоит никого осуждать. Что же касается Пелагеи… Они как встретились?

— Сначала здесь, у нас. А потом в городе… Мы отпускаем воспитанниц по воскресеньям. С утра в церковь, а после до шестнадцати часов барышни полностью свободны. Вот Пелагея и… Ах, жалею, что так поздно узнала!

— И чтоб вы сделали? — я спрятал улыбку. — Не пустили бы? Заперли? Так убежала б! Выпрыгнула б в окно.

— Да, Пелагея такая. С характером.

— Так это ведь и неплохо! Никто ее с пути не собьет. Даже сестра!

— Она как-то сделала благотворительный взнос… эта мадемуазель… — вздохнув, продолжала фрау Эльза. — Сто рублей, большая сумма.

— Да уж! Зарплата какого-нибудь сторожа за целый год.

— И, знаете, я взяла! Как раз хватило на ремонт трапезной… — опустив глаза, госпожа Оффенбах почмокала губами. — Тем более, это было от чистого сердца. Она вообще добрая, несмотря ни на что… А по поводу ее влияния на Пелагеи я с вами согласна. Беспокоиться не стоит. Девочке здесь по нраву… Да она сам вам расскажет!

В коридоре послышались шаркающие шаги. Послышался колокольчик — звонок.

— Ну, вот… — собеседница развела руками. — Сейчас она и явится…

В дверь постучали…

— Можно?

— Да, Валентина! Входи. Позвала девочку?

Секретарша подошла к хозяйке воспитательного заведения вплотную и, покосившись на меня, что-то прошептала.

— Что? — изумилась фрау Эльза. — Как это — нет? Поясни! Громко!

— Девочки говорят, мадемуазель Пелагея вчера вернулась сама не своя… — Валентина повела плечиком. — Ничего им не рассказывала. Она особа скрытная. А сегодня ушла, никого не спросясь, после первого урока. Девочкам сказала, что к обеду обязательно постарается вернуться. Какие-то у нее там дела.

— Дела у нее! — глянув на меня, ахнула госпожа Оффенбах. — Слыхано ли дело? Verdammt! Доннерветтер! Ой… прошу простить. Вот теперь думаю — может быть, зря мы отказались от физических наказаний? Взять вот так вот… и уйти… В наше бы время…

— Ничего страшного, фрау Эльза, — я поднялся на ноги. — Надеюсь, Пелагея вскоре вернется. Загляну к вам ближе к вечеру, хорошо?

— Oh ja, ja! Gut!

Покинув пансион, я поймал извозчика и велел вести на Беспардонную.

— В номера, господин хороший? — понимающе ухмыльнулся возница, коренастый бородач в треухе и армячке с пришитым номером.

Я невольно вздохнул:

— В номера, голубчик, в номера! Знаешь заведение мадам Дианы Ларошель?

Еще б он не знал! Доехали быстро…

Мадам Диана моему вопросу не удивилась:

— Вы не первый спрашиваете по Лулу, господин Громов. Недавно заходила одна девушка, пансионерка. Кажется, ее младшая сестра. Тоже спрашивала про Лулу.

— И что вы ей сказали?

— Тоже, что говорю и вам…

Мадам Диана, красивая брюнетка лет тридцати пяти, сверкнула яркими серо-голубыми глазами. Как всегда, элегантная, с изысканной прической, в дорогом темно-синем платье. И пахло от нее… Изумительно пахло! Верно, какие-то очень дорогие духи.

— Хорошие у вас духи! — похвалил я.

— Как раз Лулу и подарила! — зарделась мадам. — На День ангела. Она сама такие страсть как жадорирует!

Жадорирует, хм… А! Верно, это от французского j’adore (ж’адор) — «обожаю»!

— Называются «Fougère Royale» — «Королевский папоротник», — продолжала хвастать мадам Диана. — Французские!

Ну, кто бы сомневался?

— У Кунста — полсотни рубликов флакон!

— Ого! — я принюхался. — Действительно, папоротниками пахнет… и еще — немного лавандой…

— Это очень стойкий запах! Вам нравится?

— Шарман! Так что с Лулу?

— Третий день к нам дорогу забыла! — содержательница борделя обворожительно улыбнулась. — Но, думаю — и что с того? Загуляла, с кем не бывает? Не в первый раз. Выспится — явится. Да не сомневайтесь, говорю же — не впервой!

— А сестрица ее… не сказала, куда пойдет?

— Сказала, еще вечером или завтра заглянет. Вот тогда и встретятся… сестрички-лисички, ага!

— Ну, и я тогда же загляну… — я покусал губы. — А вообще, записку передать можете?

— Этой вот Пелагее?

— Ей…

— Ну, так, Александр Андреевич, пишите! — громко засмеялась мадам. — Чернильный прибор у нас внизу… Да вы, верно, помните.

Помнил, еще бы… Именно отсюда пропали картины, спрятанные китайским бандитом Ли Сючэнем. Из-за этих чертовых картин знаменитого художника Жэня Боняня уже погибла она не столь уж и плохая барышня… и я сильно подозревал — не только она одна.

Оставив записку, я отправился в купеческую часть города… Впрочем, купеческим Благовещенск считался и сам по себе — весь!

Послышался звон. В кафедральном Соборе Благовещения Пресвятой Богородицы ударили в колокола. Обедня!

Благовест подхватили в Свято-Никольском храме и в церкви Покрова Пресвятой Богородицы, появившемся в городе совсем недавно.

В тихим заснеженном переулке меня уже ждал Ли Вэй. Как и договаривались.

— Как разместились? — отпустив извозчика, улыбнулся я.

— Хорошо, да, — китаец невозмутимо кивнул в ответ.

— Тогда идем… Во-он то крылечко…

Невзрачный особнячок с облупившейся штукатуркой и закрытыми ставнями, утопал в снегу. Из-за падающих теней снег казался вовсе не белым, а сине-голубым, с золотистыми проблесками солнца, как на картинах импрессионистов; Моне, Гийомара, Сислея…

Дверь открыла женщина в глухом черном платье и платке — служительница конспиративной квартиры. Узнав меня, поклонилась:

— Господин Громов… Прошу. Елизавета Петровна скоро будет. И господин Морозов — тоже.

Я знал, что они заглядывали сюда почти каждый день. Правда, именно сегодня могли и не быть. Повезло!

— Здравствуйте, Алевтина, — приподняв бобровую шапку, я кивнул на стоявшего позади китайца в дорогом смушковом пальто. — Я не один.

— Входите…

Еще раз поклонившись, служанка провела нас в дом. Оставив в прихожей верхнюю одежду и шапки, мы вошли в гостиную, встретившую гостей тишиной и уютом. В чистой комнате ярко горели свечи, на столе уже виднелись закуски и хрустальный графин с малиновой наливкой.

В ожидании, мы уселись на софу. Ли Вэй вытащил китайскую газету в иероглифами…

— Что пишут? — негромко поинтересовался я.

— Совместная операция против хунхузов продвигается успешно, — китаец качнул головой. — Казаки давят с севера, императорские войска Цин — с юга.

— Хорошо. Этак и всем бандам скоро крышка! — я повел плечом. — И пока им точно не до нас.

Слышно было, как к дому подкатили сани. Заскрипел под ногами снег. Раздались громкие голоса, дверь отворилась…

В комнату вошли двое — осанистый седобородый мужчина в темно-синей визитке — коммерции советник Павел Игнатьевич Морозов, и стройная брюнетка лет слегка за двадцать, в платье из тёмно-синего шёлка с модным турнюром. Елизавета Петровна Строганова… Лизавета…

Волнуясь, я вскочил на ноги:

— Как же я рад вас видеть, друзья мои!

— Здравствуйте, Александр! — смеясь, протянул руку Морозов. — Алевтина уже сказала о вас…

— Лизавета Петровна… я так… так рад… — я галантно поцеловал девушке ручку. Поспешно встав, то же самое сделал Ли Вэй.

— Я тоже очень рада! Какая неожиданная… и столь приятная встреча! Нет, право же!

Большие, серо-зелёные глаза барышни смотрели на меня с явным дружелюбием… если не сказать больше! В них не было ни было ни капли кокетства, лишь светилась какая-то внутренняя сила. На пальце сверкнул дорогой перстень… Судя по быстрому взгляду, мой китайский напарник тот час его оценил.

— Хочу вам представить господина Ли Вэя! Мой помощник и компаньон. Да вы его знаете… Артель резчиков…

— А-а! — заулыбался Морозов. — Так это вы, господин Ли Вэй? Отличный… отличный товар! Да что там — товар? Произведения искусства! У меня, кстати, есть к вам одно предложение… Кое-какие образцы… в соседней комнате… Не изволите ли взглянуть?

На какое-то время мы с Лизаветой остались наедине. Я словно впал в ступор, не зная, с чего начать…

Начала Лизавета Петровна:

— Александр… Андреевич… От вас, кажется, духами пахнет? Как это… «Fougère Royale»!

— Да, да — «Королевский папоротник», — признался я. — Знает, в пансион заезжал… к фрау Эльзе… Там мы кое-кого проплачиваем…

— Фрау Эльза? А! Пансион для девочек, да… Не знала, что у вас есть протеже!

— Не у меня… Скорей, у всей артели…

— А духи и в самом деле — хорошие!

Ах… Дались ей эти духи!

— Лизавета Петровна! — я молитвенно сложил руки. — Давеча, вот, проезжал мимо театра… Так вы не могли бы… Не пойти бы нам вдвоем? На какую бы вы хотели пьесу?

— Так там одна пока пьеса все дни идет — «Ревизор»! — неожиданно расхохоталась девушка. — На нее все и ходят. Труппа-то наша другую пока не отрепетировала.

— И вы, кончено, на «Ревизоре» уже были?

— Была… Но с вами схожу с удовольствием! Почему бы и нет?

Ах, как свернули ее глаза!

Э-э, Александр Андреевич, старый ты черт! Не вздыхай так о молодых девушках! В конец концов, что ты можешь ей дать? Материальна Лиза и так независима… более чем…

— Так мы с вами договорились, господин Ли Вэй?

Вернулись те двое.

— Да-да, договорились, уважаемый господин Морозов! Не сомневайтесь, все будет готово вовремя. И в точности так, как вы указали.

— Так я куплю билеты? — сжав руку барышни, быстро прошептал я.

— Да-да, покупайте… Потом оставите записку здесь, Алевтине… Мой папенька, знаете ли, человек старинной закваски… Но, я — вполне эмансипе!

Эмансипе… Какое красивое слово!

— Да, Павел Игнатьевич… — вдруг вспомнил я. — Как там наше прошение? Ну, жалоба на произвол казачьего есаула?

— Направлена прокурору! — рассмеялся Морозов. — И — лично губернатору, господину Лазареву. — Но, он все равно прокурору отпишет. А тот уж организует проверку. Так что — ждем. Надеюсь, до ледохода успеет. А, может, и уже успел. Прокурор у нас, знаете, проворный! Весьма.

Отпустив извозчика у «Савоя», я сразу же направился в ресторан.

— Александр Андреевич! Господин Громов! — окликнул портье с напомаженными волосами. — Тут вас барышня ждет.

— Что еще за барышня? — я повернул голову и ахнул. — Господи… Пелагея! Никогда бы не узнал.

И в самом деле, нелегко было бы признать в столь хорошенькой молодой даме в длинном синем платье и барашковом полушубке таежного гадкого утенка…

— Пелагея! Душа моя… Выросла-то как! А похорошела! Красотка ведь… Право — красотка!

— Александр Андреевич, дорогой… Я так рада, что ты… Что ты приехал, что…

Барышня бросилась мне на шею и расплакалась.

— Ну-ну, не плачь… не надо… — гладя девчонку по спине, утешал я. — Сейчас вот в ресторан с тобой сходим. Пообедаем… Голодная?

— Дорофея… — перестав рыдать, Пелагея шмыгнула носом. — Сестра… Пропала! Мы должны были с ней встретится… в саду, у каруселей… А она не пришла! Эта… там… мадам… сказала — бывает. Да не, не бывает же! Она всегда приходила. И мы встречались. Всегда! А тут вот… не пришла…

— Ничего, ничего, милая… Разыщем твою сестрицу! А в ресторане ты мне подробненько все расскажешь, хорошо?

— Ага…

Обернувшись, я подозвал гардеробщика:

— Любезнейший! Одежду прими.

— Извольте-с, сударь! Прошу-с.

Мы заказали холодную телятину, рассольник, филе-сотэ, пожарские котлеты, икорочку и миндальные пирожные на десерт. Вышло что-то около десяти рублей, не считая шампанского.

— Вкусно! Спасибо, дядя Александр!

Поблагодарив, Пелагея вдруг погрустнела:

— Я помню, как мы с Дорофеей встретились первый раз. В кафе-шантане, в саду. Так сладко пели цыгане! И Дора… такая вся… Как будто из заграницы! Увидала меня, бросилась обнимать… Я сказал, что знаю, кто она какая… Ну, ты ж рассказал. Но, она нисколечко не обиделась. Сказала, чту каждого своя судьба, и меня она никуда тащить не будет! Но рада, что я у нее теперь есть. И я рада… Боже! — девушка вдруг напряглась и сверкнула глазами. — Если там, в скиту, узнают… Они ж ее убьют! Выкрадут и казнят. Сожгут на костре, а пепел развеют!

— Ну уж, прям, сожгут! — я все ж не поверил. — Что она, Жанна д, Арк, что ли?

— Жанна, не Жанна, а все ж бывали случаи. Я сама видала! — поежилась Пелагея. — И вот она не пришла. Всегда приходила, а в этот раз — нет. Что-то недоброе случилось, я чувствую! Точно — выкрали.

— Не так-то это просто! — возразил я. — Тем более, староверов за версту видно.

Девчонка еще больше нахмурилась:

— Они могли кого-то нанять! Старица Пистимея очень хитрая. И злопамятная, да. Найдут, привезут и казнят! Чтоб остальным было неповадно. Сначала Дорофею… А потом — меня!

— Зубы пообломают!

— Если бы… Ох, дядя Саша… Боюсь я! Больше — за Дору… Да, я не хотела ее Лулу звать. А нареченное свое имя сестрица не переваривала. Вот и порешили — Дора.

— Понятно… — кивнув, я задумался и спросил. — А, когда вы в последний раз встречались, ты ничего необычного не заметила? Чтобы не как всегда… Ну, может, Лу… Дора рассказывала что? Или там, хвасталась?

— Да нет… Хотя… — в серых глазах собеседницы вдруг вспыхнули искры. — А ведь — да, говорила! Ну, не прямо, но… Обмолвилась, что скоро у не денег будет — немеряно! У нее и сейчас много, но будет еще больше! Так она сказала. И еще сказала, что мы с ней в Америку поплывем! Так просто. Посмотреть. Или в Париж.

— В Париж, верно, интересней…

Я насторожился:

— А не говорила она, откуда такие деньги возьмутся?

— Н-нет… Картины какие-то поминала. Мол, их украли, а она нашла!

— Та-ак!

Я еле сдержал волнение. Картины! Ну, конечно же — Жэнь Бонянь! Их украл Огнев… вот уж, действительно, вор у вора. Первый же похититель — китайский бандит Ли Сючэнь. Злобный, беспринципный… и умный. Лулу, правда, тоже далеко не дура, но… Деньги вполне могли затмить разум!

— Она не говорила про китайцев?

— Нет… Я не помню…

Ясно! Ну, хоть что-то… ага… О местный китайской общине куда больше мог поведать Ли Вэй…

Поймав извозчика, я лично сопроводил Пелагею в пансион. Поговорил с фрау Эльзой, дал еще денег и попросил не наказывать воспитанницу.

— Да что там — наказывать! — неожиданно рассмеялась та. — Хорошо хоть вернулась.

По дороге в «Савой» я вдруг заметил едущие вслед за нами сани. Да-да, случайно посмотрел назад и… И увидел катящие следом поставленные на полозья дрожки, запряженные парой вороных. Лошадьми правил мужик с растрепанной бородой, в самих же санях сидели еще двое в темно-серых неприметных пальто и одинаковых барашковых шапках. Судя по одежке — не мастеровые и не крестьяне. Ехали куда-то по своим делам? Хм… может быть. Однако ж, позвольте! От Благовещенской церкви мы повернули направо — и они тоже! Мы выехали на Коммерческую улицу — они следом… Потом, вроде, исчезли. Ан нет, ехали параллельной улицей! Благовещенск был выстроен, как римский военный лагерь — квадратами, по четкому плану. И они это знали! Значит — местные…

У «Савоя», правда, не было никого. Прятались за углом?

О своих подозрениях я рассказал Михаилу. Тот выслушал внимательно, задумался:

— Думаете, это те, кто устроил засаду? Люди Дьякова?

— Очень может быть, — осторожно выглянув в окно, я покачал головою. — А сейчас вот, никого нет. Ладно, завтра глянем. Как говорится — утро вечера мудренее!

Вся северо-западная городская окраины была застроена китайскими фанзами с крытыми камышом крышами. Приземистые, плотно лепившиеся друг к другу, они напоминали соты, скрепленные оградами из крепких жердей. Некоторые дома выглядели куда выше и осанистее других, их окружали высокие заборы с воротами из дубовых досок. Кругом, в сугробах, валялся мусор, широкая нахоженная тропа, петляя меж зарослями, спускалась вниз, к Амуру, и, пересекая реку, выходила на китайский берег, в Сахалян.

— Они что же, тут, как хотят, так и ходят? — вылезая из саней, я с удивлением глянул на Ли Вэя и его парней. — Никакого контроля нет?

— Почему же нет? — усмехнулся мой китайский друг. — Разрешение нужно. Так оно тут почти у всех. Еще скажу: место это хотят узаконить. Чтоб был официальный китайский квартал. Пока что не очень получается… Но, как у вас говорят — капля камень точит.

Повернувшись к своим, Ли Вэй заговорил на китайском. Что-то спросил, получил ответ и, повернувшись ко мне, махнул рукою:

— Они разузнали. Русскую видели у фанзы углежога Вань Бао. Правда, он не столько углежог, сколько владелец всего. Во-он тот дом! У ельника.

— Так идем, глянем!

— Да. Только осторожно… Вань Бао вчера еще ушел в Сахалян. Поговаривают, он связан с хунхузами.

Да здесь, похоже, все ними связаны… Я усмехнулся, но вслух ничего не сказал. Ли Вэй же что-то приказал своим… Парни поклонились и исчезли в заснеженных зарослях.

— Идем, друг, — обернувшись, бросил китаец. — Они разведают. Доложат, если что не так. Имей в виду, слуги и подмастерья — все там. Правда, их всего трое. Мы спросим про хозяина. Я — резчик, ты — мой русский компаньон. Хотим купить уголь.

Что ж, неглупо. Всегда лучше хотя бы отчасти говорить правду. Не так подозрительно выглядит.

Вокруг довольно просторного дома располагались еще две фанзы, навес с печью, какие-то-сарайчики и пристройки, разобраться в которых было довольно сложно. Я опечалился — как-то не представлялось возможным быстро их обыскать. Тем более, нас встречали трое слуг в коротких собачьих полушубках. Кланялись, улыбались, что-то говорили.

— Говорят, чтоб мы не беспокоились, — быстро перевел Ли Вэй. — Угля у них всегда в достатке. Сколько надо — нажгут. Еще спрашивают, не нужен ли скипидар?

— Скажи — нужен, возьмем. Ого, да у них ту целая фабрика!

За фанзами, на дальнем дворе, виднелось приземистое бревенчатое строение под плоской покатой крышей, из-под которой шел дым. Что-то жгли или кипятили, плавили. И народу у них здесь, похоже, куда больше трех.

Из дома вдруг выглянул какая-то женщина лет сорока, что-то властно бросив слугам, и улыбкой обратилась к нам.

— Это Цы Лаоянь, супруга Вань Бао, — невозмутимо пояснил Ли Вэй. — Зовет в дом…

Он что-то сказал по-китайски, указывая на меня… женщина кивнула.

— Я сказал, что ты хочешь осмотреть, как тут все устроено. Она разрешила. Слуга сопроводит тебя… Он немного знает по-русски.

Что ж, для начала неплохо.

В компании юркого слуги я внимательно осмотрел двор и все строения. Слуга — звали его Чжан — постоянно улыбался и охотно показывал все, иногда давая пояснения:

— Эта, каспадин, сарай для дров. Эта — сушильня, а вон там. Дальше — котлы, варить скипидар.

Не похоже, чтоб здесь держали девчонку. Слишком открыто все. Хотя, черт их знает! Надеюсь, парни Ли Вэя окажутся глазастее меня…

Поблагодарив китайца, я поднялся в дом по высокому резному крыльцу. На пороге оглянулся — вдруг показалось, что неподалеку, в ельнике, кто-то прятался! Вот дернулись ветки… Ветер! Кому там скрываться-то? И зачем? Да, но вчера же… Прав Ли Вэй — надо быть осторожными.

В доме мы пили зеленый чай из больших фарфоровых чашек, покрытых изящной росписью. Низенькая китайская мебель, циновки на полу и в дверных проемах — все создавало ощущение уюта. Только вот хозяйка, несмотря на улыбку, держалась как-то натянуто. И… мне вдруг показалось, что за перегородкой кто-то был! Что-то скрипнуло… а вот послышался шорох…

И что с того? Какое мне дело до обитателей чужого дома? И все же…

— Красивые у вас росписи… — поднявшись на ноги, я прошелся вдоль висящих циновок. — И верно, в других комнатах тоже?

Женщина рассмеялась:

— О, мы держим там всякий хлам! Но, да, росписи есть и там… Прошу, если хотите!

Оказывается, она тоже говорила по-русски! И довольно неплохо.

Мы осмотрели комнаты. Все они оказались пусты, лишь в угловой сидел в полутьме на полу какой-то седобородый старик в круглой, надвинутой на самые глаза, шапке. Медитировал. Курились свечи…

— Это Цзы Фань, паломник, — шепотом представила хозяйка. — Странник, святой человек.

Весь погруженный в себя, паломник не обратил на нас никакого внимания.

— Не будем ему мешать, — шепнула хозяйка. — Уйдем.

Да, пожалуй…

Чем-то пахло… чем-то сладковатым, терпким… Ну, так благовония…

Папоротник и лаванда… Черт! Я насторожился, почувствовав знакомый запах. Запах дорогущих духов «Fougère Royale»!

Да! Из подвала явно звали на помощь. И голос был — женский!

Сунув руку за отворот пиджака, я нащупал верный «Смит-Вессон» и кивнул Ли Вэю. Что ж… Раз уж разборок не избежать — бей первым!

Паломник Цзы Фань все так же сидел в позе лотоса, но я почему-то чувствовал, как он напрягся, словно сжатая пружина. Еще немного, и…

Он был опасен. Пожалуй, самый опасный здесь.

— Ой, господа! — хлопнув в ладоши, вдруг рассмеялась Цы Лаоянь. — Совсем забыла… Мы там держим воровку. Хотим в полицию передать… Надо бы ее покормить, конечно… Верно, уважаемый Цзы Фань?

Паломник флегматично кивнул. Я потерял бдительность, глядя, как супруга углежога, убрав циновку, подняла ведущую в подвал крышку. Заглянув в темноту, крикнула по-русски:

— Эй, воровка! А ну, вылезай!

Резко пахнуло папоротником и лавандой. Послышался скрип… кто-то карабкался по лесенке…

Стеная, из подвала выбралась яркая синеглазая блондинка с осиной талией, одетая в порванное темно-голубое платье фасона «princess line». Бледное личико выглядело испуганным и осунувшимся, под левым глазом, растекаясь, желтел синяк.

Да! Это была Дорофея Устинова. Лулу…

— Господи… господин Громов! — увидев меня, удивленно воскликнула барышня. — Вы… Вы как здесь? А они…

В этот момент произошло нечто. Сидевший паломник вдруг подскочил и, сжав пальцы в пясть, бросился на Ли Вэя! Впрочем, в отличие от меня, невозмутимый китаец был готов ко всему.

Отпрыгнул…

Парировал…

Ударил сам…

Все произошло настолько яростно и быстро, что я поначалу никак не мог сообразить, кто кого бьет — где Ли Вэй, а где старик-паломник?

Хотя… Какой, к черту, старик? Седая борода Цзы Фаня отвалилась, отклеилась, явив отвратительную физиономию с жестким складками у рта. На левом запястье мелькнул вытатуированный синий дракон…

Бандит Ли Сючэнь! Вот он, гад! Собственною персоной… Изображает тут непобедимого бойца кунг-фу. То же мне Брюс Ли нашелся! Ну, сейчас ты у меня попрыгаешь…

Выхватив револьвер, я пальнул вверх:

— А ну, руки верх! Живо!

