Я написала эту повесть в конце 1980-х на японском, когда еще не дебютировала в Японии, поэтому она вышла в 1989 году на немецком. За два года до этого в тюбингенском konkursbuch Verlag Claudia Gehrke уже вышел мой сборник стихов на двух языках, и «Das Bad» стала второй книгой. Переводчиком выступил исследователь японской культуры, ныне профессор Мюнхенского университета Петер Пёртнер. Он работал вместе со мной.

После совместных размышлений переводчика, редактора, друзей, членов семьи и даже сотрудников типографии книга получила название «Das Bad». В переводе с немецкого это «ванная», то есть место, где можно обливаться теплой или холодной водой. Глагол baden – это не только «входить в ванну», но и «купаться». Он используется и в выражении «обливаться потом», то есть означает погружение тела в жидкость. Японское название, «Чешуйчатка» («Урокомоти»), стало личным ласковым прозвищем, поскольку оригинал так и не увидел свет.

Как-то один японский редактор решил (видимо, опираясь на английский), что das Bad означает «плохая девчонка» и стал умолять меня дать почитать.

Шли месяцы и годы. «Das Bad» перевели на английский, итальянский и испанский, а оригинал так и оставался неизданным. Не то чтобы я его скрывала, просто ждала возможности обнародовать. Меня даже веселило, что появляются переводы неопубликованной повести. Когда было решено переиздать ее на немецком, я предложила сделать японо-немецкую билингву.

Человеческое тело на восемьдесят процентов состоит из воды, и, пожалуй, ничего удивительного, что отражение в зеркале каждое утро меняется. Кожа на лбу и щеках вела себя как болотистая грязь, заключенная между течениями грунтовых вод и человеческими следами.

Рядом с зеркалом висел мой фотопортрет в раме. День начинался с того, что я принималась искать разницу между портретом и отражением, затем устраняла ее косметикой.

В отличие от свежей кожи, на портрете лицо в зеркале выглядело блекло. Как у трупа. Не поэтому ли квадратная рамка вокруг отражения напоминала о гробе? Придвинувшись к огоньку свечи, я разглядывала мельчайшие, тоньше мушиного крыла, чешуйки, которые покрывали кожу. Осторожно подковырнув одну, я ее счистила. Запахло рыбой. Я принялась счищать чешуйки одну за другой. Расстегнув верхнюю пуговицу пижамы, я заметила, что они покрывают не только лицо, но и грудь, и руки. Так на работу не успеть. Поэтому я решила залезть в ванну, чтобы чешуя набухла и я смогла легко ее соскоблить.

Давным-давно, в бедной деревушке у подножия горы, жила-была беременная женщина, которая была так голодна, что съела сырую рыбу, не поделившись ею ни с кем из соседей. Вскоре женщина родила красивого мальчика. Потом ее кожа покрылась чешуей, и она превратилась в гигантскую рыбу. На суше она больше жить не могла и поселилась в реке. А ее сына стали воспитывать деревенские старики. Другие мальчишки постоянно дразнили его, напоминая о матери. Они бросались словами, не понимая их смысла: «Твоя мамаша – шлюха!» или: «У твоей мамки нет пупка». Мальчик так и рос под градом насмешек. Особенно часто ему повторяли: «Твоя мать – чешуйчатка». Однажды мальчик спросил у старика, что такое «чешуйчатка» и куда делась его мать. Так он узнал, как появился на свет, и задумался, как бы ее вызволить. Только это его и занимало. Думал он, думал, и придумал – надо прорубить скалы и распахать для деревни заливное поле. Так жители разбогатеют. Мальчик обрадовался, пошел к реке и рассказал обо всём матери. Та тоже обрадовалась и решила помочь. Мальчик нарисовал карту и выбрал место, где можно прорубить скалы. Мать же прижалась гигантским покрытым чешуей телом к краю скалы и начала потихоньку ее долбить. День и ночь она колотилась о скалу. Ее чешуйки, перепачканные кровью, разлетались в воздухе, как лепестки сакуры. Оттого деревня, где не было ни единой сакуры, получила название Сакурамура. Когда скалы были расчищены, в деревне появилось поле и люди перестали умирать от голода, но мать, обессилев и лишившись чешуек, вся в крови, скончалась.

Когда я сняла пижаму, зазвонил телефон. Голая, я взяла трубку, но не стала отвечать. Из нее сразу же донесся незнакомый мужской голос:

– Ты?

Я немного подумала и ответила:

– Вы ошиблись.

– Если не ты, то кто это?

Я молча повесила трубку. Таков был первый разговор этого странного дня.

Медленно опуская пальцы ног, я полезла в длинную ванну. Если не колыхать воду, то я выдерживаю даже очень высокие температуры. Затаив дыхание, я закрыла глаза и с головой погрузилась в горячую воду. Открыв глаза, я увидела, что вода колеблется, как прозрачное пламя. Пусть хоронят в воде или в земле, подумала я, а вот кремация – это противно.

Когда я поднялась из воды, чешуйки намякли. Я поскребла их пемзой, и они стали отваливаться. Очень легко отходили. Хорошо, что не надо биться о камень. И сына у меня тоже нет.

Я вернулась к зеркалу и увидела, что на носу, в тех местах, где чешуйки отпали, появились волдыри размером с муравьиные головки. При надавливании они лопались, и из них выходила белая субстанция с запахом тухловатого майонеза. Я давила их один за другим, как завороженная. Снаружи захлопали крыльями птицы. Если я не потороплюсь, то и в самом деле опоздаю на работу. Когда я расправилась с волдырями, кожа стала походить на унылую пустыню, по которой были разбросаны сморщенные воздушные шары. Отражение неба за спиной посветлело.

Снова зазвонил телефон. Я взяла трубку и молчала, пока не послышался знакомый голос:

– Алло, это я.

– Кто это? – спросила я, хотя прекрасно знала ответ.

– Это я, – повторил голос. – Можно сегодня к тебе?

– Хорошо, но я буду поздно. У тебя есть ключи?

– Я тоже работаю и рано не успею. Ну, до встречи.

И откуда я знала, что задержусь на работе?

Я умылась белым песком. Что не сделаешь, чтобы вернуть коже гладкость. Говорят, это даже не песок, а порошок из китовой кости, который долгое время промывали морской водой, а затем сушили на солнце. Я черпала порошок горстями, натирала им щеки, и он будто говорил с моими костями через плоть. Под руками я ощущала свой череп. Под кожей из света и костями из воды возникало еще одно тело. И пока оно живо, никто не может его обнять.

Иногда мне кажется, что я вижу сквозь черепа других. Тогда я влюбляюсь в этих людей.

Нанеся на сухую кожу молочный лосьон, я заметила, что отражение в зеркале стало похожим на фотопортрет. Хотя я называю это вещество «лосьоном», на самом деле оно – не фармацевтический продукт, а настоящее материнское молоко. Оно не только увлажняет, но и дает ощущение бодрости.

Напоследок я расчесала волосы. На равнинах и полях своих снов я старательно вычесываю из волос ядовитые споры и трупики листоедов. В детстве я никогда не причесывалась, поскольку мне казалось, что от этого голова моя пустеет. Я думаю не головой, а волосами. Учителя всегда повторяют, что надо причесываться и завязывать волосы, так как боятся детских волос. В них таится загадочная сила. Поэтому древние люди дарили амулеты из своих волос тем, кто отправлялся в дальний путь, или прикасались к волосам чужеземцев, чтобы вылечиться.

Давным-давно в одной деревне жила женщина-обжора. Она много трудилась, была доброй, и все ее любили, но она ела столько плошек риса, что ее муж сильно удивлялся. Более того, женщина настаивала, что никто не должен видеть ее, пока она ест, и принимала пищу в амбаре поздно ночью. Однажды муж тайком пробрался в амбар и увидел, что женщина превратилась в змею и поглощает плошки риса одну за другой. Он оторопел, а потом достал ружье и пристрелил ее.

Волосы – мертвая, ороговевшая кожа. Часть моего тела уже умерла.

Мой портрет, который висел рядом с зеркалом, несколько лет назад снял фотограф по имени Ксандер. Однажды он возник передо мной с тремя камерами Leica через плечо. Первая встреча фотографа и модели. Он рассказал, что снимает «политические репортажи», но, так как жить на деньги от этого невозможно, вынужден создавать проспекты для туристических путеводителей, после чего протянул мне визитку, на которой было написано его имя. Xander. Я не знала, как читается буква «Х», и, поскольку имя с нее начиналось, не понимала, что ответить. А Ксандер уже присел на корточки и начал доставать камеры и аппаратуру. Перед моим взглядом всё еще витала эта «Х». Потом я узнала, что его имя – сокращение от «Александер», но тогда меня терзал вопрос из школьных учебников по математике: «Найдите x». Если X – durchein, то durcheinander (беспорядок), если mitein – miteinander (вместе), но наверняка были слова еще более жуткие. Когда камера уставилась на меня, я смущенно отвернулась, будто кто-то увидел мое отражение. Блеснула вспышка. От объектива осталась только черная дыра.

– Не бойся, это не ружье.

Я пыталась воспринимать камеру как дыру в стене.

– Смотри в камеру! – сказал Ксандер.

Объектив пытался зафиксировать мой взгляд. Мои глаза, как мальки из света, испуганно бросились врассыпную.

– Покажи, что ты настоящая японка. Представь, что мы снимаем плакат для туристов.

Снова блеснула вспышка. Камера нарезала время, как кухонный ножик ветчину. Потом можно взять эти ломтики и посмотреть на них. Попробовать на вкус. Представить как алиби. И всё же зачем алиби? Я еще не знала, что окажусь замешана в убийстве.

– Не отводи глаз от камеры, – сказал Ксандер.

Я и старая Leica. Она заглядывает в мои глаза.

Камера – психоаналитик. Если она хочет выведать секреты моей души, то я останусь невозмутимой. Никаких секретов у меня нет. Но объектив хочет выведать мою кожу.

– Расслабься, – велит Ксандер.

Камера определяет расстояние до объекта и его положение.

– Улыбнись, – строго говорит Ксандер.

Я механически пытаюсь растянуть мышцы лица, но ничего не выходит. Когда влюбляешься, лицо искажается, и улыбка перестает быть естественной. Может, в этом дело.

– Почему ты делаешь столько кадров?

– Снимаю, пока не получу хороший.

– Но у тебя такая отличная камера. Разве ты не можешь снять всё с первого раза?

– Хватит болтать. Это мешает.

«Хватит болтать» мог бы сказать и стоматолог. Камера хочет меня вылечить. Она стремится зафиксировать мое умирающее тело на бумаге и отдалить тем самым от смерти. Вспышка.

– Что ж, хватит.

Ксандер опускает камеру. Теперь его лицо очень похоже на мое.

Через несколько дней Ксандер зашел ко мне с камерой.

– Фотографии не получились. Тебя на них нет, – печально сказал он.

– Почему? Камера сломалась?

– С ней всё в порядке. Фон вышел просто замечательно. Но тебя на нем нет.

Некоторое время мы оба молчали.

– Вот что случается, когда ты не отдаешь себе отчет в том, что ты японка.

Я удивленно посмотрела на Ксандера.

– Ты правда считаешь, что у кожи есть цвет?

Ксандер улыбнулся.

– Конечно. Или ты думаешь, что цветом обладает только плоть?

– У плоти нет цвета. Цвет – это игра света на поверхности кожи. Сами люди бесцветны.

– Но свет играет по-разному на разной коже.

– И на разных людях, и в разные дни.

– Но у каждого свой голос…

– Голоса не существует. Это воздух, который проходит сквозь наши тела.

Ксандер опустил голову и призадумался. Затем взглянул на меня и спросил:

– Можно тебя накрасить?

Он начал пальцами растирать пудру по моему лицу, размазывая ее толстым слоем, пока все поры не оказались забиты и кожа не перестала дышать. Кисточкой он нарисовал тени вокруг моих глаз, как археолог, который аккуратно стирает пыль с обнаруженного глиняного черепка. Потом он нанес помаду цвета моих губ там, где был мой рот.

– Я покрашу твои волосы в черный.

– Зачем красить в черный черные волосы?

– Под вспышкой они седые, как у старухи.

– Просто не ставь вспышку.

– Без нее ничего не видно.

Когда Ксандер покрасил мне волосы, он нарисовал на моей щеке «х».

– В детстве я всегда отмечал буквой «х» всё, что мне было дорого, – сказал он и поцеловал отметку.

Ксандер поставил меня перед стеной и нажал на затвор, как на курок. Знак «х» проник в мою кожу, прервал игру света и словно распял на бумаге образ японки.

На самом деле я никакая не модель. Я бедная переводчица, которая редко получает заказы, потому что у нее нет лицензии. Каждый день, накрасившись, иду в офис и жду работу. Если в течение всего дня никто не звонит, вечером возвращаюсь домой. А если звонят, выпиваю немного виски и иду на заказ.

Сегодня мне позвонили из японской компании, которая экспортирует оборудование для консервов, куда рыбу смалывают вместе с костями. Представители компании пригласили на ланч немецкого клиента и предложили мне сопровождать их. Другой переводчик внезапно заболел, поэтому они искали замену.

Ресторан находился в известном отеле с большими окнами и видом на озеро. Пять человек из каждой компании сидели по обе стороны длинного стола – они будто собирались играть в войну.

Я устроилась сбоку от японца, президента компании. Он постоянно кивал и слегка горбился. С немецкой стороны было трое мужчин и две женщины. Одна носила блузку, которая обнажала ее плечи. Другая, в узкой юбке, сидела, скрестив длинные ноги. Обе от гордости слегка выпятили подбородки, обе медленно и спокойно моргали. Только когда они опускали головы, в уголках их губ появлялись морщинки, выдававшие усталость от работы, но тут же исчезали, когда женщины снова выдвигали подбородки.

Японцы – сплошь мужчины средних лет в пиджаках. Один, с длинным лицом, прервал молчание шепотом:

– Эти немки так сексуально одеваются даже на работу.

Все любопытствующие взгляды немцев скрестились на мне.

– Что сказал этот господин? – нетерпеливо спросил один из них.

– Ему очень нравятся старинные столовые приборы, – перевела я то, что никто не говорил.

Оказываясь в дорогих ресторанах по работе, я всегда заказываю морской язык. Он не безвкусный, в отличие от палтуса, и не такой жирный, как карп. Ничто из европейской кухни не сравнится с ним по вкусу. Но мне нравится не только вкус. Мне нравится, что он – «язык». Когда я ем его, мне кажется, что, даже если настоящий язык онемеет, морской будет говорить вместо меня.

Однако сегодня всех угощали большой рыбой, поэтому я не смогла заказать его.

Когда официант закончил разливать вино, президент завел речь. Мина-сама хондзицу-ва мина-сама-о коко-ни сётай сасэтэ итадакимасита кото-о тайхэн коэй-ни омоттэ оримас[3]. Я механически опустила голову и начала переводить. В конце предложения я подняла глаза и встретилась с острым взглядом японца в очках в металлической оправе. Мои соотечественники не любят переводчиц и считают их проститутками, которые отдаются оккупантам. Мужчина в очках, наверное, представлял немецкий язык, который вливался в мои уши, как что-то вроде спермы. Гуудзэн-но дэаи-то иу моно ва най-то иу котовадза-га аримасу га ватакуси-тати-но дэай-о иги ару моно-ни ситэ ику-но ва ватакуси-тати дзисин дэ аримас[4]. Немец справа смотрел на президента круглыми, как у совы, глазами, пытаясь продемонстрировать интерес к его словам, но постоянно переминался с ноги на ногу, так что я поняла: на самом деле ему скучно. Корэкара-мо дзутто мина-сама-гата тотомо ни гамбаттэ ику кото-га дэкимасу ёу, кокоро кара нэгаттэ оримасу сидай дэ аримас[5]. Все чокаются бокалами с аперитивом. Самый молодой немец справа поднимает локоть и медленно опрокидывает рюмку, как актер перед зеркалом. Длиннолицый щелкает языком, приговаривая: «Хорошо идет». Женщина в узкой юбке морщится и смотрит на меня.

– Здесь надо есть тихо, – шепчет мужчина в очках.

– Угу.

– Женщинам не нравится, когда чавкают.

Президент немецкой компании смотрит на меня в ожидании, пока я переведу.

– А что это за вино? – перевожу я то, что никто не спрашивал.

Удовлетворенный президент немецкой компании объясняет, какой это аперитив. Я перевожу на японский, и президент-японец скучающе говорит мне:

– В Токио тоже продается.

– А ты здесь одна живешь? – спрашивает он меня отеческим тоном. – Возвращайся на родину и выходи замуж, чтобы родители не волновались.

Двое поваров внесли большую рыбу на носилках, как больного в автомобиль скорой. Белое, пухлое рыбье брюхо напоминало бедро толстухи, и, наверное, поэтому, когда рыбу водрузили на стол, со всех сторон раздались смешки. Рыбу покрывали толстые сине-зеленые, полупрозрачные чешуйки. Шеф-повар ловко провел ножом от головы до хвоста, счистив их все до единой. Присутствовавшие зааплодировали. Рыбьи глаза уже были вытащены. В открытом рту не торчал язык. Повар быстро и аккуратно нарезал рыбу на одиннадцать кусков и разложил их по тарелкам. В конце осталась только безглазая голова и позвоночник. Сорэ-дэва мина-сан вайн-дэ кампай симасё мирай-но тамэ-ни кампай[6]. Над скелетом рыбы звенят бокалы. Все пьют за будущее.

Некоторое время все молча ели. Я слышала только чужое дыхание и царапанье металлических приборов по керамике.

Пока все ели, мне было спокойно. Во время еды люди не разговаривают.

Вообще переводчица из меня никакая. Я ненавижу разговаривать. Особенно на родном языке.

До первого класса я всегда называла вместо «я» свое имя. В начальной школе учитель сказал, чтобы девочки говорили о себе ватаси, а мальчики – боку. Но все сначала стеснялись, называли себя по именам, либо, например, говорили атаи, или боку-тян, или орэтти, пока не приучились к боку и ватаси. Только я никак не могла приучиться и не хотела, чтобы кто-либо об этом знал, так что совсем перестала разговаривать с людьми. Я говорила только с матерью. И называла себя так, как она обращалась ко мне. Потом, в средней школе, где мне всё-таки пришлось разговаривать, я начала заикаться. Ва-ва-ва-та-та-та-си, например. Моя речь превращалась в месиво, из которого торчали буквы «а». Так я стала себя называть. Когда я заикалась, гласных было столько, что я пела. От этого делалось приятно.

Щелкают зажигалки. Кто-то, видимо, закурил. Все раскраснелись от алкоголя. Челюсти расслабились, как и мысли. Рты открываются, как дыры в мусорных мешках, из них вываливался мусор. Я хватаю его ртом, проглатываю и выплевываю другие слова. Одни пахнут никотином. Другие – кондиционером для волос. Разговор оживает. Все говорят через мой рот. Их голоса заходят в мое нутро и выходят из него. Куски рыбы в моем желудке страдают в агонии. Желудок сжимается, я начинаю заикаться. Заикаться так приятно.

– Э, э, э, э, то.

Живот сжимается, превращается в волынку, из которой доносится музыка.

– Эт, т, т, о, о хо, хо, хо, хо.

Не знаю, смеюсь я или запинаюсь, но мне хорошо. Слова разваливаются на куски и разлетаются в воздухе.

Все замечают, что со мной что-то не так, и закрывают рты в ужасе.

– Что случилось? – тихо спрашивает сидящая напротив женщина, косясь на президента.

– Простите.

Я встаю со стула и иду искать туалет. Длинный коридор ресторана ведет в отель, и вскоре я уже брожу по лабиринтам номеров. Никого нет. Одни двери, двери, двери. Наконец я вижу одну с пиктограммой женщины на ней. Я открываю дверь и сажусь на корточки, прижимаясь к батарее у окна. Зажмуриваюсь, и весы, чаши которых колеблются у меня в ушах, вдруг опрокидываются и валятся в бескрайнюю пустоту.

Вдали щелкают искры. Я хочу открыть глаза, но не понимаю, где мои веки. За капиллярами, в их стальной клетке, пытаюсь вспомнить хоть чье-нибудь лицо.

Мой рот иссох, как струп, губы слиплись. Я могла дышать только носом. Запах кипящего молока. В нем много сахара. Запах горелого сахара. Во рту скопилась слюна. Язык увлажнился, я смогла им пошевелить. Что-то мягкое и влажное коснулось губ снаружи. Морской язык. Он заполз мне в рот, играя с моим языком. Сначала нежно, потом всё грубее. Наконец он впился зубами в мой язык и проглотил его.

Вокруг всё стало ярким. Рядом сидела незнакомая женщина, вытирая мне лоб влажным полотенцем. Правая сторона ее лица была изуродована и обожжена, как твердая вулканическая лава. Левая выглядела мрачно-задумчиво. Да, это была красивая женщина за сорок, но каждый раз, моргая, я видела то юную девочку, то старуху. Она носила небесно-голубую униформу отеля. За ней на стене висел оторванный список дежурных работников. Кажется, я была в комнате для горничных. Когда холодное полотенце коснулось моей головы, вдоль спины растеклось приятное ощущение силы.

– Как ты себя чувствуешь? Тебе лучше? Ты лежала на полу туалета. Что-то случилось?

Женщина пристально глядела на меня. Ее глаза были голубыми, как газовое пламя.

– А, ты, видимо, не понимаешь.

Вскоре женщина сняла униформу, и начала готовиться к выходу. Я не хотела оставаться одна и попыталась попросить ее побыть со мной, но голос мне не повиновался. Когда я уселась на кровать, тело отяжелело.

– Ну что, пойдем. Тут неуютно, давай я возьму тебя с собой, – сказала женщина максимально естественно. Она уже переодела туфли.

Мы пошли к заднему выходу отеля. Женщина встала перед стойкой, где лежали временные карточки сотрудников, но не смогла найти свою и пожала плечами. Думаю, иначе я узнала бы, как ее зовут. Но раз у нее нет карточки, она, наверное, не горничная, а просто притворялась ею.

Снаружи стемнело. Сколько времени прошло? Женщина продолжала говорить, даже несмотря на то, что я ее «не понимала».

– Некоторые не любят убирать туалеты, а я думаю, что в моей работе нет ничего веселее. Я терпеть не могу чистить лобби. У гостей дырки в задницах где ни попадя, поэтому дерьмо разлетается во все стороны. Это оттого, что они в офисах сидят целый день. Я там работала и знаю, о чем говорю.

От слова «офис» мне стало тошно. Я не хотела туда возвращаться. Ведь я ушла посреди работы.

– Что по внешности судить не надо – чистая правда. Из важного начальника выходит не пойми что, а секретарша засирает всё вокруг. И они такие занятые, что им даже некогда смыть за собой.

Мы остановились на светофоре, и женщина взяла меня за руку. Напротив стояли в ожидании еще несколько человек, но никто на нас не смотрел. Вообще обычно, когда на меня никто не смотрит, я всё равно ощущаю на себе чьи-то взгляды, но тут всё было иначе. Я стала прозрачной.

Женщина жила совсем недалеко от отеля. В подвале большого серого здания окна были зарешечены, как в тюрьме.

– Света нет, поэтому иди осторожнее, – сказала она, ведя меня по темной лестнице.

Дверь была не заперта. Пахло чем-то знакомым, но я не могла понять, чем именно. Женщина где-то пошарила, нашла спички и зажгла свечу. Она осветила стулья и столы в полумраке. Свет из окон сюда почти не проникал. Иногда я видела туфли прохожих. Потолок был слишком низок. В соседней комнате я заметила кровать. На столе что-то зашевелилось. Я увидела черную крысу. Она выглядела так же, как и та, которая была у меня в детстве.

– Ее зовут Мишка, – сказала женщина.

Мою тоже звали так, только по-японски, Ку́ма. Знакомый запах оказался запахом крысы. Женщина достала несколько свечей из ящика и зажгла их. Тень моя вырастала с каждой зажженной свечой, пока множество темных и неярких теней не зашевелились под ногами, накладываясь друг на друга. Я посмотрела на пол, но тени женщины не было.

– Что будешь пить? – спросила она, положив руку мне на плечо.

Затем она сказала:

– А, я забыла, что ты не говоришь.

И тут она впервые улыбнулась. Сначала ей казалось, что я не понимаю, теперь она решила, что я «не говорю». Кажется, я действительно онемела. Женщина налила в бокал красного вина и протянула его мне. Я никогда не видела такого густого вина. Вина цвета крови.

– Пей сама. Я сначала приму ванну.

Женщина разделась. Не только лицо, но и спину покрывали ожоги. Говорят, человек умирает, если ожогами покрыто тридцать процентов кожи, но у нее было обожжено куда больше. Груди ее белели, как попа младенца. Женщина вынесла большой таз, встала в него и начала лить себе на плечи холодную воду из кувшина. Вода стекала в таз по ее груди и животу. С лобковых волос падали капли, и их стук о поверхность воды напоминал игру на ксилофоне. Я дрожала от холода. Женщина снова наполнила кувшин и продолжила мыться. Но это больше походило не на купание, а на сбрасывание кожи змеей. Вода мягко струилась по ее телу, как прозрачная змеиная кожа.

– Без этого я не смогу забыть плохое. Я не кричу, но замораживаю свой крик и смываю его с себя.

Как только таз наполнился, женщина, не вытираясь, надела халат прямо на голое тело. Она достала из холодильника сыр, положила его на тарелку, и тут же со всех углов комнаты сбежались крысы. Я не знала, какие из них настоящие, а какие – тени.

– Проголодались, милые?

Женщина начала нарезать сыр на кубики и передавать их крысам. Каждая хватала кусочек лапками и молча ела его. Наконец они наелись и принялись потирать краешки ртов, гладить лоснящийся мех. Затем женщина отрезала кусок хлеба и молча вручила его мне. Хлеб был сухой, как уголь. Сама она ничего не ела.

– Мне больше не нужно есть.

Я смотрела на нее, пытаясь понять, что она хочет сказать, но голова закружилась, и мне показалось, что и ее обожженное тело, и ее улыбка, и кто-то невидимый за ней – три разных человека, сидящих напротив меня.

– Я уже много месяцев ни с кем не ела. Вообще я терпеть не могу людей.

Женщина отрезала еще кусок хлеба и дала мне. Я взяла его, принялась есть, но хлеб был как пепел и не насыщал. В комнате было холодно.

– Ты тоже одна живешь? – Женщина положила руку на мою. – Жить одной не так уж и плохо. Но об этом нельзя говорить с другими людьми. Тебя убьют. Мало о чем можно рассказать. Все завидуют.

Издалека доносились неуклюжие гаммы на ксилофоне.

– Поэтому я тоже перестала разговаривать. И ушла из офиса. В офисе нельзя молчать. Я работала каждый день в отеле, и мне нравилось молчать. Но когда я молчала, в глаза мне стали бросаться самые страшные вещи. Ты тоже береги глаза.

В глазах женщины отражались огоньки свечей. Пламя мерцало в ее глазах, пока не выплыло наружу, как красные тропические рыбки, и не принялось кружиться и плясать. Я присмотрелась и увидела, что это не пламя, а настоящие серьги-рыбки.

Рыбки поблескивали, отражаясь на щеках женщины и распадаясь на блики. Вскоре одна соскользнула с ее плеча и понеслась по столу. Я воскликнула, – но это крыса украла серьгу и теперь убегала с ней в зубах.

Серьга зацепилась за свечку на столе. Та упала. Теперь из-за крыс все свечки начали падать одна за другой. Женщина не шевелилась. Комната погрузилась во мрак, словно у окна задернули невидимую штору. Я принялась шарить в поисках свечей. Ночь сгустилась еще сильнее, и за окном воцарилась мертвая тишина.

– Ты боишься темноты? – спросила женщина. – Если не боишься, оставь всё как есть.

Я уже привыкла не разговаривать, а теперь привыкала не видеть. Из-за того, что свечи потухли, стало холоднее.

– Замерзла? Хозяин отключил отопление месяц назад. Мне тепло, но, если хочешь, ложись рядом, и мы об этом поговорим.

Женщина молча встала, взяла меня за руку и повела в спальню. Было так темно, что я не видела очертаний предметов. Когда я легла в кровать, на меня натянули заплесневелое одеяло.

Фигура женщины во мраке походила на замочную скважину. Пахло гарью. Надо было возвращаться, но тело отогрелось, и я захотела спать.

– Я думала, что, когда умру, больше не буду страдать, но, кажется, это неправда. После смерти я стала скучать по людям. Когда я жила, мне было хорошо одной.

Женщина просунула руку под одеяло и прикоснулась ко мне. Тело мое обратилось в камень.

– Закрой глаза.

Я закрыла глаза и увидела пустыню. Мое тело словно связали, я не могла пошевелиться.

– Высунь язык. Дай мне его облизать.

Кровать превратилась в сани. Черные крысы везли их по песку. На спинах у них появились крылья, и они стали летучими мышами. Сани медленно взмыли в небо. Я вдруг поняла, что это смерть, и очень испугалась. Хотелось закричать, но огромная рука закрыла мне рот.

