Информация о книге

Перевод телеграм-канала:

Dark Dream

Бета-ридер, корректор & арты:

BOOK SOUL

ϮϮϮ

Минутку внимания, пожалуйста.

Данный перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях, не несёт никакой коммерческой выгоды и предназначен для аудитории старше 18 лет.

Все права принадлежат законному правообладателю. Мы не претендуем на авторство оригинального произведения и не получаем никакой финансовой выгоды от публикации данного перевода.

Если вы являетесь правообладателем данного произведения и считаете, что этот контент нарушает ваши права — просьба связаться с нами (через сообщения каналу) — и мы удалим файл из доступа.

Большая просьба не распространять в социальных сетях (Facebook, Instagram, TikTok, Pinterest) русифицированные обложки и не публиковать файл без указания ссылки на наш канал.

Дорогой читатель,

Твоё ментальное здоровье важно. Эта книга содержит материалы, которые могут стать триггером для некоторых. Если что-то в тексте влияет на твоё самочувствие, пожалуйста, позаботься о себе и при необходимости отложи книгу. Твоё спокойствие всегда на первом месте.

«Неслучайное совпадение» — это смешная, хаотичная и искренняя паранормальная романтическая комедия о фальшивом экстрасенсе с очень даже настоящим даром, которая случайно влюбляется в скорбящего волка-перевёртыша, пока пытается раскрыть убийство в его семье, независимо от того, достаточно ли у неё для этого квалификации.

Хотя история написана в лёгком и комедийном тоне, в ней присутствуют взрослые темы и мрачные элементы, которые некоторые читатели могут счесть триггерными или тяжёлыми.

Если вам это важно, загляните в

ТРИГГЕРЫ

*кликабельно, перенесёт Вас в конец книги*

Для всех, чей мозг работает немного иначе…

ГЛАВА 1

ПОЛ

ВанМарки идут маршем один за другим, — о нет!²

— Просыпайся, Джеки, — говорю я, прежде чем плеснуть ведро тёплой воды в лицо младшему брату. Он резко подскакивает, отплёвываясь так, будто я только что окатил его водой, полной осколков айсберга, потопившего «Титаник». Реальность, конечно, далека от этого, учитывая, что я использовал остатки воды из его пустого ведёрка для бутылки шампанского.

— Какого хрена, Пол?

— Подъём. Ты опоздаешь.

— Опоздаю куда? Мы уже не в школе, мать твою!

— Нет, не в школе, но если хочешь, чтобы с тобой обращались как со взрослым, возможно, тебе стоит вести себя как взрослый.

Кто-то счёл бы это жестоким, но этим людям не было тридцати трёх лет, и им не приходилось будить своего двадцатипятилетнего младшего брата, потому что младшему ребёнку в семье нельзя доверить ничего, кроме устройства роскошной попойки. Обычно эти слова не сочетались, но Джексон ВанМарк превратил это в вид искусства.

— Чувак, это нелепо, даже для тебя. Я ложусь обратно.

Будь я Лютером, моим старшим братом, я, возможно, прочитал бы ему мягкую, но твёрдую лекцию об ответственности, которая идёт в комплекте с нашим довольно комфортным образом жизни. Будь я Крисом, моим вторым старшим братом, я, возможно, просто перевернул бы его кровать. Но я ни тот ни другой. Я — Пол ВанМарк Третий, поэтому решил, что лучше всего выбрать золотую середину.

Я поднимаю ближайшее ведёрко из-под шампанского и тоже выливаю на него.

— ЧУВАК!

— Думаю, брат, ты, возможно, кое о чём забыл.

— О чём я вообще мог… благотворительность!

— Именно, благотворительность. Мероприятие, на котором ты настоял, заявив, что никто другой не умеет так обращаться с людьми, как ты. И теперь все эти дети из неблагополучных семей ждут, когда ты сделаешь их сбор игрушек ярким на этом довольно крупном мероприятии, которое, и я не могу не подчеркнуть это, назначил ты.