Ли Вэй, сообразив, живо отпрянул в сторону. Ли Сючэнь тоже не стал строить из себя Джеки Чана. Против тяжелой револьверной пули, как против лома, приема нет.

— Я сказал — руки!

Пожав плечами, бандит спокойно поднял руки и как-то нехорошо ухмыльнулся.

— Опустите револьвер, господин Громов! — держа нож у тонкой шеи Лулу, спокойно произнесла Цы Лаоянь. — Иначе я перережу этой похотливой сучке горло!

— Ай! — словно бы в подтверждении того, Лулу дернулась и облизала губы. — И впрямь ведь зарежет, тварь косоглазая.

— Но-но! Кто еще тварь? — левой рукой Цы Лаоянь коротко ударила девчонку по почкам.

— Видите? Она еще и дерется!

Дорофея скривилась от боли, но не заплакала, и вообще, держалась на редкость спокойно, без всякой паники и лишних слез. Было похоже на то, что барышня просто продолжала не так давно начатый разговор.

— Ну, опустите вы револьвер, Александр Андреевич! — хмыкнула Лулу. — Раз уж так просят… И прошу, подтвердите мои слова! Их чертовы картины украл некий господин Огнев! Персона в городе известная.

— Не украл… А мог украсть! — я опустил «Смит-Вессон», не спуская глаз с притихшего Ли Сючэня.

— Поясните! — вполне светски улыбнулся тот.

Так улыбалась бы кобра, умей она улыбаться. Я хорошо понимал, что при любом исходе дела, хунхуз вряд ли собирался отпускать нас живыми. Нужно было выбрать момент…

Покусав губы, я кратко рассказал о том, что произошло осенью в отеле «Савой».

— Значит — Огнев? — недоверчиво усмехнулся китаец. — Проверим…

Глянув на меня, словно готовящаяся к прыжку змея, он подмигнул Цы Лаоянь… Эта ситуация вряд бы закончилась добром для Лулу! Как и для всех нас… Однако, девушка погибла бы первой…

Погибла бы… Если бы…

О! Хитрая куртизанка лишь изображала безвольную жертву! Сообразив, что дальше уже — край, Лулу укусила стоявшую позади китаянку за запястье, одновременно ударив затылком в лицо!

Цы Лаоянь резко отпрянула, нож со звоном упал на пол… Его тут же подобрала Лулу… ловко метнув в Ли Сючэня!

А что ж… Кержацкие девчонки хваткие! И без всяких сантиментов.

Хунхуз, однако же, оказался куда как ловок — увернулся, и воткнувшийся в дверной косяк нож задрожал, словно с досады!

Подпрыгнув, бандит что-то бросил по-китайски. Похоже, кого-то позвал… Однако…

Однако, во дворе вдруг послышались выстрелы! Целая канонада! Сухие — щелчком — револьверные… и гулкие, винтовочные.

Интересное дело!

— Громов, сдавайся! — громко закричали со двора. — Дом окружен! Твоя китайская свора ничем тебе не поможет!

Вот это поворот!

— А-а! — недобро хохотнул Ли Сючэнь. — Так это по вашу душу? Что ж… Я, пожалуй, пойду.

Хмыкнув, он сделал пару шагов и прыгнул в распахнутый лаз подвала. Туда же бросилась и Цы Лаоянь…

— Открывайте, Громов! — гулко забарабанили в дверь. — И попрошу без шуточек! Оружие бросьте к порогу.

— Да вы кто такие есть-то? — с удивлением поинтересовался я.

— Штаб-ротмистр Ващенков! Губернское жандармское управление!

— Жанда-армы⁈ — я послушно бросил револьвер к порогу. — Ну, входите — не заперто. Как говорится — велкам!

Дверь распахнулась и на пороге возник парень лет двадцати пяти в длинной темно-синей шинели с голубыми петлицами и красным кантом. Черная барашковая шапка с кокардой, серебристые погоны с четырьмя звездочками вряд. На поясе, в ножнах, висела шашка, в правой руке штаб-ротмистра угрожающе покачивался револьвер — такой же «Смит-Вессон», что и у меня. Позади, на крыльце виднелись еще четверо дюжих жандармов с винтовками системы Бердана.

— Смотрю, отстреливались? — Ващенков понюха висевший в воздухе пороховой дым.

— Это они не по вам! — зло сверкнув глазищами, бросила Лулу. — А вы могли бы и раньше явиться! Нас тут чуть не убили вообще!

— Господи… — худое лицо ротмистра вдруг залилось краской. — Мадемуазель! А вы-то тут каким боком?

— Каким надо, Сашенька! — прищурившись, бойко отозвалась куртизанка. — А, между прочим, пока вы тут торчите, две китаезы в подвал нырнули… Думаю, у них там подземный ход! Вы б проверили…

— Да-да… Ревков! Назаренко! Живо проверить подвал!

— Есть, Ваш-бродие!

Прихватив горевший на узорчатой подставке светильник с благовониями — взамен карманного фонарика — жандармы довольно смело бросились в подвал…

— Ну, что там? — опустившись на колени, штаб-ротмистр с любопытством заглянул в лаз.

— Нет никого, Ваш-бродь!

— Подземный ход поищите!

Штаб-ротмистр Сашенька Ващенков задержал всех, включая Лулу, старую свою гм… знакомую. На трех извозчиках задержанных доставили в жандармское губернское управление, располагавшееся в уютном двухэтажном особнячке на Петропавловской улице.

В ожидании допросов, всех развели по комнатам. Камерами их, ввиду довольно приличной мебели, наверное, назвать было нельзя… хотя, кованее решетки на окнах имелись. Усевшись на кожаный казенный диван, я вытянул ноги и искоса глянул на Ли Вэя:

— Эко приятель, влипли! Однако, жандармы…

— Ничего, хозяин! Выберемся, — невозмутимо покивала компаньон. — У вас такие важные друзья.

— Да, — я усмехнулся и посмотрел в окно, на кружащие в воздухе снежинки. — Я попросил Лулу известить всех. Морозова, Зарубина, Хворостова… Уж, не сомневайся! Есть, кому заступиться!

— Я не сомневаюсь, — мягко улыбнулся китаец. — Только вот… пустят ли эту девушку в такие места?

— Не пустят — так влезет!

— Да… это, верно, так…

Лулу, кстати, отпустили сразу же, прямо у крыльца. Штаб-ротмистр строго погрозил барышне пальцем и обещал скоро наведаться — поговорить. Так что — была надежда…

Жандармы…

Я задумался. Жандармы — не полиция. Вернее, полиция, но — политическая, занимающаяся производством дознания, связанными с политическими преступлениями. Выходит, это жандармы следи за мной по всему городу! Кстати, если б не они, еще неизвестно, как бы там сложилось с китайцами! Вовремя появились, да…

Однако, я-то им чем насолил? Я — и политика? Вроде бы, царя-батюшку не ругал, не призывал к отмене существующего строя и порядка. Тем более, не состоял ни в какой революционно организации. Тогда почему столь пристальное внимание к моей скромной персоне? Происки есаула Дьякова? Или, того паче, Огнева? Интересно, что жандармы могут мне предъявить?

— Господин Громов? — распахнув дверь, выкрикнул пузатый унтер в синем, с голубым воротником, мундире. — Прошу за мной!

Длинный коридор с узкими высокими окнами, выкрашенные в черный цвет скамейки вдоль стен — все, как в любом казенной учреждении… «присутствии», как было принято говорить.

— Ждите!

Постучав, унтер поправил на голове синюю, с голубым околышем, фуражку и заглянул в дверь:

— Доставил, господин штаб-ротмистр… Есть — ввести.

В большом, с двумя окнами, кабинете, под парадным портретом государя-императора, располагался большой конторский стол, обитый синим сукном, с начищенным до золотого блеска бронзовым чернильным прибором и массивным пресс-папье.

Сидевший за столом Ващенков оторвался от бумаг, поднял голову и кивнул на стоящий напротив стола стул:

— Садитесь! Ну-с… С чего начнете?

Худой, невысокого росточка, с узким, с редкими светлыми усиками, лицом и задорной мальчишеской челкой, штаб-ротмистр явно строил из себя Шерлока Холмса. Хотя, нет — вряд ли он о таком знал, романы еще не перевели, я, по крайней мере, не видел.

Заложив ногу на ногу, я скептически хмыкнул:

— Полагает, это я должен начинать? Может, все-таки скажете, что мне инкриминируется? И нужен ли в этом деле присяжный поверенный?

— Хм… — жандарм недобро прищурился. — Ну, что же… Вы, господин Громов, подозреваетесь в совершении ряда государственных преступлений. А именно — распространение и агитация против существующего строя и создание тайных обществ!

— Вот как? Сразу обществ? — я едва сдержал смех. — И сколько же обществ я создал? А, главное, каких? И в чем выражается агитация? Я что же, прокламации выпускал?

Штаб-ротмистр смахнул с глаз челку:

— Общество у вас на прииске имеется, признайте. Взять хоть господина Решникова… осужденного и сосланного! Кто вам разрешил использовать его в качестве врача?

— А что? Нанимая человека, я должен спрашивать разрешения у властей? — парировал я.

— В данном случае — обязаны!

— А позвольте поинтересоваться, на основании чего? И где, с позволения сказать прокламации? Очень интересно было бы на них взглянуть…

— Но! Но! Не забывайтесь, господин Громов! — сделав строгое лицо, усмехнулся жандарм. — К тому же у нас имеется заявление!

— Заявление? — я потер руки. — Ах, вон оно что… Позвольте предположить, Александр… э-э?

— Витальевич!

Витальевич…

Как предприниматель из гнусно-лихих девяностых, я прекрасно знал основы психологии — на практике постиг. Одно дело — «гражданин начальник» или там — «господин штаб-ротмистр» и совсем другое — Александр Витальевич! Как-то более располагающе звучит. По-домашнему…

— Александр Витальевич! Осмелюсь предположить, что заявление сие написал господин Огнев… Или некий есаул Дьяков, с коим у нас типичный конфликт коммерческих интересов!

— Так-так… — склонив голову набок, жандарм забарабанил пальцами по столу. — Значит, кое-что вы, все же, признаете?

— Конфликт интересов признаю. Все остальное — нет!

— Кстати, о есауле… — что-то вспомнив, Ващенков вытащил из кармана большие серебряные часы. — Там, кажется, еще и судебное дело… Сейчас следователь должен прийти. Ну, и насчет вас заодно…

— Следователь? — озаботился я. — Уже и следователь? Не-ет, мне определенно нужен присяжный поверенный!

— Вот господину следователю и заявите! — с явным облегчением бросил жандарм. — Раз уж судебное дело. И вы там тоже — фигурант.

Вот уж тоже — словечко! Этакое неопределенно-бюрократическое. Фигурант! То ли он украл, то ли у него украли… то ли просто мимо проходил. Журналисты почему-то это словцо обожают… верно, потому что обычно и не знаю толком ничего. Пишут по принципу — слышали звон…

В дверь снова постучали. Заглянул давешний толстомордый унтер:

— Ваше благородие, там…

— Следователь пришел? — нетерпеливо перебил Ващенков.

— Да.

— Так проси же!

Дверь отворилась, и в кабинет вошел… старый мой знакомый, судебный следователь Пантелеев, Филимон Кузьмич. Лет сорока пяти, с круглым простоватым лицом и оттопыренной нижней губою, он больше напоминал заштатного, не хватающего с неба звезд, бюрократа, нежели умного и хваткого следователя, каким, в сущности, был.

Залысины, небольшие усики, широкий нос и маленький бегающие глазки неопределенного цвета. Одет Филимон Кузьмич был все так же — неброско, но с этаким провинциальным шиком. Бархатный темно-синий сюртук с модным высоким воротом, узорчатый шейный платок и полосатые «американские» брюки, к которым совершенно не шли узкие начищенные штиблеты.

— Это вы… судебный следователь Пантелеев?

Однако, штаб-ротмистр его не знает! Впрочем, ничего удивительного — ведомства-то разные: полиция, жандармерия, прокуратура, суд. Следователи ни там, ни сям не свои… даже в суде, где главные люди — судьи.

Следователь развел руками:

— Да, он самый и есть! Надворный советник Пантелеев, Филимон Кузьмич!

Услыхав чин, равный армейскому подполковнику, штабс-ротмистр на всякий случай вскочил на ноги вытянулся:

— Господин надворный советник! Разрешите доложить…

— Да не надо так громко, зовите вот, Филимоном Кузьмичем… — усаживаясь, Пантелеев поморщился и подмигнул мне. — Не надо докладывать. Если что понадобиться, я сам вас спрошу, хорошо?

— Так точно, господин… Филимон Кузьмич.

— Вот и славненько! Тем более — мой протеже вот у вас сидит — господин Громов… Здравствуйте, Александр Андреевич.

Пантелеев протянул руку… И снова повернулся к жандарму:

— А вас, господин штаб-ротмистр, как величать? Ах, Александр Витальевич… Ну, Александр Витальевич, что же — начнем! Давайте-ка дело… Бумаги, бумаги давайте… взгляну… Ох, дурень старый! Главное-то забыл… Вот… Вот — поручение господина губернского прокурора… Относительно некоего господина Дьякова, есаула… Да вы, верно, знаете уже.

— Да-да, — предавая бумаги, покивал штаб-ротмистр. — Кое-что знаю…

— Ага, ага… — продолжал следователь. — Значит, в отношении господина Дьякова, есаула… господином губернским прокурором возбуждено дело по признакам состава преступления… предусмотренного главой первой статьи трехсотой «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» от одна тысяча восемьсот сорок пятого года. А именно, раздел четвертый: «О преступлениях и проступках против порядка управления». Проще говоря — самоуправство, сопряженное с использованием должностного положения и применением насилия, опасным для здоровья и жизни.

— Та-ак… — Ващенков пригладил челку. — Вот, значит, как?

— Так, — улыбнулся Филимон Кузьмич. — Я вам сейчас отдельное поручение выпишу. О доставлении означенного есаула. Вообще-то это дело полиции… Но раз уж он у вас все равно — фигурант…

— Верить ли слухам, Антон Антонович? К вам привалило необыкновенное счастие? Артемий Филиппович. Имею честь поздравить с необыкновенным счастием. Я душевно обрадовался, когда услышал… Анна Андреевна! Марья Антоновна!

Коробкина играл молодой вертлявый артист, с густо напомаженными бровями, коему, верно, куда больше подошла бы роль Хлестакова, почему-то доставшаяся тучному и уже немолодому актеру. Впрочем, Анну Андреевну и Марью Антоновну играли о-очень молоденькие барышни, вряд ли старше Лулу.

Тем не менее, мы с Елизаветой Петровной, сидя в пятом ряду, искренне наслаждались зрелищем. Благовещенский театр драмы был основан в декабре прошлого года, когда на арендованной сцене городского Общественного Собрания состоялся первый спектакль с участием профессиональных актёров — «Ревизор» по пьесе Н. В. Гоголя.

Собственно, он сейчас и шел… Все там же, все в тех же декорациях, на той же сцене.

Однако же, главным было отнюдь не это, а то, что мы с Лизаветой сидели рядом, перешептывались, улыбались друг другу…

Между тем, на сцене появились Бобчинский и Добчинский…

— Марья Антоновна! Честь имею поздравить. Вы будете в большом, большом счастии, в золотом платье ходить и деликатные разные супы кушать; очень забавно будете проводить время.

— Марья Антоновна, имею честь поздравить! Дай Бог вам всякого богатства, червонцев и сынка-с этакого маленького, вон энтакого-с, чтоб можно было на ладонку посадить, да-с! Все будет мальчишка кричать: уа! уа! уа!..

Объявили антракт. Мы с Елизаветой Петровной вышли в салон, попили водичики, почитали газеты…

— Однако, дорогая у них арендная плата, — посетовала Елизавета Петровна. — Три с половиной тысячи в год! Антрепренеры жалуются.

— Хозяин — барин, — улыбнулся я. — А вообще хорошо бы для театра свое здание построить! За счет добровольных пожертвований от разных сословий. Я бы рублей триста дал!

— И я бы! Что в газетах пишут, Александр… Андреевич?

— Пишут, ледоход нынче обещают бурный, — пошуршав газетой, улыбнулся я. — Еще пишут… Приезд фрейлины Ее императорского величества… выставка художественного творчества учащихся женской гимназии… Ого! Вчера ночью неустановленными преступниками нахально ограблен особняк господина Огнева, известного в городе благотворителя и коммерсанта!

В огромном универсальном магазине Кунста и Альберса мы первым делом заглянули в керосиновую лавку, располагавшуюся во дворе. Там изрядно затоварились керосином, удачно сторговавшись по два сорок за четверть.

Пока Базиль с Рино таскали бутыли в сани, я прошелся по первому этажу торговой галереи, заглядывая во все ряды. В голове упрямо трещал калькулятор: мука подправочная — 2 рубля 20 копеек четверть, мука для лапши (китайцам) — 2 рубля 80 копеек, чай — 52 рубля, сахар — 8-мь… Да! Еще не забыть овес для лошадей.

— Любезный! А где тут у вас овес?

— Так ить во дворе, барин!

Опять во двор идти! Ну, что же…

Овсом, прямо с саней, торговал кособородый малый в картузе и волчьем полушубке.

— Почем овес, уважаемый?

— Как везде, мил человек, — лузгая семечки, степенно отозвался торговец. — По четыре с полтиной четверть!

— А за дюжину мешков сколько возьмешь?

— Ну-у, барин! Сладим.

— Так, может, тут и перегрузить?

— Само собой! Сани-то подгоняйте.

Базиль и Рино проворно подогнали сани…

Эти двое теперь повсюду таскались со мной, ни на секунду не выпуская из виду, так что поначалу даже было как-то не по себе.

— Ну, а как же, Александр Андреевич? — пояснил начальник охраны. — Вас только отпусти… Эвон, чуть китаезы не пристрелили!

Ну, так ведь не пристрелили же! Главное, с жандармами обошлось… Во всяком случае, пока. Ну да, ежели что, друзья помогут.

— Так, Базиль. Давайте-ка в оружейную лавку.

В лавке мы купили не только патроны для револьвера, но и порох, и пулелейки для капсюльных ружей. Кроме того, еще приобрели для охоты парочку малокалиберных шомпольных винтовок с капсюльным воспламенением — так называемые «сибирки». Повезло, таковые имелись в наличии, хотя обычно их быстро разбирали добытчики пушнины.

Еще взяли специальное ружье для охоты на белку — «турочку». Очень похожая на ту же «сибирку», «турочка» имела гладкий канал ствола калибра и заряжались несколькими дробинками. Ценились она за «дальний и резкий» бой.

На крупного зверя и так, для обороны, я закупил три охотничьи винтовки Крнка, предназначались для стрельбы по крупному зверю: медведю, лосю, кабану… тигру.

— Хорошая вещь! — Хватов одобрительно поцокал языком. — А вон, на стеночке — еще лучше!

Еще бы не лучше! Шикарные охотничьи ружья, очень дорогие — уж в этом я уже хорошо разбирался. Французская двустволка Lefaucheux M1854 со шпилечными патронами, английское ружьё Purdey Double Barrel Shotgun, охотничье ружьё Westley Richards Double Rifle…

— Эх… — покачав головой, вздохнул Базиль. — Вот всегда хочу что-нибудь эдакое купить… И, ровно кто останавливает! Ну, дорого, да… Зато как славно! Повесил бы на стеночку, на ковер… На охоту все равно редко.

— Ничего, Василий Михайлович! — я хмыкнул и ободряюще улыбнулся. — Вот сейчас быт наладим… Почаще будем на охоту ходить!

— Думаете, стоит взять?

— Ну, не сейчас… а, скажем, летом.

— Да! — покивал начальник охраны. — К лету уж я денежек накопил бы. С вашего-то жалованья, слава Богу — чего ж!

Закупившись, мы вышли на улицу, к саням. Стоял прекрасный зимний денек, солнечный тихий и спокойный, совсем как на хрестоматийной картине Игоря Грабаря «Февральская лазурь» кстати — еще ненаписанной.

Народу на улице было множество! Купцы, чиновники, крестьяне. Много казаков и мелких торговцев с лотков — офеней.

В честь праздника Обретения главы Иоанна Предтечи во всех городских храмах благовестили колокола, каждые — на свой лад. В Благовещенском соборе — басовито и важно, в Свято-Никольской церкви — с надрывом и хрипотцой, а в недавно освященном храме Покрова Пресвятой Богородицы заливались дивным малиновым звоном!

— Ах, славно-то как! Благостно.

Сняв шапку, я размашисто перекрестился, мои охранники — тоже.

— Иванов день, — крестясь, улыбнулся Рино.

Точнее сказать, Онисим… из староверов-кержаков. Здесь много таких было. Те же Лулу с Пелагеей…

Широкое крестьянское лицо парня раскраснелось на легком морозце, кучерявая бородка покрылась легким налетом инея. Как и у всех нас. Все были с бородами — мода-с! Раз уж сам государь… Без бороды — только актеры, да китайцы. Ну и казаки были без брод, но обязательно с усами… А чиновники и некоторые купцы — с бакенбардами. Бакенбарды… Интересно, что там украли у Огнева? Добрались ли до картин?

Рино совсем разулыбался, подмигнул проходившим мимо девицам, судя по шалям и черным собачьим полушубкам — из купеческих.

— Благостно как! Хорошо. На Иванов день — Обретенье. Птица гнездо обретает, — протянул парень. — Коли на солнечной стороне гнездо — к холодному лету, примета такая. А ежели снег ныне выпадет — то и Пасха холодная будет. Опять же… Интересно, наши-то китайцы Пасху празднуют? Ли сказал, что многие признают. Ну да, явится — спрошу…

— Черт! — Базиль вдруг хлопнул себя по лбу. — Капсюли-то забыли! Андреич, я метнусь, заберу?

— Давай, — я махнул рукой. — Мы тебя в санях подождем, на солнышке.

На краю улицы народ торговался с офенями:

— А плат-то вон тот, баскОй, почем? Четыре рубли-и-и! Одна-аче! А за два отдашь? За три… Посейчас, спрошу у батюшки!

— Зеркальце, зеркальце сколько? Ско-олько? В рот-пароход! Вот вам и купила.

— А петушки на палочке сладкие?

— Ровно мед, красуля!

— Давай на пятак! А семками кто торгует?

— Эвон, Прошка, на углу… В армячке, видишь?

— Угу…

Я уселся в розвальни, и вытянул ноги — чего-то малость устал. Солнце слегка пригревало уже… Приятно так, глаза закроешь — и будто где-нибудь в Аланье, в Анталии… отель «Халява-бич-клаб-резорт»!

— Рино, — я приоткрыл левый глаз. — Не в службу, а в дружбу… Семечек купишь?

— Ага!

— Постой, денег восьми!

— Да своих хватит.

Кряжистый мужик в распахнутом полушубке, с рябым — в оспинах — лицом прошел мимо, обдавая ядреным запахом перегара. Обернулся, осклабился:

— БаскИ у тя сани, барин!

И что тебе до моих саней? Проходи, проходи солнце не загораживай…

Что-то блеснуло в руке у рябого…

Нож!

Я инстинктивно отпрянул, острое лезвие вспороло шарф…

— Верткий, х-хо. Ужо!

И снова короткий замах…

Я сунул руку за револьвером… и понял, что уже не успеваю.

Сверкнуло лезвие…

В злобно прищуренных глазах рябого я прочитал свою смерть! Дернулся…

Дернулся и рябой! Присел даже…

Подбежав, Рино сходу огрел его кулаком по затылку! А кулачищи у этого парня были еще те… Мало не показалось!

Нож полетел в сугроб, рябой же со всех ног бросился прочь. Вскочил в сани, хлестнул лошадей…

— Н-но! А ну, расступись!

Миг, и скрылись за углом сани. Только их и видели.

Тут подбежал и Базиль:

— Что такое? Господи… На миг нельзя оставить!

Рино поднял из сугроба нож, протянул…

«Green River Works» — было выгравировано на рукоятке.

— Хороший нож, — покачал головой начальник охраны. — На крупного зверя Американский. Такой попробуй, купи…

Базиль все же уговорил пойти в полицию, мотивируя тем, что мы совсем скоро уедем, и «этот вахлак» будет чувствовать себя в полной безопасности. Чего, понятно, никак нельзя было допустить, а искать гада самим совершенно не было времени. Ну, а нанять частного детектива в Благовещенске не представлялось возможным за неимением таковых. В замкнутом городе с населением в тридцать тысяч всевозможные адюльтеры и семейные измены и без того быстро становились известны.

Так что пришлось обратиться в официальные органам — те хоть для вида поищут. И то хлеб!