– Не кричи. Ты же немая.

Я не могла дышать и оттолкнула женщину. Она повалилась на пол. Я села, посмотрела на нее сверху и ощутила себя здоровой и крепкой, как пятилетний мальчик.

– Я не хочу быть мертвой в одиночестве, – сказала женщина.

Лежа на полу, она захныкала. Услышав ее плач, я ощутила слабость в коленях, а глаза мои горели, будто в них воткнули огненные факелы. Я выбралась из кровати, присела и погладила женщину по спине. Она была холодная и твердая, как панцирь, но, пока я ее гладила, становилась всё мягче и теплее.

– Приходи завтра. Снова, – вскоре сказала она, глядя на меня. – Когда ты придешь, я кое-что тебе отдам.

Женщина раскрыла ладонь. На ней лежал мой язык.

Когда я вернулась домой, свет горел. Я вспомнила, что Ксандер звонил утром и обещал зайти. Комната была полна дыма.

Ксандер сидел на диване и курил.

– Который час?

Я посмотрела на часы, но стрелок не было. Я начала умываться холодной водой, смыла макияж.

– В последнее время она столько работает…

Глядя в зеркало, я широко открыла рот. На его месте зияла мрачная, темная полость. На самом деле Ксандер не фотограф. Он преподаватель немецкого. Несколько лет назад, когда я только приехала сюда, не зная языка, он стал моим первым учителем. Ксандер работал в частной языковой школе и давал уроки начинающим. В этой школе существовало правило ничего не объяснять на других языках. Студенты запоминали предложения, повторяя за учителем. Помню, как я впервые увидела Ксандера. В джинсах со стрелками и рубашке, белой как бумага, он будто оставался старшеклассником, но шея над воротничком, подбородок, щеки – всё это принадлежало утомленному жизнью мужчине средних лет.

– Это книга.

Вот первые слова, которые сказал мне Ксандер. Я повторила их, не понимая смысла.

– Это книга.

Когда мы закончили повторять такие же предложения со словами «пепельница» и «ручка», я уже влюбилась в Ксандера. По крайней мере, мне так казалось. Я быстро влюбляюсь в тех, кто учит меня словам. Когда я повторяла слова за Ксандером, мой язык становился его вещью. Ксандер курил, и я кашляла, мой язык болел от ожогов.

Ксандер давал имена вещам, как Творец. В тот день книга стала Buch, окно стало Fenster.

Второй урок прошел не так гладко. Моя радость от повторения слов быстро улетучилась.

– Ты из Японии? – спросил он меня.

Я ответила:

– Да, ты из Японии.

Я не сразу поняла, что секрет игры – в замене «ты» на «я».

Ксандер рассмеялся, и где-то будто лопнул шарик. Я не смеялась. Я повторяла все его слова, и только смех не повторяла.

В тот день мы пошли в город покупать кукол. Ксандер купил мне шелковую японскую куколку, а я – скрипача-марионетку для него. С тех пор мы общались на уроках через кукол, как чревовещатели. Куклы говорили о нас в третьем лице.

– Пойдет ли Ксандер завтра с ней на свидание? – спрашивал скрипач.

Шелковая куколка отвечала:

– Нет, не пойдет. Она не хочет.

И так далее. Вскоре я поняла значение местоимений первого и второго лица, но наши отношения с Ксандером всегда оставались в третьем.

– Где она была? Я беспокоился, – сказал скрипач, обнимая шелковую куколку.

Ксандер научился великолепно управляться с марионетками. Он орудовал ею одной рукой, глядя в сторону. В другой держал сигарету.

– Он переживал. Он думал, что-то случилось.

Скрипач тонкими, длинными пальцами начал снимать с куколки одежду, слой за слоем. Теперь лоскутки шелка цвета свежей крови взмывали в воздух и по очереди оказывались на полу. Когда был снят последний слой, от куклы осталась только голова, без тела.

Затем скрипач снял с себя смокинг, белую рубашку и брюки, под которыми не оказалось члена. Только две тонкие ноги. Как у детских игрушек.

– Разве без него не странно? Я смогу сшить его из лоскутков. Или лучше вырезать из дерева? – как-то предложила я, но Ксандер разозлился. Он не мог слушать, как легкомысленно я об этом говорю.

– Даже без этих штук мужчины и женщины разные. Мужчинами управляют нити сверху, а женщинами манипулируют со спины. Мужчины сделаны из дерева, женщины – из шелка. Мужчины могут закрывать глаза, женщины – нет. Этого достаточно для мужчины, чтобы влюбиться.

Поэтому тело скрипача оставалось нетронутым.

– Она не онемела, правда? – взволнованно спросил скрипач. – Она не забыла слова, которым он ее учил?

Суставы скрипача щелкали, как кастаньеты. Он дрожал. Мы надолго забыли очевидное: куклы не разговаривают.

– Нам лучше лечь спать. Завтра всё будет иначе, – сказал скрипач, и Ксандер залез в кровать.

Внезапный звонок телефона буквально прорезал тьму. Может быть, звонила та женщина. Ксандер поднялся, чтобы взять телефон. Я схватила его за руку. Он снова лег.

– Может быть, у нее новый любовник? – проговорил скрипач.

Телефон прозвонил семь раз. Моя мать всегда ждала семь гудков перед тем, как бросить трубку. Может быть, она заболела. В Японии одиннадцать часов. Позвонить ей? Но как я позвоню без языка?

Услышав дыхание Ксандера, я тихо засунула палец в рот. Языка там не было.

Следующий день – воскресенье. Я проснулась оттого, что в кухне звенела посуда. Похоже, Ксандер готовил кофе.

Взглянув в зеркало, я увидела здоровую женщину, как на фотографии. Щеки розовели, как персики, а губы невольно растягивались в улыбке. Тенями я нарисовала под глазами темные круги, как от бессонницы. Затем нанесла на губы толстый слой белой пудры. Так они казались неживыми. Наконец я слегка помазала уксусом уголки глаз, и кожа съежилась, появились морщинки. Потом я оторвала фотографию и пошла на кухню, где Ксандер стоял у окна спиной ко мне.

Внутри черепа эхом отзывалось его имя, но я не могла его произнести. Я достала из холодильника молоко и начала его подогревать. Ксандер повернулся, положил руки мне на плечи, но, заметив молоко, сразу вышел. Он терпеть не может запах кипящего молока.

Скрипач и куколка уже сидели за столом, одетые в нарядные воскресные костюмы.

– Что с ней случилось вчера?

Скрипач долгое время ждал ответа, затем смирился и горько вздохнул:

– Кажется, она разучилась говорить на языке, которому он ее учил.

Я резала хлеб. Ксандер ничего не ел. Хлеб был свежий, влажный, еще липкий. Я хотела сухого хлеба, черствого, как уголь.

– А она отведет его туда, куда вчера ходила?

Я кивнула.

Безлюдным воскресным утром мы отправились к отелю.

Я хорошо помнила дорогу туда. Мы вышли из черного хода, пересекли улицу на светофоре и свернули в узкую улочку. Утреннее солнце освещало все плиты тротуара, старые и серые стены зданий – и в них не было совсем ничего таинственного. Я уже оттуда видела окна подвала.

Стекол в этих окнах не было, только железные решетки, покрытые паутиной. Присев, я заглянула в полумрачное помещение. Кроме нескольких горелых черных предметов и обрисованного мелом человеческого силуэта – ничего. И черные, обгоревшие стены.

– Это здесь? – спросил Ксандер.

Я кивнула. С лестницы спустилась пожилая женщина. Она подозрительно нас оглядела и поинтересовалась:

– Вы что-то ищете?

Ксандер кивком указал на окно подвала и спросил:

– Что здесь случилось?

– Здесь? С месяц назад здесь сгорела женщина. Она покончила с собой. Так тут всё и осталось. Они думают, что это было убийство. А лучше бы прибрались поскорее. Иначе крыс станет только больше, и бездомные разведут притон. Вчера ночью я слышала голоса, перепугалась. Я живу прямо сверху.

– А что за женщина-то?

– Ей было лет сорок пять. Она жила одна, тихо, мы так, здоровались только. Вроде в отеле работала. Какое тут убийство?!

– Почему вы так думаете?

– Ну, кому надо ее убивать, верно?

– То есть она покончила с собой?

– Ну, одна жила, ей, наверное, было одиноко.

– А может, несчастный случай? Может, она курила и подпалила случайно волосы сигаретой.

– Не знаю. Да и женщине одной жить нехорошо.

– Она умерла с месяц назад?

– Да, примерно так.

По пути домой я не очень хорошо видела, поэтому протерла глаза и поняла, что они мокры от слез. Я попыталась разглядеть свое отражение в витрине. Глаза покраснели и опухли, а лицо выглядело как сад после тайфуна.

Когда Ксандер заснул, я одна пошла в тот серый подвал. Ночь была туманная. Вдали кто-то опять неуклюже разыгрывал гаммы на ксилофоне. От них я рефлекторно помчалась вперед.

В окне подвала горел тусклый свет. Я понеслась по неосвещенной лестнице и постучалась в дверь. Она тихо открылась, и из проема беззвучно вышла женщина. Она обняла меня – а я тяжело дышала, моя грудь ходила туда-сюда.

– Заходи. Без тебя мне было бы так одиноко.

Ничего в комнате не изменилось с прошлой ночи, и всё, что я видела утром, представало сном. На столе одиноко горела свеча. Женщина налила мне бокал красного вина. Оно пахло кровью. Она отрезала кусок хлеба. Он был всё так же сух, на вкус как уголь. Но сегодня мне понравился этот вкус. Несколько черных крыс выползли, привлеченные крошками.

– Туман такой густой. Город будто превратился в джунгли, – сказала женщина и погладила меня по руке.

В тех местах, которых она касалась, стали вырастать блестящие чешуйки. Они поблескивали зеленым и красным. Даже когда женщина задула свечку, они блестели.

– Слушай. Я говорю с тобой, потому что никто, кроме тебя, не может понять мою речь.

Дыхание женщины на моей щеке было стылым, как ночной ветер.

– Сначала все будут хвалить твои чешуйки, завидовать им, и тебе от этого станет очень радостно. Но однажды кто-то скажет, что хочет тебя убить. Все вдруг начнут тебя ненавидеть. От испуга и ужаса твой позвоночник станет мягким. Он больше не сможет держать голову, и та поникнет. Но тогда будет слишком поздно. Все станут бросать камни в твою голову, а они будут гулко отлетать от нее и стучать, как «деревянная рыба», и не успеешь ты заметить, как под этот стук будут петь сутры на твоих похоронах.

Женщина обхватила ладонями мое лицо. Вдали защелкали искры, и у меня начали расти чешуйки. Грубые и холодные на ощупь.

Она засунула костлявые пальцы мне в волосы. Захлопали крыльями летучие мыши, голова моя поникла. Я почувствовала сонливость.

– Хочешь спать? Ложись рядом, поспи немного.

Вдруг хлопнула деревянная дверь. Залаяла собака. Передо мной выскочили две высокие фигуры. Меня толкнули, я упала на пол и захлебнулась в беззвучном крике.

– Что ты тут делаешь?

Чей-то мужской голос. Вдруг стало ярко. Я лежала посреди обгорелой пустой комнаты. Овчарка почуяла винный дух из моего рта и, скалясь, зарычала. За ней стояли мужчины в униформе. Мебели не было. И женщины тоже.

– Документы? – сказал полицейский. У него была кустистая борода. Я встала. Вся моя одежда перепачкалась в саже.

– Имя?

Я начала отряхиваться.

– Как тебя зовут? – проговорил бородатый.

– Кажется, она не понимает, – сказал другой, высокий.

– Да она больная и еле живая.

– Беженка, что ли?

– Наверное, она никак с этим делом не связана. Пойдем. – Бородатый аккуратно трижды похлопал меня по спине. – А ты иди домой. Иначе тебя продадут, – раздельно прокричал он.

Высокий рассмеялся – звучно, как сирена.

– Начинаем с этого угла.

Бородатый где-то успел привести в порядок бороду и переоделся в пиджак. Я подняла тяжелый свинцовый молот и со всей силы обрушила его на пол там, куда он указывал. Крысы бросились врассыпную. Некоторые замешкались и оказались под ударом, их внутренности разлетелись во все стороны. Высокий что-то записал в блокнот. Бородатый показал на другое место. Я снова подняла молот и ударила им. Послышался треск крысиных позвонков.

– Чуть аккуратнее.

Я вытерла потные ладони платком.

– Загляни-ка в буфет, – нежно сказал бородатый.

Я открыла двери и увидела стаю крыс, которые, дрожа, прижимались друг к другу. Я подняла молот, и крысы выбежали. Удар попал на них. Последняя крыса громко заверещала. Мои глаза застило соленым потом. Я потерла их, пытаясь понять, куда указывает мужчина.

– Быстрее.

Я подняла молот и зашаталась под его весом.

– Бей сильнее.

Я целилась и била так, будто ставила штампы. Крыс становилось всё меньше и меньше. Высокий записывал что-то в блокнот.

– И здесь, – сказал бородатый, указывая подбородком.

Перед дверью сгрудились крысы. Они грызли дверь, жаждая сбежать. Из последних сил я подняла молот. Его ручка была влажной. Перед тем, как молот ударил по полу, одна из крыс обернулась. У нее оказалось знакомое лицо – той женщины, которая подожгла себя.

Когда я проснулась, ладони и волосы промокли от пота. От волос шел странный запах, как после долгого путешествия, и, хотя я подумала, что надо его смыть, залезать в ванную, похожую на гроб, не хотелось, поэтому я намочила волосы в раковине. Я наполнила ее водой, окунула волосы, стала полоскать. Из них вымывались мертвые листья, оторванные крылья бабочек, дохлые муравьи и сушеный хвост ящерицы.

Стоя перед зеркалом, я не знала, на кого смотрю – на себя или на ту женщину. Я повернула зеркало к стенке и решила не краситься.

Я нагрела молока и села, накрыв колени одеялом, как больная, потом открыла газету и начала читать объявления. После случившегося я решила, что заказов на перевод ждать больше не стоит и надо искать новую работу. Визу мне дали при условии, что я не буду запрашивать пособие по безработице, поэтому я не могла пойти на биржу труда.

«Требуются чешуйчатки». Объявление от местного цирка. Потрясающая возможность для меня. Я погладила щеку, ощущая под кончиками пальцев твердые и жесткие чешуйки, затем надела тонкую шелковую блузку без рукавов и мини-юбку, чтобы продемонстрировать всю чешую, которая покрывала мое тело.

Труппа расположилась в семи палатках на пустыре где-то на окраине города. Несмотря на полдень, все почти спали: было тихо. Над входом в палатки висели таблички с названиями: «Бухгалтерия» или «Дикие животные». Я изучала их одну за другой, пока не нашла палатку с табличкой «Отдел кадров».

Внутри сидел мужчина в галстуке, с острым взглядом.

Я хотела сказать ему, что пришла по объявлению в газете, но вспомнила: у меня же нет языка. Он ухмыльнулся.

– Ты чешуйчатка? Не думал, что мы быстро такую найдем.

Потом он продолжил.

– У нас беда. Вчера ночью русалка умерла от рака груди.

Кажется, я ему понравилась.

– Вообще трогать грудь русалки лишний раз не стоит. А мой друг-поэт каждый день пил ее молоко, и вот она умерла.

Мужчина поднялся.

– Давай я покажу тебе нашу выставку уродов.

Я вспомнила одиноких змей и саламандр, которых показывали на таких выставках в моем детстве. В этом городе тоже существовали подобные одинокие места.

В палатке было темно, и я ничего не могла разглядеть. Иногда что-то шелестело, как трава. Мужчина включил свет, и я увидела с десяток женщин в мини-юбках: они сидели за столами, перелистывая документы. При виде мужчины они хором закричали: «Доброе утро». Все сплошь красивые, словно со страниц модных журналов, а их губы и щеки были такими красными, словно их только что отхлестали.

– Вот наша гордость – выставка уродов.

Тут не было ни саламандр, ни змей, но, кажется, он сказал правду. Я не знала, зачем им, в этом офисе, чешуйчатка. Женщины смотрели на меня, улыбались, но молчали.

Наконец мужчина вышел, и женщины принялись молча бить друг друга. Почему-то меня не трогали. В стене было много дырочек. Может быть, через них смотрели. Когда одна из женщин свалилась на пол и умерла, остальные набросились на нее и нарядили в свадебное платье. Затем то же случилось со следующей, пока весь пол не оказался усеян женщинами в свадебных платьях. Я в ужасе влезла на столб и села на трапецию.

– Спускайся! – кричали мне пьяные голоса.

Точно, за нами наблюдали.

– Трусиха, куда ты бежишь от своего будущего? Слезай!

Веревка на трапеции порвалась, я свалилась вниз головой и потеряла сознание.

Очнувшись, я обнаружила, что лежу на рыбном подносе среди шумной свадьбы. Все невесты уволились и смывали макияж, а женихи выглядели утомленно. Одна из невест встала, подняла бокал и объявила:

– Корэкара ва, дзибун-но кокоро-ни сёдзики-ни икитэ ику цумори дэс![7]

– Сёдзики-ни![8] – повторили женщины.

– Кусай моно ва кусай тоиоо! Урокомоти ва кусай![9]

Изнуренные женихи сидели в креслах, ждали, пока всё закончится.

– Хосий моно ва хосий то иоо! Канэ-га хосий![10] – завопили женщины.

Звенели стаканы.

«За свободу!»

Подошел повар с большим ножом. Он поклонился, все зааплодировали. Он приставил нож к моей спине и срезал чешуйки. Они разлетелись в воздухе, как лепестки сакуры, и моя кожа запылала. Раздался громкий рокот аплодисментов. Я проснулась, лежа на животе и поджав под себя онемелые, застылые руки со скрюченными пальцами. Каждый раз после сна я ощущала спокойствие. Нет работы тяжелее, чем спать.

Зеркало было повернуто к стене, поэтому я не могла накраситься. Я вскипятила молоко, села на стул и развернула газету. На третьей полосе поместили фотографию женщины. На ней не было ожогов. Наверное, фотограф отретушировал портрет, потому что она выглядела на редкость несчастной, даже уродливой. В газете писали, что сначала расследовали убийство, но потом решили переквалифицировать дело как самоубийство и закрыть. Видимо, лица самоубийц ретушируют, чтобы они выглядели уродливыми.

Зеркало, которое теперь было повернуто к стене, подарила мне на прощание мать.

Месяц назад я впервые за долгое время приехала в Японию. Мать не стала встречать меня в аэропорту. Она всё говорила, что шум самолетов напоминает ей о мартовской бомбежке Токио, и поэтому она не хочет туда ехать. Тогда погибли все ее родственники, и она осталась сиротой.

Возвращение вышло странное. После долгого полета я наконец приехала на родину и, не веря происходящему, постучала в дверь, но ответа не было. Я тихо ее открыла. Она была не заперта. Внутри царил мрак. Я включила свет и сдвинула ширму фусума. В комнатке стояло странное устройство, похожее на гибрид ткацкого станка и велосипеда. За ним лежала на футоне мать. Она медленно приподнялась и посмотрела в пространство, как слепая.

– Мам, это я.

Я очень давно не говорила по-японски. И в слове «мам» (окаасан) я будто столкнулась с собой из прошлого, а затем, повторяя «я» (ватаси), почувствовала, что перевожу саму себя. Мать посмотрела на меня, но выражение ее лица не изменилось. Как будто она не понимала, кто я. Затем она медленно поднялась и сказала:

– А, ты.

Из ее глаз выкатились две слезы, крупные, размером со стеклянные шарики. Но лицо оставалось неподвижным. В памяти промелькнула сцена из западного фильма: мать и дочь обнимаются после долгой разлуки.

Лицо матери, покрытое чешуйками, сияло от радости.

– Выглядишь свежо, помолодела, – проговорила я.

Мать указала на странное устройство и произнесла:

– Я упражняюсь на нем каждый день.

Затем она согнула руку, чтобы продемонстрировать мускулы.

– Смотри, какие у меня мускулы, но в горле глобус истерикус, поэтому я еле дышу.

Я не знала, что такое глобус истерикус, но не стала уточнять.

– Почему у тебя такие тонкие волосы? – спросила она, и я в тревоге потрогала их. – И почему они порыжели?

– Это из-за света.

– Они выцвели?

– Нет, тут свет другой, и они выглядят иначе.

– Понятно.

Мать грустно посмотрела на мои волосы.

– Что это такое? – спросила я.

– Это тренажер для бодибилдинга.

– Зачем ты его купила?

– Мне больше нечего делать. Кроме того, если я заболею, это помешает твоей карьере, так что я решила заняться телом.

– Но ты же здорова.

– Совсем нет. Я вычитала в журнале, что развитие мускулов снижает уровень женских гормонов и помогает избавиться от депрессии, но это неправда. Из-за глобуса истерикуса я не могу дышать. И, кажется, без тебя я скоро совсем забуду, как разговаривать.

Я ощутила короткий взгляд матери на себе.

– Почему ты выглядишь как азиатка?

– Ты о чем, мама? Я и есть азиатка.

– Это не так. Ты теперь как те японцы, которых показывают в американских фильмах? Такая же экзотичная.

Я осмотрела комнату. Зеркал не было. Наверное, поэтому мама не заметила моих чешуек.

– А что сейчас в моей комнате?

Но вместо ответа мать задала другой вопрос:

– Почему ты не подстрижешься?

Я промолчала.

– Почему бы тебе не сделать прическу покороче? Говорят, бог смерти может утянуть за длинные волосы.

Я хотела снова заглянуть в свою комнату.

Когда я открыла дверь в бывшую детскую, в нос ударил запах плесени. Окон не было. На полу валялись вывороченные наизнанку мягкие игрушки, как трупы на поле битвы. У стены громоздились деревянные коробки. В них лежали подгузники. А под ними – слюнявчики. Всё покрывала плесень.

– Что это?

– Твоя детская одежда.

– Почему ты ее не выкинула? На них же чешуя… то есть плесень.

Мать никогда ничего не выбрасывала. Она постоянно повторяла, что те, кто вырос в годы войны, не могут ничего выбросить просто так.

Она взяла слюнявчик и нежно его погладила.

– Я тебя так и не отлучила от груди. Даже когда тебе было пять, при гостях ты плакала и хотела молока. Я не знала, куда деваться.

Но я не помнила материнскую грудь. Я задумалась, когда в последний раз дотрагивалась до ее тела.

– Я пошла к доктору за советом, но он рассмеялся и сказал: «Девочки грудное молоко не любят», – а ты, негодница, бросила в него ведерко, в котором было множество фарфоровых игрушек. Доктор страшно разозлился от боли и, как царь ада, Эмма, завопил: «Да я язык тебе оторву!».

Я этого совершенно не помнила.

В углу стояла ржавая птичья клетка. Внутри были разбросаны белые косточки – кажется, крысы, которая умерла десять лет назад.

– Это останки Кумы. Помнишь ее? – радостно сказала мать.

– Выброси их, пожалуйста.

– А что, если она вернется?

– Кто вернется? Я сюда больше не вернусь.

– Моя дочь вернется. Она станет успешной и приедет домой.

– Я всё равно не вернусь. А даже если вернусь, это буду не я.

– Кто ты?

– Ты о чем? Это же «я».

– Откуда у тебя эта привычка – постоянно повторять «я», «я», «я»…

Мать вдруг присела на корточки и заплакала.

– Но как мне еще себя называть?

– Кто тебя этому научил?

Она рыдала. Ее плач звучал как сломанная флейта.

– Мам, почему тебе не перестать думать о прошлом и подумать о будущем?

– Будущее – это когда?

– Если будешь плакать, у тебя чешуйки вырастут.

– Теперь я только жду смерти. У тебя есть работа, друзья, а я от всего этого отказалась, чтобы вырастить тебя.

Мать сжалась и выглядела так, будто скоро утонет в одежде.

– Мам, у меня больше нет работы.

– Но ты всегда так подробно пишешь о том, как работаешь, разве нет?

– Я всё выдумываю. У меня нет никакой карьеры, и я еле свожу концы с концами.

– Тебе не нужна карьера. Почему ты живешь там? Возвращайся сюда, не живи там больше.

Влетела муха. Мама прицелилась мухобойкой и впечатала насекомое в стену насмерть. Она не любит всё, что летает, – ни самолетов, ни мух.

– О, пора тренироваться, – сказала мама, взглянув на часы.

У часов не было стрелок. Мать села на тренажер, который напоминал одновременно ткацкий станок и велосипед, и начала крутить педали. Педали приводили в движение цепь, вращающую зубчатое колесо, которое в свою очередь вращало следующее колесо и так далее, и при этом играла музыка, как в музыкальной шкатулке. Странно, что у звуков не было ни тона, ни продолжительности: они будто возникали откуда-то, как пустынный смерч, окружали меня и затягивали внутрь. Мне стало дурно, и вдруг затошнило, как на веселой карусели. Я попробовала вызвать рвоту, но изо рта вырывался только смех. Так весело, что невозможно остановиться. С каждым поворотом я становилась моложе на год. Я не понимала, где нахожусь, что передо мной, а что позади. Ноги подломились, и я больше не могла стоять. Губы и анус раскалились. Я услышала громкий детский плач. Плач умирающего младенца, которого поглощала материнская вагина. Мой плач. Меня засасывало в темный глаз вихря, я исчезала. Собрав последние силы, я принялась ругать мать. Урокомоти нанка синдэ симаэ![11]

И тут я превратилась в чешуйчатку и провалилась в самый темный центр вихря, в свою вагину.

На самом деле я не переводчица. Иногда я притворялась ею, но в действительности я обычная машинистка. Теперь, потеряв язык, я больше не могу притворяться даже переводчицей. Единственная моя работа – печатать непонятные слова на бумаге. После шести часов за машинкой на спине будто вырастает черепаший панцирь. К вечеру я не могу повернуть голову, а к ночи пальцы застывают. Но всё же я продолжаю печатать на своей дешевой ручной машинке. С каждым нажатием клавиши рычажки взмывают, как руки утопающего. К полуночи я уже ничего не вижу. Но упорно продолжаю печатать. В последнее время машинисток, которые могут превращать голоса мертвых в слова, резко стало меньше, поэтому от работы у меня нет отбоя. Конечно, времени на сон тоже не остается. Иногда я роняю голову на машинку и сплю. А просыпаясь, продолжаю печатать.

Теперь можно сказать, что я одолжила свой язык и свою жизнь этой женщине. Каждый вечер я прислушиваюсь к ее голосу и записываю ее слова. Поэтому я больше не понимаю, что говорит Ксандер. Я даже не помню, понимала ли я его раньше или нет.

Ксандер на самом деле не преподаватель немецкого, а плотник. Он делает для меня разные вещицы из дерева. Кресло и стол, от которых я не могу отойти, тоже сделал Ксандер. Он прибил мои пятки к основанию кресла толстыми гвоздями, чтобы я не свалилась, когда засыпаю.

Но силы мои уже были на исходе. Глаза запали от нехватки сна, в мозгу отдавалось биение сердца. Когда меня тошнило, из пустого желудка исторгалась зеленоватая слизь. Ксандер сжалился и сделал мне кровать.

Кровать представляла собой деревянную коробку в человеческий рост, еще у нее была крышка. Когда крышку закрывали, я ничего не видела и не слышала. Ксандер забивал ее гвоздями, чтобы никто не беспокоил меня, пока я сплю.

Мой ящик напоминал четырехлапую чешуйчатую птицу, которую звали Домовина. Сначала она со мной внутри передвигалась нелепо, спотыкалась и запиналась, затем набирала скорость, тело ее твердело и нагревалось, пока она не поднимала голову и не отрывалась с земли, взмывая в небо.

Мы летели к Стране Мертвых, любуясь Землей с высоты.

Земля на восемьдесят процентов покрыта водой, и, пожалуй, ничего удивительного, что ее поверхность каждый день разная. Внутри ее точат грунтовые воды, океанские волны вгрызаются в песок, на поверхности люди уничтожают скалы, разрывают поля в долинах и засыпают моря, меняя ландшафт.

Я раскрыла карту мира. Вода на ней неподвижна, и кажется, что города остаются на своем месте. А что это за красные линии между городами – рейсы самолетов или рыболовные сети? Лицо Земли опутано ими, и множество человеческих рук ежедневно трудится над ним, устраняя разницу между ней и картой.

Неугомонные тучи разбежались, как стадо испуганных овец. Вдали летели истребители. Из их анусов вырывались бомбы.

Вскоре тучи совсем исчезли, и под нами появился мир. Море огня.

– Вам чай или кофе?

Рядом пролетела призрачная стюардесса с двумя чайниками в руках. Для меня, лишенной языка, нет разницы между кофе и чаем. За спиной у стюардессы младенец. Он голоден, хочет грудного молока. Я тоже хочу грудного молока, а не чая и не кофе.

– От теплого молока меня тошнит, – звучит голос Ксандера.

В этот момент из чайника стюардессы начинает литься белое, как бумага, молоко. Оно заливает Землю и тушит огненное море войны на ней. Молоко, смешанное с пеплом, впитывается в землю и пропадает. Когда наступает конец войны, молока больше нет.