— Пол, Паулино, Полски-доно…

Боже, как же я ненавижу, когда у брата начинаются эти приступы словесного поноса. Он считает себя уморительным или особенно одарённым красноречием, но для меня это выглядит так, словно он слишком старается потешить, вместо того чтобы быть собой. Хотя иногда возникает соблазн поверить, что он чистой воды брейнрот³ — одна из немногих, но весьма полезных интернет-фраз, которые я потрудился выучить.

— Знаю, ты типа весь такой напряжённый из-за всего на свете и постоянно пытаешься что-то доказать, но тебе надо выдохнуть. Это мероприятие завтра. Я весь день буду трезветь, чтобы каждый из этих детей получил лучший день рождения, или Рождество, или что там ещё, о каком только мог мечтать.

Обычно я бы издал многострадальный вздох, но у нас нет на это времени.

— Хотя я никогда не стал бы сомневаться в способности твоего волка исцелить тебя от всех тех, несомненно полезных веществ, которые ты употребил, ты ошибаешься. Благотворительное мероприятие сегодня. В понедельник. Будний день выбрали потому, что коробки для пожертвований стоят в нескольких школах, особенно в более благополучных районах города.

— Сегодня не понедельник.

— Сегодня понедельник. Название происходит от древнеанглийского слова mōnandæg, означающего День Луны, и, по совпадению, это как раз тот самый день, на который ты организовал этот благотворительный сбор.

Мой брат моргает, глядя на меня. Немного жутковато видеть, как зелёные глаза моей матери смотрят на меня с таким выражением. Я всегда считал чуточку несправедливым, что тот ребёнок ВанМарк, которому так и не довелось познакомиться с нашей матерью, получил так много её черт. Впрочем, в каждом из нас была её частичка. У Лютера её рыжеватые волосы, как и у Пенелопы, хотя у неё они скорее каштановые. У Кристофера тоже зелёные глаза.

По правде говоря, единственный, в ком нет ни одной её черты, — это я. Я унаследовал тёмные волосы и глаза отца, такой же крепкий подбородок и челюсть, а вместе с ними и выразительный нос ВанМарков. Иногда из-за этого я чувствую себя немного чужим среди братьев и сестёр. Все они могут увидеть нашу мать в своих отражениях, а я похож на мужчину, которому так и не могу угодить до конца.

По крайней мере, я его не огорчаю. Нет, это привычка Джексона, а иногда и его удовольствие.

— Дерьмо, — бормочет мой брат, и на мгновение мне становится его жаль. Я не питаю к Джеку ненависти, он мне даже не неприятен. Но иногда меня раздражает, сколько работы он на меня сваливает. По-видимому, быть средним ребёнком означает, что моя работа — нянчиться или справляться со всеми братьями и сёстрами младше меня.

Ебать счастья-то.

— Именно, дерьмо. А теперь на ноги. Ты примешь самый быстрый душ, на какой способен, но всё же успеешь сделать так, чтобы от тебя не пахло помоями бара, оденешься в одежду, которую я для тебя разложил, а потом пойдёшь и сделаешь этот сбор игрушек лучшим по эту сторону экватора за последнее десятилетие.

— Не знаю…

Но я уже тяну его на ноги и строевым шагом веду через его пентхаус в спальню. Затем, (с очень любящим) пинком под зад, отправляю брата в его ванную.

По правде говоря, я мог бы вообще его не будить, мог бы не утруждать себя и не приезжать к нему. Меня это никак не касается. Но я знаю, что он будет невероятно разочарован в себе. Хотя мой младший брат, по сути, тот ещё факбой⁴, он правда всей душой хочет помогать детям. Может, потому что так и не успел познакомиться с мамой. Может, потому что они с отцом как масло и вода. Какой бы ни была причина, я не могу стоять в стороне и позволить его порывистости и неспособности заглянуть в календарь всё ему испортить. Может, я его покрываю.