Никольская полицейская часть располагалась на улице Губернской, неподалеку от Свято-Никольской церкви. Обычный двухэтажный особнячок с местами облупившейся штукатуркой и грозным двуглавым орлом над входом. Задержанные по мелким делам бродяги и оборванный под присмотром дюжего околоточного в широких шароварах и кургузой темно-зеленой шинели старательно чистили от снега просторный двор. У крыльца стояли сани и казенная черная кибитка с гербом.

Для полного антуража не хватало еще мигалки на крыше! — поднимаясь по ступенькам, я отворил дверь и хмыкнул.

Внутри открывалась картина типичного казенного «присутствия». Официальную часть отделял от просителей и прочих визитеров барьер с небольшими перильцами, этакая стойка рецепшена. За стойкой размещался большой стол, обитый зеленым сукном, с чернильным прибором, стопкой бумаг и новомодной керосиновой лампой в виде наяды, явно купленной в магазине Кунста и Альберса. В простенке, меж окнами, висел портрет государя императора Александра Николаевича. Царь-батюшка был изображен в полный рост, в ярко начищенных сапогах и с черной густой бородою.

За столам сидело нижний полицейский чин, судя по погонам, ефрейтор, в новеньком темно-зеленом мундире, по виду сильно смахивавшем на обычный крестьянский армяк. Широкое скуластое лицо, усы, короткая стрижка.

Никаких посетителей или задержанных «на рецепшене» не наблюдалось. Верно, чистили снег. И правильно — чего зря сидеть-то?

— Господин полицейский, — подойдя, я осторожно покашлял. — Где тут заявление подать?

Ефрейтор вскинул глаза и, оценив мой шикарный полушубок и вообще — весь внешний вид, изобразил на лице дежурную улыбку:

— По поводу чего хотите писать? Кража? Разбой? Оскорбления?

— Покушение на убийство!

— О как! — полицейский хлопнул в ладоши. — Тогда вам к господину судебному следователю надо.

— Так, а смысл? — я пожал плечами. — Искать-то все равно вам. По его же отдельному поручению. А следователь ведь дело возбудит! А ну, как не найдете? Конфуз! А у вас, опять же, можно материалом проверки оставить… Объявите в розыск… Не найдете, так ведь и черт с ним! Хоть для острастки.

Выслушав, ефрейтор задумчиво качнул головой:

— Вижу, вы человек грамотный, господин… э-э…

— Громов, — я приосанился. — Купец первой гильдии Александр Андревич Громов.

— А-а! Тот-то я и смотрю… А не из тех ли вы Громовых, что… Хотя, неважно. Посидите, господин Громов. Сейчас о вас доложу. Господин начальник части нынче отсутствует. Так я — уряднику… Уж он разберется!

Выйдя из-за стола, нижний чин обошел стойку и, пройдя по коридору, скрылся за дверью кабинета.

Отсутствовал, слава Богу недолго — соскучится я не успел.

— Прошу-с! Господин урядник ждет-с…

— Благодарствую! — улыбнулся я…

Высокое окно узкого, словно пенал, кабинета, выходило во двор. В дальнем углу дышала теплом покрытая дешевыми фабричными плитками печка. Напротив нее стоял массивный несгораемый шкаф и полки с бумагами и всяким хламом. У полок возился щупленький господин в темно-зеленом полицейском мундире еще старого образца — двубортном, с блестящими пуговицами и без всякого намека на «народность». Похоже, новая форма пока добралась здесь только до нижних чинов. Впрочем, и участковый урядник — чин невелик. Но, конечно, повыше околоточных и городовых… Тем более, наделенный правом проводить дознание по уголовным делам. Ну, или — по материалам проверки.

— А, господин… Громов? — обернувшись, урядник указал на стул. — Прошу садиться.

Унылое вытянутое лицо, совершенно ничем не примечательное, исходило равнодушием и скукой. Небольшие усики, печальные носогубные складки, высокий, с небольшими залысинами лоб. С таким лицом каким-нибудь табельщиком работать, а не расследовать уголовные дела! На вид — лет сорока, а то и больше. И всего-то — урядник! Как в будущем — «пятнадцатилетний капитан». Так называли тех, кто по каким-то причинам задержался в званиях по выслуге лет. В армии или в той же полиции.

Да уж, это явно звезд с неба не хватает. Вот и сидит в урядниках. Нижний чин, без всяких там «благородиев».

— Так, говорите, напали на вас? — покосившись на грозный взгляд портретного императора, урядник уселся за стол. — Вот вам чернильница, перо, бумага… Пишите! Только прошу, с бумагою осторожнее… Ее у нас маловато.

— А вас, кстати, как звать-величать?

— Владимир Васильевич.

— Так, Владимир Василевич, может, я лучше сначала вам все расскажу? А там уж вместе и решим — что писать, а что нет? А то ведь, как бы чего не вышло!

Общаться с такого рода людьми — перестраховщиками, подхалимами к начальству, лентяями — я научился еще в 90-х.

— Вот-вот! — просиял урядник. — И я о том. Как бы чего не вышло! Ну-с, рассказывайте…

Да что там было рассказывать? Уложился минуты в полторы, и это еще — с описанием несостоявшегося убивца!

— Коренастый, говорите? Рябой? Ну-у, таких у нас много.

Рассеянный взгляд мой машинально скользил по скудной обстановке кабинета, пока вдруг не зацепился за полки. Похоже, там что-то блеснуло! Неужели ж…

Да так и есть!

Я привстал со стула:

— Владимир Васильевич! Вижу, у вас и фотографические аппараты имеются?

— Да-с! Казенные, — урядник перехватил взгляд. — Целых две штуки. И еще всякие приспособления… Увы! Теперь уж с ними некому. Был у нас тут один… молодой да ранний. Так еще по осени в Петербург забрали. В столицу-с!

Последнюю фразу собеседник произнес с неприкрытой завистью.

— Жаль! — искренне посетовал я. — Верно, он варнаков-то фотографировал на карточки?

— Да, было дело, — урядник скупо кивнул. — Только карточки сделать не успел. Одни пластинки остались. Подписаны, вроде бы… Но, там же ничего не разберешь! Эти, как их…

— Негативы!

— Именно-с! Начальство приказало выкинуть все… А я вот как-то пока не сподобился. Да и, откровенно говоря, жаль.

В бледном бесстрастном лице полицейского бюрократа на миг промелькнуло что-то человеческое.

— Да-а, — протянул я. — Это какое бы вам подспорье было! И от самого высокого начальства — большой профит! Карточки ведь размножить можно…

— Думаете? А кто этим займется-то? — немного воспрянув духом, Владимир Васильевич желчно усмехнулся и почмокал губам. — Господин Авдеев, фотограф? Так он денег запросит… Да и в других фотографических салонах — тоже.

— Знаю я одного человечка… — я вдруг вспомнил про Пелагею. — Фотографии пока только учится. И забесплатно все сделать готов! Готова…

— Готова? — вздрогнув, переспросил урядник. — Это… это что же-с — барышня? Нет уж, увольте, милостивый государь! Нам тут всяких эмансипЕ только и не хватало.

— Напрасно, — я развел руками и, обернувшись по сторонам, заговорщически понизил голос. — Между нами… Барышня — непростая. Из пансиона фрау Эльзы фон Оффенбах. Надеюсь, слыхали?

— Да кто ж не слыхал! — испуганно ахнул урядник. — Фрау Эльза… Она ж… и с полицмейстером… и с господином городничим… Со всеми на короткой ноге!

— И с господином губернатором, кстати — тоже!

— С-с… губернатором…

— Так я подошлю барышню? Конечно же, с направлением от госпожи Оффенбах!

Полицейский рассеянно моргнул:

— С… чем?

— С рекомендательным письмом!

— А-а… Ну, если с рекомендательным… Тогда пожалте! Что же касаемо вашего дела… — урядник вдруг стал крайне деловит. — Ножичек приобщим. Приметы я записал. Сравним по участкам. Дворникам, горловым раздадим. Ну и околоточного сегодня же к «Кунсту» пошлю. Опросить свидетелей.

— Что ж, благодарю вас, Владимимр Василевич, — прощаясь, я отрывисто кивнул. — Честь имею.

В «первоклассном» номере гостинце «Савой» меня уже дожидался Полозов.

— Все купил! — сразу же похвастался он. — Ламп керосиновых — дюжину! Красивые, в виде Наяд! Приказчик скидку сделал, ага… Потом на почтамте подписные издания заказал, ну, из «Народной библиотеки»… Тоже недорого вышло. А вот журналы по геодезии пришлось в Горном управлении заказывать. Чиновник там такой… квелый… Господи! Не работает, а спит. Но, я на вас сослался, так он воспрянул… дела делать принялся. Еще переспросил — где вы да как?

Амурское Горное управление… Я тут же напрягся, вспомнив пахнувшую кислой капустой приёмная, отгороженная от посетителей высоким деревянным барьером, и сидевшего за ним чиновника лет пятидесяти, с жидкими, зачёсанными набок волосами и блеклыми, ничего не выражающими глазами. Бледное лицо, тонкие, бескровные губы, унылое презрение ко всем…

— Миша, а как чиновника звали?

— Да Бог весть… Хотя… — инженер наморщил лоб. — Это ж сам начальник управления был! Ну да. Табличка еще на столе, замызганная такая… Александр Николаевич Варсонофьев. Тьфу! Волконский. Да-да, именно так — Волконский.

Я закусил губу: начальник Амурского горного управления Волконский. Глаза и уши преступного мира! Продажная душа. Приходилось уже как-то сталкиваться.

— Александр Андреевич, что с вами?

— Так…

Сняв пиджак, я подошел к умывальнику…

Волконский в курсе — где и что делаю. Ах, Миша, Миша… Впрочем, сам виноват — следовало предупредить. Да кто ж знал!

Черт, ах, как скверно-то! Волконский — Огнев — Рябой. Такая вот недобрая выстраивалась схема… Завязан ли на ней еще и китайский бандит Ли Сючэнь? А черт его…

В дверь постучали…

— Михаил, откройте!

— Сию секунду! Ага… Господи! Пелагея!

— Можно войти? — прозвучал взволнованный девичий голосок.

— Да, да, конечно! Как вы повзрослели, похорошели! — Полозов рассыпался в комплиментах. — Прошу вас… вот, на диван… Что-то вы бледная такая? Случилось что?

— А… Александр Андреевич где? Я слыхала, он здесь, в «Савое»…

Одна-ако! Полгорода уже знает. Если не весь…

— Я здесь, здесь! — накинув пиджак, я вышел из умывальной. — Здравствуй, милая… Кстати, ты мне нужна!

Мы обнялись и расцеловались, как родные.

— Здравствуйте, Александр Андреевич… — девушка покосилась на Михаила… и тут же отбросила весь напускной тон:

— Дядя Саша! С Дорой опять беда.

С Дорой беда… С Лулу! Да сколько уже можно-то? Впрочем, бывают такие люди — легко на свою… гм-гм… филейную часть приключений найдут!

— Дора? И куда она на это раз вляпалась? — налив из графина воды, я протянул гостье стакан.

— Мерси, — поблагодарив, та сделала пару глотков и вдруг улыбнулась. — Да пока никуда не вляпалась, дядя Саша! Но, я уже чувствую — может! Глаза у нее снова шальные. Ну, как тогда, с китайцами…

— Понимаю, — я покачал головой. — На этот раз — кто?

— Какой-то богатый купец. Не наш, не благовещенский, — задумчиво промолвила девушка. — Из Хабаровки или Владивостока… Как-то он уклончиво говорил. И вот это меня сразу насторожило!

— Ого! — наконец, приняв у гостьи пальто, ахнул Михаил. — Так вы с купцом-то, что же, знакомы?

— Да, — сняв шляпку, Пелагея втянула ноги. — Дора и познакомила. Как раз вчера. Человек, вроде, солидный, в возрасте. Одет богато — синяя визитка, штучные брюки, гарусный жилет с искрой. Но, понимаешь, дядь Саш… Все слишком уж новое!

Я развел руками:

— Ну так ведь, для визита к нам и пошил! Как зовут, кстати?

— Елисей Петрович, — припомнила барышня. — Фамилию он не сказал, а спрашивать был бы как-то бестактно… Нет?

— Все правильно, милая Пелагея. Все так, — я покачал головой и уселся на диван рядом. — Он с кем-то встречался из местных купцов?

— Не знаю, — Пелагея пожала плечами. — Он не говорил. И даже предупредил, чтоб не спрашивали. Мол, коммерческая тайна, и нечего зря языками болтать!

— А вот тут он прав, — усмехнулся я. — Это вот — по-купечески!

Гостья махнула рукой:

— Мы в «Пассаже» обедали… он пригласил…

— В «Пассаже»? Ого!

Обед в самом дорогущем ресторане мог стоить рублей двести — месячное жалованье городского головы! Это уже само по себе говорило о купце многое… Может быть, Пелагея дула на воду? Или просто завидовала сестре?

— Так вот, он там путался в блюдах… Сотэ называл сите, а круассан — куросаном… — усмехнулась рассказчица. — Но, это как раз понятно. Все ж — купец! Гимназий да университетов не кончал, в лучшем случае — коммерческое училище…

А она много чему научилась! — вдруг подумалось мне. — Вон как гладко все излагает! Какая речь, какие слова! И вполне правильно строит фразы. И это — недавняя дикарка из раскольничьего скита, затерянного в глухой тайге! Пансион на пользу пошел… За одно это перед фрау Оффенбах стоило снять шляпу! А как шло Пелагее это синее гимназическое платье! Ах, фрау Эльза умела одевать воспитанниц…

— Обмолвился, что ведет дела с Америкой… — между тем, продолжала гостья. — Пароходная торговля, китобойный промысел, все такое… Но! Спутал Сан-Франсиско с Лос-Анхелесом! А Портсмут — с Питтсбургом. Что же он, Митрофанушка, что ли? А еще купец! Да и китобойный промысел убыточен давно. Кринолины-то уже не в моде! Одна ворвань… А что ворвань? Так… Я вот сразу насторожилась!

— И конечно, стала дальше копать!

— Ну-у… — сверкнув глазами, девчонка наморщила носик. — Так… Слегонца.

«Слегонца», хм… Простонародные-то выраженьица еще в речи проскакивали!

— И что же это «слегонца»? — я спрятал улыбку. — Что еще не понравилось, насторожило?

— В деньгах он как-то не очень… Ассигнации с кредитными билетами путает! А ведь кредитные билеты сейчас редко… Да и ассигнации… Ты, дядь Саш, когда их в последний раз в руках держивал?

Вот тут я не выдержал, усмехнулся:

— Про ассигнации и кредитные билеты… Это вас в пансионе научили?

Гостья кивнула:

— Там. Экономику у нас сама фрау Эльза преподает. Ужас, до чего строгая! Однако, много чего и знает. Адам Смит, Рикардо…

— Боже, Боже! — я шутливо замахал руками. — Так что же, ты точно считаешь, что новый ами твоей сестрицы — аферист?

— Думаю, да… Однако же — не уверена, — мотнула головою девчонка. — Потому и пришла. Рассказать. Посоветоваться… Знаете, после этих китайцев… Дора ведь мне все рассказала!

— Молодец! — ахнул Полозов. — Все правильно сделали.

— А ведь сестрица твоя — барышня вовсе неглупая, — пригладив бороду, задумчиво протянул я. — Чего же она-то не насторожилась?

— Да, Дора не дура, — покусав губу, Пелагея вскинула голову. — Однако, мыслю — деньги большие снова ей глаза застили, вот что! Хоть она и сама-то небедная. Да, говорит — денег много не бывает! Мне-то что теперь с ней делать прикажете? Ведь не чужая… хоть по крови-то и не родня… Да в скиту — все братья-сестры.

Да уж, задача…

— Вот что, Пелагея… За сестрицей твой присмотрят, — твердо заверил я. — Верные люди здесь у многих моих есть. У Ли Вэя, у начальника охраны… Присмотрят!

— А вы сами-то скоро ли в форт? — спросив, девушка вдруг зарделась.

— Да через пару-тройку дней и двинем… А что?

— Да вот… Дядь Саш, передашь кое-что Илье… доктору…

— Ах, Илье… доктору…

Мы с Михаилом переглянулись.

— Ну, давай…

— Сейчас…

Раскрыв ридикюль, барышня вытащила оттуда… небольшой фармацевтический справочник, издательства Московского университета.

— Он просил… Я сейчас заверну… Но…

Девчоночка еще больше покраснела, прямо залилась вся до ушей!

— Тут еще кое-что… Я хочу, чтоб не пропало… Вот!

Пелагея достала из книжки… фотографическую карточку. Собственный портрет, сделанный очень качественно и красиво с виньетками!

— Ого! — искреннее изумился Полозов. — Вот это здОрово!

— Я сама делала… — гостья скромно потупилась. — И проявляла… И отпечатки…

— Господи! — я вдруг хлопнул себя по голове. — Совсем из головы вылетело! Я ведь кое-кому кое-что обещал… Пелагея! Доблестной нашей полиции с фотографическим делом помочь можешь?

— Ну-у… как фрау Эльза. Разрешит ли?

— Уговорим! Вот сейчас пообедаем, а потом вместе в пансион и поедем.

Уговорив фрау Эльзу, я попрощался со своей протеже, и поехал в судебное присутствие, к Пантелееву. На этот раз — по делу о краже в особняке господина Огнева. Филимон Кузьмич, будучи опытным и дотошным следователем, всегда лично допрашивал даже самых косвенных свидетелей… вот, типа меня.

— А! Александр Андреевич! — Пантелеев встретил меня на пороге кабинета. — Рад, что не забыли, зашли… Ну, присаживайтесь же, ага… Та-ак-с…

Как я и предполагал, речь пошла о случившемся в заведении мадам Ларошель, точнее — о предполагаемой краже китайских картин предполагаемым господином Огневым. Примерно так вот все и было сформулировано.

Записав с моих слов, следователь поблагодарил со всей искренностью и даже предложил чаю. Я не отказался… Заодно хоть что-то попытался узнать…

— А что, Филимон Кузьмич, картины тоже украли? Так сказать — вор у вора…

— О краже картин господин Громов не заявлял. Там столовое серебро, канделябры…

Что же, картины Огнев спрятал? Или… или решил не афишировать, разобраться самому.

— Кстати, я жандармов за Дьяковым отправил, наконец! — прощаясь, вспомнил следователь. — Ну, за тем есаулом… Отдельным поручением. Сегодня выедут. Возьмут — привезут, доставят. А там поглядим, что с ним делать.

— Казаки могут есаула и не отдать…

— Пусть только попробуют! Вразумим с артиллерией! Ишь, моду взяли — законы Империи нарушать.

В коридоре судебного присутствия я встретил Лулу. Что было вполне ожидаемо — в рамках расследования все того же дела. Воспользовавшись моментом, я отвел барышню в сторону и открыто спросил про нового поклонника.

— А, Елисей, — девушка пренебрежительно отмахнулась. — Дурак дураком! Ну да не он первый не он последний! Выкачаю его… да и брошу. Экий Тит Титыч — Кит Китыч — оно мне надо? Строит из себя матерого купчину, а сам… Да я уж все про него поняла! Наследство получил и кутит. Вот же ж дурень! Еще посоветовал мне сестрицу позвать… Мол, хочет с родственниками познакомиться.

Вот тут я насторожился:

— Сестрицу? Так это он предложил? А откуда про Пелагею узнал?

— Пфф! — засмеялась Лулу. — Тоже мне, секрет Полишинеля! Да про Пелагею все наше заведение знает. Она ж туда заходила!

— Значит, говорите — дурак дураком?

— Ну, так ясно же! — барыня снова хмыкнула. — Я таких за версту вижу. Все одинаковы! Сейчас форсит, да вскорости все и спустит. Почему б не на нас?

— Цинично!

— Но, правда.

— И все же… Почему — сестру?

— Да он и на нее глаз положил, я так полагаю, — Лулу покусала губу. — Ну да рыпнется — живо огребет на орехи! Меня в «Пассаже» вся обслуга знает. Сегодня там ужинаем.

— С Пелагеей?

— Ну… если придет…

— То есть, этот вот купец — очередная ваша игрушка? — прямо спросил я. — Я правильно полагаю?

— Вполне! — барышня усмехнулась и томно прикрыла глаза. — Перстни вчера обещал купить! В ювелирном, у Кунста. Мне — с изумрудом, Пелагее — с рубином. Или наоборот. Видать, наследство хорошее получил… Вообще-то, он не жадный. Но — глупый. Во всем слугу своего слушает. А тот такой противный, рябой…

— Рябой? — ахнул я. — Такой… Коренастый?

— Да черт его знает… Я его только на козлах и видела… Да вот он, как этот! — Лулу кивнула на рябого парня в распахнутом на груди армяке, проходившего мимо по коридору.

Что ж… Оспа в России — частый гость. Рябой — никакая не примета! Разве что — косвенная.

И все же, все же… Все же следовало проверить этого странного рябого слугу! Странного — потому что его почему-то слушается хозяин. А ведь должно быть наоборот! Правда, всякое бывает… Может, он такой вот верный слуга?

Значит, вечером новоявленный нувориш Елисей Петрович ужинает в ресторане «Пассаж», что неподалеку от Покровского храма и почтовой станции. Ужинает не один, а с барышнями, с Лулу и… А вот Пелагее делать там нечего! И мала еще, и вообще — дело может оказаться куда опасней, чем кажется.

Что ж там за рябой слуга? Погляди-им… Хотя, это, верно мало что даст — видел-то я его мельком.

Да! Пелагея… Немедленно!

Усевшись в сани, я велел Рино гнать в пансион. Поговорить с Пелагеей… Нет! Лучше не разговаривать, а просто попросить фрау Эльзу никуда девчонку сегодня не отпускать! Хм… так Пелагея — барышня упертая, может и сбежать. Пожалуй, лучше все же поговорить… Да! Пожалуй!

— Гони, Онисим! Гони…

Поговорить с юной барышней, увы, не удалось в виду отсутствия таковой. Как пояснила хозяйка пансиона, барышня вот уже с полчаса как отправилась в Никольскую полицейскую часть для оказания технической фотографической помощи!

— Вы же сами, господин Громофф, ее туда и сосватали! — вполне резонно напомнила фрау Эльза. — Я считаю — это очень правильно, когда девушки помогают государственным органам. Тем более — полиции! Этим они выказывают свою благонадежность и преданность государю императору! Воспитанница Пелагея Устинова отпросилась до девяти часов. Я не возражала. Но, предупредила, что, в случае опоздания она будет наказана.

Что ж… Попрощавшись с госпожой Оффенбах, я прыгнул в сани и поехал в Никольскую часть…

— Мадемуазель Пелагея? Да-да, была… — вытянуто лицо урядника на этот раз сияло как медный пятак. — Только что уехала! Буквально пять минут… Вы знает — деятельная натура, весьма-с! Устроила в дальней камере лабораторию, что-то химичила… Рассортировала часть фотопластинок… и даже отпечатала карточки! Они там сохнут, на столе… И каждая — подписана! Ах, какая же мадемуазель Пелагея молодец! Мы обязательно будем ходатайствовать о поощрении… Да-с!

— Говорите — карточки?

— Да! Не угодно ль взглянуть? Прошу-с!

Следом за полицейским я прошел по длинному коридору в самый конец. В узком помещении с забранным кованой решеткой окном на длинном столе досушивались фотографии… И в полный рост! В фас… В профиль. Все и правду — подписаны!

— Вот-с! Все наши душегубы — здесь.

Рябого я узнал сразу! Настолько портрет оказался похож. И видел-то один раз, а вот — поди ж ты… Ну, точно — он!

«Коростылев Иван Миронович… он же — Васька Короста. Обвиняется по статьям…»

— Это вот Васька Короста, знаменитый наш убивец и душегуб, — с гордостью пояснил урядник. — Ныне в бегах…

Я резко обернулся:

— А хотите его поймать?

— Пойм-а-ать? Это как же? Где?

— Сегодня вечером у ресторана «Пассаж». Будьте наготове, но, смотрите, не спугните!

Мы с Базилем и Онисимом-Ринальдо заняли позицию напротив входа в «Пассаж». Там, на наше счастье, располагалась почтово-телеграфная станция. Хватало и народу, и экипажей, даже в вечерний час. Что и говорить — повезло, караулить в открытых санях на морозе было бы как-то не очень весело.

К самому крыльцу подкатила почтовая карета с двуглавым орлом на дверце. Скрипнув полозьями, развернулась этак нагло, по-хозяйски, не давая прохожим пройти. Дюжие служители принялись лениво таскать какие-то пакеты… то и дело ругаясь и устраивая перекуры.

— Вот ведь бездельники, в рот-пароход! — поежившись, усмехнулся Рино. — Не много ли молодцов на одну кибитку?