– У меня никогда не было молока в груди, – говорит женщина.

Она родилась в год окончания Второй мировой.

Вскоре руины исчезают, на их месте возникают морщинистые пустыни.

– Вам вегетарианское меню или мясное?

Это спрашивает, приближаясь, другая призрачная стюардесса. Какая разница, чьи останки есть, растений или животных. После войны вся еда на вкус как пепел.

В пустыне вырастает фабрика. Внутри женщина в рабочей одежде занимается сексом с красивым мужчиной. За ним ждет своей очереди другой, еще более красивый мужчина. А дальше целая вереница мужчин, каждый красивее предыдущего, но в пять часов раздается гудок, женщина снимает рабочую одежду и спешит домой.

Солнце переходит на другую сторону Земли. Моя чешуйчатая птица набирает скорость во тьме. Внизу я вижу огонек свечи. В городе ночью, когда все спят, только женщина не спит. Каждый ее волос превратился в кисть, и она пишет ею письма. На конвертах нет адреса.

Я пытаюсь прочесть ее письма в бинокль. Но каждый раз, когда женщина заканчивает писать, полицейский в пижаме забирает у нее письмо. Это не цензура. В этой стране нет цензуры. Просто тут нет туалетной бумаги, и вместо нее все используют письма. Потом их читать невозможно. Каждый раз, выходя из туалета, полицейский зевает и стреляет в женщину так же легко, как щелкают затвором камеры. И каждый раз в голове женщины появляется пулевое отверстие, но она не падает. Она механическая кукла, марионетка.

– Это ты? – шепчет мне в ухо голос Ксандера.

Вместо меня ему отвечает женщина:

– Да, это ты.

Она громко смеется. Ксандер, кажется, не слышит. Его голос становится строже.

– Ты перестала говорить слова, которым я тебя учил.

Женщина смеется, пока не начинает кашлять.

– Тебе доводилось целовать труп.

Женщина продолжает смеяться. Я плачу, но без слез и всхлипов.

– Тебе довелось отдать свой язык мертвой.

И тут я понимаю, что моя чешуйчатая птица Домовина на самом деле женщина. Я открываю крышку и вылезаю.

Небо и земля уже исчезли, вокруг меня только пустынный луг, где колышется на ветру чахлая травка. Я вспоминаю, как чувствовала себя, когда вылезла из материнской утробы.

Я крепко-крепко обнимаю холодное тело чешуйчатой птицы. Вдруг каждая чешуйка в моей руке превращается в музыкальную подвеску и начинает звенеть. Звонкие, гулкие, горькие, мягкие – все звуки проникают мне в кости, и те тоже начинают звенеть. Из этого звона возникает ничейная сила.

Ксандер догоняет меня на мотоцикле и сшибает с ног. Я падаю навзничь, головой ударяясь об асфальт.

– Ты думаешь только о себе! Ты не можешь ей помочь? Этой женщине не хватает зонтика и любви!

Падает серый дождь, смешанный с фабричной сажей. Чешуйчатая птица кричит от боли. Я раскрываю над ней зонтик. От дождя волосы мокнут и тяжелеют. Их корни истаивают, они начинают выпадать. Волосы истончились не от света, а от дождя.

– Здесь принято купаться голыми, поэтому снимите чешую, – говорит в мегафон наблюдатель.

Я вижу, что на шоссе лежат и мокнут под серым дождем голые мужчины и женщины. Только еретички, прикрытые полотном, сидят на краю дороги.

Ксандер дает мне тяжелый нож и приказывает:

– Счисти с нее броню и раздень ее. Освободи. Пусть она полюбит жизнь.

Я пытаюсь сконцентрироваться, как будто я на экзамене, чтобы понять слова Ксандера. Он связывает тело чешуйчатой птицы веревкой и говорит как преподаватель языка:

– Ты должна понять слово «любовь», так как понимаешь слово «зонтик». Только варвары не понимают этого слова.

Я киваю и вонзаю нож в тело птицы. Подвески перестают звенеть, и птица, окровавленная и сморщенная, падает на асфальт и разбивается на куски, похожие на гнилые сливы.

Но даже после гибели птицы кинжал продолжает движение и, описав безумную дугу в воздухе, вонзается мне в правый глаз. Поверхность глаза взрывается, как кожура сливы, и выпускает из своего нутра огромное количество красноватой мякоти.

Только девочкам-подросткам нужно зеркало, чтобы краситься, а взрослые женщины обходятся без него. Кожу легко определить на ощупь. Рукой касаешься края своего мира – это моя кожа. Кожа – граница, которая отделяет один мир от другого.

Я наношу на кожу специальную пудру, пока та не становится прозрачной. И только на лицо. Иначе мое тело останется обезглавленным. Я покрываю ею каждый сантиметр тела. Прежде всего, не забываю о глазах и слизистой рта.

Наконец моя кожа становится прозрачной, и из-под нее проявляется образ мертвой женщины.

Я всегда крашусь перед тем, как лечь спать.

Поскольку я почти не выхожу из дома, меня спрашивают:

– У тебя что, есть зазноба?

Я столько сплю, что не бываю вне дома.

Каждую ночь женщина посещает этот мир через мою кожу. Свет выключен, в комнате темно, я ее не вижу. Не слышу ее голоса. Ощущаю только некую вибрацию в костях. Затаив дыхание, концентрируюсь на этом костяном вибрато. Это просто дрожь, которая не может превратиться в музыку, не может зазвучать.

Утром женщина уходит, но я долгие часы провожу в постели. Когда вибрации стихают и я решаю встать, за окном уже темно. Я неспешно принимаю ванну, крашусь, а затем снова ложусь.

– Где ты работаешь?

Все почему-то хотят знать, чем я занимаюсь, когда не сплю. Какие квалификационные экзамены я сдавала или как назывались компании, где работала. Как будто цель – впихнуть максимальное количество строк в резюме, чтобы там не осталось места для даты смерти.

Но некоторые резюме как раз с даты смерти и начинаются.

Я больше не переводчица, потому что у меня нет языка. Я не могу перевести слова этой женщины так, чтобы все их поняли. Я не машинистка, потому что забыла, как писать. Все буквы похожи на ржавые погнутые гвозди – они одинаковы. Поэтому я не могу даже переписывать чужие стихи. И, конечно, я не модель. Я больше не проявляюсь на фотографиях.

Я – стеклянная прозрачная домовина.

Путешествовать для моей бабушки означало пить чужую воду. Другие места, другая вода. Чужого ландшафта бояться не стоит, а вот чужая вода может быть опасной. В бабушкиной деревне жила одна девочка, чья мать страдала от неизлечимой болезни. Она день ото дня слабела, и ее братья уже тайком готовились к похоронам. Однажды, когда девочка в одиночестве сидела в саду под деревом, к ней подползла белая змея и сказала:

– Отправляйтесь к огненной птице. Пусть твоя мать дотронется до ее пламенных перьев, и сразу выздоровеет.

– А где живет огненная птица? – спросила девочка.

– Двигайтесь прямо на запад. За тремя высокими горами стоит ярко освещенный город, и в самом центре на высокой башне сидит огненная птица.

– А как же мы доберемся до города, если он так далеко? Говорят, в горах чудовища живут.

Змея ответила:

– Ты их не бойся. Когда их увидишь, вспомни, что ты, как и каждый человек, в одной из прошлых жизней тоже была чудовищем. Не нужно их ненавидеть, не нужно с ними бороться, просто иди дальше. Только одно не забывай: когда придешь в город, где живет огненная птица, тебе нельзя пить ни капельки воды.

Девочка поблагодарила змею, пошла к матери и рассказала всё, что услышала. На следующий день они отправились в путь. На каждой горе они встречали чудовище, которое извергало зеленое, желтое и синее пламя, желая испепелить путниц, но проваливалось под землю, стоило девочке вспомнить, как сама она была чудовищем. Девяносто девять дней шли они через леса и наконец добрались в город, освещенный чужим светом. Под палящим зноем они увидели в центре города башню, на которой сидела огненная птица. От радости девочка забыла предостережение змеи и испила воды из пруда. В ту же секунду девочке стало девяносто девять лет, а ее мать растворилась в пылающем воздухе.

Будучи маленькой девочкой, я не верила в чужую воду, мне всегда казалось, что наш глобус – водяной шар, в котором плавает множество больших и маленьких островов, и поэтому вода должна быть везде одинаковой. Во сне я иногда слышала шум воды, протекавшей под главным островом Японии. Граница, которая окружала остров со всех сторон, тоже состояла из воды, непрерывно накатывающейся на берег волнами. Как понять, где начинается место чужой воды, если из воды состоит сама граница?

Три экипажа русских кораблей стояли в форме на верхней палубе и играли прощальную музыку, чья чужеродная торжественность неожиданно задела во мне что-то непривычное. Я тоже стояла на верхней палубе, как нечаянно вышедшая на сцену зрительница в театре, поскольку, пока я, слепая и беспомощная, стояла на корабле, мои глаза продолжали наблюдать за мной из толпы на причале. Пассажиры кидали на него разноцветный серпантин. Красные ленты в воздухе превращались в пуповину – последнюю связь между пассажирами и их любимыми. Зеленые становились змеями и передавали предостережения, которые, скорее всего, забывались еще по дороге домой. Я бросила в воздух белую ленту. Она стала моей памятью. Толпа людей медленно удалялась, музыка стихла, за материком вырастало небо. Как только порвался мой серпантин, память перестала работать. Вот почему о путешествии я ничего не помню. Пятьдесят часов на корабле до портового города в Восточной Сибири, а потом еще сто шестьдесят по Транссибирской магистрали по пути в Европу стали пустым пространством моей жизни, которое я смогла заполнить лишь путевыми заметками.

Из дневника

Корабль шел вдоль побережья на север. Вскоре стемнело, но на верхней палубе сидело еще много пассажиров. Вдалеке виднелись огни маленьких судов.

– Рыбаки ловят осьминогов, – раздался голос позади меня.

– Не люблю осьминогов. В детстве жареный осьминог был у нас на ужин раз в три дня. У вас тоже? – спросил другой голос.

– Да, – ответил третий, – мы его тоже часто ели. Мне всегда казалось, что это детеныши чудовищ.

– Где прошло твое детство? – спросил первый.

Голоса тихо шелестели вокруг меня, постепенно наслаиваясь друг на друга. На корабле каждый начинает составлять короткую автобиографию, словно иначе забудет, кто он такой.

– Куда едете? – спросил сидевший рядом.

– В Москву.

Он посмотрел на меня с изумлением.

– Хочу увидеть город, о котором всё время рассказывали родители.

Действительно ли родители всё время рассказывали мне о Москве? На корабле все начинают лгать. Мужчина взглянул на меня с таким ужасом, что я тут же добавила:

– Вообще-то меня Москва не особо интересует, а вот Сибирь хотелось бы испытать на себе.

– Что вы испытывать собрались? – спросил он. – Что там в Сибири?

– Пока не знаю. Возможно, ничего особенного. Но мне важно проехать через Сибирь.

Чем дольше я говорила, тем меньше во мне сохранялось уверенности. Мужчина отсел к другому пассажиру, а со мной осталось лишь прозрачное «через».

В течение пары месяцев до путешествия я после школы по вечерам подрабатывала на пищевой фабрике. Плакат, который предлагал путешествие по Транссибирской магистрали, превращал бесконечное расстояние до Европы в сумму денег.

Воздух на фабрике всегда охлаждали, чтобы не портилось мясо. В холоде, который я называла «сибирский мороз», мне нужно было обматывать в пленку замороженную птицу. Рядом со столом стояло ведро горячей воды: в нем я время от времени грела руки.

Однажды в моем сне возникли три замороженные курицы. Я наблюдала, как мама выкладывает их на сковородку. Когда сковорода нагрелась, курицы резко ожили и вылетели в форточку.

– Неудивительно, что нам вечно еды не хватает, – сказала я так враждебно, что сама испугалась.

– Что же мне еще приготовить? – спросила мама и расплакалась.

Помимо зарабатывания денег перед отъездом нужно было сделать еще две вещи: выучить русский и написать путевые заметки. Я всегда писала их перед путешествием, чтобы цитировать во время поездки. В самом путешествии у меня часто нет слов. В этот раз то, что путевые заметки я написала до поездки, мне особенно помогло. Без них я бы не знала, что рассказать о Сибири. Конечно, можно было бы процитировать что-то из личного дневника, но, честно говоря, его я сочинила уже после поездки, поскольку в дороге ничего не писала.

Из первых путевых заметок

Корабль покинул Тихий океан и вошел в Японское море, которое отделяет Японию от Евразийского континента. С тех пор, как в Японии нашли останки сибирских мамонтов, стали высказывать предположение, что в прошлом между Японией и Сибирью был сухопутный мост. Вероятно, люди тоже мигрировали в Японию из Сибири. То есть Япония когда-то была ее частью.

В атласе мира в читальном зале на корабле я нашла Японию, дитя Сибири, которое отвернулось от матери и в одиночку плавает в Тихом океане. Формой тела она напоминает морского конька, который по-японски называется тацу-но отосиго – потерянное дитя дракона.

Рядом с читальным залом находилась столовая, которая весь день пустовала. Корабль качало в бушующем море, и пассажиры остались в постелях. Я стояла в столовой одна и наблюдала, как посуда скользит по столу туда-сюда без помощи рук человека. Внезапно я поняла, что еще ребенком точно знала об этом бушующем дне.

Мой рассказ одной женщине через три года

после путешествия

В школе нам часто приходилось писать сочинения, иногда давали тему «Рассказ о сне». Однажды я описала сон, в котором у отца была красная кожа. Мой отец родом из семьи торговца в Осаке. После Второй мировой войны он приехал в Токио с одним узелком, в котором среди прочего был будильник. Этот будильник – отец называл его «петухом революции» – вскоре остановился, но именно оттого и показывал дважды в день верное время, то самое, к которому и так обращаешься дважды в день. «Время идет само по себе, будильник ему не нужен, – всегда говорил отец в защиту своего сломанного будильника, – а когда всё свершится, город наполнят голоса угнетенных, и никакого будильника уже не будет слышно». Причину, по которой отцу пришлось покинуть родной город, родственники всегда называли злобным тоном: «Потому что он подцепил красную заразу». Слыша это слово, я всегда представляла красную от воспаления кожу.

По огромной площади гуляло множество людей. У одних волосы были белые, у других зеленые или золотые, но кожа у всех была красной. Приглядевшись, я поняла, что их кожа не воспаленная, а исписанная красным шрифтом. Текст я прочесть не могла. Нет, это был не текст, а нарисованные друг на друге календари. Я увидела на небе бесчисленные звезды. На вершине башни сидела огненная птица и наблюдала за площадью.

«Должно быть, это „Москва“», – написала я в сочинении, которое учитель похвалил, даже не заметив, что сон был выдуманным. Но какой сон не выдуманный?

Гораздо позже я выяснила, что для многих левых Западной Европы этот город грез носил другое имя: Пекин.

Из дневника

Корабль пришел в порт небольшого восточносибирского города Находка. Земля, казалось, зыбилась под ногами. Едва у меня возникло ощущение, что граница, море, осталась позади, как я уже видела начало железнодорожного пути длиной в десять тысяч километров.

Ночью я села на поезд. Место было в купе с четырьмя койками, в которое потом вошли еще двое русских. Маша угостила меня маринованными грибами и рассказала, что едет в Москву повидаться с матерью. «С тех пор, как я вышла замуж и переехала в Находку, моя мать за Сибирью», – сказала она. Получается, Сибирь – граница между здесь и там, подумалось мне, и какая же широкая граница! Я лежала на животе и смотрела с койки в окно. Над силуэтами тысяч берез я видела бесчисленные звезды, которые, казалось, вот-вот упадут. Я достала из сумки блокнотик и записала:

«Во младенчестве я спала в мексиканском гамаке. Его принесли родители, и не потому, что считали это романтичным, а потому, что в квартире было очень тесно и место для меня нашлось лишь в воздухе. В комнате не было ничего, кроме семи тысяч книг, плотно уложенных вдоль трех стен до самого потолка. По ночам они превращались в деревья с листьями, густо растущими поверх друг друга. Когда мимо дома проезжал грузовик, мой мексиканский гамак качался в лесу. Но во время частых небольших землетрясений гамак посреди трясущегося дома оставался неподвижным, словно невидимая нить связывала его с подземной водой».

Из дневника

Когда над Сибирью взошло первое солнце, я увидела бесконечную череду берез. После завтрака я попробовала описать пейзаж, но ничего не получилось. Окно с короткими занавесками напоминало экран в кинотеатре. Я сидела в первом ряду, и изображение на экране было слишком большим и слишком близким. Фрагмент пейзажа повторялся, постоянно сменяясь на себя же, и не впускал меня. Я начала читать сборник сибирских сказок.

В обед я пила чай и снова смотрела в окно. Березы, ничего, кроме берез. За второй кружкой чая я завела беседу с Машей, но не о сибирских пейзажах, а о Москве и Токио. Маша вскоре ушла в другой отсек, и я осталась у окна одна. Мне было скучно, и я начала уставать. Вскоре скука стала приятной. Березы исчезли, и перед глазами осталось лишь их бесконечное возвращение, словно во сне без образов.

Из первых путевых заметок

Сибирь, «спящая земля» (от татарского «сиб» – засыпать, «ирь» – земля), не спала. Поэтому и не было никакой необходимости в появлении принца, который пришел бы поцеловать землю, чтобы ее разбудить. (Принц был из европейской сказки.) Или он пришел сюда в поисках сокровищ?

Когда Творец мироздания распределял по Земле сокровища, он так дрожал от холода, пролетая над Сибирью, что драгоценные камни и металлы посыпались из окоченевших рук. Чтобы спрятать сокровища от людей, Творец покрыл Сибирь вечной мерзлотой.

Стоял август, и мороз, от которого окоченели руки Творца, совсем не ощущался. Народов Сибири, упоминавшихся в моей книге, тоже не было видно, потому что Транссибирская магистраль идет только через регионы, где живут русские, – след завоевания, узкое продолжение Европы.

Мой рассказ одной женщине через три года после путешествия

Москва всегда была для меня городом, в который никогда не попасть. Когда мне было три года, Московский художественный театр впервые гастролировал в Токио. Родители отдали половину месячного заработка, чтобы купить билеты на «Три сестры» Чехова.

Когда Ирина, одна из сестер, произнесла знаменитое «В Москву, в Москву, в Москву…», ее голос так глубоко врезался в уши моих родителей, что с тех пор эти слова часто звучали из их уст. Три сестры тоже так и не попали в Москву. Должно быть, город находился где-то за сценой. Получается, не Сибирь, а театральная сцена пролегла между моими родителями и их городом грез.

В любом случае, родители, которые тогда сидели без работы, периодически цитировали эти слова. Например, когда отец рассказывал о своих нереалистичных планах основать собственное издательство, мама со смехом говорила: «В Москву, в Москву, в Москву…». То же самое говорил папа, когда мама рассказывала о своем детстве так, словно могла стать ребенком еще раз. Я, разумеется, не понимала, что они имели в виду. Могла лишь предположить, что эти слова – о чем-то невозможном. Поскольку слово «Москва» повторялось трижды, я также не понимала, что это название города, а не какое-то заклинание.

Из дневника

Я листала буклет, подаренный проводником. На фотографиях были показаны современные больницы и школы Сибири. Поезд остановился на большом вокзале в Улан-Удэ. Впервые в поезде появилось много нерусских лиц.

Я отложила буклет и взяла в руки книгу. Тунгусская сказка:

«Жил-был шаман, который, оживляя умерших, не давал умереть ни одному человеку. Тем самым он был сильнее бога. Бог предложил ему состязание: он даст шаману два куска курицы, а тот должен будет с помощью заклинаний превратить их в живых птиц. Если шаман не сможет этого сделать, он перестанет быть сильнее бога. Первый кусок с помощью заклинания превратился в курицу и улетел, а второй – нет. С тех пор люди умирают. Чаще всего в больницах».

Почему шаман не смог превратить второй кусок мяса в курицу? Второй отличался от первого или же цифра 2 лишила шамана силы? Цифра 2 по какой-то причине всегда меня тревожит.

Я познакомилась с одним шаманом, правда, не в Сибири, а в этнографическом музее в Европе, гораздо позже. Шаман стоял в стеклянном ящике, а голос его звучал из кассетного магнитофона, уже довольно старого. Из-за этого у шамана необычайно дрожал голос, будучи громче того, который исходил из человеческого тела. Микрофон – это подражание пламени, повышающего магическую силу голоса. Обычно шаманы могут спокойно перемещаться между тремя зонами мира, то есть посещать и небеса, и мир мертвых, поднимаясь и спускаясь по мировому дереву. Но мой шаман не находился ни в одной из трех зон, он был в четвертой: в музее. Цифра 4 окончательно лишила его силы. Его лицо застыло в страхе, приоткрытый рот пересох, а в нарисованных глазах не горел огонь.

Из первых путевых заметок

В вагоне-ресторане я ела рыбу, которая называется омуль. В озере Байкал водится еще много видов рыб, которые, вообще-то, должны обитать в соленой воде, как рассказал мне русский учитель, сидящий напротив, – Байкал раньше был морем. Но как такое возможно, чтобы здесь, в центре континента, существовало море? Или Байкал – сквозная дыра в материке? Тогда мое детское представление о том, что наш глобус – водяной шар, всё-таки было верным. Воды Байкала были бы тогда поверхностью водяного шара. Рыба могла бы сквозь воду переплыть на другую его сторону. И вот омуль, которого я съела, в ту ночь плавал в моем теле, словно желая найти место, где его путешествие наконец-то подойдет к концу.

Жили-были два брата, чья мать, русская художница, во время революции эмигрировала в Токио и осталась там жить. Когда ей исполнилось восемьдесят, она выразила желание перед смертью увидеть родной город, Москву. Сыновья оформили ей визу и сопровождали в поездке по Транссибирской магистрали. Но когда над Сибирью взошло третье солнце, матери в поезде уже не было. Братья обыскали поезд с первого до последнего вагона, но мать не нашли. Проводник рассказал о старике, который три года назад перепутал вход в туалет с выходом из поезда, открыл дверь вагона и вывалился наружу. Братья получили специальную визу и на региональном поезде поехали по маршруту в обратном направлении. На каждой станции они выходили и спрашивали, не видел ли кто-нибудь их мать. Прошел месяц, но они не нашли ни малейшего следа.

До этого места рассказ я еще помню, а потом, видимо, засыпала. Мама читала мне истории, которые так ярко заполняли переход ко сну, что время бодрствования по сравнению с ним теряло мощь и краски. Много лет спустя я случайно нашла продолжение истории в библиотеке.

Пожилая художница выпала из поезда и потеряла память. Она не помнила ни своего происхождения, ни цели поездки. Она осталась в сибирской деревушке, которая странным образом казалась ей очень знакомой. Лишь по ночам, когда женщина слышала приближение поезда, ей становилось неспокойно, и иногда она в одиночку даже брела через темный лес к путям, словно на чей-то зов.

В детстве мама часто болела, так же как ее мать, которая полжизни провела в постели. Моя мама выросла в буддистском храме, и каждый день в пять утра слышала молитву, которую ее отец, настоятель храма, читал с учениками.

Однажды, когда она в одиночку сидела под деревом и читала роман, к ней подошел студент, посещавший храм, и спросил, всегда ли она выбирает такие толстые книги. Мама тут же ответила, что больше всего хотела бы читать роман настолько длинный, что его невозможно дочитать, так как, кроме чтения, ей заняться нечем.

Студент на секунду погрузился в размышления и потом рассказал, что в московской библиотеке хранится длинный роман, который в жизни не прочтешь до конца. Роман не только длинный, а еще загадочный и коварный, как леса Сибири, поэтому если в него зайти, то можно легко заблудиться и уже не найти дорогу назад. С тех пор Москва стала для мамы городом грез, центром которого была не Красная площадь, а библиотека. Вот что рассказывала мне мама о своем детстве. Я, будучи маленькой девочкой, не верила ни в бесконечный роман в Москве, ни в студента, которым мог быть мой отец. Мама хорошо умела врать и делала это часто и с удовольствием. Лишь когда я видела ее в лесу за чтением, меня всё-таки охватывал страх, что однажды мама может исчезнуть в каком-нибудь романе. Она никогда не торопилась при чтении. Чем напряженнее была история, тем медленнее мама читала.

На самом деле она не хотела никуда прибывать, даже в «Москву». Ей больше была по душе бесконечно большая «Сибирь». А вот у папы всё было иначе: он не добрался до Москвы, но, получив наследство, основал собственное издательство, носившее имя города грез.

Из дневника

В проходе всегда стояли несколько мужчин; они курили сильно пахнущие сигареты марки Stolica[12].

– Долго еще до Москвы? – спросила я старика, который вместе с внуком смотрел в окно.

– Еще три дня, – ответил он и улыбнулся глазами между глубокими морщинами.

Через три дня я действительно пересеку Сибирь и прибуду туда, где начинается Европа?

Внезапно я ощутила страх перед прибытием в Москву.

– Ты из Вьетнама? – спросил старик.

– Нет, из Токио.

Его внук посмотрел на меня и тихо спросил дедушку:

– Где находится Токио?

Старик погладил ребенка по голове и ответил тихо, но отчетливо:

– На Востоке.

Ребенок умолк и секунду смотрел куда-то в воздух, словно там было видно город. Город, который мальчик, вероятно, никогда не посетит.

Разве я в детстве не задавала подобных вопросов?

– Где находится Пекин?

– На Западе.

– А что находится на Западе за морем?

– Америка.

Мой земной шар определенно не был круглым, а скорее напоминал вечернее небо, в котором фейерверком вспыхивали незнакомые места.

Ночью я проснулась. Дождь тихо стучал в оконное стекло. Поезд ехал всё медленнее. Я посмотрела в окно, пытаясь разглядеть что-то в темноте…

Поезд остановился, но вокзала не было видно. Очертания берез становились отчетливее, их кожица – всё светлее; и внезапно между деревьями мелькнула тень. Медведь? Я вспомнила, что многие сибирские народы хоронили кости медведей, чтобы животные могли возродиться. Был ли это медведь, только что вернувшийся к жизни?

Тень двигалась к поезду. Это оказался не медведь, а человек. Тощая фигура с закрытым мокрыми волосами лицом приближалась, вытянув руки вперед. Слева я увидела свет трех фонариков. Лицо на мгновение осветилось: это была старуха. Глаза ее были закрыты, а рот открыт, словно она хотела закричать. От света фонариков она вздрогнула и исчезла в темном лесу.

Это был фрагмент моего романа, который я написала перед поездкой и зачитала маме. В этом романе я не предусмотрела для нее тайного пути обратно, поскольку, в отличие от той московской книги, мой вовсе не был длинным.

– Неудивительно, что этот роман такой короткий, – сказала мама. – Когда появляется женщина, книга вскоре заканчивается ее смертью.

– Зачем ей умирать. ОНА же Сибирь.

– Почему Сибирь – это ОНА? Ты прямо как твой отец. У вас в голове одно: поехать в Москву.

– А почему ТЫ в Москву не едешь?

– Потому что иначе вы не доберетесь. А раз я остаюсь здесь, вы сможете туда попасть.

– Тогда я тоже туда не поеду и останусь здесь.

– Поздно. Ты уже в пути.

Из письма родителям

Европа начинается не в Москве, а еще раньше. Я посмотрела в окно и увидела знак в человеческий рост; на нем были нарисованы две стрелочки, а под ними слова «Европа» и «Азия». Знак стоял посреди луга, как одинокий таможенник.

– Мы уже в Европе! – крикнула я Маше, которая пила чай в купе.

– Ага, за Уралом всё Европа, – невозмутимо ответила она, продолжив пить чай.

Я подошла к французу, единственному в вагоне иностранцу, помимо меня, и рассказала, что Европа начинается не в Москве. Он усмехнулся и сказал, что Москва – НЕ Европа.

Из первых путевых заметок

Официант поставил на стол мою тарелку борща и улыбнулся Саше, который рядом со мной играл с деревянной куклой, матрешкой. Он вынул из ее живота фигурку круглой крестьянки. Меньшую куклу тут же разобрали, и из ее живота – ожидаемый сюрприз – появилась фигурка еще миниатюрнее. Отец Саши, который всё это время с улыбкой наблюдал за сыном, перевел взгляд на меня и сказал:

– Будете в Москве, купите матрешку как сувенир. Это типично русская игрушка.

Многие русские понятия не имеют, что эту «типично русскую» игрушку в России начали изготавливать по старым японским образцам лишь в конце XIX века. Правда, не знаю, какую из японских кукол взяли как образец для матрешки. Возможно, кокэси, о которой мне как-то рассказывала бабушка: давным-давно, когда люди в деревнях страдали от беспросветной нищеты, женщины порой сразу после родов убивали собственных детей, из-за которых вся семья могла умереть от голода. За каждого убитого ребенка изготавливали кокэси, то есть «исчезательницу ребенка», чтобы люди не забывали: они выжили за счет этих детей. С какой историей могут связать матрешку? Возможно, с историей сувенира, когда люди уже забудут, что такое сувенир.