А может, я просто его старший брат.

— Не забудь помыть за ушами! — кричу, пока брат ковыляет к душу.

— Да, мамочка, — огрызается он.

Я не могу понять, ненавижу я это или нет. Хотя наш отец не ужасный человек, не такой, какими бывают некоторые альфы, с ним не очень-то… легко. Он до крайности прямолинеен и вынужден оказывать на всех нас огромное давление. В конце концов, мы стоим на вершине волчьей иерархии всего Восточного побережья.

Наша мать была художницей, весёлой, песней по утрам и нежным поцелуем в лоб на ночь. Её потеря стала ударом, которого никто из нас не ожидал. Она едва вступила в свой тридцать второй год, когда умерла, рожая Джексона, что почти неслыханно среди волков-перевёртышей. Но даже со всей медицинской и магической помощью, которую можно было купить двадцать пять лет назад, ничто не смогло её спасти.

Честно говоря, сейчас, наверное, не лучшее время об этом думать.

Вместо этого я занимаю себя тем, что сбрызгиваю одежду брата нужным количеством одеколона. Здесь нужна выверенная рука, учитывая смесь людей и магического народа с чувствительными носами на этом мероприятии и в участвующих школах.

— Свеженький? — спрашиваю я, когда брат выходит из душа, выглядя как относительно трезвый член общества. Хотя я не в восторге от чрезмерного употребления Джеком всевозможных запрещённых веществ, наша природа волков-перевёртышей не даёт им нанести постоянный вред, по крайней мере физический. Социальный? Это уже совсем другое дело.

— Да-да, — пренебрежительно говорит он и швыряет в меня мокрое полотенце.

Я ловлю его и иду вешать.

— Пол?

— Да?

— Спасибо. И прости. Ты не должен постоянно разгребать мои косяки. Обещаю, я возьму себя в руки.

Мой брат даёт это обещание с тех пор, как ему исполнился двадцать один и он съехал из поместья ВанМарков в собственное жильё. Хотя до сих пор ему не особенно удавалось его сдержать, я всё равно предпочитаю относиться к нему так, будто в этот раз он справится.

— Я верю тебе, Джек. И ты знаешь, что в этом деле у тебя есть моя поддержка во всём, что тебе понадобится.

— Спасибо, — когда он отвечает, его голос становится куда тише, таким тихим, что, не будь я тоже волком, я бы его не расслышал.

Я предпочитаю не отвечать, потому что, честно говоря, этот момент в ответе не нуждается. Мой младший брат знает, что я буду рядом с ним несмотря ни на что, сколько бы раз он ни облажался. Я не стану лгать ему в лицо и сюсюкаться с ним, но и не оттолкну, как это делает наш отец.

Отворачиваться от семьи не в моей природе.

Я проверяю почту, пока он одевается, но как только он оказывается в подходящей одежде, я протягиваю ему обувь и провожаю к двери.

Конечно, кто-то мог бы поспорить, что мой взрослый брат способен сам вызвать «Убер», но когда мы оказываемся на полпути к выходу, он останавливается и с тоской смотрит на кухню.

— Не думаю, что у нас найдётся время остановиться и немного позавтракать, да?

— Ни единого шанса. Если хотел набить живот, возможно, не стоило веселиться до четырёх утра.

Опять же, поддерживать, а не нянчиться.

— На самом деле, думаю, скорее до шести.

Я закатываю глаза и толкаю брата вперёд. Он подчиняется, потому что, думаю, в глубине души ему нравится знать, что кто-то поможет ему держаться в рамках, когда это необходимо. Несколько минут спустя он уже садится в заказанную мной семейную машину.

— И не забудь записаться в список рождественского печенья, который разослали. В этом году я не позволю тебе нахлебничать за мой счёт. Ты знаешь, вкусности Александрии популярны как никогда, и она печёт для всех трёх семей, а не только для нашей.