— Вы, Александр Андреич, вперед-то не рвитесь, — проверяя револьвер, негромко промолвил Хватов. — Варнак ведь вас видел. Может узнать. Да! Вы говорили — полиция?

— Да вон, похоже, они, — узнав сидевшего на козлах урядника, я кивнул на карету. — Хорошо замаскировались, не ожидал. Опять же — и транспорт под рукой. Мало ли?

Базиль отрывисто кивнул:

— Ну, что же — ждем варнака! Может, ресторан проверить?

— Да ресторан-то нам ни к чему, — усмехнулся я. — Там купец будет… А рябой — в санях, на козлах… Или. Где тут прислуга греется?

— Да, вроде, вон, у кухни…

— Вот, там и будем смотреть.

Все глаза просмотрели! И мы, и жандармы… А ни купца, ни душегуба, ни девчонок! Никто так и не появился.

Текло время. Семь часов. Восемь… Девять…

— Что-то купчина ужинать раздумал… — тихо протянул Рино.

— Так, может, давно там? — Базиль дернулся. — Просто на извозчике приехал… Их вон сколько! Я же говорил — ресторацию надо проверить!

— Давай! А мы с Рино поспрошаем извозчиков…

К извозчикам уже подошли и полицейские во главе с урядником. Фамилия ему, кстати, была Прянишников. Прянишников, Владимир Васильевич. Из благовещенских мещан.

— Так! Полиция! Живо все встали кругом, — подойдя, деловито распорядился урядник. — Эвон, под фонарями,

Дождавшись, когда возницы исполнили приказание, Прянишников вытащил фотографию:

— Энтого кто-то видал здесь? Где, когда? Живо вспоминать! Да смотрите у меня! Не вспомните, сейчас же и номера, и разрешения на извоз проверим! Мало ли у кого просрочено?

А ведь ловок, шельма! Вот вам и бюрократ — «кабы чего не вышло»! Как он лихо всех замотивировал… Разрешение на частный извоз, это вам не хухры-мухры! Это можно проверку на пару недель свободно заволокитить. А жить мужичкам на что? Семьи кормить?

Вот и вспомнили… Сначала один. Потому еще несколько…

— Да видали, подъезжал такой! Сани у него еще такие… с фонарями.

— С керосиновыми? Свечными?

— Не! С карбидными. Видать, денег хватат!

— Он, видать, извозчика дожидался… На ем осанистый такой купчина приехал! В шубе!

— И с ним — две шмары разодетые!

— Не-е! Одна — шмара, а другая — гимназисточка. В черном таком полушубке. Ну, из собачин…

— Хо, гимназисточка? Да гимназисточки щас хуже шмар!

— Вот они в эти сани и пересели. Где тот мужик, что на карточке…

— Купчина еще кричал — в «Савой» поедем! Мол, надоело здесь.

— А девки поддакивали — в «Савой», дак в «Савой»!

— Токмо поехали они не в «Савой»… — вдруг протянул длинный тощий парень — явно не «лихач», а дешевый деревенский «ванька».

— С чего там так считаешь, голубчик? — Прянишников тот час насторожился.

Я тоже навострил уши…

— Да потому, что они про Читинский тракт спрашивали! Мол, не занесло ли?

Читинский тракт… По льду, в нашу строну.

— Там, верстах в семи, направо повертка… Баевская заимка, верно, знаете. Ране постоялый двор был… Баня, терема… опять же — ресторация!

К заимке мы подъехали на двух экипажах. Полицейская карета и наши розвальни. Принять участие в поимке опаснейшего душегуба Прянишников нам не препятствовал. Тем более, народу-то с ним было маловато — всего-то четверо. Нет, взять варнака и такими силами можно… А что, если он там не один? Если — целая шайка? Тогда любой человек на счету.

Судя по огням в окнах, на заимке еще не спали. Пиликала гармонь, доносились развеселые вопли.

— Гуляют! — усмехнулся Хватов. — Думаете, обе барышни там?

— Полагаю, да, — я хмуро кивнул и поежился. — Хорошо бы первым делом их увезти бы.

— Увезем! — вытащив револьвер, Базиль потеребил заиндевевшие усы.

Первой въехала во двор полицейская карета. Сразу за ней — мы. Стоявший на высоком крыльце осанистый бородач в дорогой синей визитке при виде полиции тот час же бросился в дом… вернее сказать — в хоромы!

Далеко не убежал — полицейские оказались быстрее. Схватили прямо в зале, почти что пустой. Там и мы с Базилем и Рино уселись. На лавку за большим длинным столом.

Тут же, в зале, вдруг возник плечистый мужчина с широким лицом, обрамленным густой темной бородою с заметной проседью.

— Баев, Алексей Ильич. Что угодно господам полицейским?

— Угодно проверить здесь все, — с недоброй усмешкою заявил Прянишников. — Это кто?

Он указал на задержанного.

— Постоялец, — пожал плечами Баев. — А как зовут — не помню. Много их тут бывает. Этот вот недавно… Кучер еще с ним и девицы… Я не препятствую. Чего ж!

Не выдержав, я вскочил с лавки и схватил «купца» за грудки:

— Барышни где?

— Так… там… — кивнув куда-то вверх, испуганно отозвался тот. — В покоях.

Я вытащил револьвер:

— Веди! Живо!

Да уж… Учитывая репутацию Ваньки Коросты, медлить было нельзя!

Все мы — я, Базиль и полицейские — следом за купцом поднялись на второй этаж… Хозяин, Баев, светил позади свечкой.

Чья-то тень проскочила мимо и, оттолкнув лже-купца, ринулась по лестнице вниз.

— Стоять! — закричал урядник. — Это — Короста! За ним! Скорее! Эх… не упустить!

Черт с ним, с Коростой…

Я взял купчину за шиворот:

— Так где?

— Эвон… — тот кивнул на дверь.

Я распахнул, ворвался…

Обе девушки — слава Богу, живые! — сидели на кровати. Лица их казались бледными даже в свете керосиновой лампы…

Напротив, за столом, спиной к двери расположился какой-то мужчина в синем казачьем чекмене…

— Дядя Саша! Беги! — завидев меня, крикнула Пелагея.

Сидевший за столом обернулся…

Дьяков! Чертов есаул!

— А, господин Громов? — тонкие губы есаула скривились в зловещей ухмылке. — Ну, вот и свиделись… И не тычьте мне револьверами! Лучше сложите оружие и посмотрите в окно… И вы тоже, господин Хватов. Видите во дворе моих казачков? Их там две дюжины. Это вам не цирк!

— Ты думаешь, я приехал один? — спросил я.

Дьяков усмехнулся.

— С тобой только двое. И три полицейских внизу. Против моих двадцати.

— Ты забыл про Рино, — сказал я. — Который ускакал за подмогой час назад. Скоро тут будет толпа.

Я блефовал, но иного выбора у меня не было.

Лицо есаула дрогнуло. Всего на секунду. Потом он снова усмехнулся — но усмешка вышла натянутой, будто маска, которая вот-вот треснет.

— Брешешь.

— Проверь.

Дьяков побледнел. Пальцы его, лежавшие на эфесе шашки, побелели.

— Врёшь, Громов, — повторил он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Не мог ты послать. Не успел бы.

— А я и не посылал, — сказал я. — Рино уехал в город, за подмогой, ещё до того, как мы сюда приехали. Потому что я предполагал, что ты здесь будешь. Или не ты — так твои люди. Так что я заранее подсуетился.

Дьяков не ответил. Пристально посмотрел на меня. В его глазах — маленьких, глубоко посаженных — что-то менялось. Злоба уступала место чему-то другому. Страху?

— А ты, Громов, не так прост, как я думал, — тихо сказал он. — Я тебя за купца держал. За торгаша. Который бумажки только умеет подписывать да мужиков считать. А ты… — он помолчал, — воюешь. И воюешь умело.

— Я не воюю, — ответил я. — А просто защищаюсь.

— Защищаешься? — Дьяков шагнул ко мне. Базиль напрягся, но я поднял руку — не лезь. — Ты, Громов, на чужой земле встал. На казачьей. На нашей. И называешь это «защитой»?

«Ага, знакомый типаж, — улыбнулся я. — Корпоративный рейдер из девятнадцатого века!»

— Земля — казённая. Я её арендовал по закону.

— Закон! — Есаул сплюнул. — Закон для вас, для пришлых, писали. Чтоб нашу землю расхватывали. А мы, казаки, здесь веками живём. Мои деды здесь границу стерегли, от хунхузов и маньчжуров берегли. Кровью землю поливали. А теперь приходит какой-то купчишка, бумажку показывает — и всё, земля его? Не по-людски это, Громов. Не по-божески.

— А нападать на мой прииск, жечь штабеля, подсылать убийц — это по-божески? — спросил я. — Девок воровать, в заимке держать — это по-казачьи?

Дьяков дёрнулся, будто я ударил его. Лицо исказилось.

— Девки сами пришли, — сказал он глухо. — Я их не крал. А Короста… Короста — наймит. Я его не за убийство нанимал, за другое. Что он там учудил — без меня.

— Ты за всё в ответе, — сказал я. — Ты — старший.

— Старший, — горько усмехнулся Дьяков. — Старший, который ничего не может. Который смотрит, как его станицу разоряют, как мужики из губернии приезжают и лучшие земли забирают. А ему, казаку, — жалкие клочки, где и лошадь не развернётся.

Он помолчал, потом заговорил снова — тихо, почти шёпотом.

— Ты не знаешь, Громов, каково это. Когда твою землю отдают торгашам. Когда ты должен кланяться каждому чиновнику, каждому писарю, чтобы тебе оставили кусок, на котором твои предки жили. Когда твоя станица смеётся за спиной: «Есаул наш испугался, купца боится».

Он посмотрел на меня. В глазах его горел огонь.

— А на том берегу, — он кивнул в сторону окна, — китайцы. Хунхузы. Они тоже ждут. Только и смотрят, когда мы ослабеем. Чтобы прийти и забрать всё. И что останется? Ничего. Пустое место. И никто не вспомнит, что здесь, на этом месте, казаки стояли. Сто лет стояли. Двести.

— Я не враг тебе, Дьяков, — сказал я. — Я не пришёл отнимать у тебя землю. Я пришёл работать.

— Работать! — он рассмеялся — невесело, жёстко. — Твоя работа — наша смерть. Потому что, пока ты здесь сидишь, золото моёшь, ты — как кость в горле. Тебя видят другие. И думают: «А что, можно. И Громов смог, и мы сможем». И придут. И пойдут. И не останется земли казачьей. Совсем.

Он замолчал. За окном вновь послышались голоса — перекликались и смеялись казаки.

— Так что, Громов, — Дьяков выпрямился, поправил ворот мундира, — не надейся на подмогу. Форт твой далеко. А казаки мои — здесь. И если ты думаешь, что я боюсь твоих полицейских или твоих циркачей, то ты ошибаешься.

— Я не ошибаюсь, — сказал я. — Я знаю, что ты не боишься. Но ты и не победишь.

— Это мы ещё посмотрим.

Он сделал шаг ко мне. Расстояние между нами сократилось до трёх шагов. Я не отступил. Удивительно, но есаул не боялся оружия в моих руках. Неужели отчаялся настолько, что потерял страх? Если так, то тогда нужно быть предельно осторожным. Такой может и в самоубийственную атаку ринуться.

— Знаешь, Громов, — сказал он вдруг, — а я ведь тебя уважаю. Ты — мужик. С тобой можно говорить по-мужски.

— Ну так и говори.

— Я предлагаю тебе бой, один на один. Здесь и сейчас. Без казаков, без твоих людей, без полиции. Никого. Только ты и я.

— Что за бред? — не выдержал Базиль, делая шаг вперёд. — Александр Андреевич, не слушайте его. Он…

— Заткнись, циркач, — бросил Дьяков, не глядя на него. — Я с твоим хозяином говорю.

Он посмотрел на меня.

— Ну, что скажешь?

— На что спор? — спросил я.

— Если я побеждаю — ты уходишь с амурской земли. Навсегда. Форт мой. Золото моё. Люди твои могут идти с тобой или оставаться — их воля.

— А если я побеждаю? — спросил я.

Дьяков усмехнулся.

— Если ты побеждаешь — я ухожу. В отставку. Подальше отсюда. В Петербург, в Москву — куда глаза глядят. И больше ты меня не увидишь.

— А казаки?

— Казаки уйдут со мной. Все, кто здесь. И больше ни мои, ни чужие к твоему форту не подойдут. Слово казачье.

— А оно чего-то стоит? — спросил Базиль.

Дьяков медленно повернул голову, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Моё слово, циркач, стоит больше, чем твоя жизнь. Так что помолчи.

Он снова посмотрел на меня.

— Ну, Громов? Идёшь?

Я молчал. Посмотрел на него. На его руки — жилистые, сильные, со следами старых шрамов.

«Силен, собака! Такого не просто будет победить».

— Зачем тебе это? — спросил я. — Ты мог бы просто приказать казакам расстрелять нас.

— Мог бы, — согласился Дьяков. — Но ты — не их добыча. Ты — моя. И я хочу посмотреть тебе в глаза, когда ты поймёшь, что проиграл. Дело чести. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я.

Есаул сильно потерял в авторитете перед своими казаками, когда прилюдно наехал на мой Форт и потерпел громкое фиаско. Да, расстрелять нас можно было бы, силы не равны. Но это только ухудшило бы и без того пошатнувшийся авторитет вожака. Сейчас с помощью этого поединка он хотел вернуть свое уважение. Поэтому и казаков нагнал сюда, чтобы все видели.

— Александр Андреевич, — сказал Базиль тихо, почти умоляюще, — не надо. Мы выйдем отсюда. Вместе. Я…

— Помолчи, Базиль, — сказал я, не оборачиваясь.

Я снял сюртук, отдал ему. Потом размял шею.

— Нож? — спросил я.

— У каждого по ножу, — сказал Дьяков, доставая из ножен короткий кинжал с тёмной рукоятью. — И шашка. Честный бой. Как казаки бьются.

— У меня нет шашки, — сказал я.

— Возьми у своего человека, — Дьяков кивнул на Базиля. — Я видел, он носит.

Базиль достал свою шашку, протянул мне рукоятью вперёд. Я взял.

— Александр Андреевич, помните чему я вас учил, там, в Форте? Слева, обманка и удар! Вес распределяете равномерно, на замах времени не тратьте. И в ближний бой сильно не заходите, — торопливо зашептал Базиль.

Я кивнул. Потом повернулся к есаулу, спросил:

— До первой крови?

Дьяков покачал головой.

— До смерти, Громов. Потому что один из нас сегодня должен уйти. А другой — остаться. Так решила судьба. Ну так что, согласен?

А вот такого поворота я не ожидал.

— До смерти⁈ Ты что, на преступление меня толкаешь?

Есаул рассмеялся.

— Слишком ты самоуверенный, барин. Думаешь победишь меня? Это вряд ли. Ну так что ответишь? Али струсил?

Вот ведь черт косматый! Подловил. Отступать было некуда.

— Согласен, — сказал я. — Но с одним условием.

Дьяков не успел улыбнуться.

— С каким?

— Мы будем драться при твоих казаках. При всех. И ты при них повторишь свои условия.

Лицо есаула вытянулось.

— Зачем? — растеряно спросил он.

— Затем, — сказал я, не отводя взгляда, — чтобы твои люди слышали. Чтобы они знали: если ты проиграешь — то они уйдут. И никто, слышишь, никто больше не посмеет сунуться в мой форт.

— А если я выиграю? — тихо спросил Дьяков.

— Я сам прикажу своим людям сдать оружие. И форт перейдёт тебе. При всех. При твоих казаках. И при моих.

— Ты с ума сошёл, — сказал Базиль за моей спиной. — Александр Андреевич, это… безумие!

Дьяков молчал. Смотрел на меня. В его глазах — тяжёлая, мутная работа. Он понимал, что я делаю. Он понимал, что если откажется — потеряет лицо перед казаками. Скажут: «Есаул наш струсил, купца побоялся». А если согласится — поставит на кон всё. Не только свою жизнь, но свою репутацию.

— Боишься, Громов? — спросил он, пытаясь взять инициативу.

— Ты будешь продолжать идиотские вопросы задавать или ответишь наконец? Согласен?

Он вздрогнул, как от пощёчины.

— Хорошо, — ответил есаул глухо. — Будь по-твоему. Ступай во двор. Я сейчас выйду.

— Нет, — сказал я. — Мы выйдем вместе. И ты объявишь своим людям. При мне.

Дьяков усмехнулся — но усмешка вышла кислой.

— Не доверяешь, Громов?

— А ты бы на моём месте доверял?

Он помолчал. Потом кивнул.

— Идём.

Дверь распахнулась. Морозный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие. Во дворе, у крыльца, стояли казаки — две дюжины, не меньше. В синих чекменях, в папахах, с шашками на боку. Кто-то держал лошадей под уздцы, кто-то просто стоял, опершись на винтовки. В свете фонарей их лица казались высеченными из камня.

«Сильная армия, ничего не скажешь. Такую ораву просто так не победим».

Базиль едва слышно присвистнул. Кажется, он только теперь осознал масштаб ситуации и то, что у меня на самом деле не было выбора насчет драки. А так хоть время можно оттянуть, пока другой план не придумаем.

Увидев Дьякова, казаки замерли. А увидели меня — напряглись. Руки потянулись к оружию.

— Спокойно! — рявкнул есаул, поднимая руку. — Никому не стрелять. Это приказ.

Казаки замерли, но не расслабились. Я почувствовал на себе десятки глаз — злых и настороженных.

Из дома вышли Базиль, Рино, полицейские. Лулу и Пелагею оставили в комнате — нечего им на морозе стоять.

Дьяков поднялся на крыльцо, повернулся к казакам.

— Казаки! — голос его прозвучал гулко, раскатисто, как выстрел. — Слушай мою команду!

Станица замерла.

— Сегодня я, есаул Амурского казачьего войска Дьяков, бьюсь с купцом Громовым. Один на один. На шашках и ножах. До смерти.

По рядам прошёл шум. Казаки переглядывались, кто-то выругался, кто-то перекрестился. Полицейский, стоящи позади, начал что-то бубнить, но кто-то из казаков ткнул ему в бок гардой шашки и тот сразу же затих.

— Если я проиграю, — голос Дьякова чуть дрогнул, но он взял себя в руки, — то мы уходим с этой земли. Навсегда. Никто из вас — слышите, никто! — не имеет права возвращаться к форту Громова и трогать его людей. Клянусь крестом и казачьей честью.

Тишина стала звенящей.

— А если мы победим? — крикнул кто-то из задних рядов.

Дьяков обернулся на меня.

— Тогда, — сказал я, выходя вперёд, — форт переходит к есаулу.

Казаки зашумели громче. Кто-то одобрительно хмыкнул, кто-то, наоборот, засомневался.

— Тихо! — рявкнул Дьяков. — Круг!

Казаки, повинуясь команде, начали расходиться, освобождая пространство. Образовался неровный круг.

— Вот, возьми, — шепнул мне Базиль, протягивая нож.

Я взял оружие, спрятал за пояс. С трудом подавил тряску в руках. Вот ведь черт! Волнуюсь! Впрочем, не удивительно. Никогда мне еще драться в смертельном поединке не приходилось.

Я сделал шаг вперед и в этот миг, как назло, левая нога отозвалась тупой, ноющей болью.

Что⁈ Только не сейчас!

Кольнуло и стянуло так, что я невольно поморщился. Видимо на холоде, в момент предельного напряжения, старая травма дала о себе знать.

«Это даже и не моя травма!» — злобно подумал я. Не я ее получил, а тот, старый Громов. А теперь погибать из-за нее мне. Но сдаваться я не собирался.

Я едва заметно перенёс вес на правую ногу. Левую попытался размять. Холод пробирался сквозь сапог, ногу словно скручивало изнутри. Я стиснул зубы. Не от холода — от досады. Все планы, вся подготовка, уроки Базиля — всё к черту, если в решающий момент тело скажет «нет».

Взглянул на Дьякова. Тот стоял напротив, хищно улыбаясь, и медленно, с наслаждением, вытаскивал шашку.

Боль не уходила. Она пульсировала в такт сердцу, напоминая о себе.

— Выходи, Громов, — сказал Дьяков, спускаясь с крыльца. — Докажи, что твоё слово чего-то стоит.

Я шагнул в круг. Снег захрустел под ногами. Базиль хотел идти следом, но я остановил его:

— Стой там. Это моё дело.

— Александр Андреевич…

— Я сказал — стой.

Он остался у крыльца. Белый, как мел, сжимая рукоять револьвера.

Я вышел на середину круга. Дьяков — напротив, в трёх шагах. Глаза его горели. Не злобой уже — азартом.

— Хорошо, Громов, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — Ты не трус. Это я признаю.

— Спасибо и на том, — ответил я.

Он усмехнулся. Вытащил шашку. Нож — из сапога.

— Готов?

Я достал шашку, взвесил в руке. Тяжёлая. Не моя. Но другого нет.

— Готов.

— Тогда — с Богом.

И шагнул навстречу.

Я едва успел поднять шашку — клинок Дьякова просвистел в миллиметре от моего виска. Я отпрыгнул, но есаул контратаковал, не давая мне опомниться. Его удары оказались тяжёлыми, рубящими. Чувствуется опыт и звериная злоба человека, который рубился не на дуэлях, а в настоящих схватках.

Сталь звякнула о сталь. Искры брызнули в темноту.

— Ай да Громов! — крикнул кто-то насмешливо из казаков. — Держись, барин!

Я не ответил. Все силы ушли на то, чтобы не пропустить удар. Ноги скользнули по утоптанному снегу.

Дьяков продолжил наседать, заставляя меня отступать и отступать к краю круга. Я бы смог отбить атаку, но нога… Она словно стала деревянной, боль сковала мышцы.

— Куда, Громов? — он усмехнулся, рубанул сверху вниз. Я едва ушёл в сторону, и клинок вонзился в снег, взметнув белую пыль. — Не прячься!

Он достал нож — короткий, тёмный, с вытертой до блеска рукоятью.

— А теперь — по-серьёзному!

Я сделал выпад. Он отбил — и кончик его шашки полоснул меня по плечу. Я не почувствовал боли — только горячую, липкую струю, потекшую под рубаху.

— Первая кровь, — усмехнулся Дьяков. — Сдавайся, Громов. Жив останешься.

— Не дождёшься, — выдохнул я и бросился вперёд.

Коротко, резко, без замахов, экономя силы. Дьяков отступил, удивлённый моим напором. Клинки вновь звякнули.

Дзинь!

Есаул споткнулся о корягу, занесённую снегом. Я рванул, занеся шашку для решающего удара, но есаул оказался быстрее. Он подсек меня, и я рухнул на спину, больно ударившись копчиком. Клинок вылетел из руки, ушёл в сугроб. В левой ноге растеклась нестерпимым жаром боль. У-ух! Аж дыхание схватило.

— Хозяин! — закричал Базиль.

— Стоять! — рявкнул я, не глядя на него.

— Вставай, Громов, — рявкнул есаул. — Не хочу резать лежачего. Не по-людски.

Но это был не жест доброй воли — Дьяков просто был далеко от меня и все равно не успел бы подскочить, чтобы добить. Поэтому при всех и сыграл такого благородного воина.

Я поднялся. Нашёл шашку в сугробе. Пальцы онемели, плечо горело, но я сжал рукоять.

— Хочу посмотреть тебе в глаза, когда ты умрёшь, — процедил есаул, криво ухмыльнувшись.

И вновь атаковал.

Удар был страшным. Есаул целился в голову, я едва успел подставить клинок, и его шашка, скользнув по моей, ушла в сторону. Я рванул вперёд, ударил рукоятью в лицо — Дьяков мотнул головой, из разбитой брови потекла кровь.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, Громов. Так и надо!

Он улыбнулся. Кровь залила глаз, но он продолжал улыбаться звериной, бешеной улыбкой.

— Некуда бежать, Громов.

— А я и не бегу.

Я бросил шашку, тяжелая она, неудобная, не под мою руку.

Дьяков опешил. Замер на секунду — и этого мгновения мне хватило.

Я схватил горсть снега и швырнул в лицо противнику.

— Ах ты сука! — заорал Дьяков, ослепленный. Шашка свистнула впустую.

Я нырнул под его руку, ударил ногой в бедро. Есаул взвыл, рухнул на одно колено, и я, навалившись, прижал его к земле. Выбил шашку.

— Экх! — только и успел выдохнуть Дьяков, пораженный моей прытью.

Я навалился грудью, прижал лезвие своей ножа к горлу противника.

— Всё, — сказал я, тяжело дыша. — Поединок закончился, есаул.