– Я куплю в Москве матрешку, – сказала я Сашиному отцу.

Саша достал пятую куклу и попытался ее разобрать.

– Нет, Саша, это самая маленькая, – окликнул его отец. – Теперь собирай.

Игра пошла в обратную сторону. Самая маленькая кукла исчезла в следующей по размеру, та в следующей, и так далее.

О том, что наши души во сне могут представать в образе зверей, теней или кукол, я прочитала в одной шаманской книжке. Матрешка – вероятно, душа путешественников по России, которые в глубоком сибирском сне грезят о столице.

Я читала самоедскую сказку.

В одной деревушке семь племен жили в семи шатрах. Долгой холодной зимой, когда мужчины уходили на охоту, женщины с детьми оставались в шатрах. Среди них была женщина, которая особенно сильно любила своего ребенка. Однажды они с ним сидели близко к огню и грелись. Вдруг из очага выпрыгнула искра и опустилась на кожу ребенка. Он заплакал. Женщина забранилась на огонь:

– Я кормлю тебя деревом, а ты доводишь до слез моего ребенка! Да как ты смеешь! Я тебя потушу!

Она плеснула воду в огонь и погасила его.

В шатре стало холодно и темно, и ребенок снова заплакал. Женщина пошла к соседнему шатру, чтобы взять новый огонь, но, едва она вошла, и этот огонь погас. Она пошла к следующему шатру, однако и там произошло то же самое. Так погасли все семь огней, и в деревне стало холодно и темно.

– Ты в курсе, что мы уже почти в Москве? – спросила Маша.

Я кивнула и продолжила читать.

Услыхав, что произошло, бабушка ребенка пошла в шатер к женщине, присела на корточки перед очагом и заглянула глубоко внутрь. В очаге сидела древняя старуха, владычица огня, с кровоточащим лбом.

– Что случилось? Что нам делать? – спросила бабушка.

Глубоким глухим голосом владычица сказала: вода рассекла ей лоб, и женщина должна принести в жертву своего ребенка, чтобы люди не забывали, что огонь идет из детского сердца.

– Выгляни в окно! Москва! – воскликнула Маша. – Ты видишь ЕЕ? Москва!

– Что же ты наделала? – забранилась бабушка на женщину. – Из-за тебя вся деревня осталась без огня! Ты должна принести в жертву своего ребенка, иначе мы все умрем от холода!

Мать причитала и плакала от отчаяния, но ничего изменить не могла.

– Выгляни в окно! Наконец-то приехали! – крикнула Маша.

Поезд замедлял ход.

Когда ребенка положили на очаг, из маленького сердца вырвались языки пламени, и вся деревня осветилась так ярко, словно на землю прилетела огненная птица. В огне было видно, как владычица огня взяла ребенка на руки и растворилась в средоточии света.

Когда поезд прибыл в Москву, ко мне подошла женщина из «Интуриста» и сказала, что мне придется немедленно ехать домой, поскольку виза уже недействительна.

Француз прошептал мне на ухо:

– Громко крикни, что хочешь здесь остаться.

Я заорала так, что стена вокзала рухнула. За обломками я увидела город, который показался очень знакомым: это был Токио.

– Кричи еще громче, а то никогда не увидишь Москву! – сказал француз, но я не смогла, потому что жгло горло и пропал голос.

Я увидела пруд прямо посреди вокзала и осознала, что испытываю невыносимую жажду. Выпив воды из пруда, я почувствовала боль в животе и тут же легла на землю. Воды, которую я выпила, становилось в животе всё больше, и вскоре она образовала большой водяной шар, на котором были написаны названия тысячи городов. Среди них я нашла ЕЕ. Но шар тут же начал крутиться, и все названия слились. Прочесть их стало невозможно. Я потеряла ЕЕ.

– Где она? – повторяла я. – Где она?

– Да вот же она. Разве не видишь? – ответил голос у меня в животе.

– Иди же к нам в воду! – закричал еще один голос у меня в животе.

Я прыгнула в воду.

Там стояла высокая башня, ярко освещенная незнакомым светом. На вершине башни сидела огненная птица, извергая пламенные буквы M, O, S, K, A, U, и эти буквы начали превращение. M стала Mutter, матерью, и вновь родила меня в моем животе. O стала Omul, омулем, и поплыла с S – Seepferdchen, морским коньком. K стала Kugel, шаром, водным шаром. U уже давно превратилась в Ungeheuer, чудовище, которое показалось мне знакомым.

А что же с A? A стала незнакомым плодом, который я еще ни разу не ела, – Apfel, яблоком. Разве бабушка не передавала мне предостережение змеи, что нельзя пить чужую воду? Но плоды – не вода. Почему бы не съесть чужой плод? Так что я откусила кусочек яблока и проглотила его сочную плоть. В эту секунду мать, омуль, морской конек, шар и чудовище исчезли у меня на глазах. Стало холодно и тихо. Так холодно в Сибири еще не было.

Я заметила, что стою в центре Европы.

В каждом городе живет поразительно много людей, не умеющих читать. Одни еще слишком молоды, другие отказываются обучаться письму. Не стоит забывать и о туристах и рабочих-иммигрантах, которые живут с другой письменностью. В их глазах город предстает загадочным и завуалированным.

Приехав в Гамбург, я уже знала алфавит, но порой долго разглядывала буквы, не понимая смысла слов. Например, я каждый день видела плакаты на автобусной остановке, но никогда не читала названия товаров. Помню только, что на одном из самых красивых плакатов семь раз встречалась буква «S». Она вряд ли напомнила мне Schlange, змею. Плотью и влажностью живой змеи не обладала не только «S», но и другие буквы алфавита. Я повторяла звук [s] и заметила, что язык стал незнакомым[13] на вкус. До этого я не знала, что у языка вообще может быть вкус.

У женщины, с которой я познакомилась на остановке, имя на букву «S» – Sascha. Я сразу поняла, что она не умеет читать. Она внимательно и заинтересованно смотрела на меня при каждой встрече, не пытаясь прочесть выражение лица. В то время мне часто встречались люди, которых беспокоило, что они не могут прочесть мое лицо, как текст.

Странно, что чужое выражение лица часто сравнивают с маской. Может, в основе этого сравнения лежит желание разглядеть знакомое лицо за незнакомым?

Sascha спокойно принимала все виды нечитабельности. Она ничего не «считывала», лишь внимательно наблюдала. Ей было немного за пятьдесят. Цвет ее волос я уже не вспомню. В детстве меня этому не учили, так что цвет волос в памяти не остается.

Sascha часто ждала на остановке подругу. Sonja – так Sascha ее называла – не могла самостоятельно выйти из автобуса. Руки и ноги не могли договориться, потому что следовали разным указаниям.

Sascha сжимала руки и ноги Sonja и несколько раз окликала ее, словно имя было способно привести конечности к единству.

Sascha и Sonja жили в одной квартире. Трижды в неделю к ним приходил социальный работник и занимался письменными делами. За исключением чтения и письма женщины могли сами делать всё, что необходимо для жизни.

Пару раз они приглашали меня на кофе. Некоторые вопросы Sascha и Sonja мне не задавали, хотя с подобным я сталкивалась постоянно, и начинались эти вопросы с фразы: «А правда, что японцы…». То есть большинство людей хотели узнать, правду или ложь они читали в газетах и журналах. Еще мне часто задавали вопросы, которые начинались со слов: «А вы в Японии тоже…». На это я ответить не могла. Любая попытка описать различия двух культур проваливалась: различие было нанесено прямо на кожу, как надпись на незнакомом языке, которую я хоть и чувствовала, но не могла прочесть. Любой незнакомый звук, незнакомый взгляд и незнакомый вкус оказывали на тело неприятное воздействие так долго, что тело менялось. Звук [o] застревал в глубине уха, а звук [r] царапал горло. От некоторых фразеологизмов у меня шли мурашки, например, «действовать на нервы», «быть сытым по горло» или «навалить в штаны»[14].

Большинство слов, вылетавших изо рта, не соответствовало моим ощущениям. При этом я выяснила, что и в родном языке нет слова, им соответствующего. Я этого не чувствовала, пока не начала жить на незнакомом языке.

Я часто испытывала отвращение к людям, свободно говорящим на родном языке. Возникало ощущение, будто они не способны думать и чувствовать ничего, кроме того, что их язык так быстро и услужливо им предлагает.

На нашей автобусной остановке были видны не только различные рекламные плакаты, но и вывески ресторанов. Одна из них принадлежала китайскому ресторану под названием «Золотой дракон». Два китайских письменных знака переливались золотым и зеленым. Первый означает «золото», а второй – «дракон», как я объяснила Sascha, долго разглядывающей вывеску. Sascha ответила, что второй знак по очертаниям действительно похож на «настоящего» дракона. В этом знаке и правда можно увидеть изображение дракона: коробочка справа сверху напоминает голову, а штрихи с правой стороны – драконью спину. Однако Sascha понимала, что это не «изображение» дракона, поскольку спросила, могу ли я этот знак написать.

Пару недель спустя Sascha показала мне чайную чашку и сказала, что увидела на ней знак «дракон». И действительно, на чашке был нарисован этот знак. Sascha нашла ее в магазине и тут же купила. Впервые в жизни Sascha смогла что-то прочесть. Мне захотелось научить ее другим письменным знакам. Она останется неграмотной, поскольку не сможет прочесть слово «грамота», но теперь способна прочесть иероглиф и понимает, что алфавит – не единственная на свете система письменности.

Перед автобусной остановкой есть магазинчик, где Sascha иногда покупает для Sonja мыло. Sonja обожает это мыло, вернее, она обожает его упаковку. Упаковка обманчива: на оберточной бумаге нарисованы бабочки, птицы и цветы, а внутри лежит мыло. Не так много существует товаров, на упаковке которых нарисовано то, что напрямую не связано с содержимым. Получив от Sascha мыло, Sonja тут же его распаковывала и вновь упаковывала.

Как-то раз на коробочке мыла был нарисован феникс и красивым шрифтом выведено слово «мыло», которое Sonja, естественно, прочесть не могла. Sonja поняла только картинку феникса и содержимое – мыло.

Лишь благодаря существованию письменности, подумала я тогда, на упаковке нарисовали феникса, а не кусок мыла. Что бы смогло удержать значение содержимого, а именно мыла, если бы не письменность? Возник бы риск, что мыло со временем превратится в феникса и улетит.

Однажды я купила в супермаркете маленькую консервную банку с изображением японки. Дома я открыла баночку и увидела внутри кусок тунца. Похоже, японка во время долгого путешествия на корабле превратилась в кусок рыбы. Эта неожиданность произошла со мной в воскресенье, так как я приняла решение по воскресеньям не читать письменных знаков. Вместо этого я наблюдала за людьми на улице, словно они были буквами. Иногда люди парами заходили в кафе и на какое-то время образовывали слово. Потом они расставались, чтобы образовать новое. Наверняка был какой-то момент, когда комбинации этих слов случайно формировали несколько предложений, и тогда я могла бы читать незнакомый город, как текст. Но в этом городе я никогда не находила предложений, только лишь буквы и иногда слова, не связанные напрямую с «содержимым» культуры. Эти слова нет-нет да и мотивировали меня снять внешнюю обертку, чтобы под ней найти еще одну.

По вторникам я с удовольствием ем своего отца. На вкус он как олень. Он слеплен из хлебного теста. Я знаю, что на самом деле он женщина. Но говорить ему об этом нельзя, а то у него глаза становятся пустыми. Когда нагревается плита и заходит солнце, мертвый брат шепчет ему на ухо: «А ведь ты женщина». Из хлебного теста слеплен он. Соски из черного изюма. Глаза женщины, которую он вчера навещал в тюрьме, тоже из изюма. У моего отца черные соски. Я их еще ни разу не видела, они вкопаны в плоть его груди. Они стоят рядом, как мать и дочь, и у них холодный жар. Раз в день они просыпаются и вырываются из его плоти, как крик. Отец рассказывает о них, поскольку знает, что мне они понравятся. Но он их не показывает и вжимает в себя до того, как я открою глаза. Хлеб я в основном ем холодным. Жуя, чувствую тепло его плоти. Я жую и жую, воображая, что жую дальше. В реальности я перестала жевать, начала смотреть и нашла изюмины в печи. Они подгорели и пахнут тенью оленя. В этом доме жила женщина. Когда въехал отец, ее похитили. Лица женщины я уже не помню. Я злюсь и ем дальше. Сажусь на стул и ем дальше. Мне нравится есть отца. Он вспоминает женщину и повторяет слова, которым сам ее и научил. Тот, кто сидит на стуле, должно быть, хочет стоять. Тот, кто стоит на кухне, должно быть, хочет летать. Я бы взлетела без труда, если бы перестала есть. Но я ем дальше и тяжелею. Мне бы хотелось быть сделанной из изюма. На языке изюмин я говорю: не называй меня местным именем. Не дари женских туфель. Ночь праздника девочек[15]. Отец дарит мне женскую ложку. Я не могу уснуть, когда кровать пахнет подгорелым оленем. Говорят, отец раньше был мужчиной. Съев хлеб из печи, он стал женщиной. Но ему не нужно было мне об этом рассказывать. Я и так всё о нем знала. Хлебное тесто рассказало. Теперь мы больше не можем есть под одной крышей. Я бегу из дома, и мне нечем питаться. На краю города стоит дом. Дверь открыта. Из дома пахнет оленем. Я вхожу и вижу кровать. У нее три ножки. На кровати лежит отец, которого здесь быть не может. Живот у него теплый и мягкий. В его животе спит моя мать. Мне еще долго ждать ее рождения. Он пока не хочет ее отпускать. Поэтому приходится и дальше есть его живот, пока не дойду до нее. Я стою в саду и спрашиваю яблоню, что произойдет с матерью. Слышу, как два человека дышат в унисон. Один спит в животе у другого. Живот слеплен из хлебного теста. Я не голодна. Не нужно быть голодной, чтобы хотеть поесть хлеба. Стемнело, в свете фонаря видна тень охотника. Если это мой отец, я убью его до того, как он застрелит спящую. Это мой отец. Я безоружна. Он вскрикивает и падает. Глубоко в его животе засела смертельная пуля как доказательство убийства. Я ничего не делала. Из живота смотрят два глаза-изюмины. Два человека мертвы, а третий выжил.

1. Одно из немецких слов, которые мне сильно понравились в последнее время, – «Zelle». С помощью него я могу представить множество крошечных живых пространств в своем теле. В каждом пространстве звучит голос рассказчика, так что эти Zellen можно сравнить с Telefonzellen (телефонными будками), Mönchzellen (кельями монахов) или Gefängniszellen (тюремными камерами). Так красиво, когда ночью на темной улице видишь телефонную будку, освещенную изнутри. В токийском районе, где я выросла, был парк с деревьями гинкго. В одном из уголков парка стояла телефонная будка, которую очень любили молодые девчонки. Она была постоянно занята от заката до полуночи. Видимо, талант рассказчиц девочкам было проще реализовать в будке, чем в родительском доме. Они крепко держали трубку в руке и, пока разговаривали, озирались по сторонам выразительно пустым взглядом, словно видя собеседника где-то в воздухе. Освещенный изнутри прозрачный стеклянный короб, в котором находились девчонки, стоял между темных силуэтов деревьев в парке: эта картина завораживала меня, когда я сама еще была девчонкой. Правда, содержание разговоров меня почти не интересовало. Девочки обычно говорили о людях мужского пола, с которыми у них были отношения. Иногда телефонная будка выглядела как прозрачное дерево, в котором стоял дух дерева. Японская сказка «Принцесса из бамбука» начинается с того, что старик видит сияющий бамбук и рубит его. В дереве он находит новорожденную девочку и растит ее вместе с женой. Сказка заканчивается тем, что девочка становится взрослой женщиной и улетает туда, откуда появилась, – на Луну.

Ночная телефонная будка могла быть космическим кораблем, который только что прибыл в парк. Лунные люди отправили лунную девочку на Землю, чтобы узнать о нашей жизни. Девочка как раз составляет первый отчет. Что она расскажет об этом парке? Много ли уже есть что рассказать, когда прошло так мало времени после ее прибытия?

Гораздо позже в Австрии я увидела Zelle, которая сразу напомнила мне телефонную будку. Сделанная из древесного массива, она стояла в неосвещенном углу католической церкви. Стены Zelle излучали тепло и покой, и я сразу подумала, что с удовольствием стояла бы там рассказчицей, как те девчонки из телефонной будки. Знакомый объяснил, что эта Zelle называется Beichtkammer, исповедальней, и что там, как и в телефонной будке, рассказывают о сексуальных похождениях. В отличие от современной телефонной будки, исповедальня сделана из древесины и стояла словно дерево, глубоко пустившее корни в землю. Она не летала, как космический корабль. Получается, будки-рассказчицы бывают оседлые, а бывают кажущиеся подвижными.

Вот так я и поняла, почему комната для письма, похожая на Gefängniszelle, тюремную камеру, больше подходит для сочинения эротического текста, чем большая комната, в которой инсценируется оптическая чувственность. Я низкого мнения об аскезе, так как не считаю, что желание может вылиться в написанные слова, только если в жизни его подавляют. Утверждать, что пишущие люди неправильно живут, могут лишь те, кто воспринимает человека и его жизнь субъектом и объектом. Они даже могут заявить, что человек должен прежде всего жить свою жизнь. Я бы сказала: я живу, и жизнь моя живет. И текст мой тоже живет. Поэтому вопрос, живет ли человек свою жизнь, когда пишет, – криво поставленный вопрос. Его задают только для того, чтобы поставить человека в центр.

Здесь нет ничего общего с аскезой, когда кто-то сидит в Zelle и пишет. Это скорее активация Fleischzellen, клеток плоти, которые образуют в теле собственные телефонные будки, кельи монахов и тюремные камеры. В подобных замкнутых пространствах рассказывают разное. Пока я пишу, я пытаюсь услышать рассказы, исходящие из тела. Слушая, замечаю, как чужды мне собственные клетки. Они состоят из того, что я унаследовала, и из того, что съела. По этой причине часто случается, что рассказ, услышанный из тела, кажется очень далеким от меня во времени и пространстве.

Можно ли вообще понять язык Zelle? Когда задаешься этим вопросом, на ум приходит еще одна Zelle – кабина синхронных переводчиков. На международных конгрессах часто можно увидеть красивые прозрачные кабины, в которых сидят рассказчики: они переводят и таким образом делают пересказ. Движение губ, жестикуляция и взгляд у синхронных переводчиков совершенно разные, и даже не верится, что все они работают с одним текстом. Возможно, в действительности нет никакого общего текста, а переводчики, занимаясь своим делом, показывают, что этот текст одновременно представляет собой множество текстов. В человеческом теле тоже много кабин, в которых идет переводческая работа. Предполагаю, что там переводят без оригинала. Но некоторые люди считают, что при рождении человеку дается оригинальный текст. Место, где он хранится, они называют душой.

2. На берегу Эльбы в Гамбурге есть маленький порт под названием Тойфельсбрюк. В стародавние времена людям не удавалось построить мост через Эльбу, который мог бы выстоять в мощные осенние грозы. Дьявол пообещал отчаявшимся гамбургским купцам возвести неразрушимый мост, в качестве вознаграждения запросив одну душу. Купцы согласились отдать ему душу, когда мост будет готов. После того как дьявол закончил работу, выяснилось, что ни один из купцов свою душу отдавать не хотел, поэтому через мост к дьяволу отправили крысу. Тот в ярости растоптал ее и провалился под землю. С тех пор порт называется Тойфельсбрюк, «дьявольский мост».

Когда мне впервые рассказали эту легенду, я ее не поняла, так как не знала, что у крыс нет души. Вернее, у крыс нет души для дьявола в христианской традиции, а в других религиях, в которых упоминаются души животных и растений, у крысы, разумеется, есть душа – причем не меньшей ценности, чем у гамбургского купца. Дьявол остался бы доволен.

У меня два образных представления о человеческой душе. Согласно первому, душа выглядит как длинная булочка, которую я однажды съела в Тюбингене. Этот тип выпечки в Швабии называют «Seele», душа, и у многих людей душа имеет эту форму. Не то чтобы душа была помещена в тело в виде булочки. Скорее, душа как дырка в теле, которую постоянно нужно заполнять или булочками одинаковой формы, или эмбрионом, или паром любви. Иначе у носителей души возникает ощущение, словно чего-то не хватает.

Согласно второму представлению, душа подобна рыбе. По слову «Seele» сразу видно, что она связана с «See» – морем, озером или с водой в целом. Я размышляю о душе шамана. Например, у тунгусов душа претендента в шаманы плывет вниз по родовой реке к местам, где обитают духи их предков. Там, у корней родового дерева шамана, лежит его мать-зверь, которая проглатывает прибывшую душу и потом рождает ее в виде зверя. Зверь может быть на четырех ногах, а может быть птицей или рыбой, в любом случае он выполняет функцию двойника и духа – охранителя шамана.

Приятно представлять, что где-то в мире душа ведет собственную жизнь в виде зверя. Душа независима от личности. То, что ведает душа, человек знать не может, и тем не менее между человеком и его душой существует связь. С персоной, которую я называю «душа моя», я тоже хочу вести жизнь, подобную той, что шаман ведет со своей душой: я ее не вижу, не говорю с ней, но всё, что я переживаю и записываю, соотносится с ее жизнью. Я выгляжу бездушным человеком, потому что душа моя всегда в пути.

3. В одной книге об индейцах я прочла, что душа не может летать так быстро, как самолет. Поэтому во время перелета человек теряет ее и прибывает в пункт назначения душевно отсутствующим. Даже поезда Транссибирской магистрали едут быстрее, чем летит душа. В первой поездке в Европу по Транссибирской магистрали я потеряла свою душу. Когда я возвращалась, душа еще была на пути в Европу. Я не смогла ее поймать. Когда я вновь поехала в Европу, душа была на пути в Японию. Потом я стала так часто летать туда-сюда, что теперь вообще не знаю, где сейчас душа. В любом случае это одна из причин, почему большинству путешественников не хватает души. Вот почему рассказывать о большом путешествии нужно без души.

4. Согласно Вальтеру Беньямину, существует два типа рассказчиков: «„Кто проделал дальний путь, тот найдет что рассказать“, – говорят в народе и рассказчика себе представляют как человека, явившегося издалека. Но с не меньшей охотой слушают и того, кто, честно добывая свой хлеб, оставался в родном краю и знает его истории и предания. Если мы пожелаем представить обе эти группы в лице их архаических представителей, то одна получит свое воплощение в оседлом земледельце, а другая – в торговце-мореплавателе»[16].

Есть люди, которые отправляются в куда более дальнее путешествие, чем мореплаватели, и дольше самого старого земледельца остаются на одном месте: мертвецы. Поэтому нет более интересных рассказчиков, чем мертвые. Правда, существует проблема: мы не понимаем их язык, даже не воспринимаем его акустически. Как услышать рассказы мертвых? Это одна из самых сложных задач литературы, и в различных культурах ее решают по-разному.

Театр, например, часто становится тем местом, где мертвые обретают голос. Простой пример мы видим в «Гамлете»: мертвый отец выходит на сцену и рассказывает, что его убил брат. Это решающий момент пьесы, без которого ни у Гамлета, ни у зрителя не было бы доступа к прошлому. Им пришлось бы и дальше верить убийце, утверждавшему, что отца Гамлета ужалила ядовитая змея. Благодаря рассказу мертвого мы познаем отрезок прошлого, который без этого рассказа познать невозможно. Театральная сцена – то место, где слышишь непознаваемое. В других местах мы слышим почти исключительно рассказы живых. Они пытаются отстоять свои истории, чтобы оправдать себя и жить дальше, как дядя Гамлета. Мертвые рассказывают совершенное иное, поскольку делают это не для того, чтобы скрыть собственную уязвимость.

5. Помимо театральной сцены, есть и другие места, где можно услышать рассказы мертвых, например, музей этнологии. В этнологическом музее Гамбурга стоит длинный ряд прозрачных гробов, в каждом из которых находится мертвая фигура. Каждая фигура олицетворяет собой один народ. Стоящий гроб напоминает телефонную будку, потому что фигуры внутри выглядят так, словно в состоянии что-то рассказать. Видимо, в этом причина того, что гробы стоят, а не лежат, как обычно.

Сделанные из пластика фигуры в гробах наглядно демонстрируют связь между куклой и смертью: все народы, представленные в виде манекенов, когда-то в ходе истории были культурно или экономически завоеваны другими народами, а некоторые и уничтожены. Как и в других музеях, здесь видно соотношение сил: изображаемое одновременно представляет собой завоеванное. В зоологическом музее, например, выставляют чучело волка, а вот волк не может выставить чучело человека. В историческом музее царят иерархические отношения между прошлым и настоящим.

Пока чужак кажется угрозой, человек пытается его уничтожить. А когда чужак мертв, человек заботливо выставляет его манекен в музее. Можно рассмотреть манекен, прочесть описание его прежнего образа жизни, увидеть фотографии его земли, но что-то всё равно остается непонятным. Завеса отделяет посетителя музея от мертвой куклы, так что узнать можно не так много. Гораздо больше человек узнаёт, когда пытается описать представителей выдуманного народа. Как должна выглядеть их жизнь? Как устроен их язык? Как работает абсолютно незнакомая социальная система? Так же интересно играть в наблюдателя родом из несуществующей культуры. Как бы он описал «наш» мир? Это попытка создания фиктивной этнологии, в которой фиктивно не описываемое, а описывающий.

6. То, что куклы немыслимы в отрыве от смерти, демонстрирует короткий пример. Давным-давно, когда люди во многих японских деревнях страдали от беспросветной нищеты, иногда случалось так, что женщины сразу после родов убивали собственных детей, из-за которых всей семье пришлось бы умереть от голода. За каждого убитого ребенка мастерили деревянную куклу, кокэси, то есть «исчезательницу ребенка», чтобы люди не забывали: они выжили за счет этих детей.

7. Язык кукол понять сложно. Для нашего уха они чаще всего немые. Язык мертвых, собственно говоря, тоже невозможно понять. Как правило, его не слышно. Человек способен услышать мертвых, лишь когда перестает зацикливаться на понимании.

Помню, когда у меня возникло ощущение, что я услышала язык мертвых. Двенадцать лет назад, весной, по пути в Европу, я на неделю остановилась в Катманду у знакомых. Пока мы пили чай, в дом зашел их близкий друг, непалец. Он хотел показать нам две вещи, которыми очень гордился: бутылку самодельного шнапса и только что купленный новый мотоцикл. Узнав, что я в Катманду впервые, он предложил сделать кружочек по городу на его мотоцикле. Я села на заднее сиденье, и мы поехали. Это был «кружочек» в прямом смысле слова, потому что он без остановки ехал по круговой улице. Вскоре у меня закружилась голова. Разреженный воздух стал еще реже, далекие горы побледнели. Через час мы оказались не в кафе, как предлагала я, а в тибетской деревне за городом. Перед глазами возник храм, из которого доносились молитвы. Я точно услышала несколько голосов. Заглянув в храм, я увидела, что там сидит и молится один монах. Все голоса исходили из его тела. Набрав в легкие воздуха, монах словно ковром развернул свой низкий голос, из которого потом появились другие. Он вытаскивал из тела голоса, предоставляя вокальные резонаторы рассказчикам, у которых их не было. Так, мертвые, у которых нет собственных резонаторов, обрели звучание в голосе монаха.

Тогда я сама попробовала соткать ковер из голосов. Получилось не очень, но я впервые отчетливо услышала колебания побочных голосов в своей речи. Я начала обращать на них внимание, когда говорила. Рассказывание больше не заменяло слушания, более того, рассказ благодаря слушанию и появлялся.

Возможно, орган рассказывания – не рот, а ухо. Иначе почему отцу Гамлета яд влили именно туда? Чтобы отрезать человека от мира, нужно в первую очередь лишить его слуха.

8. Существуют куклы, способные воспроизводить живую человеческую речь. Однажды я отправилась в Лондон, чтобы с этими куклами познакомиться. Произносить слова на нашем языке могут не только поющие и разговаривающие восковые фигуры любимых рок-музыкантов, но и незнакомые аппараты в обличье прорицателя или врача. На ярмарочной площади я увидела врачеаппарат. Когда я села напротив него, он механическим голосом велел мне положить ладони на стеклянную панель. Между нами стоял письменный стол, а на нем лежало стекло, через которое было видно восхитительно сложную механику аппарата. Линии на моей руке были прочитаны, то есть расшифрованы, как буквы. Врач кивнул и уверенным движением руки взял листок бумаги. Записал на нем рецепт и отдал мне. К сожалению, его почерк оказался нечитаем. Волнистая, будто бы взбешенная, линия слева направо – вот как выглядел перевод в текст складок на моей ладони. Я сделала вид, что прочла текст, поблагодарила врачеаппарат и покинула ярмарку.