— Да-да, я отвечу на письмо.

— Проследи, чтобы так и было. А что касается вас, сэр, не останавливайтесь, пока не доберётесь до места назначения, — говорю я водителю, закрывая заднюю пассажирскую дверь. — Неважно, как сильно он будет умолять, неважно, сколько он будет предлагать, и неважно, как громко будет урчать его желудок, он прибудет на это мероприятие вовремя. Если он захочет остановиться за едой, это можно будет сделать между второй и третьей школой.

— Понял, мистер ВанМарк.

Кивнув, я отступаю назад, когда машина отъезжает.

Когда-то я бы настоял, чтобы водитель называл меня полным именем, поскольку пять мистеров ВанМарк в одной семье создают изрядную путаницу, но я уже давно с этим смирился. К тому же моё имя само по себе немного шутка. Пол ВанМарк Третий? Насколько мне известно, до меня никаких Полов не было. Но когда мне хватило наглости родиться третьим сыном в третий день третьего месяца ровно в три часа тридцать три минуты дня, отец решил, что у него просто нет иного выбора, кроме как включить это в моё имя. Он всегда утверждал, что это добрый знак, но, честно говоря, я почти уверен, что ему просто показалось это забавным. Хотя наш альфа эмоционально суховат, странное чувство юмора у него всё-таки есть.

— Хватит мешкать, — смотрю я на часы. — Дел всё ещё слишком много.

Впрочем, когда у меня не было слишком много дел?

Быть третьим сыном самой престижной волчьей стаи в наших краях — странное положение. Мне никогда не унаследовать руководство нашей всё уменьшающейся стаей (и Лютер, и Крис стоят передо мной), но есть достаточно вспомогательных и административных задач, в которых я хорош, поэтому я не могу просто погнаться за собственной мечтой, как Пенелопа, или стать прожигателем жизни и тусовщиком, как Джек.

И, к слову, о Пенелопе — всё выглядит почти так, словно она почувствовала, что я о ней думаю, потому что в тот момент, когда я сажусь в машину, телефон загорается её именем.

Моя сестра звонит крайне редко, слишком занятая собственной жизнью, поэтому я быстро отвечаю.

— Алло? — говорю я, готовясь услышать ужасные новости. Вместо этого на другом конце слышится спокойный, умиротворяющий голос сестры, хотя в нём есть оттенок суховатого веселья.

— И сколько раз тебе пришлось пнуть нашего младшего брата под зад, чтобы он зашевелился?

Я с облегчением выдыхаю. Это один из тех редких дружеских звонков, которыми сестра одаривает меня раз в сто лет. Не то чтобы она избегает нас, просто она очень занята. И, если быть до конца честным, пока она росла, на её плечи легла бо̀льшая часть эмоциональной заботы о семье. Вероятно, это как-то связано с тем, что она была единственной девочкой.

— Откуда ты знала, что я этим занимаюсь? К тому же это был скорее любящий толчок.

— Сегодня понедельник, разве нет? А старт его благотворительной акции стоит у меня в календаре уже около двух месяцев, чтобы я не забыла подключиться по видеосвязи, даже с учётом разницы во времени.

— А, — да, моя сестра определённо очень хорошо знакома с трудностями заботы о нашем младшем брате. Честно говоря, хотя я ужасно по ней скучаю (объём моей работы определённо вырос с тех пор, как она уехала), я рад, что у неё всё складывается хорошо. — Как у тебя там дела? Участие в этом мероприятии онлайн собьёт тебе режим сна? Ты не обязана.

Важно ли это? Да. Но я ведь тоже на него не иду. У меня встреча с Лютером и отцом, чтобы обсудить возможные брачные контракты для моего старшего брата. Наш патриарх начинает допускать мысль об уходе с поста, а альфу нашей стаи нельзя оставлять без наследников, которых у моего брата нет, поскольку пары как таковой у него тоже нет.