Дьяков замер, даже дышать перестал. Кровь тонкой струйкой стекала из рассеченной брови. Но глаза оставались ясными.

— Закончился, — повторил он хрипло, понимая горькую истину, что проиграл. — Режь, Громов. Ты победил.

Я медлил. Нож в моей руке дрожал.

— Режь, — рявкнул злобно Дьяков. — Чего ждёшь? По условиям — до смерти. Я проиграл. Значит, и мне — смерть.

Казаки молчали.

— Я не убийца, — сказал я тихо.

— Придётся стать, — усмехнулся Дьяков. — Таков бой.

— Не сегодня.

Я убрал нож.

Дьяков медленно поднялся. Пошатнулся — я подхватил его за локоть. Он оттолкнул мою руку.

— Зря, Громов, — сказал он. — Зря ты меня пожалел. Я бы тебя не пожалел.

— Знаю, — ответил я. — Но я — не ты. У нас был уговор. Ты проиграл, исполни свое слово.

— Я проиграл, — не хотя кивнул есаул. — По-честному. Казаки — свидетели. К форту твоему никто не сунется. Моё слово — крепкое.

— Слышали? — крикнул я, обводя взглядом круг. — Есаул признал поражение.

Казаки зашумели. Кто-то выругался, кто-то, наоборот, одобрительно закивал.

— Слышали! — ответил десятник, стоявший ближе всех.

— Тогда расходимся, — сказал я.

Но расходиться было рано.

Из темноты вдруг донеслось ржание коней, скрип полозьев, звяканье оружия.

— Кругом! Кругом становись! Не стрелять — это приказ! Без глупостей!

Казаки зашевелились, заговорили громче.

В свете фонарей из темноты выехали сани. В санях — человек в синей шинели с голубыми петлицами и красным кантом. Чёрная барашковая шапка с кокардой, серебристые погоны с четырьмя звёздочками в ряд. На поясе — шашка в ножнах, в правой руке — револьвер.

Позади саней — ещё четверо дюжих жандармов с винтовками.

Я узнал его. Штаб-ротмистр Ващенков. Тот самый, который допрашивал меня в жандармском управлении. Который строил из себя Шерлока Холмса.

Он спрыгнул в снег, поправил шинель, огляделся.

— Что здесь происходит? — спросил он строго. — Господин Громов, вы ранены? А это… — он взглянул на Дьякова, — это и есть есаул?

— Он самый, — сказал я. — Дьяков, Николай Семёнович.

— Дьяков, — Ващенков кивнул, достал из кармана бумагу. — Есаул Дьяков, вы арестованы. По поручению господина губернского прокурора и на основании ордера судебного следователя Пантелеева. Вам предъявлено обвинение в самоуправстве, разбое и превышении должностных полномочий.

Дьяков молчал. Смотрел на бумагу, на жандармов, на меня.

— Вы пойдёте со мной, — сказал Ващенков. — Без сопротивления. Иначе…

— Иначе? — усмехнулся Дьяков.

— Иначе еще и за неповиновение статью добавим!

— Лучше бы ты меня убил! — сквозь зубы прошипел мне есаул.

Дьякова связали и увели к кибитке.

Ващенков подошёл ко мне.

— Господин Громов, с вами точно все в порядке? — спросил он, глядя на моё плечо. — Кровь…

— Царапина, — ответил я. — Не страшно.

— А это кто? — он кивнул в сторону крыльца, где стояли, кутаясь в шубы, Лулу и Пелагея. — Господи… — лицо ротмистра вдруг залилось краской. — Мадемуазель! А вы-то тут каким боком?

— Каким надо, Александр Витальевич, — усмехнулась Лулу, укутываясь в шубу. — А вы, я вижу, не теряете времени. Уже и на заимку добрались.

— Дело, — ответил он, пряча глаза. — Служба.

— Служба, — она хмыкнула. — Ну, служите. А меня отпустите? Я замёрзла.

— Да-да, конечно… — он замахал руками. — Ревков! Назаренко! Сопроводите барышень в город. В пансион. К фрау Эльзе. И чтоб — без приключений!

Лулу взяла Пелагею под руку и, проходя мимо меня, прошептала:

— Спасибо, дядя Саша.

— Не за что, — ответил я.

Она ушла.

Я остался стоять посреди двора, прижимая руку к плечу, глядя на сани, увозившие Дьякова, на разъезжающихся казаков, на снег, который тихо падал сверху, заметая следы крови.

Подошёл Базиль.

— Александр Андреевич, — сказал он. — Вы как?

— Нормально, — ответил я. — Едем домой.

— В форт?

— В форт.

Я вернул парню нож, и не оглядываясь, пошёл к саням.

Прошло несколько дней после той схватки с Дьяковым. Есаул не соврал, его казаки и в самом деле ушли из наших мест. Хотелось верить, что навсегда. Впрочем, несколько бойцов из отряда Дьякова все же явились в форт и попросились ко мне на службу. Мой поединок впечатлил их. После некоторого раздумья, я дал «добро», подчинив их Базилю, которому строго-настрого велел следить за казаками, чтобы чего не вычудили, а тем более не стали докладывать кому не следует о наших делах. Выход из Форта я им запретил. Также установил им испытательный срок — для проверки. Они не возражали. Как оказалась служба у Дьякова была для них не фонтан.

Один за другим потянулись зимние дни, серые, однообразные. Добыча приостановлена, особых дел нет.

Я сидел в конторе, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку. Перед глазами всё ещё стояла та сцена — клинок Дьякова, свистящий у виска, хищная улыбка есаула, красные пятна на снегу. И секунда, когда я упал на спину, а шашка ушла в сугроб, и я не мог подняться, потому что нога… нога просто перестала слушаться.

«А если бы он не стал ждать? Если бы рубанул сразу, пока я лежал?»

Я мотнул головой, прогоняя наваждение. Да, только сейчас до конца начала доходить суть ситуации. А если бы я умер? Опять… Где бы я оказался? Да и оказался бы? Возможно, Всевышним мне дан единственный шанс начать все сначала? Эх, не упустить бы его.

Коленка ныла. Решников велел беречь ее, парить в бани, делать примочки и мазать медвежьим жиром. Эвенк принес какие-то травы, неведомо откуда он их вообще достал! Я некоторое время заваривал их, пил, но потом бросил — горькие, да и толку от них никакого нет.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал я, не поднимая головы.

Вошел Базиль.

— Александр Андреевич, к нам гости.

— Какие еще гости? — я поднял голову. — В такое время года?

— Две дамы. Из Благовещенска.

— Дамы? Кто такие?

— Говорю же, дамы, — повторил Базиль. — Лет по тридцать пять — сорок. Не из бедных. Одна в соболях, другая — в каракуле. Сани у них — загляденье, лошади — в яблоках. Денежные, видать, дамы.

— А что им здесь нужно? В форте? Тем более таким, видным. Золото хотят купить?

— Говорят, слышали, что у нас представления диковинные имеются, каких в городе не увидишь. Театр теней. Вот желают посмотреть. Велишь пустить? Или прогоним?

Я хотел сказать «прогоним» — не до гостей сейчас, когда нога болит и мысли в голове, как гвозди ржавые. Но потом подумал — а почему бы и нет? Китайцам новый зритель только в радость будет. Да и сами мужики, думаю, не прочь на дам посмотреть будут.

— Пусть войдут, — сказал я. — Раз уж приехали.

Базиль кивнул и вышел.

Я поднялся, поправил рубаху, пригладил бороду. Коленка болела, но я старался не хромать. Не перед дамами же.

Вышел на крыльцо.

У ворот стояли двое саней — расписные, с полозьями, обитыми железом, с медными фонарями по бокам. Лошади — сытые, холеные, с лентами в гривах. Рядом — двое кучеров в синих кафтанах, навыкате. У крыльца, отряхивая снег с шуб, уже поднимались две женщины.

«Надо же, через тайгу зимой не побоялись ехать!» — подумал я, оглядывая гостей.

Первая — высокая, тонкая, в черном каракуле, с острым, птичьим лицом и внимательными, чуть насмешливыми глазами. Вторая — пониже, покруглее, в дорогой собольей шубе, с румяным, добродушным лицом и пухлыми губками, сложенными в улыбку.

— Господин Громов? — спросила та, что в каракуле, чуть склонив голову.

— К вашим услугам, — я кивнул.

— Марья Ивановна Савицкая, — представилась она, кивнула на подругу. — А это — Надежда Петровна Кожина.

— Очень приятно, — я постарался улыбнуться. — И что же привело таких прелестных дам к нам?

— Слухами земля полнится, — улыбнулась в ответ Кожина. — Говорят, у вас представление имеется — загляденье. Ни в одном театре Благовещенска такого не увидишь. Китайский театр теней.

— Больше приукрашают, — честно сказал я. — Какой театр? Простыня на стене да тени от лучины. Просто для себя забаву сделали, чтобы скучно по вечерам не было.

— Тем и интереснее, — парировала Савицкая. — Настоящее искусство, народное, без прикрас. Не то что в городе.

— А что в городе? — не понял я.

— Сплошная безвкусица, — сморщилась Савицкая, — картонные декорации, суфлёры, натянутые улыбки актёров. Театр нынче в кризисе. В весьма глубоком кризисе. Мы ведь известные театралы с Надеждой Петровной. Поэтому в высоком искусстве разбираемся, знаем о чем говорим.

Я посмотрел на Базиля, который стоял чуть поодаль, сложив руки на груди. Тот, кажется, и не слушал вовсе дам, все больше засматриваясь на их внушительные бюсты.

— Так что, господин Громов? Можем ли мы посмотреть сегодня представление? Если нужно мы заплатим.

— Театр у нас и в самом деле сегодня будет, — сказал я. — Как раз вечером. Можете остаться. А платить ничего не нужно.

— О, благодарим! — Кожина сложила руки на груди. — А мы боялись, что вы прогоните.

— Зачем прогонять? — я развёл руками. — Добрым гостям мы рады. Место найдётся. Правда, удобств — не обещаю. Изба общая, лавки деревянные. Не дворец. Да и мужики одни, и не из высшего общества, так что определенную осторожность все же нужно проявлять.

— Мы не гордые, — усмехнулась Савицкая. — Да и постоять за себя сможем.

— Тогда — милости просим, — я сделал шаг в сторону, пропуская их в контору. — Располагайтесь. До вечера время есть.

Они прошли, шурша шубами, оставив за собой запах дорогих духов. Я кивнул Базилю, и мы остались на крыльце вдвоём.

— Сами приехали? — спросил я тихо. — Или кто послал?

— Вроде сами, — Базиль пожал плечами. — Слухи, я говорю, давно по Благовещенску ходят насчет театра. Люди толкуют, что китайцы такое чудо показывают, какое никто никогда не видел. Люди любопытны.

— Как думаешь, дамы эти не шпионки? Не от Огнева?

— Вряд ли, — он покачал головой. — Этих дам в Благовещенске знают. Савицкая — купчиха, торгует пушниной. Кожина — из дворян, вдова, в городе у неё дом. Сами делами они вроде особо не занимаются, на все хозяйство люди у них поставленные. А они вот по театрам, да заведениям ходят. Не станут они с Огневым связываться.

— Ладно, пусть остаются. Только глаз с них не спускай.

— Конечно.

Я вернулся в контору. Женщины уже сидели на лавке, с любопытством оглядывая стены, чертежи на столе, иероглифы, подаренные Ли Вэем.

— Уютно у вас, — сказала Кожина. — Не ожидала.

— Форт, — ответил я. — Не дворец, но жить можно.

— А что это за письмена такие? — спросила Савицкая, кивнув на иероглифы.

— Китайские. На удачу. Друг подарил.

— У вас и китайцы есть?

— Есть, — я не стал вдаваться в подробности. — Хорошие люди. Работают. Они же представление и показывают.

— А я думала это просто название такое, для привлечения людей — китайский театр теней.

Савицкая хотела спросить ещё что-то, но я поднял руку.

— Дамы, извините, у меня дела. До вечера располагайтесь. Если что нужно — скажите Базилю. Он проводит, покажет, где умыться, где отдохнуть.

— Благодарим, — они кивнули.

Я вышел, оставив их разглядывать иероглифы.

Вечер наступил быстро, как это бывает зимой — солнце только село за сопки, и сразу стемнело.

Мужики принарядились. Еще бы — женщины в форте! Слух об этом разлетелся со скоростью света. Степан надел новую ситцевую рубаху, которую берег для выходов в город. Федот, всегда угрюмый, даже пригладил бороду и сунул за голенище чистый платок. Гришка выскреб сапоги до блеска и всё крутился перед маленьким зеркальцем, которое выпросил у Кузьмы.

— Вырядился, жених! — хмыкнул Артамон, но сам тоже не отставал: жилетка на нём была хоть и старенькая, но чистая, а из кармана торчал бумажный кулёк — конфеты у Пряника купил.

Дамы уже сидели на лавке у печки, когда мужики начали подтягиваться. Савицкая — тонкая, острая, в тёмном шерстяном платье — рассматривала обстановку с лёгким любопытством. Кожина — румяная, добродушная — улыбалась и кивала каждому вошедшему.

Первым подошёл Артамон. Поклонился, протянул куль:

— Извиняйте, барышни, чем богаты. Конфетки, не обессудьте.

Кожина всплеснула руками, взяла одну, развернула.

— Ах, какая прелесть! Спасибо, милый!

Савицкая тоже взяла, кивнула сухо, но без пренебрежения.

Увидев это, остальные мужики зашевелились. Гришка подскочил с вопросом, не нужно ли подушку под спину. Федот притащил скамеечку под ноги. Степан предложил чаю — самовар, мол, кипит.

Дамы отбивались как могли, но было видно, что им приятно такое внимание. Кожина даже покраснела и всё поглядывала на мужиков с лукавой усмешкой.

— Что вы, что вы, не надо суеты! — причитала она, но подушку приняла.

Я сидел в углу, украдкой наблюдал.

«Вот тебе и театр, — подумал я, глядя на мужиков, вьющихся у дам. — Представление уже началось, еще до выхода Ли Вэя».

Когда погасили свет и за простыней зажглись лучины, все затихли.

Ли Вэй показывал новую сказку — о прекрасной принцессе и драконе, который хотел украсть звезду с неба. Тени двигались плавно, почти невесомо; принцесса плакала, дракон извивался, и в какой-то момент Кожина не выдержала — всхлипнула, вытерла глаза платочком.

— Необыкновенно, — прошептала Савицкая, когда занавес опустился. — Ни в одном театре Благовещенска такого нет! Какая тонкая история!

— Трагичная, — поддержала ее подруга.

Мужики зааплодировали. Артамон, воодушевлённый, крикнул:

— Ещё! Ещё давайте!

Но Ли Вэй покачал головой — мастера устали.

— Завтра, — сказал он. — Завтра новая сказка.

Дамы встали, отряхнули платья, подошли ко мне.

— Благодарим, господин Громов. Слухи и в самом деле не врали, театр выше всяких похвал! — воскликнула Кожина.

— Александр Андреевич, — сказала Савицкая вполголоса, чтобы не услышали другие, — а что, если ваш театр… привезти в Благовещенск? Я бы помогла. У меня есть знакомые в городской управе, есть связи с купечеством. Сняли бы зал, пригласили публику — успех был бы оглушительный. Право слово!

Я покачал головой.

— Невозможно, Марья Ивановна.

— Почему? — она удивилась. — У вас же артисты хорошие, я бы даже сказал гениальные! Такое мастерство. Уж я то в этом кое-что понимаю.

— Артисты хорошие, — согласился я. — Но они не захотят. Это не артель, не работники, которых я могу послать куда прикажу. Ли Вэй и его люди — вольные мастера. Они работают по кости, режут фигурки, продают через меня. А театр — для них забава, отдых. Домашнее представление для своих. Не товар.

— Забава для своих? А вы что же, зимой не работаете?

— Не работаем, — пожал я плечами. — Сковало все льдом, не до добычи. Готовимся к летнему сезону, кое-что строим, ремонтируем. Поэтому и театр чаще стал представления показывать.

— Тем более, — воскликнула Савицкая. — Если нет работы почему бы не съездить?

— Китайцы не поедут.

Савицкая нахмурилась, но я продолжил.

— У них здесь дом, мастерская, покой. Они не захотят ехать в чужой город, выступать перед незнакомыми людьми.

— А если хорошо заплатить? — не сдавалась Савицкая.

— Дело не в деньгах, — уклончиво ответил я.

Говорить правду о том, что китайцы беглые зеки с каторги, пусть и китайской, не стоило. Чем меньше шума, тем лучше.

Савицкая помолчала, потом вздохнула.

— Жаль. Я думала, получится.

— Спасибо за заботу, — я кивнул. — Но театр этот — для наших, для форта. Своя забава.

Она ещё раз оглянулась на простыню, на погасшие лучины, и Ли Вэя, который уже собирал фигурки в берестяной короб.

— Жаль, — повторила она уже тише. — Ну да ладно. Хоть сегодня посмотрели. Спасибо и на том.

— Приезжайте ещё, — сказал я. — Всегда будем рады.

— Замечательный вечер! Мы обязательно еще придем. А сейчас нам пора.

— Куда же? — удивился я.

— Домой, в Благовещенск, — ответила Савицкая, не глядя на меня. Кожина тоже встала, запахнула шубу. — Дорога недолгая, к утру доберёмся. Не впервой.

— Не впервой? — переспросил я, хмурясь. — Ночью, по тайге, с одними кучерами? Да еще зимой!

— А что такого? — удивилась Савицкая.

— Вы, как я вижу, и волков не боитесь, и морозов лютых?

Я перевёл взгляд на Базиля. Тот стоял чуть поодаль, у дверного косяка, и, уловив мой взгляд, пожал плечами — мол, и сам в шоке от таких смелых женщин.

— Ночью, — сказал я, — по тайге, одним очень опасно. Не отпущу.

Савицкая вскинула подбородок:

— Господин Громов, мы не дети. И не ваши подданные.

— Конечно не мои подданые, — ответил я спокойно. — Но я не прощу себе, если с вами что-то случится на полпути. Ваши кучеры, слуги, уж извините, не защита. Тут ведь не только волки водятся. Но и тигры.

Кожина, которая до этого только улыбалась и кивала, вдруг побледнела. Румянец сошёл с её лица, и она быстро перекрестилась — мелкими, частыми крестами.

— Господи… — прошептала она.

Савицкая поджала губы, и я увидел, как на её скулах заиграли желваки. Женщина боролась с собой: гордость требовала ехать, разум говорил остаться.

— Мы не боимся, — процедила она.

— А я боюсь, — сказал я. Не соврал. — За вас. За ваши жизни. Если с вами что случится — кто ответит? Я. Потому что пустил. А я не хочу иметь на совести две души.

Тишина повисла такая густая, что стало слышно, как за стеной кто-то зевнул и завозился на лавке.

Подскочил Артамон.

Парень был разгорячённый, взлохмаченный — видно, убежал от мужиков, которые уже начали расходиться. Он встал перед дамами, поклонился, чуть не задев головой висящую лампу.

— Барышни, барышни! — заговорил он быстро, даже голос у него сел от волнения. — Не ездите, Христа ради! Там же темно, дороги, зверьё! Барин истину говорит. А у нас — изба тёплая, печь, ужин. Переночуете, а утром — с Богом, и караул дадим, до самого города проводим.

Кожина посмотрела на него — долго, с удивлением, а потом вдруг улыбнулась. Не вежливо, как раньше, а тепло, по-настоящему.

— Милый ты какой… — сказала она.

Артамон зарделся, как маков цвет.

Савицкая оглянулась на меня, на Артамона, потом перевела взгляд на мужиков, которые уже не расходились, а стояли кучкой, поддакивая и кивая. Даже Федот и тот кивнул — мол, оставайтесь, не глупите.

— Ладно, — сдалась Савицкая. — Уговорили. Ночевать останемся.

Кожина облегчённо выдохнула.

— Но с условием, — Савицкая подняла палец. — Утром — без проволочек. Чтоб к восходу уже были в санях.

— Договорились, — кивнул я. — Утром — как солнце встанет, так и поедете.

Я посмотрел на Артамона. Парень всё ещё стоял, переминаясь с ноги на ногу, и не знал, куда девать глаза.

— Артамон, — сказал я. — Поможешь барышням вещи перенести.

— А? Да! Конечно, Александр Андреич! — он встрепенулся, подхватил шубы, которые дамы уже начали снимать, и засеменил к выходу.

Я разместил дам в своей конторе — там было чисто, просторно, стояла железная печь. Не в бараке же с мужиками им стелить в самом деле!

Я застелил свежие простыни на лежанки, поставил чайник, положил пряников — спасибо Кузьме.

— Если что — зовите Базиля, начальник охраны, в соседней избе ночует.

— Спасибо, Александр Андреевич, — почти хором сказали дамы.

Я кивнул и вышел, притворив дверь.

Ночь была морозной, звёздной. Над сопками висела луна, заливая двор серебристым светом.

Пошёл не к себе — к Михаилу, у того горел свет в избушке, парень тоже не спал. Как раз и идея появилась в голове, которую подкинули внезапные гости, и какую обсудить хотелось.

Инженер, как обычно, сидел над чертежами. При свете керосиновой лампы его сутулая фигура казалась ещё более худой, а очки отбрасывали на бумагу длинные тени.

— Не спишь? — спросил я, входя без стука.

— Не спится, — он поднял голову. — А вы? Дамы разместились?

— Разместились. Спят уже небось, — я сел на лавку, вытянул больную ногу.

— Александр Андреевич, — Михаил снял очки, протёр стёкла, — я тут подумал. Лето короткое. Месяца три-четыре — и всё, шлюзы встают. А зимой порода мёрзнет, не прокопаешь.

— Ты прям мои мысли читаешь! — улыбнулся я. — К тебе и зашел по этому вопросу. Хотел переговорить, обсудить.

— Мозговой штурм? — улыбнулся Михаил, припомнив мое странное выражение из будущего.

— Мозговой штурм, — кивнул я. — Тем более есть о чем помозговать. Из-за холодов мы теряем почти полгода. Ремонты ремонтами, но добычи нет. А это убытки.

— Вот именно, — Михаил подался вперёд. — Я вот тут подумал… А если попробовать зимой? Не на всю зиму, конечно, но хотя бы на месяц-другой. Вскрыть верхний слой, добраться до жилы.

— Как? — спросил я, хотя уже догадывался, куда он клонит. — Земля стылая. Долбить будем дольше.

— Прогревать можно, — Михаил взял карандаш, начал чертить на клочке бумаги. — Мёрзлую землю надо оттаивать. Можно кострами. Небольшими, по краям участка. Ночью жжёшь, днём — копаешь. И так — метр за метром.

Я усмехнулся.

— Ты представляешь, сколько дров уйдёт? Мы весь лес переведём. А зима — она не только холодная, но и снежная. Костры под снегом тухнуть будут.

— А если укрыть, — не сдавался Михаил. — Над костром — железный лист, сверху — земля. Жар пойдёт вниз, в грунт. И снег не завалит.

— Ты это вычитал где-то или сам придумал?

— Вычитал, — он смутился. — В журнале была статья про золотодобычу на Урале. Там мужики так делали. Правда, в небольших масштабах.

Я задумался. Если получится… если мы сможем добывать золото хотя бы два зимних месяца — это уже прибыль. А прибыль — это новые шлюзы, новые люди, новые участки.

— А если не кострами, а паром? — спросил я, вспомнив из прошлой жизни — в той, другой — «паровых иглах» для оттаивания грунта.

— Паром? — Михаил поднял брови.

— Ну, знаешь… — я замялся, подбирая слова. — Трубы в землю, а в них — горячий пар. Греет грунт без огня. И прогрев более глубокий. Костер только на поверхности согреет, а вот трубу можно и на метр углубить, и на два.

Михаил присвистнул, почесал затылок.

— Это уже инженерия, Александр Андреевич. Много чего нужно.

— Значит, так, — я посмотрел на Михаила. — Есть три варианта. Давай по порядку.

Михаил поправил очки, приготовил карандаш и чистый лист.

— Первый, — начал я. — Костры. Как ты говорил. Ночью жжём, днём копаем. Дешево, сердито, дров много.

— И толку мало, — добавил Михаил, но без насмешки, просто констатируя. — Земля оттаивает на два-три вершка. Потом снова мёрзнет. Работа копеечная.

— А если не мелкими кострами, а большими? — спросил я. — Залить участок, сверху угли жечь? Как в старину, когда дёготь гнали?

Михаил покачал головой, но записал.

— Можно попробовать. Но угля у нас — кот наплакал. А лес жечь жалко. Оставим как запасной план.

— Согласен, — я потер коленку, устраиваясь поудобнее. — Второй вариант. Шалаши. Навес, внутри печь-буржуйка. Дым вытягивать — труба над крышей.