Когда я просыпаюсь, язык у меня всегда распухший, слишком большой, чтобы шевелить им в полости рта. Он перекрывает дыхательные пути, я чувствую давление на легкие. «Долго мне еще задыхаться?» – задаюсь я вопросом, и язык тут же скукоживается. Жесткий и сухой, он становится похож на старую губку, медленно втягивается внутрь к пищеводу и тащит за собой всю голову.

Тогда, во сне, я стояла на пустой автотрассе. Мое тело целиком состояло из языка. Вдалеке я заметила лежащего на животе мужчину в форме. Я убедила себя, что ничего не видела. У языка глаз нет. Тут из ниоткуда появились двое полицейских и заговорили со мной. Я была единственной, кто мог видеть жестокое убийство. Тот, кто стреляет в спину людям в форме, подлежит суровому наказанию. На самом же деле лежащий был оловянным солдатиком. Из кармана металлических штанов выглядывала тлеющая сигарета.

Я была языком. Я прямо так вышла из дома – голая, розовая и невыносимо влажная. Людей на улице восхитить было легко, никто, правда, не хотел до меня дотрагиваться. В витринах стояли пластиковые женщины без половых органов. Цены на этикетках зачеркнуты красной ручкой. Осторожные граждане прикасаются лишь к тем языкам, которые упакованы в полиэтиленовую пленку.

Вся моя личность состояла лишь из языка. Так что никакой работы я не получила. Тогда я написала автобиографию. Жизнеописание языка. Я выступала с ним на публике: в Мельзунгене, в Хеммельсдорфе, в Винзене, в Бад-Херсфельде, в Бендесторфе, в Ройтлингене и Иттингене.

Уже несколько недель у меня при чтении возникают трудности. Буквы на бумаге рукописи выстраиваются в стену, я терпеливо иду вдоль этой стены, но в ней нет ни двери, ни окна, ни даже звонка. Я не могу прочесть предложения, хотя сама их написала. (Как можно так легкомысленно говорить «сама»? Когда строчки написаны, они отдаляются и превращаются в другой язык, который я уже не могу понять.)

Не зная, что делать, я начинаю кое-как выговаривать первые слова. Каждое преграждает мне путь. «Если бы только в тексте не осталось больше слов, – думаю я, – тогда я смогла бы читать бегло». Стена из букв заслоняет мне обзор. Некоторые предложения обрываются так резко, что я чуть не проваливаюсь в дыру точки. Едва опасность миновала, перед глазами уже встает следующее предложение, и у него тоже нет входной двери.

Как же мне начать предложение? Слова становятся всё более громоздкими и угловатыми. Скоро из них прорастут очередные буквы. Где начинается слово? Где оно заканчивается? Мое мужество, состоящее из одного лишь языка, скукоживается, пока не становится меньше запятой. Крошечными шагами мне приходится взбираться на каждую букву, не видя, что за ней стоит. Каждый звук – падение. Голос становится всё тише, а письменные знаки звучат всё громче.

Я больна. Вся моя болезнь в языке. Ищу в телефонном справочнике слово «врач», но не понимаю, кому звонить. Мой прошлый стоматолог ненавидел языки, они мешали ему лечить. Терапевт, по-хорошему, должен интересоваться языком: по нему можно изучить состояние желудка. Но показать терапевту язык я никогда не смела. Листаю телефонный справочник дальше. В разделе «языки» наконец-то нахожу языколога.

На следующий день звоню языкологу и иду к нему на прием. Я рассказываю ему о своем языкопадении и языкоболи. Человек в белом халате перебивает меня и сразу дает советы: в каждом предложении надлежит выискать слово, которое я хочу подчеркнуть. Это слово должно господствовать над остальными и держать всё предложение в своей власти. Иначе наступит анархия в полости рта. Мне надлежит держать перед глазами лишь это слово, а все остальные побороть легким ритмом дыхания. Мой язык внезапно начинает говорить по-японски.

itsudemodonnatokinidemoyomigaettekurusoreyananiwoshi

temodoushiyoumonaiarewaittainani.

То есть не так, мне надлежит подчеркнуть только одно слово.

Но я не могу выделить лишь одно среди остальных. Дело не в том, что протестует мое демократическое чувство, а в том, что сбивается ритм дыхания. Но врач остается при своем мнении. Мне всё же приходится подчеркнуть одно-единственное слово, причем не за счет более высокого тона: мне нужно придать слову больший вес. И вновь японский вырывается из голосовых связок, или это чужие магнитофонные ленты в аппарате?

ueenobottarishitaeoritarikoetoisshonihirahirahatamekikoto

batorinokoeyamushinokoedeagattarisagattarishitani

nattariueninattari.

То есть не так, а всегда в одной тональности, иначе звучит неприлично, так говорит врач. Тоны в мире фонетики считаются проститутками.

А еще звук «п» не должен звучать как вкрадчивый весенний ветерок, ему надо выходить со взрывом. В «постель», например, нужно запрыгивать пружинисто, а не пробираться тайком.

Следуя указаниям врача, я теперь выделяю лишь избранные слова, и внезапно каменные буквы исчезают. Это странно: чтобы читать, надо смотреть в текст, но чтобы не запнуться, нужно сделать вид, что букв там нет. Это загадка алфавита: букв больше нет, и в то же время они не исчезли.

Во сне я встречаю на улице Золтана. Я приглашаю его на чай. Темнеет. В неоновом свете его лицо кажется бледным. Что с тобой? Его кожа стала полупрозрачной, под ней красные и синие вены образуют письменные знаки. На внутренней стороне обнаженного бедра я вижу «н». Что это? Золтан отвечает смущенно: он похудел, и поэтому больше не может прикрыть кровь жиром. В ледяном воздухе мрачной комнаты его кожа становится всё более прозрачной, словно покрытой коркой льда. Я рада, что на мне шуба. «У тебя есть татуировка?» – спрашиваю я осторожно. «Нет, это самопроизвольное», – бормочет он [17]. Но что насчет «з»? Это какой-то произвол.

Он говорит, что не нужно прижимать заднюю часть языка к нёбу, когда произносишь звук «з», вместо этого кончиком языка необходимо упереться в заднюю поверхность передних зубов. Иначе согласную не будет слышно, и я просто отрежу первую часть его имени.

sonnanonandakanondakurenotonchinkannoiukotomitaidechin

punkanpun.

Нет, не так, «з» должна звучать совсем по-другому. Но для меня это невозможно физически. Если за «з» не следует гласная, то язык невозможно вытянуть вперед. Так, например, я не могу сказать «зазноба», потому что язык упирается не в согласную, а в мягкий член Золтана. Кажется, его прозрачная кожа действительно уже ничего не может прикрыть. Я вижу, как бесчисленные маленькие буквы вливаются в член. Вот бы между ними стояло «о»! «Зазоноба» я могу произнести без труда. Так почему бы мне не завести зазонобу вместо зазнобы? Если однажды «о» мне больше не понадобится, я смогу ее выкинуть. Но пока сохраню зазонобу. Член твердеет, его поверхность мягкая, как шелк. Человеческому сознанию, пожалуй, нужна зазноба, эскиз будущего, но у меня-то нет сознания, я же язык. К тому же я даже не могу выговорить слово «сознание» из-за одинокого «з». Я кричу: «Созонание!». В этот момент член Золтана взрывается. Из него брызжут жидкие буквы, отражают неоновый свет и тут же исчезают в тишине безмолвного вкуса.

Когда в июле 2011 года я прибыла в Клаппхольтталь, местечко на острове Зюльт в Северном море, нижнюю часть моего поля зрения тут же заполонили ярко-зеленые кусты роз. Цветы излучали ту же элегантность и величие, что и городские розы, украшающие бальные залы дворцов, но всё же казались более скромными, возможно, оттого, что цвет их распределен не столь насыщенно и равномерно. Лепестки были тонкими, как незатейливое платье неимущей девчонки, танцующей с ветром на пляже. Искусством танца она овладела не в танцевальной школе. Ее учителем стал пляжный флаг, а партнером по танцу – ветер. Девочка точно понимала, когда нужно подстроиться. Я подумала о великом молчании долгой зимы и тягостной жизни прошлого, когда человек развил кротость перед природой.

Пожилая женщина, хорошо знавшая эти края, рассказала мне о названии «камчатская роза». Женщина объяснила, что эта роза пришла из Японии. Я сказала: полуостров Камчатка Японии не принадлежит. Мне хотелось не изображать всезнайку, а поскорее отделить Евразийский континент от Японии, до того, как кто-нибудь упрекнет меня в оправдании японского колониализма.

Названия растений стараются цвести вне политики. Prunus serrulata[18] в Германии называют «японская цветущая вишня». Название не должно намекать на желтую угрозу и призвано подчеркнуть экзотическую притягательность вишни. Так же невинно женщина произнесла фразу «камчатская роза пришла из Японии». Возможно, мне стоило переименовать цветок в «советскую розу», чтобы доходчиво донести свое смятение.

Сорт вишни Someiyoshino (Cerasus× yedoensis)[19] был высажен японцами в восточных регионах нынешних Китая и России в конце XIX века. Деревьями цветущей вишни империалисты обозначали места, которые позднее должны были стать «японскими».

Камчатскую розу, поселившуюся в Северной Фрисландии, также называют зюльтской розой. С таким наименованием я сразу смогла подружиться. Мое разрешение на пребывание в Германии носит официальное название Niederlassungserlaubnis – разрешение на поселение. У слова niederlassen, «поселяться», вес смещается вниз. Как приятно опустить на землю тяжелую голову и плечи, словно дорожный багаж[20]. Я здесь поселилась! Но в отличие от зюльтских роз, я не хочу пускать корни, иначе больше не смогу летать, не вырывая их из земли.

Не знаю, что более жутко: укоренение роз или натурализация людей[21]. Розы не станут коренными жителями, им не вырвут коренной зуб. При натурализации переселенца объявляют частью нации, и тем самым нация становится натурой.

Год спустя зюльтские розы вновь встретили меня в полном цвету. На этот раз их оттенок напомнил мне цвет пояса оби для летнего кимоно юката, которое я в детстве надевала на летний праздник. Внезапно я поняла, что знала эти розы еще до того, как в прошлом году встретила их на Зюльте. Зюльтская роза идентична Hamanasu! Из-за внушительного названия «камчатская роза» я не вспомнила ни слово «хаманасу», ни то, что растение мне уже знакомо.

Я попыталась выявить места обитания слов у себя в голове: «зюльтская роза» и «хаманасу» жили друг от друга так же далеко, как две звезды в бесконечном космосе.

В процессе перевода одно слово может заменить, вытеснить, исказить, переставить, сдвинуть, утвердить, разрушить или изгнать другое. Но, возможно, я мыслю излишне территориально. Должно быть, существуют совсем иные пространства, в которых можно существовать, не занимая чье-то место.

Если погода хорошая, словосочетание «зюльтская роза» идет гулять и находит на пляже ложных друзей, например, стрекозу[22]. У зюльтской розы и стрекозы есть общие черты, которых достаточно для дружбы, пусть для кого-то они и незначительны. Позже зюльтская роза встречает еще одного ложного друга, зюльтского мат-роса[23], отправляется с ним в кругосветное путешествие, останавливается в Новой Зеландии, и там вспоминает, что слово «Зюльт» может быть образовано от «Зе-ландии». Вот так она находит путь от старой Зеландии к новой.

Хаманасу цветут на севере Японии. «Хама» означает «пляж», а «насу» – «баклажан». Зюльтская роза – пляжный баклажан. Хаманасу еще называют «хаманаси», пляжная груша. Одни говорят, что слово «хаманасу» возникло вследствие регионального перемещения звуков в слове «хаманаси» и никак не связано с баклажаном. Другие утверждают, что название «хаманасу» встречается еще в средневековом ботаническом справочнике. Неважно, груша или баклажан, – у меня новый урожай. Обратный перевод, или этимологическое путешествие, порой приносит мне новые плоды.

Миграция растений имеет давнюю традицию. Экзотические цветы в саду выдают тоску по дальним странствиям, любопытство, алчность или завоевательские фантазии владельца сада. Экзотические растения на улице, напротив, способны вызвать у некоторых людей страх перед захватчиками. Во Флориде я услышала, что японское висячее растение определенного сорта распространилось, как чума. В Японии я этого растения не знала. За границей растения и животные, зачастую не имея там естественных врагов, могут быстро размножаться, что недостижимо в стране происхождения. Звучит как закон природы, но дело не только в природе. В Корее, как я слышала, расплодилась, вытеснив местные виды, особо уродливая японская жаба. Дружелюбные люди о политике говорят на эзоповом языке, а в этом случае – на эжабовом[24].

В интернете я обнаружила еще больше названий зюльтской розы: «японская яблочная роза» и «картофельная роза». К баклажану и груше добавились яблоко и картофель. Мне нужно разместить все эти фрукты и овощи в крошечном словесном погребе розы, который и так уже забит шиповником. Кроме того, я должна разместить под одной крышей Камчатку, Зюльт и Японию. Из чего состоит эта крыша? По зюльтской традиции крыши кроют соломой. А чем покрыта крыша языковой памяти?

Позже я узнала, что хаманасу были вывезены из Японии в Северную Европу и прошли там селекционную доработку. Новый сорт, полученный в результате селекции, был импортирован обратно в Японию. Назвали его не «хаманасу», а hybrid Rugosa, гибридная роза. Для меня стало новостью, что характеристику «гибрид» применяют не только в отношении собак, автомобилей и писателей, но и для роз. Серфингуя по Северному морю интернета, я нашла слово «Artbastard», использующееся как синоним гибрида. Оно подавалось как нейтральный профессиональный термин, но звучало так враждебно, что я почти услышала слово «вырожденец»[25].

Слово «бастард» я слышала в одной телевизионной семейной драме как ругательство. Мне наконец-то стало понятно, почему большинство людей боится «бастарда». Когда внебрачный ребенок в один прекрасный день появляется на пороге дома сводного брата или сестры, это значит, что с ним, возможно, придется делиться наследством. Но ведь главное наследие человечества заключается в языках и их различии. Почему бы не поделиться им с другими? От раздела это наследство не уменьшается, а становится больше.

Я обезвреживаю опасное слово, намеренно переводя его сикось-накось. Мой перевод слова «Art-Bastard» звучит так: «искусство смешения».

В этом городе многие женщины носят в ухе металлический предмет. Ради него они специально прокалывают мочку. После переезда мне хотелось первым делом узнать, почему они так делают. Я не была до конца уверена, что это можно открыто обсуждать. В моем путеводителе, например, говорится, что в Европе не принято напрямую спрашивать у малознакомых людей о теле или религии. Порой мне казалось, что кусочек металла, особенно в форме серпа, дуги или якоря, – это что-то вроде талисмана.

В городе на первый взгляд не так уж и опасно. Для чего стольким женщинам таскаться по улицам с талисманом? Хотя иногда одной бывает жутковато. Жителей здесь не так много. Иногда даже днем по пути с вокзала домой мне не попадалось ни души.

Если металлический предмет в ухе выполняет функцию талисмана, почему он так распространен среди женщин? Я не знала, от какой нечисти они пытались уберечься. Имен никто не называл, да и я всерьез не пыталась узнать. У нас тоже ходит поверье, что названия опасных существ не следует произносить вслух. Иначе они появятся. Лучше выражаться иносказательно. Например, вместо имени просто говорить «оно».

Студентка Гильда, моя соседка, носила в ухе, не снимая, металлический треугольник. Когда мы впервые долго разговаривали, она рассказала, что днем ранее в университете пятидесятитрехлетняя библиотекарша покончила жизнь самоубийством. Она ожесточенно сопротивлялась установке компьютера в отделе. По словам Гильды, умом женщина не отличалась, раз так и не поняла, что компьютер – всего лишь инструмент, а не чудовище. Впрочем, она покончила с собой не из-за этого. Говорят, женщина десять лет страдала тяжелой депрессией. Жила она одна – так сказала Гильда, коснувшись металлического треугольника указательным пальцем.

Я поинтересовалась, что означает эта металлическая штука в ухе. Гильда удивленно взглянула на меня и спросила, имею ли я в виду ее Ohrring. Слог Ring меня немного насторожил[26]. Гильда равнодушно пояснила, что серьги носят для красоты, не приписывая им дополнительного значения.

Как я и предполагала, обсуждать смысл украшения Гильда не захотела. Однако она рассказала, что женщины с хорошим уровнем образования довольно поздно прокалывают уши, а представительницы рабочего класса носят серьги с самого детства.

Я где-то читала, что в некоторых культурах во время инициации отсекают часть полового органа. При этом для обряда его можно подменить другими частями тела, например, ступнями или ушами. В таком случае наделить смыслом следовало бы не серьгу, а прокалывание мочки.

Почему Гильда была такой тревожной? Однажды она поместила на подоконник двух фарфоровых собачек. Кашпо, мой подарок, она туда ставить не хотела. Собачки сидели там круглые сутки и сторожили жилье, подобно каменным псам у синтоистских святилищ[27]. Гильда рассказывала, что, когда она дома одна, ей часто чудится, будто в комнату через окно проникает чужой.

Как-то раз она подняла меня среди ночи и заявила, что с компьютером творится неладное. Удивительно, что из-за этого пришлось разбудить именно меня. Гильда прекрасно знала, что в компьютерах я не разбираюсь. Вскоре стало ясно, в чем дело: Гильда утверждала, что в устройстве живет чужой и что он выдумывает какие-то предложения. Она постоянно обнаруживала у себя в текстах фразы, которых совершенно точно не писала. Однако примеры она не приводила, потому что предложения были крайне непристойные. Я посоветовала Гильде повесить на компьютер талисман, чтобы изгнать нечистую силу и отпугнуть потенциальную угрозу. Я назвала это «нечистой силой», поскольку не знала подходящих слов.

Талисман, который в итоге выбрала Гильда, совершенно не совпал с моими представлениями: я ожидала увидеть куклу из тростника или кусок змеиной кожи. Вместо этого она купила в магазине альтернативных продуктов три наклейки. Изображения, по всей видимости, выражали ту самую нечистую силу: автомобиль, атомная электростанция, ружье. Сверху надпись «Нет, спасибо»[28].

Мне показалось слишком вежливым одновременно прогонять нечисть и благодарить ее, хотя, возможно, предполагалось, что «спасибо» смягчит агрессивно настроенного противника.

Гильда наклеила стикеры на монитор и выглядела вполне довольной. Через неделю она купила еще три наклейки: для велосипеда, холодильника и входной двери.

Не думаю, что Гильда окончательно успокоилась. Компьютер почистили, но вскоре ей стало казаться, что чужой проник прямо в ее тело. Она купила свитер с крупной головой тигра. Зверь грозно глядел на каждого, кто оказывался перед Гильдой. Купила жакет из кожи убитого животного. Гильда носила узкие брюки с леопардовым принтом и пояс с металлическими треугольниками. Я бы не удивилась, если бы однажды встретила ее в маске льва.

Всё это так и не принесло ей покоя. Например, за ужином, когда Гильда сидела на кухне одна и ела суп, ей вдруг показалось, что в тарелке сосредоточилось именно то, от чего она всё время пыталась бежать. По ее словам, из-за этого она планировала голодать несколько недель. В еде столько токсинов, да и лишний вес сбросить, мол, не помешало бы. Гильда толстой не была, но ей не нравилось собственное тело, потому что она ощущала в нем чужеродный элемент. Она называла его «химией». В каждой культуре существуют церемонии очищения. Однако в этом городе не установлено, в какой день, в какое время и с какой молитвы начинать церемонию. Это никак не регламентируется: по крайней мере, я не встречала правил, которые можно воспринять как норму. Гильда купила книгу о голодании, и через несколько дней я, встретив соседку на лестнице, поняла, что она взялась за дело. Лицо было уже не таким изящным, скорее округлившимся, будто под кожей скопилась вода. Металл в ухе – тяжелее и холоднее обычного. Я сдержала при себе то, что напрашивалось: она внезапно показалась чужой и не способной меня понять, хоть я и существовала в ее языковой среде.

На двери Гильды болтался стикер, готовый вот-вот оторваться от гладкой металлической поверхности.

Я в Европе, и я не знаю, где я. Ясно одно: до Ближнего Востока отсюда совсем близко. Место, откуда до Ближнего Востока совсем близко, зовется Европой. Когда я еще жила на Дальнем Востоке, до Ближнего Востока было совсем далеко.

Впрочем, это тоже заблуждение. Ближний Восток расположен не так уж далеко от Дальнего, как считали на Дальнем Востоке. По Великому шелковому пути люди быстро попадали из одной точки в другую. Так, древнюю императорскую столицу Киото построили персы, которые через Китай дошли до Японии. Следовательно, Киото – город персидский. Ближний Восток – это место, до которого близко отовсюду.

Европа находится там, где кончается Великий шелковый путь. Поскольку теперь путь этот разрушен и раздроблен, провести линию до Европы невозможно. Обязательно лететь через замысловатую середину? Крылатая машина доберется до пункта назначения, минуя пылающий путь? Я стояла в токийском аэропорту Нарита и разглядывала мигающие направления на табло: Амстердам, Брюссель, Франкфурт, Хельсинки, Стамбул, Лондон, Мадрид, Москва, Париж, Рим, Вена. Они пестрели, как упакованные рождественские подарки. Европа находится там, где садятся самолеты. Впрочем, они не всегда приземляются в том месте, где планировалось.

Я прибыла поездом «Варшава-экспресс» на станцию «Берлин-Зоологический сад» и обнаружила в слове Berlin букву B, в Zoologischer – C, а в Garten – A. Алфавит всегда напоминал о Ближнем Востоке. Вилем Флюссер писал: «Буква А до сих пор хранит в себе рога арамейского тельца, B – купола семитского жилища, C (G) – горб верблюда в ближневосточной пустыне».

Мы пишем буквами алфавита, чтобы воскресить пустыню в языке. Пустыня есть разум, дух математика. Он отказывается от сырости разложения и подставляет свету многочисленные, но всё же поддающиеся счету песчинки.

В Берлине я видела купола семитского жилища, в зоопарке – горб верблюда, а в саду – рога арамейского тельца.

Вестибюль вокзала представлял собой железную конструкцию. Она строилась из вертикалей (I) и диагоналей (V, X), обозначающих римские цифры. Линии перекрещивались (X), расходились (V) или стояли, выпрямившись в одиночестве (I). При этом нумерация путей, время отправления и номера поездов указывались арабскими цифрами. Цены на сэндвичи и горящие предложения от Deutsche Bundesbahn[29] – тоже. В Европе пользуются арабским, когда дело доходит до счета.

На Дальнем Востоке числа записывают китайскими знаками. Считать ими неудобно – не хватает нуля. Так и начинают тосковать по Индии, где нуль родился. Он не сразу перебрался на восток. Индийские боги, письмена и лекарства очень рано туда мигрировали, в то время как цифры сначала двинулись на запад. Там проживали арабы, они эти цифры и переняли.

Римские цифры любят строгий порядок: сначала мне нужно поехать к одним воротам, потом к другим, а затем – к третьим. В записке так и значилось: I. Tor. II. Tor. III. Tor [30]. Без нумерации все планы пошли бы насмарку. Я стояла какое-то время на перроне, вытянувшись, словно римская единица. К счастью, согласно времени отбытия, записанному по-арабски, поезда пришли в движение, и я отправилась дальше.

В здании вокзала расположился американский магазин «товаров для тела», стойка со свежими импортными продуктами, чай в целлофановой упаковке, жаренное в масле Северное море[31] и прочие пахучие штуки. Я ничего не купила и поспешила покинуть толпу, так как боялась подростков. Они внушали тревогу, потому что от переизбытка витаминов пошли в рост. Некоторые регионы Африки, Китая и Европы населяют очень большие люди. Куда подевались жители той эпохи, когда вокруг витаминов еще не было такой шумихи?

В переходе от поездов дальнего следования к городским электричкам ко мне подошел полицейский и спросил, нет ли у меня кошелька в боковом кармане рюкзака. Он как раз проводил среди наивных туристов просветительскую работу, не будь которой те немедленно стали бы жертвами карманников.

– Я не туристка, никакого кошелька в боковом кармане у меня нет. Оставьте меня в покое!

Полицейские всегда хотят как лучше, из-за этого я теряю терпение.

– Я не туристка, я…

Тут я не знала, что сказать. Владелец американского паспорта – американец, владелец европейского паспорта – не обязательно европеец. Человек рождается либо европейцем, либо кем-то другим. Нельзя стать европейцем постфактум. Поэтому я никогда не запрашивала европейское гражданство. Итак, что же делать с полицейским, который хочет защитить меня от воров?

– Я не туристка, я тут живу. Как назвать людей, которые проживают в Европе? – поинтересовалась я.

– Не знаю. Мигранты? – спросил он неуверенно.

Индийские цифры[32] мигрировали на запад. На западе их заимствовали арабы и распространили по Европе. С тех пор в Европе быстро считают. Сразу видно, у кого больше или что лучше.

Городская электричка в сторону Фридрихштрассе пришла вовремя.

– У нас поезда всегда ходят по расписанию, – произнес стоявший рядом старик.

Наверняка он думал, что я принадлежу к другой группе, и у НАС-то поезда опаздывают. Женщина с короткими рыжими волосами, стоявшая перед нами, повернулась и возразила:

– Неправда. Поезда тут постоянно задерживаются!

Двери открылись.

– Где? – спросила я. – Где они ходят по расписанию и где задерживаются?

Ответа не последовало. Двери автоматически закрылись.

Секуляризованное расписание поездов не позволило мне прибыть загадочно. Мне нравились цифры, хотя считала я плохо. Из-за этого в начальной школе осталась на второй год. Алгебра у меня хромала. Слово «алгебра» воспринималось на слух как название рептилии. С астрономией тоже были проблемы. Если бы не арабские науки, учеба в школе далась бы мне легче. Моими любимыми предметами были каллиграфия и музыка. Конечно, есть и арабская каллиграфия, но мы занимались только восточноазиатской. Арабская музыка тоже существует, но мы изучали европейскую и немного японскую. Первые хорошие оценки в школе я получила за работу об Иоганне Себастьяне Бахе.

На берегу Шпрее жил чешуйчатый дракон[33] с ворот богини Иштар. Я приходила к нему каждый раз, когда бывала в Берлине. Глаза у него рыбьи, а тело кошачье. Передние лапы напоминали львиные, а задние были явно орлиными. Из головы торчал рог и два изогнутых уха. Язык у него разделен на три части, он мультилингв. Отсюда недалеко до его родины. Так, он пешком прошел путь от Ближнего Востока до Берлина и получил прозвище «Шагающий дракон».

«Перебралась в Америку: типичный способ покинуть Европу. Думала, ветер в Вашингтоне свежее, чем в Берлине? Что за вздор! Тамошний ветер, возможно, еще неделю назад был в Берлине, тот же самый ветер. Нет смысла эмигрировать».

Стройки без конца, стройки везде, стройки с крышами и стенами: они стояли у меня на пути. Стройки делают наши города современными и неудобными. Я пыталась пробираться сквозь них, не жалуясь.

«Ты хочешь содрать старые ярлыки со своей воспаленной спины, чтобы доказать: кожа под ними светлая. В Америке у тебя больше нет сорбской[34] идентичности, есть новая, европейская».

Воды Шпрее разделялись и огибали Музейный остров. В них отражалось дополуденное хмурое небо. Окажись эти воды под лучами египетского солнца, они тут же засияли бы плачущей синевой. Как дракон на воротах богини Иштар. В Шпрее текут воды Нила. Истории их жизней сливаются воедино.

Oranienburger Tor, Ischtar Tor, Hallesches Tor: у первых ворот я съела лепешку с овечьим сыром, у вторых поздоровалась с ближневосточным драконом, а у третьих пересела на ветку U1. Она доставила меня к американскому посольству.

«На прошлой неделе я ехала ночным поездом, свободных спальных мест не было, поэтому от Средиземного до Северного моря я пересекала Европу в вертикальном положении. Из окна я видела полную луну. Она очень долго бежала за поездом. Это европейская луна, но через шесть часов она уже была у тебя. На следующей неделе я запрошу рабочую визу на четыре месяца и приеду в гости – посмотреть, что ты там нашла. Но оставаться не буду, поеду обратно в Европу».

Слова «обратно в Европу» я произнесла безэмоционально, потому что Европа – это игра для ума, а не принадлежность.

Я вышла из метро, не доезжая до станции Onkel Toms Hütte[35]. У посольства дежурил охранник крупного телосложения, который, казалось, сошел со страниц рассказа Кафки. При оружии, волосатый, а говорил, как германист-первокурсник из Оклахомы.

– Что вы хотите?

– Я хочу подать документы на визу.

– После 11 сентября посетителей в здание не пускают.

– Да, знаю. Но можно оставить документы у вас. Верно? Так сказали по телефону.

– Да. Документы с собой?

Я протянула большой открытый конверт.

– Так много? Почему так много?

– Чтобы получить временную визу, надо доказать, что я не собираюсь переезжать в США.

– Почему вы не хотите переезжать в США? – спросил охранник. – Почему вы хотите вернуться в Европу?