— Какой ещё режим сна?

— Всё настолько плохо, да?

— Бо̀льшую часть времени мне удаётся урвать несколько часов, но фирма ведёт безумное дело против сына одного крайне влиятельного медвежьего альфы, и добиться, чтобы хоть что-то закрепилось, — это просто бой в гору. Между странностями с нашими помощниками на этапе раскрытия и свидетелями, которые вдруг исчезают или замолкают, — у нас полноценная катастрофа.

— Вот она, моя сестра. Всегда делаешь добро для всех вокруг.

Я практически слышу, как Пенелопа краснеет на другом конце линии.

— Я стараюсь. Но, правда, эта работа приносит удовлетворение. И, думаю, это действительно важно. Я знаю, папа, Крис и Лютер до сих пор недовольны моим решением, но иногда важно идти своим путём, а не просто делать то, чего хочет наша семья, понимаешь?

Последняя часть звучит уж слишком многозначительно, но я предпочитаю не упоминать об этом. Если за свои тридцать три года на этой земле я и усвоил одну вещь, так это то, что есть моменты, когда лучше сказать вслух, а есть моменты, когда лучше промолчать.

— Я понимаю, о чём ты. И я рад за тебя. Правда.

— Спасибо, Поли, это много значит.

Я улыбаюсь детскому прозвищу. Пенелопа единственная, кто ещё им пользуется, и, честно говоря, оно звучит правильно только из её уст.

— Скучаю по тебе, знаешь, — говорю я, на секунду бросая взгляд на телефон, пока веду машину, будто она может увидеть меня и выражение моего лица.

— Знаю, и я тоже скучаю. Но мне тут хорошо, и я собираюсь дальше делать здесь что-то хорошее.

— Я знаю. И горжусь тобой.

Следует мгновение тишины. Из всех родных я ближе всего именно к ней, но душевные разговоры у нас случаются нечасто. Нет, это не совсем в духе ВанМарков.

— Ну, я хочу успеть быстро выпить чашку чая, прежде чем устроюсь поддерживать Джеки, так что поговорим позже?

— Конечно, — соглашаюсь я. — Когда раскроешь это своё большое дело, наконец расскажешь мне о нём всё.

— Жду не дождусь! Оно поможет очень многим людям. Скоро ещё поболтаем.

— Да, скоро.

Связь обрывается, и я полностью переключаю внимание на дорогу. После прощания с сестрой у меня всегда остаётся лёгкая, тянущаяся следом грусть. Хотя в этот раз она кажется особенно сильной. Я не могу толком сказать почему, учитывая, что наша ситуация особо не изменилась с тех пор, как она сбежала в погоне за мечтой сразу после поступления в колледж, но что есть, то есть. К тому же у меня нет времени копаться в себе.

Мне нужно проверить ещё одного брата.

Кристофер ВанМарк последним съехал из большого поместья, которое было домом нашей семьи многие поколения подряд. Но, в отличие от Пенелопы, уехавшей на другой конец света за мечтой, и Джека, который обзавёлся собственным пентхаусом в самой глубине города, чтобы как следует наслаждаться ночной жизнью, Крис выбрал практичный браунстоун⁵ на полпути между городом и сельской местностью. Поначалу это расстояние меня озадачивало, ведь он всегда буквально торчал у отца под боком, но я решил, что так он просто пытается получить чуть больше личной свободы, учитывая, что альфой нашей стаи ему всё равно никогда не стать. Нет, это судьба Лютера.

Правда, Крис ведёт себя так, словно может каким-то образом стать старшим сыном одной лишь силой воли или хорошим поведением, но ладно. В Кристофере не всегда есть много логики, зато у него блестящая голова для цифр и бизнеса, так что он с лихвой доказывает, что вполне достойно справляется с ролью второго сына, занимаясь финансами.

Хотя ему, кажется, этого никогда не бывает достаточно.