— Уже теплее, — Михаил оживился, начал чертить. — Если накрыть участок не навесом, а брезентом или войлоком — тепло держать будет. Печь раскаляется, земля под ней оттаивает.

— А дым?

— Дым в трубу. Вытяжка.

— А угар?

— Труба нужна хорошая, сквозняк, — Михаил задумался. — Но зимой, в мороз, тяга плохая. Может, кузнечные мехи поставить, воздух нагнетать.

— Сложно, — я покачал головой.

— Да, — Михаил вычеркнул несколько строк. — Оставим печи для обогрева людей, а грунт попробуем греть паром. Это третий вариант.

— Пар, — я кивнул. И задумался. — Только вот котел новый нужно искать опять…

— А зачем искать новый? — Михаил поднял голову, глаза его блестели. — У нас же паровой молот работает. Котёл есть! Если от него отводку сделать, трубы проложить под землёй, пустить пар — порода оттает на пол-аршина за ночь.

— А что? Отличная идея! Голова!

Идея была безумной, но в ней было что-то элегантное.

— Сколько труб нужно? — спросил я.

— На один участок — саженей тридцать. На два — шестьдесят.

— Дороговато получается.

— Но эффективно, — Михаил не сдавался. — И потом, трубы не сгорят, не сломаются, если правильно уложить. На следующий год опять пригодятся.

Мы помолчали.

— Ладно, — сказал я. — Разработаем план.

Михаил удивился:

— Вы серьёзно? Не шутите?

— Какие шутки? — я протянул ему карандаш. — Конспектируй.

Я начал диктовать, а Михаил записывать.

— Первый этап — костры. Все же попробуем, чем черт не шутит. Хотя шансов мало. Но не на основном участке, а на вспомогательном. Возьмем небольшую площадку, проверим, как быстро оттаивает и сколько дров уходит. Если выгодно — будем масштабировать.

Михаил записал.

— Второй этап — навес с печью. Построим один на краю площадки, поставим железную печь. Проверим, как держится тепло, не дымит ли, не вымораживает ли. Если не получится — продадим этот навес Кузьме, он давно просит магазинчик себе.

— Кузьме? — удивился Михаил. — У вас ничего не пропадет, Александр Андреевич!

Еще бы! Прошлый опыт давал о себе знать. И если уж что-то строить, то нужно быть уверенным, что эта постройка потом окажется нужной, пусть даже и такая небольшая.

— Третий этап, и самый важный, — продолжил я. — Трубы от парового котла. И тут тебе, Михаил, придется потрудиться.

Парень вопросительно глянул на меня.

— Нужно сделать расчет, — после паузы ответил я и Михаил понял, к чему я клоню.

— Расчет такой, чтобы история с Гривой не повторилась вновь… — произнес Михаил.

Следующим утром все застелил морозный туман.

Солнце ещё не поднялось из-за сопок, но небо на востоке уже заливалось розовым, предвещая ясный, но студёный день. Дым из труб форта стлался низко, почти по земле, смешиваясь с паром, который поднимался от лошадиных спин. Кучеры дам, зябко кутаясь в овчинные тулупы, уже возились у саней, проверяя полозья и поправляя сбрую.

Я стоял на крыльце конторы, зябко кутая шею в шарф. Нога ныла — старый Громов явно не заботился о своем здоровье. Но виду я не подавал. Рядом, чуть поодаль, переминался с ноги на ногу Артамон. Парень пришёл «проведать» гостей ещё засветло, но увидев, что дамы ещё не выходили, замер у крыльца, словно вкопанный. Рубаха на нём была свежая, белая, на голове — смазанный какой-то мазью чуб.

«Ишь, жених выискался», — подумал я, пряча усмешку.

— Александр Андреевич, — тихо позвал Артамон. — Может, самовар поставить? Чтоб барышни погрелись перед дорогой?

— Уже, — ответил я, кивнув в сторону кухни, откуда доносился запах свежего хлеба и топлёного молока. — Всё готово. Ступай, принеси. И вели Никодиму — пусть дорогу расчистит до самых ворот. Намело за ночь.

— Сделаю! — Артамон, довольный, что получил дело, метнулся прочь, едва не поскользнувшись на ледяной корке.

Двери конторы отворились, и на крыльцо вышли дамы. Савицкая, как и вчера, была подтянута и строга — ни тени сна на бледном лице, глазки ясные, колючие. Кожина выглядела более сонной, но увидев Артамона, который уже поднимался с чайником, быстро улыбнулась и поправила выбившуюся из-под платка прядь.

— Спасибо за гостеприимство, Александр Андреевич, — сказала Савицкая, кивая. — Век не забудем.

— Рад был гостям, — я слегка склонил голову, стараясь не хромать. — Как спалось?

— Отлично, — ответила Кожина, принимая у Артамона кружку. — Тепло, уютно. Давно я так не высыпалась.

Она отхлебнула чай, с наслаждением зажмурилась.

— А представление, — добавила Савицкая, — право слово, жаль, что такие таланты пропадают в глуши. Вы бы, Александр Андреевич, всё же подумали о гастролях. Многие бы дорого дали, чтобы такое увидеть.

— Подумаю, — ответил я уклончиво. — Но не обещаю.

Пока дамы допивали чай, я отошёл в сторону, где уже стоял Базиль. Начальник охраны был мрачен — то ли не выспался, толи злился, что кого-то надо куда-то отправлять.

— Василий Михайлович, — сказал я негромко, чтобы не слышали остальные. — Распорядись: двое твоих людей поедут с дамами.

Базиль поднял бровь.

— В Благовещенск? Зачем? Сами доедут, вон какие кучеры бравые.

— Кучеры — не охрана, — возразил я. — Дорога дальняя, мало ли что. Да и волки, говорят, шалят. Отправь двоих, надёжных. Пусть проводят до самого города.

— Рино? — спросил Базиль.

— Рино пусть остаётся — он при тебе нужен. А вот Митьку и Еремея можно. Они мужики крепкие, бывалые, с оружием управляются. Пусть сядут в наши сани — и до Благовещенска сопровождением.

— Понял, — кивнул Базиль и тут же добавил: — А назад как?

— А назад пусть по морозцу и скачут на следующий день. В городе пусть задержуться — дело есть.

— Какое?

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— У Решникова медикаменты кончаются. Он ещё на той неделе говорил — надо бы йоду, хлороформу, перевязочного материала. И ещё кое-что по мелочи. Пусть твои парни заедут к нему в лазарет, спросят список. Со списком — в город, в аптеку. Купят, что скажут. Потом — в форт, — Я вдруг задумался. — Хотя, знаешь… Я передумал.

— Что? — начальник охраны насторожился.

— Я сам поеду, — сказал я, глядя куда-то в сторону, на заснеженную дорогу, уходящую за ворота форта. — Сам куплю все необходимое. А твои люди со мной пусть тоже едут, сопровождением.

Базиль уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Александр Андреевич, вы? В город? Зачем? У нас дел — невпроворот. И нога у вас…

— Нога — моя забота, — перебил я жёстко, не давая ему договорить. — А дел не так уж и много. Какие дела зимой? Сам же знаешь — стоим, добычи нет.

— Но…

— Базиль, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Это не обсуждается. Ты остаёшься за старшего. Следи за порядком, за шлюзами, за мастерской. Степану скажи, чтобы без меня ничего не начинали. Я дня на два, не больше. В городе кое-какие дела надо уладить.

Базиль хотел ещё что-то возразить, но, увидев моё лицо, сдался. Вздохнул, потёр переносицу.

— Ладно, хозяин. Но парней я с вами всё равно отправлю. Мало ли что. А сами — с Богом. Только вертайтесь быстрее.

— Вернусь, — пообещал я, хлопнув его по плечу. — Не в первый раз.

— И оружие возьмите.

— Конечно возьму!

Я не сказал ему, зачем мне в город на самом деле. Не сказал, что хочу увидеть Елизавету Петровну. Что сердце, проклятое, ноет по её серо-зелёным глазам, по лёгкой усмешке, по тому, как она поправляет прядь волос, когда говорит о делах. Базиль человек надёжный, но эти мысли — мои. И делиться ими я не собирался.

— Собирай парней, — сказал я уже другим, деловым тоном. — И вели дамам, что я еду с ними. Пусть не удивляются.

— Сделаю, — кивнул Базиль и, качая головой, пошёл к казарме.

А я остался стоять на крыльце, глядя на тающий в тумане след саней, и думал о том, что, может быть, в этот раз повезёт чуть больше, чем в прошлый. Или хотя бы не случится ничего дурного.

Базиль хмыкнул, козырнул и пошёл отдавать распоряжения. Я вернулся к дамам.

Дамы, узнав, что я еду с ними, удивились, но, кажется, обрадовались. По крайней мере, Кожина — точно. Она даже захлопала в ладоши, как девчонка, и воскликнула: «Ах, вот славно-то! А то всю дорогу с этими мрачными копытами — одно расстройство!» Савицкая лишь поджала губы, но глаз её блеснул с удовлетворением.

— Что же вас, Александр Андреевич, в городе так ждет, что вы вдруг сорвались? Или кто? — спросила она с лёгкой усмешкой.

— Дела, — отмахнулся я. — Тем более, мои люди всё равно едут, а я заодно. Не пропадать же добру.

В сани сели втроём: дамы сзади, укрывшись поверх шуб тёплыми пледами, я — рядом с кучером, чтобы не стеснять их своим присутствием. Митька и Еремей, мои охранники, двинулись на вторых санях позади, с ружьями наготове — на всякий случай.

Трогаться решили сразу, не дожидаясь, пока рассеется туман. Дорога была знакомая, но зимой она меняется — её заносит, петляет, прячет под снегом ухабы и коряги. Кучер, пожилой мужик с рябым лицом и цыганскими серьгой в ухе, правил лошадьми умело, но осторожно — не гнал.

Первая верста далась легко. Сани скользили по накатанной колее, полозья поскрипывали, лошади фыркали, выбрасывая облачка пара. Дамы молчали, глядя по сторонам. Тайга стояла белая, пушистая, искристая на солнце. Где-то вдалеке стучал дятел, перекликались синицы.

— Красота-то какая, — прошептала Кожина, высовывая нос из-под пледа.

Савицкая промолчала, но я заметил, как её глаза задержались на одной из сопок, залитой утренним светом.

На пятой версте началось бездорожье. Тропа, по которой мы ехали, сузилась, снег стал глубже. Кучер чертыхнулся, натянул вожжи.

— Придётся объезжать, барин. Там, впереди, поваленные деревья — бурелом. Не проехать.

— Объезжай, — кивнул я.

Мы свернули влево, в лес. Сани заскрипели, зарылись в сугроб. Лошади напряглись, вытягивая нас.

— Ох, Господи! — причитала Кожина, хватаясь за борт. — Упадём же!

— Не упадём, — буркнул кучер и хлестнул лошадей.

Сани выскочили на плотный наст, но ненадолго. Через сотню саженей путь преградил замёрзший ручей, покрытый буграми льда. Переезжать его было рискованно — можно сломать полозья.

— А ну, мужики! — крикнул я Митьке и Еремею. — Спешивайтесь! Подложите лапнику, чтоб мягче было.

Парни спрыгнули в снег, наломали еловых веток, набросали их на лёд. Дамы, зябко кутаясь, наблюдали за ними из саней.

— И часто у вас так, Александр Андреевич? — спросила Савицкая, когда мы перебрались через ручей.

— Как повезёт, — ответил я, отряхивая снег с шапки. — Зимой дороги — одно мучение. Летом легче, но летом другая напасть — гнус, жара, дожди.

Переправившись через ручей, мы снова выехали на тропу, но она привела нас к замёрзшему болоту. Лёд был ненадёжным, кое-где проступала тёмная вода.

— Ну, вот, — устало сказал кучер, останавливая лошадей. — Дальше не проехать. Придётся круг давать, через Рыжую падь.

— Далеко? — спросил я.

— Версты три, не меньше.

— Объезжай.

Мы двинулись в обход, петляя между замшелыми валунами и чахлыми берёзками.

— Александр Андреевич, — неожиданно спросила Кожина, — а вы в Благовещенске-то надолго?

— Не знаю, — честно ответил я. — На день, на два. Дела.

— А к кому, если не секрет? — спросила Савицкая, и в её голосе послышалось лёгкое любопытство.

— К знакомым, — уклончиво ответил я, не желая вдаваться в подробности.

Дамы переглянулись, но расспрашивать не стали.

К полудню мы добрались до Рыжей пади — длинной, заснеженной лощины, окаймлённой скалистыми гребнями. Здесь ветер дул сильнее, сдувая снег с вершин и занося им тропу. Лошади устали, шли медленнее.

— Давай, родимые! — подбадривал их кучер. — Ещё немного — и тракт.

— Тракт? — удивился я. — Мы разве на тракт выедем?

— А то! — кучер усмехнулся. — Знамо дело, выедем. Там уж дорога наезженная, до самого города.

Это интересно. Нужно будет запомнить, про такой маршрут я еще не слыхивал, да и на карте он не помечен. Удобно будет. И путь короче.

Последние версты дались тяжело. Дамы замолчали, притихли. Кожина задремала, положив голову на плечо подруги. Савицкая смотрела вперёд, не отрываясь, и я вдруг поймал себя на мысли, что в этом взгляде есть что-то детское, почти беззащитное.

Когда ближе к вечеру вдали показались первые дома Благовещенска, я облегчённо выдохнул.

— Ну вот, — сказал я, оборачиваясь к дамам. — Приехали.

Лошади, почуяв близкий отдых, прибавили шагу.

— Спасибо за компанию, Александр Андреевич, — сказала Савицкая.

— Не за что, — ответил я. — Это вам спасибо, что не бросили в пути.

Кожина проснулась, зевнула и посмотрела по сторонам:

— А где это мы?

— В городе, — ответил я. — Приехали.

Она улыбнулась, поправила платок и сказала:

— А хорошо, что вы с нами поехали. А то скучно было бы.

— Да уж, — поддакнул кучер, сворачивая на улицу Петербургскую. — Без барина вовсе несподручно. Он и мужиков поднатаскал, и дорогу знает.

Сани остановились у ворот большого дома.

Я помог дамам выйти, попрощался.

— Заезжайте, если будете в городе, — сказала Кожина.

— Обязательно, — пообещал я.

Савицкая лишь кивнула.

Сани отъехали.

Я посмотрел вслед, потом повернулся к Митьке и Еремею.

— Ну что, ребята, вначале заедем в аптеку, прикупим все по списку, еще не стемнело, должны успеть. Или вот что. Вот вам деньги, езжайте сами в аптеку.

— Сами?

— Сами. Прикупите все по списку, а потом в гостиницу, номер снимете. Сильно не шикуйте, без излишков. Справитесь?

— Конечно справимся, Александр Андреевич, — ответили они хором.

Я свернул в знакомый переулок.

Фонари здесь горели редко, и я двигался почти наощупь, придерживаясь рукой за шершавые бревенчатые стены. Снег поскрипывал под ногами, мороз пощипывал щёки, но внутри, под тулупом, было жарко — от быстрой ходьбы, от волнения и от нелепой, почти мальчишеской надежды, что она окажется дома.

Дом стоял на отшибе, с закрытыми ставнями, заметённый сугробами почти до крыльца. Я поднялся на крыльцо, постучал — негромко, условным стуком: два коротких, один долгий.

Дверь открыла Алевтина, та же суровая женщина в чёрном платье и белом чепце. Узнала меня не сразу — вгляделась, нахмурилась, потом, кажется, вспомнила, молча посторонилась и кивнула в глубь коридора.

— У себя, — сказала она негромко, без лишних вопросов.

— Благодарствую, — я скинул тулуп, повесил на вешалку, стряхнул снег с сапог и шапки.

Алевтина ушла в свою каморку, громыхнув задвижкой. Я прошёл по коридору, знакомому до последней половицы, и остановился у двери.

Сердце колотилось где-то в горле.

Я постучал.

— Войдите, — раздался из-за двери ровный, спокойный голос.

Я толкнул дверь, переступил порог.

В комнате было тепло. Свечи горели в золочёных подсвечниках, отбрасывая на стены танцующие тени.

Она стояла у окна, спиной ко мне, закутанная в тёмно-синюю шаль. Услышав шаги, обернулась.

— Александр Андреевич, — в её голосе удивление, смешанное с чем-то ещё — я не сразу понял, с чем. — Вы ли это? В такую погоду — и в город?

— Дела, Елизавета Петровна, — я остановился у порога, не решаясь подойти ближе. — Важные.

— Дела? — она улыбнулась. — Только ли дела?

Глаза её, серо-зелёные, с длинными ресницами, смотрели на меня в упор, и я почувствовал, как что-то переворачивается в груди.

«Спокойно, — сказал я себе. — Ты не мальчишка».

— И дела, и не только, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. И вдруг сам от себя не ожидая вдруг выпалил: — Соскучился.

— Соскучились? — она подошла ближе, и я уловил запах её духов — жасмин, лаванда, что-то ещё. — Смелое заявление.

Я выругался про себя. Не нужно было этого говорить. «Соскучился»! Ну что за глупые детские словечки?

Елизавета Петровна не из тех девушек, кого проймешь такими фразочками. «Соскучился»… Тьфу! Позор.

— Вы, Александр Андреевич, в последнее время только и делаете, что рискуете, — улыбнувшись, произнесла девушка. — То с хунхузами, то с казаками. А теперь — зимняя дорога через тайгу. Не боитесь?

— Не боюсь.

— Не обманывайте. Садитесь, — она кивнула на диван, сама устроилась напротив, в кресле, поправила шаль. — Рассказывайте. Что у вас случилось? Ведь не просто же так приехали.

Я сел.

— Да ничего особого не случилось. Скучно стало. Зима, добычи нет, сами знаете. А еще лекарства закончились. Вот решил проветриться, до города съездить.

— А сами — ко мне? — вновь улыбнулась Елизавета. И увидев мое смущение, спросила: — Впрочем, гостям я рада, тем более таким. У меня наливка вишневая есть, будете?

— Буду, — кивнул я.

Согреться и в самом деле хотелось.

— Вы уж извините, у меня рюмочек нет, только вот… — девушка смущенно протянула мне стакан.

— Ничего страшного. Я к посуде не привередлив.

Я взял стакан, сделал глоток. Вкус был приятным — сладким, с лёгкой кислинкой, и на душе стало чуть теплее.

Елизавета села рядом, на диван.

— Расскажите про ваш форт, — попросила она. — В частности, про театр.

— О, а вы про него знаете?

— Конечно! Ходят слухи по городу. Я про выступления, которые с помощью тени показывают читала в книгах, но вот живьем не видела.

— Вам бы понравилось, — я отставил стакан. — Приезжайте? Я все организую.

Я не рассчитывал, что она согласиться, но Елизавета Петровна оживилась, просила:

— Правда?

— Правда. К нам уже начинают зрители ездить. Их, кстати, и провожал попутно сегодня.

Я коротко рассказал Елизавете Петровне про Савицкую и Кожину.

— Марья Ивановна⁈

— Она вам знакома?

— Конечно! Известный человек в городе, между прочим. Театрал. И если уж ей понравилось, человеку с безупречным вкусом…

— Так что, приедете? Я вас приглашаю.

Елизавета чуть задумалась, потом широко улыбнулась, кивнула:

— Приеду!

Я проснулся от стука — Митька уже поднялся и гремел чайником в коридоре. За окном было серо, но небо казалось тяжелым, будто налитым свинцом. Холодный ветер бросал в стекло снежную крупу, и где-то вдали, за крышами домов, слышался глухой, нарастающий гул. Поземка.

— Александр Андреевич, вставайте! — донеслось из-за двери. — Просили разбудить вас.

Я сел на кровати, потер лицо. Нога ныла — вчерашняя прогулка по городу и вечерний разговор дали о себе знать. Но в груди было легко. Вчерашний вечер согревал лучше любого тулупа. Елизавета, её улыбка, её голос — всё это осталось со мной, как маленький огонек в темноте. А самое главное — согласилась приехать в гости! Надо бы организовать все на высоком уровне. Уборочку организовать, комнату для Елизаветы Петровны выделить, что-то с угощениями придумать. В общем, дел много.

«Спокойно, — сказал я себе, поднимаясь. — Не отвлекайся. Ты не мальчишка».

Я быстро умылся, оделся, проверил револьвер и вышел в коридор. Митька уже стоял у двери, в тулупе, с ружьем за спиной. Еремей тащил мешки с покупками — лекарства, перевязочный материал, пластыри, бинты.

— Всё собрали? — спросил я.

— Всё, — ответил Еремей. — Аптекарь даже скидку дал, когда узнал, что для прииска. Сказал — и вам, мол, здоровья.

— Добрый человек, — буркнул я, накидывая тулуп. — Выезжаем.

За воротами Благовещенска ветер усилился. Он дул с севера, наметая поземку и сбивая её в колючие струи, которые хлестали по морде лошадей и резали лица. Кучер — на этот раз Митька, — натянул вожжи, прикрикнул на лошадей, и сани выехали на тракт.

Я подумал о том, чтобы переждать непогоду, но Еремей сказал, что ближе к полудню все должно успокоиться. Да и я, признаться, оставаться лишний день в городе не хотел — хотелось поскорее уже начать приготовления к приезду Елизаветы, который мы запланировали на начало следующей недели.

Отъехали от города и ветер и в самом деле стих.

Первые две версты дались легко. Дорога была еще чистой, санный след заметен лишь наполовину, но видимость оставалась сносной. Я оглянулся на город, который начал таять за снежной пеленой, и поймал себя на мысли, что не хочу уезжать. Что хочу вернуться на ту квартиру, постучать в дверь, увидеть ее снова. Увидеть её — и сказать то, что не сказал.

«Не смей, — сказал я себе. — Ты туда не за этим приехал».

Митька что-то крикнул, и я отвлекся на дорогу. Впереди, в низине, начало темнеть. Ветер вновь поднялся, стал сильнее, завывал в кронах сосен, срывая с них шапки снега и швыряя их в сани.

— Ну и погодка, — проворчал Митька, кутаясь в воротник. — Не к добру.

— Не каркай, — отозвался Еремей. — До Рыжей пади доедем — там утихнет.

Но не утихло.

За Рыжей падью началось то, что в этих краях называли «белой мглой». Метель обрушилась сразу, без всяких прелюдий. Ветер взвыл так, что лошади шарахнулись в стороны, и Митька с трудом удержал их.

— Держитесь! — крикнул он, натягивая вожжи. — Не вижу дороги!

Я вцепился в борт саней. Снег полетел в лицо. Видимость упала до нуля — в пяти шагах ничего не было видно, только белая крутящаяся стена.

— Возвращаемся? — крикнул Еремей, пригибаясь от ветра.

— Некуда! — рявкнул Митька. — Сейчас обратно — ещё хуже замело!

— Тогда куда⁈

Я привстал, вглядываясь в снежную кашу. Где-то там, впереди, должен был быть лес. Деревья, хоть какая-то защита от ветра.

— В лес, — сказал я, перекрывая вой метели. — Держи левее! Там сосняк должен быть!

Митька молча дернул вожжи, и сани покатили влево, медленно, тяжело, пробиваясь через сугробы, которые намело за считанные минуты. Лошади шли с трудом, храпели, увязая по брюхо в снегу.

Ветер швырял в нас колючие струи, и мороз становился таким, что дышать становилось больно. Я чувствовал, как нога начинает звенеть от холода, как мышцы стягиваются, и в который раз выругался про себя.

«Ещё не хватало, чтобы я здесь околел».

Сани врезались в ствол — глухо, с треском. Лошади заржали, рванули, но Митька удержал их.

— Приехали, — выдохнул он, спрыгивая в снег. — Лес.

Мы забрались глубже, под защиту сосен. Здесь ветер был не таким сильным, но снег все равно валил — не косо, а почти вертикально, засыпая все вокруг. Митька и Еремей начали распрягать лошадей, набрасывать на них попоны, чтобы не замерзли.

Я выбрался из саней, нащупал под ногами твердое. Снегу было по колено. Вокруг — только сосны, снег и белая, беззвучная пустота. Метель накрыла нас полностью.

— Не видно ничего, — сказал я, обращаясь скорее к себе. — Ни дороги, ни неба.

— Ни хрена не видно, — подтвердил Еремей, стряхивая снег с шапки. — Надо ждать, пока переметет.

Я не стал спорить. Мы развели костер — с трудом, потому что дрова были сырыми, но кое-как получилось. Уселись вокруг огня, вглядываясь в стену снега. Лошади стояли рядом, прижавшись друг к другу, и иногда вздрагивали от порывов ветра.