Я молча сунула ему в руки конверт. Он меня не понял. Визовые офицеры тоже не поймут. Тот, кто однажды выбрался из Европы и попал в Америку, обратно уже не хочет. Потому что Европа – сиамский близнец Ближнего Востока.

Я пересела на линию U7. Мать моей подруги-сорбки жила в районе Нойкёльн. Она попросила передать дочери домашние соленые огурцы и салями. В Америке же всё вестернизированное, одни суши-бары да тому подобное, никакой настоящей традиционной восточноевропейской кухни. Женщина была одета в коричневый шерстяной свитер. Глаза глубоко посажены, на лице узнавалась улыбка дочери.

– Передайте моей дочке большой привет и скажите, чтобы скорее возвращалась.

Я вышла из неприметного дома с квартирами под съем, который ни за что не нашла бы без адреса снова.

Под подошвой ощущалась брусчатка. Черный камень блестел, будто его намочили. По брусчатке было не понять, где я. Потянуло углем, запах мог быть родом из восьмидесятых. В те годы я иногда проводила ночь в Кройцберге, а на следующий день улетала в Москву более выгодным рейсом. Тогда Берлин пах иначе. Однажды какой-то ребенок поднимался по лестнице из подвала с углем. Он споткнулся, и из ведра высыпалась целая куча черных угольных палочек. Они разлетелись в танце со звуком, напоминающим игру на ксилофоне, и испачкали всю лестницу. Скоро придут взрослые и зададут трепку. Внезапно я погрузилась в воспоминание, будто сама была тем ребенком. Из киоска доносились мужские голоса, говорящие по-турецки. На дороге судорожно сигналили два автомобиля. С моего места дорожных знаков видно не было. На рекламной тумбе висел огромный плакат с обнаженным мужчиной. В руке он держал флакон с парфюмом. У тумбы сидела женщина и просила милостыню. Лицо показалось мне знакомым.

– Вы случайно не Эльзе?

Женщина взглянула на меня с удивлением. Под платком сверкали два серо-зеленых глаза. Я чувствовала ее теплое влажное дыхание. Оно выходило из слизистой оболочки, оповещая о словах, которые, возможно, скоро прозвучат. Нищенка снова ушла в себя и ничего не сказала. Я протянула ей купюру, но она покачала головой. Не хотела брать мои деньги. Я скрылась на кольцевой дороге, которая имела форму нуля. В городской электричке можно незаметно вытирать слезы. Слово «сентиментальный» имело в Европе негативную коннотацию. Подруга-сорбка продала бы в Вашингтоне собственную сентиментальность как притягательную экзотику и добилась бы успеха со своими песнями. Слезы, слюна, пот: все жидкости были ей языком. Иногда у нее подтекали околоплодные воды, хотя она не беременна.

– Будь я действительно беременна, не зная этого, как маркиза д’Ноль[36], я бы своевременно извлекла малыша из живота и продала его компании, производящей белок в таблетках, – сказала она.

Я хотела возразить, что персонажа у Клейста зовут по-другому, но с ней и слова не вставишь.

«Хочу, чтобы человечество вымерло», – прошептала она, думая, что я ненавижу людей. Будто я фанатичная защитница животных или мечтательница с азиатской неприязнью к людям. На самом деле я как-то написала ей: «Люди могут исчезнуть с лица земли, так будет лучше для других живых существ». Я понимала, почему она считала человеконенавистничество типичной восточной чертой. Иногда я читала ей вслух строфы из «Рубайят» Омара Хайяма. В сладком опьянении от персидского вина я позволяла словам небрежно соскальзывать. В плавном ритме очертания тел как будто растворялись в жидкости. Моя слушательница смотрела на меня с сочувствием, но не перебивала.

Ветер на мосту, где я стояла, был сильнее, чем на улице. На прилавках продавали ностальгические вещицы времен коммунизма, но было там и кое-что докоммунистическое – матрешка. Русская кукла носила платок. Как Красная Шапочка.

Волки никогда не ели людей, в том числе в Берлине. Они им не по вкусу. Волк считался священным животным, как койот у индейцев. Чтобы народ перестал почитать волков, церковь распространила слух, что эти звери пожирают девственниц. С тех пор женщины в платках ходят в католическую церковь. Когда мне было семнадцать, я тоже хотела вступить в католическую церковь. Учитель музыки как-то рассказал на занятии, что там часто дают бесплатные концерты Баха. Я искала католические церкви по своему району, но не нашла ни одной. Тогда я повязала на голову красный платок и начала в одиночестве слушать католические пластинки у себя в комнате.

Из церкви доносились звуки органной репетиции. Звуки набухали, словно музыкальное облако, а затем снова утихали. Я остановилась у открытой двери. В голове всплывали отрывки мелодий Баха и Глюка.

– Как вам наша музыка?

Рядом стояла взрослая женщина в сером пальто и приветливо улыбалась. Почему это их музыка? Я была вне себя. Она так запросто присвоила себе Баха только потому, что родилась где-то, скажем, в Саксонии.

Облака висели толстым плотным полотном над Берлином – нелегко их разогнать. Облака над Северным морем плыли бы куда быстрее, и уже через пять минут могло показаться ясное, почти скандинавское небо. В голове развернулся список облаков и видов света. I. На Средиземном море свет был теплый и неуверенный, облака же казались почти боязливыми. II. Сибирские облака отпечатались в памяти крошечными, хотя в действительности они наверняка огромные. III. У Тихого океана облака и свет драматично заспанные. Это мои воды, там я родилась, но оставаться не обязана – вода ведь тоже не стоит на месте. Она сливается с другой водой.

Я купила две открытки в книжном магазине. На одной – Бранденбургские ворота, на другой – стройка на Потсдамерплац. Хотела оплатить, но в кассовом аппарате закончилась чековая лента. Пока продавщица меняла рулон, я листала у кассы журнал об искусстве. Какой-то берлинский художник пытался производить облака. Вообще, не так уж сложно изготовить искусственное облако. I. Наполните стеклянный ящик воздухом с частицами пыли. II. Впрысните влагу. III. Перемешайте воздушную массу. IV. Дайте массе немного отдохнуть. V. Осторожно извлеките ее из ящика. VI. Выпустите облако на свежий воздух или, еще лучше, сразу на гору, чтобы ему не пришлось высоко подниматься. У новорожденных облаков сил не так много. Художник раскрашивал облака в цвета национальных флагов, веря, что и у них есть своя идеология и история.

Облака натягивают штаны, когда летят в Россию^*. По U2 я поехала в Панков.[37] На Маяковскиринг^** заселилась в небольшую гостиницу.[38] Маяковский был для меня слишком напыщенным, а вот кольцевая улица успокаивала. Прямые дороги и широкие аллеи мне не нравятся. За столом у окна я подписала открытку. «Останусь здесь. Правда, не знаю точно, где я». Следом подписала и вторую. «Приеду к тебе. Где ты, кстати?»

Там, где стоит нуль, есть пустота. Если нуля нет, пустота остается невидимой. Поэтому без нуля невозможно ни сориентироваться, ни вести точный счет. Я нарисовала на почтовой бумаге нуль и приписала: «Смотри, нуль – это Индия. Дальний Восток находится на таком же расстоянии от нулевой точки, что и Европа. Нуль в центре, слева – Ближний Восток со своей Европой, справа – Дальний Восток, и получаем симметричное изображение. Наконец, я поняла, где нахожусь».

На Западе, то есть не на Восточном побережье, а далеко-далеко, на настоящем Западе, в Калифорнии, треть информатиков родом из Индии. Они вращаются между нулем и единицей. Такой вот секрет компьютерных технологий на Дальнем Западе. Я сижу к востоку от Восточного побережья на берегу Шпрее и до сих пор не поняла, что такое нуль.

На абаке[39] нет нуля. Чтобы записать единицу, нужно сдвинуть одну костяшку вверх. Чтобы прибавить еще одну единицу, нужно поднять еще одну костяшку. Чтобы получить пять, нужно переместить дополнительную костяшку сверху вниз. Для записи десятки нужно перейти на один ряд вправо. Но где же нуль? Костяшки повсюду. Если они не наверху, значит, лежат внизу. Нет ни одной костяшки со значением нуль. Костяшка никогда не бывает меньше самой себя. Но разве нуль меньше единицы? Нуль проглатывает вопрос о том, что меньше, а что больше.

Помню разговор с Ксандером – персонажем рассказа «Чешуйчатка». Когда-то он воспринимал «белизну» кожи неотъемлемой частью тела, а не образным выражением.

– Вы действительно думаете, что у кожи есть цвет? – уточнила я нерешительно, избегая назидательного тона.

Он ухмыльнулся и ответил:

– Какой странный вопрос. Или вы считаете, что кожа копирует оттенок вашей плоти?

Я пустилась в объяснения, как учительница физики:

– Плоть тоже бесцветна. Цвет проявляется на поверхности кожи из-за игры света. Внутри нас цвета нет.

Ксандер обеспокоенно произнес:

– И всё же свет играет на вашей коже не так, как на нашей.

Меня поразило, как он выделил слова «вашей» и «нашей». Непонятно, чего он добивался: если ему действительно так важно быть «белым», то логичнее утверждать, что у так называемых белых кожа по цвету не как бумага и что общие черты этих «белых» следует искать совсем на другом уровне.

Он погладил левой рукой правую, словно пытаясь убедиться в том, что кожа действительно белая.

Я возразила:

– На любой коже, на любом человеке, в любой месяц и в любой день свет играет по-разному.

Нет цвета без света: когда находишься в темноте, не наделяя ее дурными свойствами, можно отучить взгляд от привычных образов.

Зрительное восприятие не требует от нас особых усилий, поэтому в большинстве случаев мы предпочитаем оставаться пассивными. Поддаваясь лени, мы переносим словесные образы на визуальную сферу вместо того, чтобы переводить игру света в игру языка. «Он черный», – говорит нам мозг, и вот глаза уже не в состоянии воспринимать кожу такой, какая она есть на самом деле.

Не имея привычки обращать внимание на цвет волос и глаз, я толком не замечала, что днем европейцы, в отличие от меня, отсвечивают другими оттенками.

Резко бросалось в глаза, однако, то, что европейское тело непременно ищет взгляда. Не только лицо, но и пальцы, и даже спина жаждут, чтобы на них смотрели. Поэтому каждый обязан постоянно обращать внимание на тело другого. Более того, глаза тоже должны как-то реагировать. Негативная реакция вполне допустима, не реагировать вообще – запрещено. Мне часто приходилось закрывать глаза в трамвае или в автобусе, поскольку я не справлялась с этой задачей. Иногда на улице мне бросали вслед язвительное замечание только потому, что я не удостоила взглядом какого-нибудь мужчину. Я не хочу вступать в визуальное взаимодействие с каждым встречным, не говоря уже о том, чтобы составлять мнение о чьей-то внешности, так как это запускает обратный процесс: моему телу тоже пришлось бы стать объектом, который должен показываться вновь и вновь под гнетом чужих взглядов.

Тело, которое хочет и должно быть увиденным, – европейское тело. И нарциссизм тут ни при чем. Скорее, за этой потребностью стоит страх того, что неувиденное может исчезнуть в любое мгновение.

Слово «Европа» ассоциируется у меня с двумя сценическими образами – женским и мужским.

Мужское воплощение Европы желает, прежде всего, чтобы взгляды публики были направлены на него. Его можно критиковать, а вот заявлений о том, что его не существует, оно не потерпит ни в коем случае. Подвергать Европу критике не так уж просто, потому что она сама себе главный критик, справляющийся с этой ролью быстрее и лучше, чем кто-либо другой. Она умудряется критиковать даже другие культуры, когда оказывает на них слишком сильное влияние. Вот какие замечания можно услышать: «Почему ты не остаешься собой? Зачем ты мне подражаешь? Я плохой пример».

Европа – мастерица критики, это одна из ее основных характеристик. Без критики она исчезнет. Больше всего на свете она боится небытия. Я тоже пыталась высказывать замечания в ее адрес, как она того требовала, но тщетно. В лучшем случае удавалось лишь вторить ее самокритике. Ничего существеннее в голову не приходило. Я никогда не считала критику творческой формой высказывания ни о себе, ни о других. Европа же воспринимает отказ от критики себя и других как нечто неестественное, лживое и почти безнравственное. Она никогда не высказывается о человеке, событии или учреждении, минуя критику. У нее нет цели представить их в дурном свете, это просто основная форма европейского мышления.

Женский образ Европы – тот, который якобы исчез когда-то в стародавние времена. Иногда в баре мне встречались европейцы в костюмах рыцарей: они сидели за любимым столиком и говорили об утраченной Европе. Каждый раз они приходили к выводу, что Европа пропала, и рассуждали, как ее вернуть. За разговором они попивали хорошее вино и спустя время спокойно расходились по домам. Подозреваю, что рыцари лишь создавали видимость утраты важной фигуры, называя ее Европой. Им лишь нужен был образ, который становился идеальным, потому что исчезал.

Написав стихотворение о том, что Европы не существует, я ни в коем случае не имела в виду ее пропажу. Мне скорее хотелось сказать, что Европу изначально создавали как образ, основанный на утрате.

Иногда мне хочется, чтобы идеализированный образ обрел тело. Но это невозможно. Стоит сказать, что «Европа переболела воспалением среднего уха» или «мизинец у Европы длиннее безымянного пальца», как уши и пальцы тут же превращаются в метафоры и ее физическое воплощение в очередной раз утрачивает телесность.

Идея, будто лишь европейская музыка считается настоящей, похоже, куда более распространена в Японии, чем в самой Европе. Многие японцы не стесняются европоцентрического взгляда на культуру. Они не считают европейскую культуру собственностью европейцев, потому что ей легко подражать. По их мнению, лучшая культура – та, которая удачнее всего имитирует европейскую, и это, конечно, культура не европейская, а, скажем, японская. Такой национализм наоборот – обычное дело в современной Японии.

Япония находится не в Европе, но и за пределами Европы ее тоже не найдешь. Чтобы разглядеть Европу, мне нужна японская оптика. Поскольку такого явления, как «японский взгляд», не было и нет – и для меня это не прискорбный факт, – очки становятся неизбежной выдумкой и требуют постоянного обновления. Так что мой японский взгляд отнюдь не подлинный, хотя я родилась и выросла в Японии.

Японские очки не купить в магазине инструментов. И я не могу надеть или снять их по собственной прихоти. Очки оказались на мне из-за боли в глазах и вросли в мою плоть так же, как и плоть срослась с ними.

Европу можно рассматривать не только как персонажа, но и как совокупность образов. Я могла бы выбрать несколько красивых открыток из своей коллекции и сложить из них воображаемый мир. Но делать я этого не буду, потому что есть риск скатиться в банальный обратный ориентализм.

Изображения всегда – прямо или косвенно – связаны со зрительным восприятием. Теперь же я хочу постигать Европу не визуально, а языком. Если язык почувствует вкус Европы и заговорит по-европейски, возможно, я преодолею границу между наблюдателем и объектом. Всё съеденное попадает в желудок, а сказанное проходит через мозг и проникает в плоть.

Когда я переехала в Европу, мне нечего было о ней сказать: я не владела языком, который понимало бы новое окружение. Я постепенно учила язык Ксандера, повторяя все его слова.

Язык, на котором я рассказываю о Европе, тоже европейский. Не только язык, но, пожалуй, и аргументация, и интонация принадлежат не мне, а Европе. Я воспроизвожу Европу в Европе. Едва начав говорить о Европе, я повторяю ее. Именно поэтому я умолкаю. Нужно придумать другой способ обращаться с ней.

Однажды, зимним днем – у меня было воспаление среднего уха, – я шла по подземному переходу от трамвайной остановки к торговой улице. На три часа был назначен прием у отоларинголога, чей кабинет располагался в конце этой улицы. Интересно, сколько сейчас времени? На киоске у перехода я заметила часы. На циферблате не хватало тройки и семерки. Стоящий рядом мужчина вынимал из ящика с инструментами недостающие цифры, чтобы прикрепить их к часам. Женщина в киоске крикнула ему, как, дескать, здорово, что снова можно узнавать точное время. Вдруг мне показалось странным, что цифры расположены по кругу, ведь обычно их пишут слева направо.

Спустившись в переход с искусственным освещением, я вспомнила, что так и не посмотрела, который час. В тот день в переходе работал блошиный рынок. Люди, продававшие разные вещицы по обе стороны прохода, будто выпали из сна. Их голоса эхом отзывались вдали, а силуэты были размыты. Накануне ночью мне снилась то ли блоха, то ли рынок. Когда я проснулась, ухо болело так, что казалось, будто в нем скачет блошка. Сразу вспомнился рассказ, в котором у девушки разболелось ухо во время поездки на карете. Уже не помню, была она главной героиней или это боль придала ей вес в моих глазах. Мать и возлюбленный залили девушке в больное ухо воду, несколько раз подвигали ее голову из стороны в сторону и вылили воду. Из уха выпрыгнула мокрая блоха. Девушка потеряла сознание, мать позвала на помощь, а возлюбленный ловко схватил блоху – свою добычу – кончиками пальцев и отправил ее прямиком в рот.

Блошиный рынок выглядел как словарь с картинками. Пол был усыпан мелочами из меди, цветного стекла, резины, бука, бумаги, нейлона и других материалов. На стенах с афишами концертов и демонстраций прошлых лет висели куртки и пальто на продажу. Их тщательно выстирали, некоторые даже отутюжили и снабдили новыми пуговицами, но я всё-таки замечала неприметные следы бывших владельцев. Следы эти внушали страх. Я боялась вовсе не какой-то заразной болезни, я боялась чужих историй. Например, в глаза сразу бросилась одна темно-серая куртка, напомнив о соседе, о жизни которого я не имела ни малейшего представления, хотя знала его уже лет десять. У него была похожая куртка с видавшим виды левым карманом. Что он там носил? Он выходил из дома каждое утро и возвращался вечером в шесть. Я знала лишь, как называется банк, в котором он работал, и на этом всё. Иногда из его квартиры доносился запах подпаленных волос.

Слева меня окликнул хриплый голос – вежливый и вместе с тем грозный. Надо не «просто посмотреть», а примерить. Куртка мужская, но на меня тоже отлично сядет. Я ничего не ответила, не прикоснулась к куртке и не двинулась с места. Через какое-то время подошел худощавый мужчина с футляром для гитары. Он остановился, поставил футляр и, не раздумывая, натянул куртку. Очевидно, страха перед бывшим владельцем у него не было. Тогда я еще не подозревала, что даже фабричные куртки могут рассказывать чужие истории и вовсе не похожи на чистый лист бумаги. Следы искусно зачищены, хотя иногда всё же случайно обнаруживаются. Однажды, не заметив в магазине ничего подозрительного, я купила радиоприемник, который при включении дома издал странный звук. Он походил на хриплый мужской вопль. Затем раздался короткий скрежет. Я изучила прибор под лупой и обнаружила в кнопке переключения ноготь. Он врос в черный пластик, словно окаменелость. Вероятно, машина вышла из-под контроля и во время работы на конвейере сборщик потерял ноготь, а может, и весь палец. Нападение машины, скорее всего, посчитали несчастным случаем. Палец обнаружили и извлекли во время отбраковки, а вот ноготь так и остался незамеченным. Я выковыряла его перочинным ножом и закопала во дворе. С тех пор посторонних шумов радиоприемник не издает.

На блошином рынке даже не пытаются скрывать чужие следы. Плюшевые игрушки с примятыми мордашками таращатся с насмешкой, негодованием или ухмылкой. Романы с выцветшими обложками покрыты пятнами кофе и жирными отпечатками пальцев первых читателей. Книги всегда помнят своих читателей, а вот те легко забывают, о чем читали. Однако больше следов на предметах меня интересовало то, как их раскладывали. Утюг соседствовал с подсвечником, как будто их что-то связывало. Мне даже пришло в голову, как это объяснить: утюг производит тепло, а подсвечник – свет. Оба заменяют солнце, которого в подземном переходе не видно.

В уши тоже никогда не проникает солнечный свет. Внутреннему миру не хочется, чтобы даже отоларинголог светил туда фонариком. Дело в том, что барабанные перепонки воспринимают звуки только в темноте. Интересно, сколько сейчас времени? Я успею к врачу? Рядом лежали коньки и часы, словно проверяя, угадаю ли я, что их связывает. Я долго стояла там, пока не придумала: и коньки, и часы движутся по кругу. Когда фигуристки выполняют вращение, коньки кружатся вместе с ними. При этом сами фигуристки напоминают кукол из заводной музыкальной шкатулки.

В конце перехода между черным зонтом и ножной швейной машинкой я обнаружила книгу. Не знаю, почему она мне сразу приглянулась. Я взяла ее в руки и почувствовала легкое тепло в ладони. Буквы на суперобложке располагались не слева направо, а по кругу. Я спросила продавца, какой это язык: ни на одном из известных мне языков по кругу не пишут. Он пожал плечами и ответил, что это не книга, а зеркало. Я бросила взгляд на вещицу, которую он назвал зеркалом.

– Даже если это не книга, – согласилась я, – мне в любом случае интересно узнать о надписи.

Мужчина хмыкнул и произнес:

– В наших глазах вы всё равно что эта надпись. Поэтому я и сказал о зеркале.

Я почесала лоб слева направо, пытаясь переписать свое лицо.

Ушной доктор Меттингер приоткрыл дверь и ждал меня в кабинете. Как и все врачи города, у которых я наблюдалась, он тоже хотел говорить со мной наедине за закрытыми дверями, будто у меня болезнь, о которой никто, кроме него, не должен знать. Я застыла у порога, не решаясь сделать шаг, хотя уже почти привыкла оставаться в помещении один на один с незнакомыми мужчинами, так как в этом городе даже овощные и рыбные лавки отделены дверями от жизни улицы. Я уставилась на серебристый отросток дверной ручки, пробивший гладкую белую поверхность. Наверняка она такая холодная на ощупь, что тепло руки покажется мне неприятным. Ручка выскользнет из вспотевшей ладони, не желая поддаваться. Ассистентка доктора Меттингера, наблюдавшая за мной из-за стойки, крикнула, что кабинетом я не ошиблась. Меня, собственно, не волновало, ошиблась я или пришла, куда нужно.

– Войдите, – скомандовал доктор Меттингер.

Ноги механически зашагали, как у робота. Я не страдала от того, что в этом городе называют боязнью пространства. Меня тревожила не замкнутость комнаты, а странная тишина внутри. В отличие от подземного перехода, где я наткнулась на блошиный рынок, здесь не было ни шума, ни голосов, ни посторонних предметов. Никаких следов пребывания пациентов, которых принимали в кабинете ранее. Поскольку я глазела по сторонам, доктор Меттингер убрал протянутую правую руку.

– Присаживайтесь, госпожа…

Он запнулся и сел за письменный стол, чтобы отыскать больничный лист с моей фамилией. Пока он пытался ее произнести, я прикидывала, куда поставить стул. Не хотелось сидеть слишком близко к доктору Меттингеру, поэтому я немного передвинула стул вправо, чтобы расположиться по диагонали. Я уставилась на белый халат – так же пристально я смотрю на чистый лист, когда принимаюсь за письмо. Сообщила о боли в ухе. Хотелось добавить, что ощущения такие, как если бы там металась блоха, но вместо этого вырвалось:

– У меня в ухе застряла блошка.

– Что, простите? – испуганно переспросил доктор Меттингер.

На мгновение мышцы его лица как будто разучились удерживать куски плоти.

Доктор Меттингер толстяком не был, но теперь плоть его казалась избыточной и бесполезной. Что же его так напугало? Может, я нечетко проговорила звук «л» в слове «блошка», и доктору послышался «р»[40]. Язык украдкой скользнул по твердому нёбу, желая удостовериться, что прозвучал действительно «л». Разницу между этими двумя звуками я улавливаю не ушами, а исключительно языком, потому что при взаимодействии с чужой речью осязание у меня развито сильнее, чем слух. Сомнение в правильности отпало, когда доктор переспросил, как мне пришло в голову, что в ухе поселилась блошка. Я ответила, что читала рассказ о чем-то подобном. Тогда он резко встал, подошел к окну и сдвинул вазу чуть влево, чтобы солнце падало прямо на стол.

– Извините, мне показалось, здесь темновато, хотя погода прелестная, – приветливо проговорил он, взяв толстую ручку.

По какой-то причине выражение «погода прелестная» вызывало неприязнь. Ручка забегала по листу, она была толще моего большого пальца, а серединка напоминала золотое кольцо.

– Как давно болит?

Я сказала, что прошлой ночью проснулась от жжения в левом ухе. На столе доктора Меттингера лежали три стопки бумаг, ослеплявших белизной. Буквы исчезали в ярком свете. Пока доктор Меттингер что-то записывал, я вспомнила сон: накануне ночью мне приснилось, что лист бумаги охватил огонь. Буквы сгорали одна за другой, не пострадали лишь те, у которых внутри было замкнутое пространство, – «O», «P», «D», «Q» и «R». Ни блоха, ни рынок мне не снились, я всё напутала и лишь сейчас поняла, что́ видела во сне на самом деле.

Доктор Меттингер предупредил, что нужно осмотреть ухо. При этом он осторожно вглядывался мне в глаза и что-то там искал. Понятия не имею, что.

– Хорошо, – нерешительно ответила я и повернулась боком, чтобы ему было лучше видно больное ухо.

– Откройте ухо, – произнес он строго и робко одновременно.

Я откинула волосы назад и задумалась о том, что мои уши всегда защищены волосами. Я не выходила на улицу с открытыми ушами. Как же всё-таки произошло, что мне в ухо вставили предмет, причинявший боль? Доктор Меттингер достал из ящика инструмент, похожий на подзорную трубу. Затем осмотрел ухо, затаив дыхание. Через мгновение он застонал, отложил трубку в сторону и произнес:

– Вы беременны.

Доктор побагровел. Думаю, он был в ярости. Какая-то незнакомка заявилась к нему вместо того, чтобы обратиться к гинекологу, и вынудила поставить диагноз вне его компетенции. Мне вспомнилось, что в этом городе многие специализировались на одной-единственной области и не желали иметь ничего общего с чем-то еще. Я так и не смогла объяснить доктору Меттингеру, почему пришла сюда, а не к гинекологу. Мы так долго молчали, что я обнаружила висевший у окна календарь. В нем были указаны все дни года, включая сегодняшний декабрьский, и ни в один из них я не могла забеременеть. Потребовалось время, чтобы это заметить. Вдруг календарь показался странным: даты распределялись таким образом, что каждый месяц выстраивался в квадрат. Уволившись из офиса, я перестала воспринимать месяцы по квадрату – они скорее напоминали мне луну, цикл, по которому живет мое тело. Меня больше не волновало, какой сейчас день – воскресенье или понедельник. Числам в календаре стоило бы выйти за рамки недель, выстроиться в круги и превратиться в луны.

– Пожалуйста, проверьте еще раз, точно ли я беременна; это исключено. Может, вы перепутали блоху с эмбрионом?

Доктор Меттингер взял инструмент и на этот раз еще глубже вставил его мне в ухо.

– Что там?

Я говорила строго, чтобы преодолеть неприятное чувство.

– Вижу театральную сцену, – по-детски ответил он.

– Выражайтесь точнее.

Он глубоко вздохнул и произнес:

– Вижу дом у гавани, офицера и несколько женщин.

Медсестра крикнула доктору из коридора о важном звонке, но он не расслышал.

– И как эти женщины выглядят? – продолжала расспрашивать я, хотя было уже не так любопытно: судя по всему, доктор заядлым театралом не был, и при упоминании женщин в его голове возникали скучные тривиальные образы.

Он продолжил более высоким голосом:

– На женщинах длинные одежды, из шелка… как там это называется… а, точно, кимоно. У одной в руке нож. Вот она пронзает свой живот, на белом шелке проступает алое пятно и становится всё больше и больше.

Я тяжело вздохнула и отодвинула его руку.

– Доктор Меттингер, это «Мадам Баттерфляй», придумали бы что-нибудь пооригинальнее.

Он покраснел, и губы его безмолвно шевелились, подыскивая слова. Я не стала ждать и ушла не попрощавшись.

Книга, которую я купила на блошином рынке, оказалась вовсе не книгой, а коробкой с четырьмя кассетами. Стоило догадаться по упаковке с буквами по кругу. Текст закольцовывается, а не читается слева направо. На обложке было написано: «Роман». Снизу, мелко и неразборчиво, – имя писательницы и название.

Я вставила первую кассету в магнитофон и нажала на кнопку. Роман читал женский голос. Через какое-то время я вдруг поняла, что нахожусь в гуще событий. Хотя сюжет меня ничуть не занимал, я переместилась в роман, будто случайно оказавшись в доме без дверей и стен. Я не заметила порога, у которого можно остановиться и решить, стоит ли его переступать. Голос меня встревожил, и я выключила магнитофон.