— Вот список дел, который ты просил, — говорю, входя в его кабинет. Хотя бываю здесь нечасто, я довольно хорошо знаком с небольшим штатом, который он держит в своём браунстоуне.

У него есть два охранника, горничная, приходящая через день, личный ассистент, который, я почти уверен, забаррикадировался в кабинете размером с чулан, отвечая на письмо за письмом и удаляя спам за спамом. Это близнецы из волчьей стаи в России, и у обоих волчьи формы с чисто-белой шерстью. Даже спустя годы я до сих пор не могу различить их ни в одной из форм. В моей голове они Джей и Джай, и кто из них кто, меняется почти каждый раз, когда я их вижу.

— Хорошо, можешь положить его мне на стол, — говорит Крис, даже не поднимая на меня взгляда. Что очень в духе Кристофера. Прекрасен с цифрами, не особенно хорош в социальных любезностях.

— Работаешь над чем-то срочным? — спрашиваю я, пытаясь втянуть его в разговор. Хотя мой брат бывает немного колючим, это не значит, что я не хочу иметь с ним ничего общего. Иногда он просто лучше воспринимается маленькими дозами.

— Да. Довольно срочным.

— Понятно. Тогда не буду мешать. Это что-то к сегодняшней встрече?

Крис впервые с тех пор, как я вошёл, поднимает на меня взгляд. В его грозовых зелёных глазах мало терпения.

— Нет. Готовлюсь к собственной встрече.

— О, ч⁠…

— Ничего такого, о чём среднему ребёнку стоит беспокоиться. Езжай осторожно.

Это полное пренебрежение задевает меня, но я напоминаю себе, что Крис просто остаётся Крисом, и повторяю в голове успокаивающую мантру.

Покой.

Безмятежность.

Контроль.

Что ж, полагаю, на этом всё.

Когда-то, очень давно, такое отстранение могло бы меня задеть. Тогда я так отчаянно пытался доказать, что я достойный сын, несмотря на то что был средним ребёнком, что меня бы это раздавило. Меня бросало то в подростковую ярость, то в тоску, и я гадал, почему не мог родиться хоть немного раньше.

К счастью, я это перерос. Я знаю своё место в семье и знаю, что могу для неё делать. А если вдруг чувствую, что самообладание начинает давать трещину, сосредотачиваюсь, пока снова не становлюсь совершенно собранным и спокойным.

Пока что это работает.

Во время полового созревания мне приходилось пользоваться этим куда чаще, а тот период был тем ещё аттракционом, но всё же неплохой приём, который полезно иметь про запас.

— Хорошего тебе дня, Крис.

— Ммм.

Верно, то, над чем он работает, полностью занимает его внимание. Меня это вполне устраивает.

Я выхожу сам, не забыв попрощаться с горничной, когда она закрывает за мной дверь. Затем еду домой. В поместье ВанМарков.

Я понимаю, почему каждый из моих родных хотел оттуда выбраться (ну, кроме Криса), но наша раскинувшаяся усадьба с кварцем была единственным домом, который я когда-либо знал. Поскольку я часто выступаю связующим звеном между нашей семьёй и всеми членами нашей стаи, разбросанными по Восточному побережью, мне куда удобнее держаться поближе к нашему альфе и будущему альфе. К тому же у меня нет пары, с которой я мог бы жить, или амбиций за пределами нашей стаи, за которыми стоило бы гнаться.

А ещё мне нравится, как много маминого я всё ещё вижу в этом месте: подъездную дорожку, где она учила Лютера, Криса и меня кататься на велосипеде, сады, за которыми когда-то так заботливо ухаживала, её комнату для рукоделия на втором этаже восточного крыла. Я не представляю, как живу в месте, где больше не могу видеть, трогать или ощущать запах этих вещей. Может, это и делает меня маменькиным сынком, но мне не особенно есть до этого дело.