— Метель до утра не уймется, — совсем тихо вдруг произнес Митька, вглядываясь в снег.

— До утра… — эхом повторил Еремей. — До утра мы не протянем — околеем.

И словно в подтверждение его слов над нашими головами протяжно завыло.

Вой раздался снова.

Я замер, прислушиваясь. Звук шёл откуда-то из-за деревьев, с той стороны, где дорога окончательно растворилась в белой пелене. Он был низким, глухим, тягучим — совсем не похожим на волчий. По крайней мере, мне хотелось в это верить.

— Слышите? — спросил я, не оборачиваясь.

Еремей уже держал ружьё наготове, пальцы сжимали цевьё, и лицо его, ещё недавно согретое теплом костра, снова побелело.

— Слышу, — ответил он сипло.

Митька сидел неподвижно, привалившись спиной к стволу. Он не доставал оружия, но я видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки сжатых кулаков.

— Это волк? — спросил я, хотя сам знал ответ.

— Не, — покачал головой Еремей. — Волки так не воют. Волки воют высоко, далеко слышно. А это… — он запнулся, прислушиваясь. — Это ниже. Как будто из-под земли.

— Или из скал, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Наверняка ветер в расщелине. Или в ущелье. Звук усиливается метелью, кажется, что он рядом.

Еремей посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой.

— Я в тайге вырос, Александр Андреевич, — тихо, но твёрдо сказал он. — Я знаю, как ветер воет в камнях. Такой звук — он не от ветра.

— И что же это?

— Ничего хорошего, — Еремей опустил ружьё, но руки не убрал. — Мертвые.

— Опять ты сказки свои начинаешь? — не выдержал Митька. — Я тебя сейчас по голове ударю!

— За что это по голове⁈

— А зачем жути нагоняешь?

— Не нагоняю! Как есть говорю.

— Ну какие мертвые, ей-богу? — фыркнул Митька.

— А такие! Которые вот так же, как мы с дороги в метель сбиваются и замерзают. Души их по полям ходят, дорогу назад ищут. И пока ты мертвеца не похоронишь как полагается, крест не поставишь, будет его душа ходить во вьюгу и людей других искать, чтобы собой, в холод утащить.

— Покрестить бы тебя, дурака, — сплюнул Митька, — чтобы у тебя в голове вот эта чепуха выветрилась. Да в святую воду окунуть, в прорубь. Да на подольше окунуть, чтобы знал, собака, как панику сеять.

— Я не сею…

Вой повторился. На этот раз он был длиннее, словно тот, кто издавал его, набирал воздух, чтобы кричать дольше.

Митька вдруг вскочил, сбросил с плеча ружьё.

— Я схожу, — сказал он, шагнув в сторону леса. — Проверю.

— Стой, — я схватил его за рукав. — Нельзя разбредаться в метель. Отойдёшь на десять шагов — потеряешь нас. А потом будешь кружить, пока не упадёшь.

— Но если там кто-то есть? — Митька повернулся ко мне, и в его глазах я увидел страх. Не панику — именно страх. Тот, который не даёт сидеть на месте.

— Если там кто-то есть, — сказал я, — он уже знает, что мы здесь — свет от костра увидел. Нужно будет — придет.

Митька кивнул, вновь сел на свое место.

Там, за пределами костра, всё так же стояла белая, неподвижная стена снега. Вой затих, и наступила та странная, звенящая тишина, которая бывает только в лесу после грозы или метели. Когда воздух становится тяжёлым и кажется, что он давит на уши.

— Кончилось? — буркнул Еремей, выглядывая из укрытия.

Вот ведь…

И не успел договорить, как резкий порыв ветра швырнул ему в лицо ком снега.

— Черти тебя дери!

Митька рассмеялся:

— Что, мертвые играю в снежки?

— Да ну тебя!

— Садитесь, — сказал я парню. — Ждём. Если кто-то или что-то придёт — встретим. А гоняться за призраками в такую погоду — это верная смерть.

Еремей, помедлив, опустился на снег, положил ружьё рядом с собой.

Костер горел плохо.

Дрова, которые мы наскребли из-под снега, были сырыми. Они горели нехотя, шипели, дымили, изредка вспыхивали жалкими, белыми языками пламени, которые тут же гасли. Тепла от них было ровно столько, чтобы не дать рукам заледенеть окончательно.

— Не тянет, — сказал Еремей, глядя на огонь. — Совсем не тянет.

Я сидел ближе всех к костру, но всё равно чувствовал, как холод подбирается к ногам, к спине. Ветер, затихший было на час, снова набирал силу. Сначала он просто шевелил ветки, потом начал срывать с сосен снежные шапки, и они падали вниз тяжелыми, глухими комьями. А потом он завыл — не так, как тот, загадочный вой из леса, а по-другому, пронзительно и зло, как живое существо.

Снег летел почти горизонтально, забиваясь за воротник. Я прикрылся рукавицей, но это почти не помогло. Метель не унималась, становясь сильнее, и костёр начал гаснуть на глазах.

— Дрова кончаются, — сказал Митька, кивая на кучку веток, которые мы натаскали. — И они сырые. Ещё час — и мы без огня.

Лошади, стоявшие рядом, начали беспокоиться. Одна из них, гнедая, вдруг заржала, встала на дыбы, едва не сорвав привязь. Еремей подскочил, схватил её под уздцы, что-то зашептал на ухо, но она продолжала дрожать и бить копытами.

— Чует, — сказал он, оборачиваясь ко мне. — Зверьё чует. Или беду.

— Или просто замерзает, — ответил я, поднимаясь. В ногах заныло, но я старался не показывать. — Надо двигаться. Вьюга затягивается и будет всю ночь. А ночь нам тут не продежраться. Если останемся здесь — замёрзнем. Мы не сможем больше развести огонь, и через два часа нас просто не станет.

— Куда двигаться? — спросил Митька, оглядываясь. — Мы в лесу, дороги нет, метель.

— Будем идти по ветру, — сказал я, доставая из кармана компас.

Стрелка плясала, как сумасшедшая — то замирала, то крутилась. Магнитная буря, или просто близость железной руды. Я не знал. Но направление я запомнил. Ветер дул с севера, и я знал, что форт находится на юго-востоке. Значит, нам нужно было идти в ту сторону, где ветер дул в левый бок.

— Ветер в левый бок, — сказал я, пряча компас. — Будем держать его слева. Это значит, мы идём на юго-восток.

— А если ошибёмсь? — спросил Еремей.

— Если ошибёмся, — ответил я, — то либо выйдем к реке, либо к скалам. Но и то, и другое — лучше, чем замёрзнуть здесь.

Митька не стал спорить. Он начал собирать вещи — быстро, молча, почти не глядя. Еремей запряг лошадей, и я услышал, как он шепчет им что-то успокаивающее, как гладит их морды и спины.

Я сам проверил револьвер, сунул его за пояс. В кармане лежал нож, в сапоге — ещё один. Больше у нас ничего не было, кроме двух ружей и призрачной надежды.

— Готово, — сказал Митька, садясь на облучок. — Едем.

Договорились идти по очереди — двое пешком ведут лошадей, один в санях. Потом меняемся. Так кто-то один всегда будет отдохнувший, не даст замерзнуть остальным. Первым ехать в санях выбрали меня, хотя я и упирался.

— Так положено, — не терпящим возражений тоном произнес Митька. — Вы барин, вам и первому. А потому уж мы. Да и согреться не мешало бы. А что лучше всего согревает в мороз? Только труд.

Я сел в сани, натянул тулуп. Еремей вышел вперёд, с длинным шестом, принялся проверять дорогу, чтобы не провалиться в сугроб или яму. Лошади, подчиняясь привычке, тронулись с места, хотя они почти ничего не видели в метели.

Сани медленно поехали.

Метель выла, снег хлестал по лицам, и я чувствовал, как холод проникает сквозь одежду, как пальцы теряют чувствительность. Я сжимал рукоять револьвера, и это было единственным теплом, которое я ощущал.

Еремей шёл впереди, то и дело останавливаясь, щупая шестом снег. Иногда он проваливался по пояс, и Митька останавливал лошадей. Тогда Еремей выбирался, отряхивался и шёл дальше.

Мы продвигались очень медленно. Метр за метром, шаг за шагом.

— Сколько нам ещё идти? — спросил Митька, когда мы остановились в очередной раз.

— Должно быть, недалеко, — ответил я, пытаясь разглядеть хоть что-то в белой пелене. — Держи ветер слева.

— Держу, — ответил Митька, натягивая вожжи.

Мы снова тронулись.

Я сидел в санях, глядя на спины лошадей, на фигуру Еремея, которая то исчезала, то появлялась в снежной пелене. В голове крутились обрывки мыслей — о Елизавете, о форте, о том странном вое из леса. Но я отгонял их. Сейчас нужно было думать только о дороге.

«Главное — не останавливаться, — сказал я себе. — Главное — идти. Даже если кажется, что мы движемся на месте. Даже если кажется, что мы никогда не выйдем из этого снега».

Лошади шли с трудом. Сани скрипели, полозья увязали в снегу, и я чувствовал, как холод сжимает мои лёгкие, как дыхание становится всё более прерывистым.

А потом Еремей остановился.

Он стоял впереди, в снегу, и поднял руку.

— Что там? — крикнул я, пытаясь перекричать ветер.

— Дорога! — ответил он. — Я вижу следы саней!

Лошади прибавили шагу.

Мы выбрали на тракт, но радость была недолгой. Дорога, которую мы нашли, оказалась заметенной почти полностью. Лошади шли с трудом, проваливаясь в снег по брюхо. Ветер не утихал, и видимость по-прежнему оставалась почти нулевой.

— Вот ведь незадача какая! — выругался Еремей.

— Митя, моя очередь! — крикнул я. — Иди грейся.

— Барин, я и так согрелся! — улыбнулся тот. — Пока иду и шевелюсь — тепло.

— Тогда и я погреюсь, — ответил я, слезая.

Шевелить задубевшими ногами было очень сложно, но через некоторое время я вошёл в ритм и почувствовал, что и в самом деле так теплее. Мы прошли метров пятьсот, когда вдруг впереди, сквозь снежную пелену, я заметил желтоватый свет.

Сначала я подумал, что это галлюцинация. Что разум, уставший бороться с метелью, начал рисовать мне картины тепла и покоя. Я моргнул, тряхнул головой, но свет не исчез. Он был слабым, мерцающим — как огонёк керосиновой лампы. И он двигался. Медленно, неровно, но определённо приближался к нам.

— Митька, — сказал я, не отрывая взгляда от света. — Ты видишь?

— Вижу, — ответил он. — Там кто-то.

Свет приближался. Я сжал револьвер, но не вынимал его из-за пояса. Еремей остановился, поднял шест, приготовившись.

Из метели появился человек.

Невысокий, коренастый, закутанный в тяжёлый тулуп из оленьего меха. В одной руке он держал старый фонарь — жестяной, с закопчённым стеклом, внутри которого горел слабый огонёк. Другой рукой он опирался на длинную палку и шёл уверенно, несмотря на метель, будто давно привык к такой погоде.

— Свят, свят… — перекрестился Еремей.

Человек остановился в нескольких шагах от нас и поднял фонарь, осветив наши лица. На мгновение я увидел его — пожилого эвенка с лицом, изборождённым морщинами, с узкими тёмными глазами, которые смотрели на меня с каким-то спокойным, почти древним знанием. На голове у него была меховая шапка, из-под которой выбивались седые пряди.

«До чего на нашего Ивана похож», — подумал я, разглядывая незнакомца.

Эта схожесть с моим другом успокоила меня, мне вдруг подумалось, что он не сможет причинить нам вреда. Впрочем, всё равно нужно быть осторожным. Появление этого человека в такую погоду тут весьма странно.

— Заблудился, хозяин? — спросил эвенк на ломаном русском, с сильным акцентом. Голос его был низким и хриплым, будто он не говорил на этом языке много лет. — Я проведу. Я знаю тропу.

Я не ответил сразу. Внутри меня боролись два чувства — надежда и осторожность. Слишком внезапно он появился. Слишком уверенно шёл сквозь метель. И слишком спокойно смотрел на нас.

— Кто ты? — спросил я.

Он чуть улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

— Старик, — ответил он просто. — Охотник. Из стойбища, что за сопками. Увидел свет, подумал — может, помощь нужна.

— В такую метель ты увидел свет? — переспросил я. — За сколько вёрст?

Он не ответил. Вместо этого посмотрел на меня, потом на лошадей, которые вздрагивали, но уже не пытались вырваться, и покачал головой.

— Дорога заметена, — сказал он, кивая на тракт. — Дальше — не проехать. Надо через лес. Есть тропа, я знаю. Она выведет к твоим воротам.

— Откуда ты знаешь про ворота? — спросил Еремей, насторожившись. — Ты знаешь нас?

— Я знаю тайгу, — ответил эвенк, не обращая внимания на его тон. — В тайге все друг друга знают. А твои ворота — я мимо ходил. Давно. Ещё до снега.

Мы переглянулись. Митька шепнул так, чтобы услышал только я:

— Откуда он взялся в такую метель? Я не видел ни огня, ни следа. Он просто вышел из снега.

Я не ответил. Потому что не знал, что сказать.

Эвенк стоял перед нами, держа фонарь, и терпеливо ждал. И мороз, кажется, ему был совсем не помехой.

«Даже не дрожит», — отметил я, сам зуб на зуб не попадая от лютого холода.

— Ладно, — сказал я после паузы. — Веди. Но если что-то пойдёт не так…

— Я знаю, — ответил он, и в его голосе мне послышалось что-то похожее на усмешку. — Ружьё у тебя есть. Я видел.

Он развернулся и пошёл впереди саней, указывая дорогу палкой. Лошади, словно чувствуя уверенность, последовали за ним без понукания.

Мы ехали молча. Я смотрел на его спину, на то, как эвенк уверенно ведёт нас через сугробы, не останавливаясь и не раздумывая. Удивительно, но путник не сверялся с компасом и не искал ориентиры — он просто шёл, как будто знал каждое дерево, бугорок и ямки под снегом.

— Гляди-ка, знает дорогу, — сказал Еремей, потирая щёки. — Я бы не нашёл здесь тропы.

— Он местный, — ответил я. — Живёт здесь.

— Меня больше волнует откуда он взялся такой? — повторил Митька свой вопрос. — Мы шли по тракту, а он — из леса. В такую метель. Без факела и без огня.

Я не ответил. Подумал лишь, что в тайге есть вещи, которые нельзя объяснить.

Мы ехали ещё с час. Метель понемногу утихала, ветер слабел, и снег уже не бил в лицо с такой яростью. Я начал различать очертания деревьев — они не расплывались в белой пелене, а стояли чётко, как стражи, охраняющие дорогу.

Эвенк шёл всё так же уверенно. Иногда он останавливался, прислушивался, оглядывался, и мы тоже замирали, ожидая его сигнала. Он ничего не говорил — просто поднимал руку или кивал, и мы понимали, что нужно делать. Словно мы были единым механизмом, где каждый знал своё место.

Лошади шли спокойно, без прежнего напряжения. Они доверяли этому человеку так же, как и мы. И это было странно — доверять незнакомцу, который появился из метели, как призрак.

— Скажи, — не выдержал я, когда мы остановились перевести дух, — ты действительно просто увидел свет? Или знал, что мы здесь?

Эвенк повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, почти безразличным, но в глазах — тех самых, узких и тёмных — я увидел что-то похожее на искорку.

— Я знал, — сказал он просто. — Почувствовал.

— Почувствовал? — переспросил Митька, недоверчиво хмыкнув. — Как это — Почувствовал?

— В тайге, — эвенк поднял палку, указывая на лес, — всё связано. Ветер, снег, звери, люди. Мы живём в одной крови. Я почувствовал, что вы идёте. Охотники это умеют. Я почувствовал, что вам нужна помощь.

Он говорил это так спокойно, с такой уверенностью, что я невольно поверил. Возможно, у эвенков есть то, что мы, люди цивилизации, давно потеряли — связь с природой, с миром, который нас окружает. Или, может быть, он просто хотел, чтобы мы ему поверили.

Но я решил, что сейчас не время для таких мыслей. Главное — мы двигались. И не замёрзли.

— Сколько нам ещё идти? — спросил я.

— Скоро, — ответил эвенк. — Ещё немного.

И снова пошёл вперёд.

Метель продолжала стихать. Ветер почти утих, снег падал редко и лёгко, без прежней злости. Я смотрел на небо — оно начинало светлеть, проступала серая, размытая полоса, где-то на востоке угадывалось солнце.

— Смотрите, — вдруг сказал Еремей, показывая вперёд. — Форт.

Я поднял голову и увидел его.

Частокол. Тёмные, острые колья, врытые в землю. Ворота, которые уже начали приоткрываться. И свет в окнах — тёплый, жёлтый, обещающий тепло и покой.

Я не сразу поверил своим глазам. Слишком долго мы брели в этой белой пустоте, слишком часто я думал, что мы никогда не выйдем. Но это был он — наш форт.

— Форт, — выдохнул Еремей, едва не плача от радости. — Мы дома.

— И в самом деле… — ответил Митька. — Вот ведь чудеса какие случаются!

Эвенк остановился.

— Дальше сами, хозяин, — сказал он, не оборачиваясь. — Там ваши люди.

Я вылез из саней, подошёл к нему.

— Спасибо, — сказал я, глядя на него. — Ты спас нам жизнь.

Он покачал головой, не глядя на меня.

— Ты бы сам нашёл, — ответил он. — Ты сильный. У тебя есть дух.

— Разреши я тебя отблагодарю. Вот, возьми монет…

— Нет, — перебил меня эвенк. — Ничего не надо.

— Но…

— Не надо.

Эвенк покачал головой, и я понял, что он помог нам точно не ради денег.

— Тогда если нужна будет помощь или защита — двери Форта для тебя открыты.

Эвенк благодарственно кивнул. Потом развернулся, намереваясь уйти.

— Постой. Как тебя зовут? — спросил я.

Он помедлил, будто раздумывая, стоит ли говорить.

— Олечек, — ответил он и зашагал прочь.

Я остановился, глядя, как фигура эвенка тает в снегу. Через мгновение его уже не было видно — только белая стена и след, который быстро заметал ветер.

— Олечек, — повторил я тихо.

Я постоял ещё минуту, вглядываясь в снежную пелену, но там уже ничего не было — только белая пустота.

— Александр Андреевич! — раздался голос с частокола. — Живы!

Я обернулся. На стене стоял Рино, и его лицо светилось радостью.

— Живы, — крикнул я в ответ. — Открывай ворота!

Засов лязгнул, ворота распахнулись, и я увидел, как из темноты выбегают люди. Первым был Базиль — встрепанный, в распахнутом тулупе, с ружьём на плече. За ним — Степан, тяжело дышащий, как будто бежал через весь форт. И Артамон, который выскочил почти голый, натягивая на ходу рубаху.

— Александр Андреевич! — крикнул Базиль, и я услышал в его голосе облегчение. — Живы! А мы уж думали — всё! Думали за вами ехать. Такая непогодица!

— Жив, — ответил я, спрыгивая с саней. Ноги подкосились, и я едва удержался на ногах. Артамон подхватил меня под руку. — Не дрейфь, барин.

— Лошадей — в конюшню, — распорядился Степан, подходя к саням. — Живо, не застудить! Митька, Еремей — вы как?

— Нормально, — ответил Митька, спрыгивая с облучка. — Замёрзли, но живы.

— Хорошо, — Степан кивнул, хлопнул парня по плечу. — Идите в избу, грейтесь. Я распоряжусь.

Меня повели в избу.

Ноги почти не слушались, руки дрожали, и я чувствовал, как холод въелся в самые кости. Артамон и Базиль вели меня, поддерживая под руки, а я смотрел на огни в окнах, на пар, поднимающийся над трубами, и мне казалось, что я вижу это в первый раз.

В избе было жарко. Печь гудела, на столе кипел самовар, и запах хлеба ударил в нос так сильно, что у меня закружилась голова.

— Садитесь, — сказал Базиль, усаживая меня на лавку у печи. — Отогрейтесь. Сейчас чай будет.

— Баню истопить бы, — сказал Артамон. — Барину с дороги надо париться.

— Успеется, — отмахнулся я, протягивая руки к огню. — Дайте мне немного прийти в себя.

Я начал отогреваться и тут же по всему телу разлилась ноющая ломота. Меня начало трясти, и я едва мог говорить.

Через час баня была готова.

Я сидел на полке, закрыв глаза, и слушал, как потрескивает каменка. Жар обжигал кожу, пробирался внутрь, выгонял холод. Веник — берёзовый, сухой — пах лесом, летом, чем-то давно забытым. Я парился долго, до тех пор, пока не почувствовал, что могу дышать свободно и боль в теле ушла.

— Хорошо, — сказал я, выходя на крыльцо.

Я оделся, вышел во двор. Метель почти стихла, снег падал редко, и небо начинало светлеть.

Я пошёл к избе, где жил Иван.

Эвенк сидел у печи, чинил лук. Увидев меня, он поднял голову, но не удивился. Наверное, уже слышал, что я вернулся.

— Иван, — сказал я, садясь напротив. — Хотел тебя кое о чем спросить.

Он отложил лук, посмотрел на меня.

— Да, хозяин.

— Ты знаешь эвенка по имени Олечек?

Я увидел, как он вздрогнул. Не сильно, но заметно — пальцы, сжимавшие лук, побелели.

— Олечек, — повторил он, и голос его стал глубже, тише. — Почему ты спрашиваешь?

— Попался на нашу удачу в такую непогоду, вывел нас из метели, — сказал я. — Он шёл впереди саней и привёл нас к форту. Я хотел отблагодарить его, но он отказался. Сказал, что ему не нужны деньги. Назвался Олечеком. Он, кажется, тоже эвенк. Вот и подумал, вдруг знаешь? Передать бы благодарность человеку, всё-таки от смерти спас.

Иван долго молчал. Его лицо было неподвижно, но я видел, как в его глазах что-то меняется. Как будто он заглянул в другое время, в другую жизнь.

— Олечек — мой друг, — сказал он наконец, и голос его был едва слышен. — Мы вместе ходили на соболя. Мы были молоды, сильны. Мы делили хлеб и огонь.

Он замолчал, и я почувствовал, что он не хочет продолжать. Но я ждал.

Иван поднял на меня глаза. В них была такая глубокая, древняя печаль, что я на мгновение забыл, как дышать.

— Олечек умер, барин, — сказал он. — Полгода назад.

Я не сразу нашёлся, что ответить.

— Умер? — переспросил я. — Ты уверен?

— Я сам его хоронил, — ответил Иван. — На сопке, где мы охотились в молодости. Он просил, чтобы его там похоронили. Чтобы он мог видеть тайгу, которую любил.

Я молчал. В голове не укладывалось.

— Но я же видел его, — сказал я. — Говорил с ним.

Впрочем, имя не редкое, не одного же друга Ивана так зовут.

Эвенк покачал головой.

— Ты видел того, кого хотел видеть, — ответил он. — Тайга хранит память о тех, кто в ней жил. Она даёт их душам силу, чтобы они могли помогать тем, кто нуждается.

— Это невозможно, — отмахнулся я, не желая слушать мистические истории.

Иван улыбнулся — той странной, печальной улыбкой, которую я видел у эвенков, когда они говорили о чём-то, что мы не могли понять.

— Всё возможно, хозяин, — сказал он. — Мир больше, чем мы можем себе представить. И иногда он напоминает нам об этом.

Я сидел молча, переваривая услышанное. Перед глазами снова встал тот старик с фонарём — его спокойное лицо, уверенная походка, тёплый свет, который вёл нас сквозь метель. Мне хотелось верить, что он был просто человеком.

— Хозяин, — нарушил молчание эвенк. — Ты хотел его отблагодарить. Ты уже сделал это.

— Как?

— Ты вспомнил его. Ты произнёс его имя. Для тех, кто ушёл, нет лучшей благодарности, чем память.

Он замолчал, и мы сидели в тишине, глядя на огонь. Где-то за стеной выла метель, но здесь, в этой маленькой избе, было тепло и спокойно.

Сколько мы просидели так, я не знаю. Минут десять, может, больше. Наконец я поднялся.

— Спасибо, Иван, — сказал я.

— За что? — удивился он.

— За то, что рассказал.

Эвенк кивнул, и я вышел, оставив его смотреть в огонь.

Утро, серое, морозное. Солнце так и не показалось из-за сопок, но небо на востоке начинало светлеть, обещая если не тепло, то хотя бы ясный день. Из печных труб форта вился дымок, смешиваясь с паром, который поднимался от конюшни и бани.