Почему голос меня не радовал? Я же искала такой текст, чтобы во время чтения растворялись буквы, как это бывало с многочисленными романами, которыми я зачитывалась в подростковом возрасте. В то время я почти каждый день наведывалась в районную библиотеку, хватала какой-нибудь роман и устраивалась с ним в углу читального зала. Читала я всегда по одному и тому же сценарию: первые полчаса приходилось штурмовать стену из букв. Кропотливая была работа, но я не теряла терпения, так как знала, что рано или поздно роман мне поддастся. Я без конца читала, не понимая, зачем вникать в прочитанное и куда этот роман меня заведет. Вскоре я научилась читать быстрее, и буквы исчезали перед глазами, как пейзаж за окном движущегося поезда. Стоит поезду резко ускориться после отправления, как деревья у путей пропадают из виду и взгляд начинает улавливать лишь ландшафт вдалеке.

Давно мне не попадался роман, буквы которого исчезали бы у меня на глазах. Возможно, дело не во мне, а в городе. Все книги написаны тут чужеродными символами. Сколько здесь живу, мне еще ни разу не удавалось проникнуть в роман. Я без конца читаю, но алфавит никуда не исчезает, он висит перед глазами решеткой, застревает в зубах как песок в салате или остается отражением в окне ночного поезда. Собственное лицо часто мешало мне насладиться сумеречным пейзажем. Даже если там не было ничего особенного, хотелось вглядываться в темноту, а не лицезреть свое отражение. Почему мне никогда не приходило в голову, что магнитофон – то самое чудо-средство для удаления букв в романе? Наконец удалось обуздать алфавит. Мне стоило порадоваться.

Я снова включила прибор и попыталась вслушаться в голос, сохраняя дистанцию. Но у меня не получилось. Я либо не воспринимала ничего, либо полностью погружалась в роман.

Когда я в ярости выключила магнитофон, в дверь позвонили. Это был новый сосед, который заехал в наш дом около недели назад. Я узнала его по черным солнцезащитным очкам, скрывавшим глаза. Он спросил, не найдется ли у меня немного соли. Во второй раз в этом городе мужчина обращался ко мне за солью. Впервые это произошло в заведении, где не хватало солонок, и мужчина за соседним столиком спросил: «У вас есть соль?».

Рядом с ним стоял кофр для виолончели и портативный пюпитр. Мужчина с закрытыми глазами тряс солонкой над тарелкой. Казалось, я даже слышала, как кристаллики соли опускались на листья салата. Мужчина совершенно спокойно выполнял эти действия вслепую. Уже не раз я замечала, что люди с музыкальными инструментами не испытывают страха перед некоторыми вещами. На листьях салата белели кристаллики соли: поначалу они поблескивали, как нечто чужеродное, но вскоре стали прозрачными.

Я насыпала соль в чайную кружку и отдала ее соседу. Он поинтересовался, есть ли у меня кто-то в гостях. Губы у него были гладкие и слегка влажные, а кожа, наоборот, сухая.

– Нет, никого, – ответила я, услышав голос из кухни, который доносился из магнитофона, хотя я его выключила. – Гостей у меня нет, но иногда появляется женщина и… Точнее, не женщина, а только голос. Голос же может проникать куда угодно и…

– Женщина? – переспросил он недоверчиво.

– Нет, голос, не женщина.

Больше он ни о чем не спрашивал. Попрощавшись с соседом, я вернулась на кухню. Магнитофон включился сам по себе. Я уселась на стул и делала вид, будто голос меня вовсе не беспокоит. Я попыталась сосредоточиться на мужчине в солнцезащитных очках. «Солнцезащитные очки», «профессия», «сколько лет», «стройный», «соль», «губы», «кроссовки»… Надо подготовить вопросы и задать их при следующей встрече. Я не понимала, что мне хотелось о нем узнать, что мне хотелось о нем думать и о чем я вообще могла помыслить, поскольку голос из магнитофона снова заставлял меня погружаться в роман. Сюжет был скучный, но голос не отпускал. Он задавал температуру в помещении, где разворачивалось действие романа. Он задавал запах кожи главной героини. И взгляд героини тоже задавал он. «Какой скучный роман», – сказала я вслух, но это не помогло. Словно прикованная к кухонному стулу, я сидела и внимала голосу. Когда сторона кассеты закончилась и устройство выключилось, голос продолжал звучать у меня в голове. Слов было не разобрать, но он становился всё отчетливее.

Ночью я заварила чай и случайно добавила соль. Пришлось вылить напиток в раковину. Я долго провожала взглядом коричневый чайный водоворот в сливном отверстии. Не знаю, сколько я так простояла, забыв о новом чае. Утратилось ощущение времени: оно ускорялось вместе с голосом в голове. Если голос звучал стаккато, время сбивалось с ритма. Иногда голос затихал, и я делала глубокий вдох, чтобы не задохнуться. В двенадцать голос резко умолк. В этот момент автоматически сработал радиобудильник. Новости. Я подошла и выключила радио.

С тех пор, как голос из магнитофона завладел моей жизнью, я начала обращать внимание на все звуки, которые издавала техника. Например, я заметила, что печатная машинка постукивала неравномерно, хотя расстояние между двумя буквами не менялось. Лишь между словами она вставляла большой пробел, в который поместилась бы целая буква. Машинка делала паузы не только в этом промежутке, но и в других местах, и, стоило прислушаться к ее стуку во время набора, я переставала понимать смысл слов.

Пе ча т на я ма шин ка!

Мелодия этого стука порождала иной, непохожий на мой, текст – с неправильно разделенными словами и рваным ритмом.

В то время я регулярно писала небольшие статьи, выходившие серией в одном японском журнале для женщин. Когда редактор впервые позвонила мне и попросила написать о праздниках в Германии, я сразу же ответила отказом. Я не этнолог и темами такими не занималась. На что мне возразили: никаких научных изысканий не требуется, достаточно делиться повседневными наблюдениями, понятными каждой читательнице. Я согласилась из-за денег. Уже по первой статье стало ясно, какой это тяжелый труд. Первая тема касалась дня рождения – пожалуй, самого главного праздника, так как даже те, кто пытается игнорировать Рождество, с удовольствием отмечают собственный день рождения.

Мне было о чем писать, потому что многие явления занимательные, но я не могла их внятно объяснить. Например, я описывала, как на день рождения к соседке, которой уже исполнилось двадцать два года, приезжала мать; она так обнимала и целовала дочь при встрече, словно та только появилась на свет. Чтобы меня не поняли неправильно, я добавила, что здесь объятия с родной матерью – обычное дело. Даже в зрелом возрасте разрешено целовать мать, праздновать день рождения и получать от нее подарки. Я пояснила, что в Европе разница между детским и взрослым периодами жизни не так очевидна, но вычеркнула это предположение. Я не этнолог, поэтому сомневалась, что вправе делать подобные заявления. Была бы этнологом, знала бы, почему тут придают такое значение этому празднику. Зачем вообще отмечать день рождения? Прожил очередной год и не умер? Я отказалась это комментировать и дописала, что нельзя поздравлять именинника заранее, иначе навлечешь несчастье. Вдруг мне пришло в голову, для чего это всё. Возможно, человек отмечает день рождения, чтобы выделиться. У него, в отличие от остальных, особое отношение к этой дате. Я написала, что здесь люди постоянно ищут то, что отличает их от других. Через три минуты я зачеркнула и это предложение, вспомнив, что у многих дата рождения совпадает и к тому же люди здесь регулярно и с удовольствием обсуждают знаки зодиака. Невозможно стать единоличным владельцем знака, приходится делить его примерно с одной двенадцатой частью населения. Следовательно, мое предположение, будто день рождения отличает одного человека от другого, нелогично. Я ограничилась комментарием, что здесь любят отмечать дни рождения и обсуждать знаки зодиака, особенно ночью, после долгой дискуссии о политике.

Я была недовольна первой статьей, так как не могла объяснить ничего из того, что описывала. Однако редактор утверждала, что это и не нужно: в большинстве случаев суеверия не поддаются никакому объяснению. Я пообещала ей в следующий раз написать о Рождестве и Дне германского единства. Поскольку у меня не было собственной печатной машинки, я часто обращалась к Мартине – студентке, живущей напротив. Каждый раз, будто следуя ритуалу, я спрашивала, не могла бы она обойтись пару часов без своего устройства. Ни разу не видела, чтобы она печатала. Да и она никогда не упоминала при мне письменные работы. Каждый раз, когда я заходила, она говорила, что пока ничем не занята, так как не может сосредоточиться. Все предметы в ее квартире, за исключением солонки на обеденном столе, выглядели так, будто их давно никто не трогал. Как-то Мартина говорила, что почти ничем не пользуется, поскольку часто ночует не дома. И всё же я не понимала, почему ее жилище походило на гостиничный номер, в котором давно никто не останавливался, номер, который больше не используется по назначению, потому что там уже не устранить следы ужасного происшествия.

В тот день, когда я снова собиралась задать привычный вопрос, у Мартины пронзительно зазвенел будильник. Вместо того, чтобы отключить его, она закрыла глаза. Губы беззвучно шевелились. Похоже, она считала про себя. Немного погодя она нарочно очень медленно подошла к будильнику и нажала на кнопку. Он наконец замолчал. Я не сказала ни слова, но она всё равно глядела на меня с испугом, будто ее в чем-то упрекнули. Смущенная и гордая одновременно, Мартина ответила на мой немой вопрос. Это упражнение. Она тренировалась выдерживать звуки, предвещавшие катастрофу, без суеты и паники. Раз в неделю Мартина посещала психотерапевта. От каждого звука, который проникал в уши – будь то звон будильника, скрежет автомобильных тормозов или незнакомые детские голоса, – она чувствовала себя абсолютно беззащитной.

– От чего ты хочешь защититься?

Мартина проигнорировала меня и ответила на вопрос, который я не задавала:

– Нет, не хочу.

Я промолчала, и Мартина продолжила рассказ; пару дней назад она шла к метро и недалеко от входа услышала детский оклик: «Папа, смотри!».

Мартина не видела девочку: та стояла в одном из коридоров, к которым вели лестницы. Мартина слышала только голос и не могла сдвинуться с места. Она выжидала, пока к ней вернется способность шевелиться. Затем она поторопилась обратно домой. Сил на запланированную встречу с подругой больше не было. Голос девочки залетел в ухо, как невидимая ручная граната, и беззвучно взорвался в теле. После этого происшествия Мартина не выходила из дома три дня и ни с кем не разговаривала. Я осторожно намекнула, что тоже испытывала одержимость голосом. Она и не знала, что я до сих пор в этом состоянии. Впрочем, она вообще не думала о других. Однако находиться под влиянием голоса было не так уж плохо.

– А вообще, под конец этот голос даже показался мне привлекательным, – заявила я нарочито радостно, но выражение лица Мартины ни капли не изменилось.

Хоть взгляд и был обращен на меня, она явно ничего не поняла. Я предложила надевать на улице плеер, чтобы защищать уши. Мартина достала Walkman из ящика и проверила, работает ли он. Я поинтересовалась, общалась ли она с нашим новым соседом.

– Ты о ком?

Никакого нового соседа она не видела.

Когда я засобиралась в свою квартиру, к Мартине пришел парень. С его появлением обстановка будто разрядилась. Я дышала медленно и глубоко. Я так соскучилась по кассете, что сразу же попрощалась с парой и, забрав печатную машинку, отправилась домой.

В тот день и еще несколько суток подряд у меня не получалось писать, потому что голос из магнитофона становился всё громче и громче, пока в конце концов не начинал заглушать стук печатной машинки. Я выключала магнитофон по нескольку раз в день, но он включался снова.

«Тебе не нравится, что я пишу?» Я впервые обратилась к голосу вслух.

«Или ты имеешь что-то против напечатанных букв?»

Ответа не последовало. Я зажала паузу на магнитофоне, чтобы он замолчал. Вдруг автоматически сработал радиобудильник. Я не понимала, как технически связаны между собой эти приборы. Новости.

Голоса из радиобудильника тоже были невыносимы. Не потому, что я больше не хотела ничего слушать, кроме кассеты. Напротив, радио ненадолго освободило меня от голоса романа. Из радиоприемника в дом проникали другие звуки: голоса политиков, голоса портовых рабочих, голоса литераторов… Я недолго в них вслушивалась. Вновь и вновь я возвращалась к голосу из романа, не зная, хочу ли от него избавиться.

Наступил мой день рождения.

На столе, скрючившись, лежали десять тонких ноющих пальцев. Они вырастали из небольшой ладони, которая, как я поняла лишь спустя время, принадлежала мне. Окна закрыты, как часто бывало во сне. На этот раз всё происходило наяву. Во сне обычно ничто не кажется странным, и у меня всё на месте. Теперь же многое пропало. Сперва я попыталась нащупать правое ухо кривым указательным пальцем: оно исчезло. Куда делось правое ухо? Упало со стола? Оно вообще там лежало?

Где его место?

«Внизу живота, разумеется, внизу живота место правого уха», – произнес голос. Я потянулась за левым ухом. Оно тоже пропало с предполагаемого места. Воздух казался тугим, как тесто из пшеничной муки. Нет, тяжелым он не был, это женский голос так забился мне в уши, что барабанная перепонка больше не вибрировала.

– Голос закупорил все отверстия, – произнесла я вслух, так как была в кухне не одна: компанию мне составили две собеседницы, Гудрун и ее сестра. Они размешивали блюдо в миске и ничего не услышали.

– Почти готово, – сказала Гудрун, бросив на меня беспокойный взгляд.

Я смутно припоминала, что пригласила на праздник десять человек. Только уже забыла, по какому поводу. Гудрун с сестрой пришли на час раньше без объяснения причины. Спрашивать было неудобно. Может, они уже знали, что принимать гостей – это не мое. Увидев, что еще ничего не готово, они не стали меня упрекать.

– Где у тебя соль? – спросила то ли Гудрун, то ли ее сестра.

– У меня нет соли.

– Как это нет соли?

Голоса Гудрун и ее сестры очень похожи, и я не различаю, кто говорит, если не вижу губ. Они рассказывали, что погрязли по уши в делах. Одна из них призналась, что мечтает, наконец, о покое. Это ее единственное желание, больше ничего не нужно. Две пары глаз уставились на меня в ожидании ответа. Они как будто проверяли, знакомо ли мне слово «покой». Я и вправду впервые поняла: хоть мне и было знакомо значение этого слова, в голове не возникало никаких образов. Я попыталась нарисовать в уме состояние, в котором нет покоя. Не вышло. Затем я попробовала представить противоположное. Тоже не вышло.

– Если без соли никак, я схожу к соседу.

– Было бы неплохо.

– Неделю назад соли у меня было предостаточно. Я одолжила соседу слишком много, и у самой ничего не осталось.

Под звуки смеха я отправилась к соседу за солью. Он некоторое время смотрел на меня и вдруг спросил, не хочу ли я поработать с ним над одним проектом. Подробностями он обещал поделиться в следующий раз. В тот вечер у него для меня не было ни времени, ни соли.

– А вот когда у вас не было соли, я поделилась, – произнесла я.

Это прозвучало на удивление жалобно. Прежде я слышала такие интонации только у других женщин. Сосед улыбнулся.

– Вы говорите сейчас как моя мать. Не будьте такой. Иначе ничего с нашим проектом не получится.

Вновь улыбнувшись, он закрыл дверь.

Мне никогда не нравилось принимать гостей дома. Они заполняли комнату чужими фразами, которые я никогда бы так не сформулировала. В тот вечер чужеродные предложения звучали особенно невыносимо. Время от времени я пыталась следить исключительно за содержанием беседы, не обращая внимания на речь. Но она проникала в мое тело, словно была не в состоянии существовать отдельно.

В какой-то момент в кругу завязался напряженный разговор. Он развивался как торнадо, вращаясь всё быстрее. В итоге этот вихрь захватил людей. Они обсуждали спорт. Имена, удары, поединки, очки, атаки, пинки. Все присутствующие говорили одновременно, отбиваясь от чужих слов. Около полуночи гости стали танцевать под диско. Музыку я не слышала, но видела, как дрожали винные бокалы. Похоже, было громко. Сбиваться с ритма было нельзя. Вообще-то, гости не танцевали, они говорили. Если один запинался, другой ускорялся, чтобы никто не заметил паузу. Ритм, как в диско, поддерживала драм-машина. Люди дышали как роботы, а не произвольно, как им бы хотелось. Мое сердцебиение и вздохи звучали до смешного тихо: куда им тягаться с огромными колонками… В этих черных холодильниках звуки превращаются в замороженную массу. У меня дома не было никаких колонок, и музыка не играла. Люди разговаривали. Мне хотелось стать камнем. Камнем, похожим на запятую в неподходящем месте, которая прервет это тарахтение.

На меня обращала внимание только Роза. Она пыталась вовлечь меня в разговор, будто в этом и заключалась ее задача. Я же вообще не хотела, чтобы ко мне обращались.

Роза всегда говорила уверенным тоном; такой тон появился еще до нее и был неотъемлемой частью этого города. Возможно, она научилась ему в семье или в школе, хотя я до сих пор не понимаю, как можно выучить чей-то тон. Вероятно, она заучила каждый речевой оборот и каждый аргументационный прием с определенной интонацией. Стоило ей заговорить этим вышколенным тоном, возражать было почти невозможно, потому что все контраргументы казались бессильными, неестественными и даже абсурдными. Мне хотелось стать камнем и швырнуть себя в этот голос. И тогда бы он сломался или показал себя в другом обличье.

Бывает ли голос многоликим? А лик – многоголосым?

Я ничего не знала о Розе кроме того, что у нее какое-то заболевание горла, хотя так и не скажешь. Ее подруги рассказывали мне об этой болезни уже несколько раз.

Не знаю, чем закончилась та ночь. Когда я проснулась, в квартире было пусто. Я даже не была до конца уверена, что вчера приглашала к себе кого-то. За окном слабые лучи утреннего солнца падали на асфальт. По стеклу скатывались капли, словно стирая отпечатки пальцев последних гостей.

Купив в хлебной лавке булочку на завтрак, я заметила Розу и окликнула ее по имени, хотя говорить было не о чем. Не успела я сказать что-то еще, как она вздохнула и робко улыбнулась, после чего прижала бумажный пакет с булочкой к груди и отвернулась. Выходя из лавки, Роза сообщила, хотя я ни о чем не спрашивала, что сегодня у нее нет времени.

– Я так спешу. На этой неделе никакого покоя, дел по уши. Но я обязательно позвоню тебе на следующей, – выкрикнула она мне, по-прежнему стоящей в лавке, с улицы.

Зачем ей мне звонить? Да и вообще это невозможно. Она ушла, и я не успела сказать ей, что у меня нет телефона.

Я разделась, легла в кровать и закрыла глаза.

Каждый раз, чувствуя недомогание, я просто лежала так несколько дней, пренебрегая походами к врачу и покупкой таблеток. Я боялась лекарств, меня пугали даже народные средства от простуды типа горячего смородинового сока с медом. Борьба с болезнью – это проявление неуважения. Раз уж она пришла, нужно уделить ей внимание. Иногда я относилась к тому голосу как к недугу и вела себя соответствующим образом. Разница заключалась лишь в том, что от этой болезни я не хотела исцеляться.

С наступлением ночи я искала на теле участки, способные воспринимать голос. Я сомневалась, что слышу его барабанной перепонкой, как обычные голоса. Он подступал ко мне неожиданно, особенно когда я лежала. Сначала он осторожно скользил по шее. Обычно это тянулось слишком долго, и я боялась, что голос изящно меня задушит. Непонятно, что ему было нужно, если вообще что-то нужно. Спросить я тоже ни о чем не могла: он не слышал. У голоса не было ушей.

Иногда я позволяла ему часами меня ласкать: живот, стопы, нос, грудь, кончики пальцев, бедра. К счастью, реагировать было не обязательно – голос этого и не ждал. Можно не говорить ни слова и становиться осязанием в чистом виде – прикосновением без языка. Избыточна не только речь, но и язык тела. Я чувствовала себя свободной от чужого взгляда, потому что у голоса не было глаз.

К своему огорчению, выйдя на улицу, я обнаружила, что какие-то взгляды всё-таки прикованы ко мне. В тот день на почте я встретила Розу. Она пригласила меня на чай к себе домой, чтобы показать квартиру, в которую недавно переехала. До этого дня жилищный вопрос меня мало интересовал. Но теперь я подумала, что об этом можно написать статью в журнал, так как обстановка квартиры связана не только с проблемами финансового или практического толка, но и с религиозными аспектами.

– С радостью присоединюсь, – тихо ответила я.

Меня мучила совесть. Было в этом что-то бесчеловечное: мне нравилось только то, что можно изучать взглядом этнолога.

Едва я перешагнула порог, как Роза пристально посмотрела мне в глаза, будто желая увидеть в них отражение своей квартиры. Я сразу поняла, что придется решить, нравится мне квартира или нет. Однако сформировать впечатление о квартире, в которой я не жила, мне не удалось. Роза словно пыталась считать мое мнение по глазам. А может, она училась видеть и оценивать собственное жилье с помощью постороннего взгляда, чтобы затем провести улучшения. Наверное, квартира для нее как автопортрет: мебель, постеры, ковер, музыкальный центр, канцелярские принадлежности должны были отражать ее личность. Зачем Роза показывает ее мне? Как обычно, я уперлась в стену вопросов о причине. Моя квартира выполняла функцию кожи. Никто не мог разглядывать ее изнутри. Мне всегда было неприятно видеть людей у себя дома, но еще неприятнее, когда они с любопытством всё изучали. Не хочу, чтобы квартиру оценивали, иначе ее сведет судорога. Она должна быть еле заметной. Ее не надо выставлять напоказ, и она не показатель успеха. Она не должна быть ни красивой, ни безобразной – ее создавали не для разглядывания. Роза неуверенно спросила, чем я занимаюсь. Ей трудно представить, чтобы я строила карьеру или состояла в отношениях, поскольку это, как известно, требует особенно много времени.

– Я слушаю голос, у которого нет тела, – ответила я.

Роза подошла ближе.

– Какой голос?

– Женский.

Ответ ее моментально разочаровал. Роза не хотела показаться невежливой, поэтому вместо того, чтобы прямо показать свое огорчение, отшутилась. Я тоже постоянно слышу женский голос, который говорит, где я в очередной раз облажалась. Но прекрасно знаю, кому он принадлежит.

Я отправила объявление в ежедневную газету. У читателей, наверное, сложилось впечатление, что его составила какая-то сентиментальная старушка, разыскивавшая роман, которым зачитывалась лет шестьдесят назад. Пожилая дама готова отдать сто марок за книгу, не представлявшую никакой ценности ни для страстных библиофилов, ни для коллекционеров, и это могли счесть странным. Поначалу я опасалась, что мой запрос будет выделяться на фоне аккуратных колонок с объявлениями, как пестрая пташка, и люди начнут звонить только из любопытства. Стоило, однако, ознакомиться с объявлениями на той же странице, чтобы понять, насколько неприметным было мое. Одна дама, к примеру, обещала тысячу марок за золотую рыбку, похожую на ее умершего сына. А какой-то богач мечтал познакомиться с женщиной без одного уха и взять ее в жены. Так что желание приобрести старый роман за сотню было еще относительно скромным. Точнее говоря, я искала не само произведение, а книгу. Роман меня не интересовал. Я хотела владеть печатным изданием, чтобы запереть голос из кассеты в тюрьму из букв.

Пару дней спустя мне позвонили. Студент сообщил, что книга у него есть, но продать он ее, к сожалению, не может, поскольку она связана с каким-то очень значимым личным воспоминанием. Но если я хочу ее увидеть, он готов зайти в гости. Через три дня он был уже тут вместе с книгой. Обложка была темно-красного цвета, который я уже где-то видела. Кажется, давний знакомый всегда носил рубашку похожего оттенка? Надписей не было. Владелец книги пояснил, что название, скорее всего, находилось на отдельной бумажной обложке, которую сняли и которая впоследствии потерялась. В самом центре страницы были изображены часы. Не хватало не только стрелок, но и двух цифр – тройки и семерки. Книга оказалась гораздо тоньше, чем я предполагала. Как в этом крошечном томике ютился роман, который никак не хотел заканчиваться? Я рассказала гостю, что давно разыскиваю эту книгу, зная лишь название, имя автора и содержание. О кассете я умолчала. Было бы непросто объяснить, зачем мне печатное издание, если есть аудио.

– А что вы вообще делаете в этом городе? – спросил владелец книги.

Я взглянула на него в первый раз. Он шевелил губами, хотя предложение договорил.

– Чаще всего сижу у окна и слушаю женский голос.

Проговорившись о голосе, я вспомнила, что вообще-то не собиралась рассказывать о кассете. Но мужчина не стал ни о чем расспрашивать. Вместо этого он взглянул на мои дрожащие пальцы. Я поставила обратно на стол чашку кофе, так и не поднеся ее ко рту.

– Видите, что тут?

Он перевернул книгу и показал жирные следы от пальцев на обороте.

– Ничего страшного, – ответила я, не понимая, зачем он мне их показал.

Я распахнула книгу. И уставилась на две раскрытые страницы, но глаза не улавливали ни единого предложения.

Он стоял на своем:

– Вы заметили следы?

Я захлопнула книгу, посмотрела на следы на обороте и попыталась разглядеть в них что-то особенное. Мужчину звали Симон. Имени я не спрашивала, он представился сам.

– Читайте дальше. Вы же так мечтали прочесть этот роман. Я могу остаться, пока вы не закончите. Но, как я уже говорил, продать книгу не могу из-за следов.

Я снова проанализировала форму пяти отпечатков, которые сохранились на темно-красной бумаге. Симон улыбнулся и показал правую руку: у него не было среднего пальца.

– Я прочел этот роман еще до того, как лишился среднего пальца на заводе. Это всё, что от него осталось. Его нет ни на одной фотографии. Вот я и не хочу продавать книгу.

Я опять ее распахнула. Казалось, голос стал тише. Я не отважилась спросить у Симона, заметил ли он. Мне даже не хватило смелости узнать, слышал ли он вообще этот голос. Он сидел тихо и повторял вновь и вновь:

– Вы можете спокойно дочитать книгу. Я подожду здесь, пока вы не закончите.

Прошел час, я ничего не прочла. На страницах угадывались буквы, но они не складывались в слова, как будто книгу написали на незнакомом мне языке. Стемнело. Прощание с книгой далось мне нелегко. Каждый раз, когда я ее открывала, голос ослабевал. Может, стоило попросить Симона приходить с книгой каждый день? Рано или поздно ему придется уйти домой.

Хотя читать книгу не получалось, я всё равно переворачивала страницы одну за другой. Листать нужно было не слишком быстро и не слишком медленно. Иначе Симон заподозрил бы, что я не читаю. Он сидел на кухонном стуле. Периодически зажигал сигарету и курил, прикрыв глаза. Он зажимал сигарету большим и безымянным пальцами. Безымянный при этом вытягивался так, будто невзначай указывал направление. В какой-то момент Симон тихо подошел к дивану, прилег и уснул. Я задвинула шторы и укрыла его шерстяным одеялом. Шум улиц умолк. Ночь освещало зеленоватое полнолуние. После того как Симон уснул, я какое-то время стояла на балконе, вглядываясь в лунный диск. Тени на его поверхности невозможно было прочесть как буквы или цифры. Они не походили ни на один из знакомых мне символов. Когда-то я считала, что фазы Луны влияют на мое восприятие времени, но теперь она словно была плоской. Сквозь окно проглядывали первые признаки рассвета. Я снова принялась листать книгу и изображать увлеченную читательницу, хотя Симон уже давно заснул. Он бы всё равно не проверил, читала я или нет. Он просто хотел дать мне шанс увидеть роман самой.

Когда Симон проснулся, пришлось сказать, что я так и не продвинулась в чтении, так как мои глаза не могли складывать буквы в слова. Не знаю, понятно ли я выразилась. Он лишь повторял, что никуда не уйдет, пока я не закончу. Так минул день. Один раз Симон вышел из дома без предупреждения, и я думала, что он больше не вернется. Полчаса спустя он появился с пакетом, из которого достал овощи, хлеб, сыр, вино и сигареты. Он остался и на следующий день, и после.

Я положила открытую книгу на стол. Голос из магнитофона ослабевал с каждым днем, но чтение не продвигалось. Кроме того, появились боли внизу живота. Не знаю, связаны ли они с исчезновением голоса. Иногда мне хотелось, чтобы Симон ушел из дома со своей книгой и чтобы голос вернулся. Однако столь же часто я надеялась, что он не уйдет никогда, тогда и книга останется. В этом случае боли внизу живота не прошли бы и мне, возможно, пришлось бы обратиться к врачу. Пожалуй, лор или гинеколог нашли бы какую-нибудь причину боли.

– Вы куда? – спросил сосед, не поздоровавшись, когда мы столкнулись на лестничной клетке.

Я хотела быстро сбегать в аптеку за обезболивающими. Вот уже несколько дней – не помню точно, сколько – я не выходила из дома, потому что Симон приносил всё необходимое. Однако таблетки хотелось купить тайком. Я никогда в жизни их не пила, поэтому происходящее казалось мне преступлением.