Мысли о матери всегда делают меня немного задумчивым, и к тому моменту, как я заезжаю в гараж и паркую машину рядом с дюжиной с лишним других наших автомобилей, я уже глубоко погружён в себя. Хотя моя семья весьма состоятельна, никто из нас никогда по-настоящему не был помешан на машинах, поэтому наша коллекция куда скромнее по сравнению с семьями Челсингтон, Шевалье или ДельМартино. Шевалье, МакЭлрой и моя собственная семья составляют триаду самых могущественных стай Восточного побережья.

Мы, ВанМарки, кичимся достатком иначе, в основном едой и нашим поместьем, но мне нравится думать, что это более тонко.

Оказавшись внутри, я вешаю ключи на крючки, которые когда-то сделала наша мать. Это маленькая безвкусная вещица из глины и акриловой краски, но я нежно её люблю.

Ещё не так давно кто-нибудь из персонала всегда стоял у двери, чтобы поприветствовать нас и забрать у нас ключи, но после того как трое из пяти детей съехали, мы сильно сократили бо̀льшую часть вспомогательного персонала, который когда-то был у нашей семьи. Даже Паррасида, главная семья прислуги, поддерживавшая все три ведущие стаи нашего региона, в основном перестала на нас работать. Их дочь Александрия до сих пор делает свои сложные торты и сладости для наших особых мероприятий и праздников, а их сын иногда обеспечивает сменную охрану, когда это необходимо, но на этом почти всё.

К моему удивлению, сокращённый штат мне даже нравится. С ним проще задерживаться в тишине и не чувствовать, будто кто-то наблюдает за мной всякий раз, когда мне нужно снять напряжение. Всякий раз, когда мне нужно перестать быть таким безупречным и всегда собранным средним сыном.

И сейчас, конечно, тихо, что не так уж необычно. Лютер и мой отец наверняка в кабинете разбирают одну потенциальную пару для моего старшего брата за другой.

Взяв из нашего холодильника бутылку воды, я поднимаюсь наверх, к любимому рабочему месту отца, но примерно на середине лестницы понимаю, что ничего не слышу.

Я замираю, напряжённо прислушиваясь. Эта абсолютная тишина совершенно мне чужда. Даже если бы брат и отец молча читали, я должен был бы слышать их сердцебиение, шелест бумаг. Я должен был бы чувствовать их запах — личный запах каждого или любые феромоны, любые эмоциональные сигналы. Я также должен был бы улавливать их личную охрану.

Что-то не так.

Волоски на затылке встают дыбом, и я подпускаю своего волка так близко к поверхности, что мои когти твердеют и вытягиваются, мышцы рук утолщаются, наслаиваясь одна на другую. Если кто-то собирается застать меня врасплох, его ждёт крайне неприятный сюрприз. Может, я и не следующий в очереди нашей семьи, но это не значит, что со мной не нужно считаться.

Добравшись до кабинета отца, я замираю по другую сторону двери, чтобы убедиться, что не выдумываю эту давящую тишину. Полное отсутствие звука. Но всё выглядит так, словно за дверью вообще ничего нет. Ни скрипа половиц, ни звуков старого особняка, что расширяется и сжимается от перепадов или покачивается на ветру. Просто…

Ничего.

Я отступаю на шаг и бью ногой в дверь. Бью сильно. Если окажется, что я всего лишь параноик, я без проблем извинюсь и переживу стыд за устроенную сцену. Но каждый инстинкт в моём теле кричит, что в этой ситуации есть что-то неестественное.

— Оте…

Я так и не успеваю выговорить слово полностью, потому что открывшаяся мне картина потрясает до самой глубины, отнимая любые слова, которые у меня могли быть. Каспиан ВанМарк, мой отец, сидит в своём кресле, и из его груди торчит серебряный клинок.

Мой отец.