Я сидел у печи, отогревая руки. Ночь прошла спокойно — метель утихла, и за окном стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после сильного снегопада. Решников заходил вечером, пристально осмотрел, покачал головой, велел пропить какие-то травы, но я отмахнулся — не до того было. Отогрелся, не замерз — и то хорошо. Печь согрела, и горячее питье. Стакан самогона, налитый Базилем, тоже прогрел нутро. Но больше всего грело воспоминание о Елизавете и о том, что приедет в гости.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал я, не оборачиваясь. Прерывать размышления о девушке не хотелось, я лениво потянулся к печке, напитывая пальцы теплом.

Дверь скрипнула, и в избу вошел Михаил. Он был бледен, под глазами залегли тени, но взгляд был ясным и сосредоточенным. В руках парень держал папку, туго набитую бумагами.

— Александр Андреевич, вы уже встали?

— Как видишь, — я кивнул на лавку напротив. — Садись. Ты выглядишь так, будто не спал всю ночь.

— Спал, — ответил он, садясь. — Но недолго.

— Работал опять?

— Работал, — он покачал головой. — Дел много. И хочу успеть все, пока не замерзло окончательно.

Я усмехнулся.

— Рассказывай, чего придумал.

Михаил положил папку на стол, развязал тесемки, вытащил верхний лист.

— Я пересчитал все. По трем нашим вариантам, помните? Костры, навесы и трубы. У меня готовы расчеты для каждого.

— И что скажешь? Какой из вариантов самый рациональный и удобный для нас?

Он пододвинул ко мне лист, исписанный мелким, аккуратным почерком.

— Вы, как всегда, оказались правы во всем. Костры — самый простой и дешевый. На один участок нам нужно примерно двести бревен. По два в день на костер. Плюс время на прогрев — не меньше трех дней, чтобы земля оттаяла на аршин.

— Двести бревен, — я присвистнул. — Это целый лес.

— Я понимаю, — кивнул Михаил. — Поэтому я считаю этот вариант запасным. Он слишком затратный и неэффективный.

— Согласен. А навесы? Что по ним?

Парень достал второй лист.

— Навесы — лучше. Один навес на участок, внутри железная печь. Прогрев занимает двое суток. Дров нужно в два раза меньше. И земля оттаивает глубже. Но у нас есть проблема — дым. Трубы нужно делать длинными, чтобы не задохнуться.

— В принципе, не проблема, — сказал я.

— Не проблема, — кивнул он. — Но от труб идет теплопотеря. Да железа для печей сколько надо. Тоже затратное дело. А вот третий вариант… Если трубы от парового котла по земле пустить. Это лучшее решение, как мне кажется. Без дыма, без огня, прогрев быстрее. Да и лишнего горючего не надо — будем использовать то, что идет на работу дробилки. Это гораздо эффективнее получается. Но тоже нужно железо — для труб.

— Железо будет, — ответил я. — Я закажу.

Михаил поднял на меня глаза.

— Тогда третий вариант?

— Он самый.

— Вы уверены?

— Уверен, — я усмехнулся. — Я уже говорил тебе, Михаил. Мы не сидим на месте. Если есть шанс — мы его используем.

Парень снял очки, протер их о рубаху, надел снова.

— Тогда можем начинать. Вот список того, что нужно приобрести.

Несколько дней прошло в ожидании.

Погода стояла неустойчивая — то мороз крепчал, то начиналась поземка, то вдруг выглядывало солнце, и снег начинал искриться, обещая, что скоро станет теплее. Но тепло не приходило. Зима держалась крепко, и мы ждали подходящего момента, чтобы отправить людей в город.

Наконец, на четвёртый день, небо прояснилось, ветер стих, и мороз стал терпимым. Я собрал команду — несколько крепких ребят, дал оружие. На удивление ехать вызвались Митька и Еремей.

— Поедете в город, — сказал я, протягивая им список. — Вот, что нужно купить. Железные трубы, крепления, вентили, задвижки. Весь список у Михаила. Денег даю достаточно, не торгуйтесь за качество.

— Поняли, — кивнул Митька, пряча список за пазуху. — Когда выезжать?

— Завтра на рассвете. Погода должна позволить. Если будет метель — переждёте в городе.

Они ушли, а я остался стоять на крыльце, глядя на дорогу, уходящую в тайгу. Снег лежал ровно, и только следы от саней, принесённые ветром, напоминали о том, что жизнь здесь не замирает даже зимой.

Через два дня экспедиция вернулась.

Я услышал скрип полозьев ещё издалека — звук был тяжёлым, гружёным. Вышел за ворота и увидел, как сани, доверху заваленные железными трубами, въезжают в форт. Митька сидел на облучке, красный от мороза, но довольный.

— Всё привезли, Александр Андреевич! — крикнул он, спрыгивая на снег. — И даже больше, чем заказывали. Продавец скидку сделал, когда узнал, что для прииска.

— Молодец, — я хлопнул его по плечу. — Разгружайте.

Посоветовавшись с Михаилом, начать решили работы уже завтра. И едва на следующий день рассвело, как мы вышли на участок за северной стеной форта.

Снег был утоптан, место для прокладки труб уже разметили кольями. Михаил ходил между ними, сверяясь с чертежами, что-то помечая на полях. Рабочие, человек шесть, стояли с лопатами и ломами, ожидая команды.

— Начинаем, — сказал я.

Земля была мёрзлой, но не настолько, чтобы нельзя было копать. Стук ломов, звон лопат, тяжёлое дыхание людей — всё это смешалось в утреннем морозном воздухе. Работа шла медленно, но уверенно.

К полудню первая траншея была готова. Михаил проверил глубину, уклон, направление.

— Хорошо, — сказал он, выпрямляясь. — Теперь трубы.

Трубы принялись укладывали в траншеи, соединять, проверять стыки. Работали до темноты, пока небо не начало темнеть, а мороз не стал слишком сильным.

— На сегодня хватит, — сказал я, когда последняя труба была уложена. — Завтра будем подключать к котлу.

Вечером мы сидели в избе, глядя на огонь. Михаил был уставшим, но довольным.

— Если всё пойдёт по плану, — сказал он, глядя на пламя, — через два дня мы сможем запустить пар.

— А если нет? — спросил я.

— Тогда будем искать ошибку, — ответил он. — И исправлять.

Я усмехнулся.

— Ты не изменился.

— Я изменился, — ответил он, и в голосе его послышалась горечь. — Раньше я думал, что ошибаться — это плохо. Теперь я знаю, что это нормально. Главное — вовремя исправить.

Мы помолчали.

— Завтра будет трудный день, — сказал я. — Иди отдыхай.

— И вы, Александр Андреевич.

Он вышел, а я остался сидеть у огня.

Подключение заняло ещё полдня.

Михаил работал как одержимый — проверял каждый стык, каждое соединение, каждую задвижку. Он несколько раз обошёл всю линию, от котла до самого дальнего участка, и каждый раз находил что-то, что требовало его внимания. Я стоял в стороне и не мешал. Он знал, что делает.

К обеду всё было готово.

— Можно запускать, — сказал Михаил, вытирая пот со лба, хотя на улице было морозно. — Александр Андреевич, дайте команду.

— Давай, — кивнул я.

Он подошёл к котлу, проверил давление, открыл вентиль. Пар с шипением пошёл по трубам. Мы стояли и смотрели, как земля над ними начинает слегка дымиться, как снег вокруг труб начинает таять, образуя маленькие лужицы.

— Пар пошёл, — сказал Михаил.

Но ничего не происходило. По крайней мере, быстро.

Мы стояли и смотрели, как земля медленно оттаивает, как снег исчезает, но это был медленный процесс. Мужики, которые собрались посмотреть, не увидев чуда, начали расходиться один за другим. Сначала ушёл Артамон, потом Федот, потом ещё несколько рабочих. Остались только я, Михаил и Степан.

— Это займёт время, — сказал Михаил, глядя на пар, поднимающийся над трубами. — Несколько часов, а может, и больше. Не сразу.

— Я знаю, — ответил я. — Мы подождём.

— Пока предлагаю сходить на трапезу, — сказал Степан.

Предложение было единодушно поддержано — за работой забыли поесть, а время уже было обед.

В избе было жарко — печь дышала жаром, на столе в чугунке булькала уха. Степан принёс хлеб — свежий, ещё тёплый, который испекли к вечеру. Михаил сел на лавку, сложив руки на коленях, и смотрел на стол пустым взглядом — он еще мысленно был там, на участке, перебирал варианты, проверял, достаточно ли пара, не остывают ли трубы.

Я разлил уху по мискам — наваристую, с крупными кусками рыбы, с луком и морковью. Рыба была тайменная, жирная, с хрустящей кожей. Степан вытащил из печи чугунок с картошкой — его картошкой, которую он сам растил на огороде, когда мы ещё копали летом.

— Садитесь, — сказал я. — Ешьте, пока горячее.

Михаил взял ложку, помешал уху, но не торопился есть. Он смотрел на пар, поднимающийся над миской, и улыбался.

— Тёплая, — сказал он негромко. — Как та земля.

Степан хмыкнул, откусил хлеба.

— Ты, главное, не засматривайся, — сказал он, макая хлеб в уху. — А то уха стынет.

— Я смотрю, — ответил Михаил, но всё же сделал глоток. — И думаю.

— О чём? — спросил я.

— О том, чтобы все получилось, — ответил он. — Чтобы ничего… не случилось.

— Михаил, успокойся, все будет в порядке.

— Точно! — кивнул Степан, облизывая ложку — времени даром он не тратил и уже успел навернуть тарелку ухи. — Все будет в порядке!

Степан доел свою картошки, отодвинул миску.

— Если так пойдёт, — сказал он, — к завтрашнему обеду мы сможем начать копать.

Степан поднялся, взял чугунок и пошёл мыть посуду — он любил эту работу, говорил, что когда моешь посуду, голова отдыхает.

Мы с Михаилом остались сидеть у печи. За окном слышалось потрескивание снега — мороз сжимал брёвна, заставляя их поскрипывать. Мы же ели не спеша, торопиться было некуда. Когда начали пить чай вернулся Степан. Он выходил на улицу покурить и теперь бы взволнован.

— Александр Андреевич! — крикнул он, едва переводя дух. — Идите скорее! Там… снег растаял!

Я переглянулся с Михаилом. Мы вышли из избы и направились к участку.

Когда мы подошли, я не поверил своим глазам. Снег на участке, где проходили трубы, действительно растаял. Земля была влажной, тёмной, и пар поднимался над ней, как над теплым хлебом.

— Вот это да… — прошептал Михаил, опускаясь на корточки и касаясь рукой земли. — Она тёплая.

К нам подошёл Федот. Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел на нас с явной усмешкой.

— Ну и что? — спросил он. — Снег растаял. Это же не значит, что она оттаяла на глубину.

Степан, который стоял рядом с лопатой, услышал это и, не говоря ни слова, воткнул её в землю.

— Сейчас посмотрим, — сказал он, и с силой нажал на черенок.

Лопата вошла в землю легко, как в масло.

Мы замерли. Степан вытащил лопату, перевернул её. На ней была влажная, тёмная земля — без следов мерзлоты.

— Мягкая, — сказал он, поднимая голову. — Мягкая, как летом. Можно промывать!

Я повернулся к Федоту. Он стоял, открыв рот, и смотрел на лопату с недоверием.

— Получилось, — сказал я. — Мы сделали это.

Михаил стоял рядом, и я видел, как его глаза заблестели. Он не улыбался, но в его лице было что-то такое, что я понял: он счастлив.

— Теперь можно копать, — сказал он тихо. — Мы можем начать добычу.

Я обернулся к рабочим, которые уже начали подтягиваться, услышав новость.

— Завтра начинаем, — сказал я. — Готовьте инструменты. Мы будем работать по две смены — пока пар работает, пока земля тёплая.

Мужики зашумели — поняли, что добыча зимой принесет еще больше для Форта.

Я проснулся затемно.

Сквозь заиндевевшее окно едва пробивался серый, предрассветный свет. В избе было прохладно — печь, растопленная с вечера, уже почти прогорела, и только красные угли ещё дышали теплом. Я встал, накинул рубаху, подбросил дров.

Сегодня был особенный день.

Я подошёл к умывальнику, плеснул ледяной воды на лицо. Холод обжёг кожу, разогнал остатки сна. Провёл ладонью по щеке — щетина уже пробивалась, но бриться было некогда. Я пригладил волосы, поправил ворот рубахи.

Потом осмотрел избу. Полы были чистыми — вчера вечером я сам протёр их мокрой тряпкой. На столе — свежая скатерть. В углу охапка сухих дров.

Всё было готово.

Я вышел на улицу. Мороз щипал щёки, но небо было ясным, обещая хороший день. Я направился к северной стене — проверить участок, где шёл прогрев.

Пар поднимался над трубами ровно, без перебоев. Земля вокруг была влажной, тёмной — снег растаял, и по краям участка стояли лужицы воды, которые к утру слегка подёрнулись ледком, но под ним чувствовалась мягкая, оттаявшая земля. Ночная смена закончила добычу и передавалась дневной.

Всё шло по плану.

— Александр Андреевич! — окликнул меня Базиль.

Он стоял у ворот, опираясь на ружьё, и смотрел на меня с той насмешливой усмешкой, которая появлялась у него, когда он знал что-то, чего не знали другие.

— Готовитесь?

— К чему? — спросил я, хотя знал, о чём он.

— К встрече, — он кивнул в сторону дороги. — Я уже распорядился насчёт караула. Двое у ворот, один на вышке. Всё как вы просили.

— Спасибо, — сказал я. — Только без лишней помпы. Не надо салютов и оркестра.

— А я и не думал, — усмехнулся Базиль. — Но мужики уже знают. Артамон с утра умылся, причесался, на рубаху новую надел. Федот хмурится, но тоже вроде как принарядился.

— Федот? — я удивился.

— Ну, он человек серьёзный. А вдруг гостья из города — вдруг что-то важное для форта решит? — Базиль развёл руками. — Он и сам не знает, как себя вести.

Я покачал головой.

— Ладно. Вы пока караульте, а я на вышку поднимусь. Посмотрю, не видно ли.

— Вы, Александр Андреевич, — сказал Базиль, — как жених перед венцом. Прямо не узнать.

Я не ответил. Просто пошёл к вышке.

Лестница скрипела под ногами. Ступеньки были обледенелые — я держался за перила, чтобы не поскользнуться. Наверху, у смотровой площадки, стоял караульный — молодой парень, который, увидев меня, козырнул и отошёл в сторону.

— Идите, чаю попейте. Согрейтесь, — сказал я. — Я пока здесь побуду.

Он кивнул и спустился вниз.

Я остался один.

Отсюда, с высоты, был виден весь форт — избы, мастерская, шлюзы, заснеженный частокол. За ним — бескрайняя тайга, уходящая к сопкам. Дорога, которая вела к Благовещенску, тянулась через лес, и я вглядывался в её изгибы, надеясь увидеть точку — сани, лошадей, её.

Вдалеке — только белая пустота. Снег, деревья, редкие птицы, кружащие над лесом.

«А если она не приедет? — промелькнула мысль. — Если погода испортится или Елизавета передумает?»

Я отогнал эту мысль. Елизавета обещала. Она сказала, что приедет, как только будет возможность. И я знал — она сдержит слово.

Вспомнил её глаза — серо-зелёные, с длинными ресницами. Её улыбку, ту, особенную, которую она дарила только мне. Её голос — низкий, чуть хрипловатый, когда она говорила о делах, и мягкий, почти невесомый, когда она спрашивала о чём-то личном.

И шарф.

Я достал его из кармана — тот самый, который она подарила. Мягкая, тёплая шерсть, связанная её руками. Я не носил его, боялся испортить. Но иногда доставал, перебирал пальцами и вспоминал тот вечер в городе.

На востоке начало светлеть. Небо из серого становилось розовым, потом золотым. Снег заискрился, и я зажмурился на мгновение от яркого света.

А когда открыл глаза — увидел её.

Маленькая точка на дороге, которая медленно увеличивалась, превращаясь в сани, в лошадей, в фигуру кучера на облучке. И в ней — закутанную в шубу, с румяными от мороза щеками.

Я улыбнулся.

— Приехала, — сказал я тихо. — Приехала.

Я поспешно спустился с вышки, чуть не сбив с ног Артамона, который уже выскочил из избы.

— Едет? — спросил он, запыхавшись.

— Едет, — ответил я, поправляя ворот. — Ворота открывать.

— Уже, — Артамон побежал к воротам. — Сейчас, сейчас…

Я вышел за ворота, встал на дороге, лицом к приближающимся саням.

Мороз щипал щёки, но я не чувствовал холода.

Они подъезжали всё ближе. Лошади фыркали, выбрасывая облачка пара. Сани скрипели по насту.

Кучер натянул вожжи, остановил лошадей.

Она смотрела на меня через шубу, улыбалась.

— Здравствуйте, Александр Андреевич, — сказала она, и голос её прозвучал как музыка. — Я сдержала слово.

Я подошёл к саням, протянул руку, помогая ей спуститься.

— Здравствуйте, Елизавета Петровна, — ответил я. — Я знал, что вы приедете.

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Я обещала, — сказала она. — И я выполняю обещания.

Я улыбнулся и повёл её в форт.

Елизавета Петровна остановилась у ворот, окинула взглядом двор, избы, дым, поднимающийся над трубами. Она не спешила идти дальше, словно давая себе время впитать этот мир, который я ей показывал. Я стоял рядом и молчал, не нарушая тишины.

— У вас здесь… — она запнулась, подбирая слова. — Это ведь не просто прииск.

— Нет, — ответил я. — Это дом.

Она повернулась ко мне, улыбнулась и шагнула вперёд, давая знать, что готова идти дальше.

— Покажете мне всё?

— Конечно.

Я повёл её через двор. Сначала к шлюзам. Они стояли под навесами, укрытые от снега, и я показал, как летом вода идёт по лоткам, как осаждается золото, как мы промываем породу.

— Здесь летом кипит работа, — сказал я. — А зимой — тишина. Но мы начали пробовать добывать и зимой. Прогреваем землю паром.

— Паром? — удивилась она. — Прямо здесь, в лесу?

— Да. Я покажу позже.

Потом мы подошли к паровому молоту.

Он стоял в центре площадки, чёрный, массивный, с трубой, уходящей в небо. Пар не шёл — мы остановили его на время, но машина выглядела внушительно.

— Это вы сами сделали? — спросила Елизавета, подходя ближе и касаясь рукой чугунной станины.

— Почти, — ответил я. — Михаил, мой инженер, рассчитал и собрал. Я только подсказал идею.

— Идею? — она обернулась ко мне. — Идею построить паровой молот в тайге?

— А почему нет? — я пожал плечами. — Если есть пар, есть котёл и есть необходимость — почему бы не построить?

Она покачала головой, но в глазах её светилось восхищение.

— Вы удивительный человек, Александр Андреевич.

Я не ответил, только улыбнулся.

Мы прошли мимо кузницы, где Степан уже возился с инструментами, и заглянули в мастерскую, где Ли Вэй и его люди резали кость. Увидев нас, китаец поднялся, поклонился.

— Гостья, хозяин, — сказал он на ломаном русском. — Красивая гостья.

Елизавета слегка смутилась, но улыбнулась в ответ.

— Спасибо.

— Ли Вэй, — представил я. — Резчик по кости. И главный теневик.

— Теневик? — она вопросительно подняла бровь.

— Я его так называю, — улыбнулся я. — Увидите.

Последним я привёл её в избу, где уже были приготовлены ширма и лампа. Ли Вэй подошёл, поклонился.

— Сказка для гостьи, — сказал он. — Про лунного зайца и принцессу.

— Я не знал, что вы подготовили, — сказал я.

— Я всегда готов, — ответил он, и в его глазах мелькнула улыбка. — Для красивых женщин.

Елизавета села на лавку у печи, я — рядом. Ли Вэй зажёг лампу за ширмой, и тени начали свой танец.

Это была сказка о том, как лунный заяц искал потерянную звезду, которую уронила принцесса. Как он шёл через леса, горы, через тени и свет. Как он встретил дракона, который хотел забрать звезду себе, и как заяц обманул его, вернув звезду на небо.

Елизавета смотрела заворожённо. Я видел, как меняется выражение её лица — от лёгкого удивления до восхищения, а потом, в конце, когда заяц вернул звезду на небо, она вытерла глаза платочком.

— Я не думала, что это так красиво, — сказала она тихо. — Это… это ведь настоящее искусство.

— Я говорил вам, — ответил я. — Китайцы умеют делать чудеса.

Она повернулась ко мне.

— Теперь я верю.

Мы вышли из избы.

Стемнело, но в форте было светло — свет из окон падал на снег, и двор казался залитым тёплым, золотистым светом. Мы пошли ко мне в избу, где меня уже ждала Авдотья. На столе стояли пироги — с рыбой, с мясом, с ягодами. Чайник дымился, и в нём заваривался душистый, травяной чай.

— Вы не говорили, что у вас такие умелые повара, — улыбнулась Елизавета, садясь за стол.

Мы ели, пили чай, разговаривали. О форте, о делах, о планах на будущее. Елизавета рассказала, что её отец заинтересовался моими работами и готов помочь с поставками железа и оборудования.

— Если вам нужно что-то для прокладки труб или для новых машин — я могу устроить, — сказала она. — Отец имеет связи.

— Спасибо, — ответил я. — Это будет очень кстати.

Она помолчала, глядя на огонь свечи.

— Вы не жалеете? — спросила она.

— О чём?

— Что остались здесь, а не вернулись в город.

Я отложил ложку, посмотрел на неё.

— Нет, — сказал я. — Здесь я нашёл своё место. И людей, за которых стоит жить.

Она смотрела на меня долгим взглядом. В свете свечи её лицо казалось мягким и тёплым, и я вдруг подумал, что, возможно, я нашёл не только место.

— Я рада, — сказала она наконец, и в её голосе мне послышалось что-то большее, чем просто вежливость.

Она улыбнулась, и я улыбнулся в ответ.

За окном тихо падал снег. Большие, пушистые хлопья кружились в свете керосиновой лампы, оседая на подоконнике, на крыше, на всём белом, заснеженном мире, который лежал за стенами форта.

Мы сидели у печи — рядом, близко, почти касаясь друг друга плечами. Елизавета Петровна держала в руках кружку с остывшим чаем, но не пила, просто смотрела на огонь. Я тоже молчал.

Тишина была не тягостной, а какой-то особенной — уютной, тёплой. Как будто мы знали друг друга не несколько месяцев, а всю жизнь.

А потом…

Я наклонился к ней — медленно, осторожно, давая ей время отстраниться, если она этого захочет. Но она не отстранилась. Она подалась вперёд сама, и наши губы встретились.

Поцелуй был лёгким, тёплым, почти невесомым, как падающий снег за окном. И в нём было всё — и благодарность, и надежда, и что-то большее, чему я пока не находил слов.

Когда мы отстранились, она улыбнулась. В глазах её стояли слёзы, но она смеялась.

— Вы сумасшедший, Александр Андреевич.

— Я знаю, — ответил я. — Простите.

— Не надо извиняться, — сказала она. — Я хочу, чтобы так было.

Я ещё раз поцеловал её — уже не так робко, а чуть настойчивее, и она ответила.

Потом мы долго сидели у печи, обнявшись, и смотрели, как догорает огонь. За окном продолжал падать снег, и мир за стенами форта казался далёким и почти нереальным. Но здесь, в этой избе, было тепло.

— Вам пора спать, — сказал я наконец. — Завтра трудный день.

— Как скажете, — ответила она, но не спешила вставать.

Я проводил её до комнаты — той самой, где вчера ночевали дамы-театралки. Постель уже была застелена свежими простынями, в углу теплилась небольшая печь.

— Спокойной ночи, Елизавета Петровна.

— Спокойной ночи, Александр Андреевич.

Я хотел уйти, но она взяла меня за руку, удержала.

— Подождите.

Я обернулся.

Она шагнула ко мне, обняла, прижалась головой к моей груди.

— Спасибо вам, — прошептала она. — За то, что вы есть. За то, что не боитесь быть собой.

Я обнял её в ответ, чувствуя, как бьётся её сердце, как она дышит.

— Мы ещё увидимся утром, — сказал я.

— Обязательно, — ответила она.

Она отпустила меня, улыбнулась, и я вышел, притворив за собой дверь.

Я стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене, и смотрел на огонёк, пробивающийся из-под двери.

«Что же ты делаешь со мной, женщина?» — подумал я, но улыбнулся.

За окном всё так же кружил снег.

Я пошёл к себе, лёг, глядя в потолок, и долго не мог уснуть. В голове крутился этот вечер, её голос, её глаза, её улыбка. И я понял, что эта зима, возможно, будет самой тёплой в моей жизни.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.