Вопрос соседа звучал угрожающе. Я не ответила. Какое-то время мы молча стояли на лестничной клетке. Солнцезащитные очки скрывали его глаза. Темно-красная рубашка показалась знакомой. Немного погодя он достал из кармана штанов небольшой металлический предмет. Ключ. Только я хотела прикоснуться, как он тут же снова спрятал его в карман. Я спустилась по лестнице и за спиной услышала приказной тон:

– Обязательно приходите вечером. Нам надо поговорить. В семь.

Я давно ни с кем не говорила, кроме Симона. Отпала потребность в знакомствах с новыми людьми и в общении со знакомыми ради сохранения связей. Уже не имело значения, знала я кого-то или нет. Познакомиться хотелось только с женщиной, написавшей роман. Я принялась искать ее в телефонной книге и выяснила, что есть еще тринадцать женщин с таким же именем. Можно было обзвонить каждую и спросить, она ли автор. Старания оправдались бы, будь я уверена, что среди них найду писательницу. Однако вероятность, что мы живем в одном городе, была мала. Вообще-то, знакомиться с ней я совсем не хотела. Личность, написавшая этот скучный роман, меня не интересовала. Лишь предположение, что чтица текста на кассетах может оказаться автором, подогревало к ней интерес. Единственная серия литературных кассет, которую я знала, называлась «Авторы читают». К тому же читка показалась мне крайне непрофессиональной для обученной актрисы. Однако обладательница голоса меня занимала. Мне хотелось найти ее, чтобы услышать голос из реального тела, а не из электронного прибора.

Я не рассказала Симону ни о кассетах, ни о соседе. Наверное, он считал меня одинокой женщиной без друзей, которая в этом городе только и делает, что читает да пишет. В действительности же тогда я не была способна ни на то ни на другое. Я без дела сидела за письменным столом, на котором лежали книга и писчая бумага. С тех пор как Симон поселился у меня, писать я не могла. Было непривычно так долго этим не заниматься. Время от времени появлялось отчетливое желание просто выводить буквы на бумаге, но оно тут же пропадало, стоило мне посмотреть на раскрытую книгу. Я блуждала среди букв, как в лесу. Возможно, голос из магнитофона нужен был для того, чтобы начать писать.

Когда я не сидела за письменным столом, мы с Симоном разглядывали людей, проходящих рядом с домом. Большинство лиц интереса не вызывало, но в некоторые я всматривалась по-особенному, потому что связывала их с каким-нибудь числом. Например, я поделилась с Симоном мыслью: прошедший мимо юноша похож на тройку не потому, что горбился и его позвоночник согнулся в цифру три, и не потому, что, вероятно, был троечником в школе. Губы у него были такой формы, будто он вот-вот скажет «три», но и это не причина. Правды я Симону не сказала. Он считал, что я воспринимаю город как часы из-за потери собственного ощущения времени.

Однако определять время я всё еще умела, иначе не оказалась бы у соседа ровно в семь часов. Вы пунктуальная. Сосед назвал это хорошим знаком и ухмыльнулся. На нем была темно-красная рубашка. Вскоре цвет шерстяной рубашки зажил своей жизнью и стал мельтешить туда-сюда в поле зрения. Перед глазами был лишь цвет, и вдруг я вспомнила, откуда знаю его: это был цвет книги, которую принес Симон, цвет романа.

Сосед предложил чашку чая. Он говорил тихо и неразборчиво. Грозного тона, который звучал пару часов назад, как не бывало. Я не знала, о чем говорить, поэтому спросила, кем он работает. Сосед моргнул. На этот раз он не стал надевать солнцезащитные очки. Глаза у него были бесформенные, они состояли из бесконечных циклов открывания и закрывания.

Он поведал, что пока не работает, поскольку компания, основанная им и его девушкой, недавно обанкротилась. Однако теперь у него есть план, который принесет успех. Он отключил телефон, чтобы девушка не дозвонилась: для него не было ничего более невыносимого, чем ее голос. После подробного и ехидного описания девушки сосед внезапно спросил, часто ли я медитирую. Я опешила и ответила:

– Да, нет… То есть, если скажу да, это уже будет означать нет.

Тогда я не использовала слово «медитация», потому что медитация как таковая, осознанная и выставленная напоказ, это не медитация. Я медитировала только в переполненном метро или в торговом центре у развала со скидками. Я медитировала стоя с открытыми глазами. Я часто этим занималась. Мысль о том, чтобы прийти к умиротворению или найти себя с помощью медитации, была мне чужда. Скорее, наоборот, я впадала в это состояние, когда меня завораживали толпы или горы промышленных товаров. Они притягивали меня тем, что, глядя на них, я знала: могу отказаться от них в любой момент.

Я рассказала соседу обо всём, что приходило мне в голову во время медитации. Он надел солнцезащитные очки и прислушался. Выглядел так, словно ничего не понял. Ни о чем не спрашивал. Возможно, рассказ был для него не важен. Спустя время он поинтересовался, говорю ли я во сне.

– Откуда мне знать? В любом случае, я еще ни разу не просыпалась от собственного голоса, только от голоса другой женщины.

– Спросите у Симона. Только не забудьте, ведь надолго он с вами не останется. А может, уже поздно. Не исключено, что он уже ушел.

Пальцы у соседа были костлявые и необычайно длинные. Это бросилось в глаза, когда он, допив чай, положил руки на стол.

– Откуда вы знаете, что он у меня и что его имя Симон? – спросила я, стараясь не шевелиться.

На часах было ровно десять. Я робко спросила соседа, как его зовут, поскольку на двери не было именной таблички. До этого я даже не замечала, что не знаю его имени. Он представился как З и хмыкнул.

– Не могут вас так звать. Вы же не будете мне тут рассказывать, что это какое-то сокращение или что вы посмотрели на циферблат и выбрали тройку?[41]

– Тогда пусть меня зовут по-другому, – произнес он устало, но имени так и не назвал.

На следующее утро З всё еще был здесь. Лицо его стало совсем другим. Глаза приобрели четкую форму, и он больше не моргал так часто. Плоть у него на животе за ночь разрослась. Я почувствовала страх перед ним. Когда я спросила, не желает ли он чай или кофе, он ответил: «Я же никогда не пью чай».

Однако я совершенно точно помнила, что однажды он пил чай, так как по ошибке положил в чашку соль. Просто не могла соотнести это с конкретным временем.

Я отправилась на кухню заварить кофе. Не хотелось облекать неприятное предположение в слова. Однако в результате я пришла к нелепому вопросу – тот ли это человек, к которому я ходила накануне? Разве вчера мы были не у него? Почему мы проснулись в моей квартире? Где Симон? Может, не так уж важно, вчерашний это мужчина или нет. Всё равно мы едва знакомы. Я знала лишь, что это мой сосед, который хотел, чтобы к нему обращались З. На самом деле имени З не существует, но любой может себя так прозвать. По такому имени узнать человека невозможно. Но где же Симон? И где его книга? На столе ее не было. В чайнике, который я купила в торговом центре, закипала вода. На ум пришли термос, две кастрюли и три половника, которые находились рядом с чайником. Из этих предметов я попыталась нарисовать цельный образ кухни, где у меня было удобное местечко. Не получилось. Предметы, лишенные всякой связи, плавали перед глазами. Для чего здесь этот чайник, эта миска и эта вилка? Что это там такое круглое металлическое и прямоугольное деревянное? Зачем я собрала их в этой комнате? Я опустилась на стул, где часто сидел Симон. Цветочный орнамент на стенах впервые показался очень неприятным. Давно у меня эти обои? Почему я так и не содрала их? На удивление, у чайника был такой же дизайн. Я решила, что оба предмета изготовлены одним производителем. Если бы я заприметила чайник на блошином рынке рядом с ручкой, то непременно установила бы и их родственную связь. У чайника и у ручки есть вход, через который что-то может попасть внутрь, а также, в отличие от человеческого уха, выход, чтобы снова оказаться снаружи. На улице всё еще было сумрачно. Белые кофейные чашки слабо поблескивали в свете кухонной лампы. Я вспомнила, что в романе была подобная сцена, призванная отразить чувство персонажа. Ненавижу этот отрывок. К счастью, я забыла, какое чувство там описывалось.

Исчез не только голос из романа, но и книга. Оба уже ничего не значили в моей жизни, и всё же появилось несвойственное мне ощущение, будто без них больше никогда не будет хорошо. За завтраком З сообщил, что хочет продолжить наблюдение за Мартиной. Я удивилась, что он ее знает. Кроме того, он был в курсе, что у меня ее печатная машинка.

– Она меня не волнует, – произнесла я.

– Но она любопытная, – спокойно отреагировал он.

– Что в ней такого особенного?

Это прозвучало громко. На лице у него появилась полуулыбка.

– Вообще ничего, но у нее есть проблема, знакомая, пожалуй, миллионам женщин. Если мы хотим добиться успеха, нужно интересоваться такими проблемами.

З ушел после обеда в три. Я стояла с пустыми руками у окна и чувствовала, что им нужно за что-то держаться. Например, за клавиши печатной машинки, книгу или руки другого человека. С тех пор, как Симон побывал у меня впервые, я не написала ни буквы. Хотелось писать снова, но я не знала, о чем. Лишь мои пальцы искали клавиши.

Я отправилась к Мартине, чтобы ненадолго одолжить печатную машинку.

С красными глазами она открыла дверь и рассказала, что позавчера на нее накричал водитель автобуса. В остальном дела шли относительно неплохо. В тот день она, как обычно, ходила с плеером в ушах. Войдя в автобус, Мартина заметила, что водитель то открывал, то закрывал рот, как золотая рыбка, и становился при этом всё краснее. Она удивленно сняла наушники. В тот же момент в уши ворвался резкий крик:

– Вы что, читать не умеете?! Вы неграмотная?

Мартина была в замешательстве. Если бы он спросил, слышит ли она, сразу всё стало бы понятно. Однако водитель спросил о чтении. Вдруг какая-то старуха схватила Мартину сзади за куртку и вытянула из автобуса. Указательным пальцем она ткнула в табличку, закрепленную на автобусе.

– С семи вечера требуется предъявлять билет, – прочла женщина громко и четко, как учительница начальных классов.

Мартина тихо произнесла:

– Сама читать умею.

Водитель автобуса совершенно освирепел:

– Все нарушители закона неграмотные. Я не говорю, что все неграмотные нарушают. Но, в конце концов, где-то же законы прописаны, и…

После этого инцидента Мартина пролежала в постели три дня без еды.

– Ты и глаза прикрывай, тогда ничего не произойдет. Держи у лица книгу, – предложила я Мартине, чтобы как-то успокоить.

Она никак не отреагировала. Немного погодя она пошла на кухню, взялась за ручку чайника и заплакала. Когда ладони касаются теплого, бывает так, что чувства тают и выливаются через рот. Я вспомнила похожий фрагмент из исчезнувшего романа. В нем речь шла о женщине, которая постоянно плакала. Хорошо, что я забыла ее историю.

– Вчера я была у нашего нового соседа, – сообщила Мартина невзначай. – Он сказал, что изучал психологию. Похоже, он может мне помочь.

Мартина высморкалась с выражением лица, походившим на улыбку. Я встала, не желая больше слышать о соседе. Непонятно, с чего бы ему рассказывать Мартине о своей учебе.

– Печатная машинка вон там. Можешь продолжить работу над романом, – произнесла Мартина равнодушно, кивнув подбородком в ту сторону, куда я и так смотрела.

В тот момент во мне внезапно вспыхнула ненависть к слову «роман». В бешенстве я заявила, что ни над каким романом не работаю, и Мартина, опешив, посмотрела на меня.

Вечером пошел дождь. Я сидела за печатной машинкой и без остановки нажимала З. Мне не нравилась форма этой буквы, но пальцам непременно хотелось печатать, и, поскольку ни одного предложения мне в голову не пришло, я снова и снова набирала одну и ту же букву.

– Почему ты не приходишь? Я же просила тебя прийти, – сказала я вслух, прекрасно понимая, к кому обращаюсь.

Симон ушел, З тоже не было дома. Ничто не мешало голосу вернуться. Я была уверена, что без него больше не смогу сформулировать ни единого предложения.

З абывать

З вук

З аколдовать

Я отделяла з от слов пробелами. Клавиши печатной машинки поддавались всё легче и легче. Я пропускала з:

абывать

вук

аколдовать

Я не могла перестать печатать.

амечать

нак

ависть

автра

наки

уб

аконы

аставлять

олото

Я печатала, не переставая, и не заметила, как распахнулась дверь. В проходе стоял З и покашливал. Когда он взял меня за руку, печатать расхотелось.

– Что-то не пишется сегодня, – произнесла я, опережая его вопрос.

На следующий день голос из романа вернулся.

Я словно в бреду набирала бесконечную цепочку слов без «з». Затем я вставила новый лист бумаги и напечатала строку из букв з. Когда я разорвала листок и швырнула его в мусорное ведро, за спиной раздался женский голос. Сначала показалось, будто кто-то говорил на улице. Немного погодя стало ясно, что это голос из романа, воспринимавшийся мной не барабанной перепонкой, а местом на теле, которое никак не удавалось найти. Когда я захлопнула крышку печатной машинки, голос стал отчетливее. Я запрыгнула в постель и выключила свет. Не знаю, долго ли так пролежала, но даже не заметила, как открылась дверь и к кровати подошел З.

– Спишь?

Когда З начал говорить, голос умолк и слух снова моментально сконцентрировался на барабанной перепонке.

– Нет, не сплю.

– Что тогда делаешь, если не спишь?

Я будто окаменела и ответила: ничего. Было страшно, что З услышал женский голос и теперь будет считать меня предательницей. Но с чего бы? Почему мне не стоит слушать этот голос? З осматривал мое лицо, как врач, желая отыскать какой-нибудь симптом на коже. Я совсем не ощущала свое тело. Понемногу я вновь начала различать женский голос. Стоило голосу заговорить быстрее, казалось, что пространство сжималось. И вновь расширялось, когда он звучал громче. Теперь пространство существовало только в голосе, и там, в этом новом пространстве, я не находила свое тело. Оно было пустым – ни стен, ни мебели. Разве это место не напоминало жилище, о котором я всегда мечтала?

Прошло время. Я очнулась после сна, который и сном-то назвать нельзя, и заметила, что рядом лежат будильник и З. Никогда прежде мне не доводилось видеть предметы так близко; вскоре проснулся З, взял будильник и встряхнул его, как солонку. Затем в очередной раз спросил, спала ли я. Когда я сказала, что нет, он уточнил, почему же я лежала неподвижно, как камень. Я выпрямилась и ощутила, что голова и руки сильно отяжелели. Я слышала голос только у себя в голове. На столике у кровати лежал камень. Я взяла его и потрясла, как солонку. Раздался странный звук. Камень полый? З встал и зашагал по комнате туда-сюда. Я сказала:

– Всегда хотела превратиться в камень. К тому же я всё еще болею.

З улыбнулся, будто почувствовал облегчение. Наверное, ему показалось, что мне с ним скучно. Вообще, ничем я не болела, но, так как камнем притвориться не удалось, я решила симулировать болезнь. В тот момент подумалось, что я действительно могла быть больна.

– У меня воспаление среднего уха. Знаешь, я постоянно слышу женский голос, это из-за воспаления.

З ухмыльнулся, взял меня за руку и произнес:

– Знаю. Всё я знаю. Говорить нам надо осторожно и действовать продуманно. Никому не рассказывай, что больна. Не называй это воспалением среднего уха. Звучит нелепо. Перестань рассказывать о себе нелепицы. Не говори с другими женщинами о голосе. Как дальше работать, я расскажу на следующей неделе. Мне нужно уехать на неделю за материалами для проекта. В это время тебе нельзя ни с кем разговаривать. Жди меня здесь одна, пока не вернусь. Проект я уже упоминал. Я могу реализовать его только с тобой.

На следующий день я вышла в город, чтобы купить печатную машинку. Так как к Мартине я больше обращаться не могла, нужно было приобрести собственную. Пришло время писать очередную статью для японского журнала. Срок сдачи постепенно приближался, и было ощущение, что я скоро смогу писать снова. Стоило З уйти, как голос опять вернулся.

Я отправилась в большой торговый центр. Сравнивая друг с другом различные модели машинок и изучая брошюры, я прокручивала в голове слова Мартины. Она считала, что я пишу роман. И вновь внутри вспыхнула ненависть к этому слову. Разумеется, «роман» – это всего лишь обозначение продукта, как, например, «печатная машинка»; книга должна называться «романом», или «сборником рассказов», или «стихотворным сборником», потому что без классификации невозможно определить тираж, целевую группу, маркетинговые стратегии и стоимость. Поэтому у слова такое важное значение. И всё же я терпеть его не могу. Вот бы голос не был привязан к роману. Я не понимала, почему он выбрал такой скучный носитель. Может, его устраивало, что не приходится жить в маленьком тексте. Многие читатели не особо жалуют малую форму, так как им не хватает времени. Они предпочитают прогуливаться по большому роману, не меняясь. Небольшие тексты, напротив, проникают читателю в нутро, и это кажется ему утомительным. Когда я вернулась домой с новой машинкой и принялась печатать, мне вдруг полюбилось слово «этнология». Меня больше не удивляло отсутствие интереса к любовным или приключенческим романам. Вместо этого хотелось писать короткие зарисовки о жителях города. А если не получится, буду просто набирать буквы.

Я напечатала букву з на листе десять раз подряд и затем уничтожила его. Когда я взглянула на второй чистый лист бумаги, у меня возникло ощущение, что я способна написать нечто такое, чего никогда в жизни не писала.

Мартина сидела на полу, прикрыв глаза.

– Глубокий вдох на три, – произнес голос З.

Несмотря на закрытые глаза, по лицу было очевидно, что она искала его взгляда. Когда он посмотрел на нее, она улыбнулась. Никогда еще я не видела ее такой сияющей, как в тот момент.

– И медленный выдох на семь.

Мощный голос З проникал и ко мне в уши. Мартина чередовала вдохи и выдохи по его инструкции. З взял ее за руки и медленно повел их влево, затем вправо и наверх. Жесткая и податливая одновременно, она, подобно кукле, принимала разные позы. Казалось, она искренне верит в какую-то идею, о которой я ничего не знаю. Спустя какое-то время в комнате стемнело. Голые руки и грудь Мартины были бледными. На заднем плане виднелись тени занавесок.

– Я чувствую себя лучше, – сказала она.

Я лежала рядом с З, как сундук. Несмотря на запрет, я наблюдала за Мартиной, приоткрыв глаза. Он что-то бережно ей объяснял. Мартина зашевелилась, будто поспешно снимая слишком узкую рубашку, которая липла к коже и ограничивала ее. Она бросила ее в меня. В действительности на ней ничего не было. Мое тело покрыла невидимая одежда. Было не больно, было не радостно. Я лежала так, как З объяснил ранее, стараясь почти не дышать. Было несложно, я чувствовала себя камнем. После первого приема З деловито заявил, что всё прошло неплохо. Я так и не поняла, что именно он проделывал с Мартиной, и спросить не могла. Может, лучше мне этого не знать.

На следующий день на прием к З явилась очередная незнакомка. Из-за моей позы было невозможно разглядеть ее лицо. Однако я сразу заметила, что она чувствовала взгляд всем телом и наслаждалась им, как душем. Вскоре повторились те же движения, что я видела у Мартины: женщина словно снимала что-то и бросала на меня. Мне было всё равно. Возникало лишь странное чувство внутри, словно меня куда-то отослали, хотя я всё еще находилась в одном помещении с женщиной и З. В том другом месте я была одна, но не одинока. Там, куда я попала, присутствовало множество голосов. Не только голос романа, но и многие другие сгущались вокруг моего тела. После того как женщина покинула помещение, З положил сто марок на столик и молча ушел. На следующий день пришла третья посетительница. Голос у нее был хриплый, словно принадлежал не ей, а какой-то старухе. Она была одержима чужим голосом и страдала, как от болезни. Казалось, она не в состоянии собрать слова, которые собиралась произнести, воедино, и поэтому говорила сбивчиво. Неудивительно: когда тебя всё время перебивает посторонний голос, тут же забываешь, чем хотел закончить фразу. Когда женщина села перед З и закрыла глаза, он долго смотрел на нее, пока выражение лица не растаяло. Наступила необычайная тишина. Затем женщина сняла что-то незримое и бросила на мое тело. Через час у нее прорезался высокий, чистый голос, который сразу вызвал у меня сочувствие.

– Прелестный камень, – сказала она З, уходя и имея в виду меня.

Я давно мечтала превратиться в камень.

Однажды на прием пришла Роза. Не знаю, каким образом З рекламировал свои услуги. К нему обращались разные женщины: кого-то я знала, кого-то нет. Но меня никто не узнавал, потому что я густо замазывала лицо светло-серой краской цвета бетона. Нос и рот походили на два холма, а глаза превратились в две впадины. На щеках З написал цифры три и семь. Чаще всего вначале женщины украдкой поглядывали на мое лицо и делали вид, будто ничего не замечают.

– Похоже на каменные часы, – произнесла Роза, увидев меня.

Когда я встретила ее на следующий день в пекарне, она приветливо поздоровалась и рассказала, что после того, как сходила на медитацию, боль в горле прошла. Меня так поразил выбор слова, что я словно потеряла дар речи.

– После медитации и сон нормализовался. Раньше во снах по ночам меня преследовал пронзительный голос. Он исчез, и я снова стала собой.

На следующий день я заговорила с З и попросила его не употреблять подобные выражения.

– Почему ты используешь такие слова?

– Какие?

– Медитация, например.

– Что в нем плохого?

– У тебя губы не покрываются мурашками, когда ты его произносишь? То есть в самой медитации ничего плохого нет, но вот слово…

З меня не слушал. Он был убежден, что избавляет женщин от бессонных ночей и болезней. Был уверен, что точно знает, какими средствами и языком добиваться своей цели.

С каждым днем на прием приходило всё больше посетительниц. Почти каждый день мне приходилось ложиться рядом с З и оставаться неподвижной от двух до трех часов. При этом я пыталась абстрагироваться от его голоса. Тем не менее время от времени уши улавливали то одну, то несколько фраз. Телу было беспокойно. То пальцы легонько постукивали по полу, то живот дрожал. Похоже, З не замечал, что мне не нравились его фразы. Он моментально обретал власть над каждой женщиной. Их охватывало смешанное чувство страха и уважения, когда З говорил с ними или молча смотрел. Поначалу женщины не показывали сильного потрясения. Они сидели с недоверчивыми лицами, пока наружу не прорывался страх. Поделившись чем-то с дрожью и иногда воплями, они успокаивались. Плоть на лицах, однако, не расслаблялась. Я никогда не слышала, чтобы у З кто-то смеялся.

Однажды мое терпение лопнуло. Я начала тихо, но отчетливо хихикать, когда З заверял очередную женщину в том, что может освободить ее, убив голос матери. Голос этот поселился в теле женщины и пожирал ее силу. Когда она покорно кивнула, я не смогла сдержать смешок. Гнев и желание разомкнули окаменевшие мышцы живота. Пришлось заговорить, чтобы побороть внезапно обуявший меня страх.

– Я бы не стала убивать голос матери. Я бы с ней переспала. Это была бы самая прекрасная форма инцеста.

Женщина в ужасе посмотрела на меня, как будто увидела говорящий камень. З тут же включил магнитофон. Музыка для медитации моментально сгладила дисгармонию, которую я создала в воздухе.

Когда женщина ушла, З предложил платить мне не сто марок в день, как раньше, а двести. Похоже, он принял смех за шантаж.

– Зачем я тебе? Ты прекрасно справляешься со своими играми в одиночку. Я завязываю, – выпалила я, не думая о деньгах.

– Нет, сам я не смогу. Мне требуется тело для ненужных голосов, иначе терапия не сработает, – ответил он.

– Я тебе не мусорное ведро.

– Но для тебя голоса – не мусор, если я правильно понимаю.

Я промолчала.

– Зарабатывать деньги и при этом помогать женщинам не так уж плохо, не правда ли? – мягко проговорил он и накрыл мою ладонь своей.

Мысль о помощи женщинам была мне совсем в новинку. Сложно объяснить, почему это показалось абсурдом. Кроме того, я не была уверена, что после приема им становилось легче. Хоть большинство и утверждали, что встреча пошла им на пользу, в моих глазах они выглядели так, словно З надламывал им кость.

Незначительную, совсем небольшую, настолько крошечную, что никто о ней не подозревал. Расположение и функция этой кости, возможно, никому не известны, и никто ее не ищет. Однако повреждение невозможно не заметить. Даже днем на улице мне иногда попадались женщины с надломом. Они могут быть хорошо одетыми или ярко накрашенными, могут радоваться или скрываться в защитном панцире автомобиля, но я всё равно замечаю надлом той самой кости. Это вовсе не обязательно дело рук З. Я слишком часто вижу женщин с надломленной костью. Должно быть, людей, которые занимаются тем же, что и З, гораздо больше. Однако я до сих пор не знаю, что именно он делает. Он говорит с женщинами или же просто молча на них смотрит. Больше я ничего не понимаю. Просыпаясь по ночам, я часто ощущаю потребность что-то записать. Я усаживаюсь за письменный стол и долго держу пальцы над печатной машинкой, пока не вспоминаю давно знакомый стук клавиш. Я больше не могу писать на какую-то тему. Часто мне даже трудно составлять связные предложения. Если не удается закончить предложение, я просто печатаю слова, которые спонтанно приходят на ум. Я печатаю их, неправильно разделяя на слоги.

Поль з а

Гиль з а

Пора з ить

На следующий день я гляжу на этот лист, обнаруживаю лишь ряд бессмысленных слов и уже не помню, что хотела записать. Печатать надломленные слова – единственная деятельность, которая меня успокаивает. Я беру заполненный лист бумаги с удовлетворением, будто зафиксировала нечто важное.

Гря з ный

О з ноб

Ра з жигать

Иллю з ия

Гла з

Ля з г

Боле з ненный

Бе зз вучие

Сетчатка гла з а

З а з ноба

Тавада Ёко (род. 1960) – японско-немецкая писательница, лауреатка многих литературных премий, в частности Клейста (2016), Акутагавы (1993) и Танидзаки (2003), обладательница медали Гёте (2005), завсегдатай букмекерских списков претендентов на Нобелевскую премию по литературе. Родилась в Токио, живет в Берлине.

Творчеству Тавады присущи дихотомии: свой – чужой, традиция – прогресс, одиночество – единство, родной язык – иностранный. Она дебютировала в 1987 году со сборником стихов и прозы «Где бы ты ни был, везде пустота», который вышел на немецком и японском языках. Она публиковалась и в Германии, и в Японии. Поскольку Тавада пишет как на немецком, так и на японском, ее относят к писателям-экзофонам.

Ее первый рассказ на немецком «Где начинается Европа», в котором раскрывается характерная для писательницы тема границы, входит в наш сборник. Поезд, излюбленный образ Тавады, становится лиминальным пространством для размышлений о рубежах Европы и субъективности восприятия географических регионов. К теме границы она вновь обращается в рассказе «На берегу Шпрее», определяя рамки через обращение к Востоку: «Я в Европе, и я не знаю, где я. Ясно одно: до Ближнего Востока отсюда совсем близко. Место, откуда до Ближнего Востока совсем близко, зовется Европой. Когда я еще жила на Дальнем Востоке, до Ближнего Востока было совсем далеко».

В сборнике «Где начинается Европа» нет общего сюжета, но все рассказы объединяет атмосфера столкновения двух культур, а также сквозные образы и темы. Он позволяет читателю познакомиться с курьезами повседневной жизни в эмиграции и показывает, как Тавада выворачивает наизнанку привычное, предлагая по-другому взглянуть на знакомые вещи и на язык, который их описывает.

Писательница исследует пространство языка через игру слов. При этом она осознает, что текст невозможно воссоздать один к одному инструментами другого языка, поэтому допускает сотворчество автора и переводчика. По словам Сьюзан Бернофски, переводчицы Тавады на английский, писательница дает добро на словотворчество, говоря так: «Я понимаю, эта игра слов не работает на других языках. Создайте свою».

Эти тексты порой вызывают семантическое пресыщение. Слова и фразы теряют привычное значение от постоянного повторения, они опустошаются, от них остается только невесомая форма. Как представительница иной лингвокультуры Тавада при знакомстве с немецким обращает внимание на морфемы, созвучия и даже буквы. Писательница филигранно препарирует слова, и это ее авторский прием, который не всегда просто передать. Например, в рассказе «Транссибирские розы» она находит созвучными Syltrose («зюльтская роза») и Schildkröte («черепаха»), последняя для сохранения фонетического сходства в переводе превратилась в стрекозу. Однако русскоязычный читатель не пропустит исходные образы автора благодаря переводческим постраничным сноскам, которые объясняют игру слов. Так, в одном из комментариев поясняется, почему героиня рассказа «Талисман» недоумевает при столкновении со словом «серьга» на немецком – Ohrring.

Мы от всего сердца благодарим Дом творчества Переделкино за возможность поработать над переводом этих рассказов в Мастерской непереводимых текстов.

Маргарита Ключак, Юлия Колпенко, Анна Слащёва

Апрель 2026 года