Я какое-то мгновение стою там, пойманный собственным шоком. Двигаются только глаза, пока я охватываю взглядом жуткую сцену. Формально охрана моего отца и брата тоже находится в комнате, их куски и обрывки разбросаны повсюду, как в мрачной версии теста Роршаха⁶, созданной из крови и внутренностей.

Стряхнув с себя оцепенение, я бросаюсь к ближайшей… Боже, как мне это назвать? Куче кровавой плоти. Я вижу обрывки одежды, изорванной в клочья. Чей-то палец, кусок мяса, ступня, отброшенный ботинок, подходил ли он к этой ступне? Всё будто происходит вне моего тела, и я не могу связать то, что передо мной, с реальностью.

Но затем в этом месиве поблёскивает край кольца, которое я узнаю̀ мгновенно. Хотя мозг вопит, чтобы я остановился, чтобы ни к чему не прикасался, я вытаскиваю его.

Я не знаю, чего ожидать, (да кто вообще может знать в такой ситуации?), но последнее, что я мог бы предвидеть, это что вместе с ним потянется кисть, а затем тяжёлая мускулистая рука.

— Л-л-лютер? — выдавливаю, роняю изорванную конечность и падаю на задницу, отползая назад.

Моё сердце грохочет, и уверен, что меня сейчас вырвет, но вместо этого я просто сижу там, пока разум пытается рационализировать кошмарную сцену, на которую я наткнулся.

Кто-то только что убил нашего альфу и его наследника.

И сделал это в нашем доме.

ГЛАВА 2

ЧЕРРИБЕЛЛЬ

Мандраж перед первым разом.

— Итак, видишь, твоя тётя отвезла твою собаку в приют, и вот документы, подтверждающие время, место, а также её рекомендацию усыпить животное. Ты знаешь, что такое эвтаназия?

— Нет… Не совсем, — говорит мальчик. И это вполне справедливо, потому что на вид ему максимум девять, а скорее всего, всего семь или восемь.

— Ничего страшного. Твоя мама будет знать, что это значит, так что обязательно ей скажи. И я правда советую сказать ей как можно скорее, чтобы она знала, что сделала её сестра, и могла отреагировать так, как посчитает нужным. Capiche⁷?

— Д-да! Я прямо сейчас ей скажу! Тогда, может, мы сможем его забрать!

— Прекрасная мысль, — говорю я, похлопывая мальчика по спине. — Я проследила, чтобы приюту сообщили, что я обнаружила возможные махинации вокруг передачи вашей собаки, так что они придержат его на следующие двадцать четыре часа. Могу заверить тебя, он в безопасности и ему комфортно.

— Спасибо, леди-оракул! Вы лучшая.

С этими словами мальчик убегает, вытаскивая из кармана мобильный. Моя мать ни за что не позволила бы мне иметь телефон в таком возрасте. Однако, несмотря на технологии, я не могу удержаться от гордого сияния. Конечно, комплимент исходит от ребёнка, который только что вернул свою собаку после того, как щенок якобы «сбежал», когда его тётя была дома одна. Но всё равно, хорошее есть хорошее, а похвала есть похвала. Я не собираюсь обесценивать хорошо выполненную работу только потому, что она была для ребёнка.

И ещё бесплатно. Но какая разница, я ведь не нуждаюсь в деньгах. Опять же, я сосредоточена на хорошем.

А вот что совершенно точно не является хорошим, так это писк моего телефона с напоминанием в календаре. Я поспешно достаю его и понимаю, что опаздываю на первый за неделю сеанс.

Дерьмо!

Это ужасный способ вести бизнес, особенно если учесть, что бизнес семейный, существует уже поколениями и должен поддерживать определённую репутацию. Проклиная себя, я срываюсь с места и бегу к дому, который заодно является местом расположения «Haus de Donmoue⁸: где завеса между тем, что было, и тем, что могло бы быть, тоньше, чем где-либо ещё в мире». Это был слоган моей матери, и я не собираюсь менять то, что так хорошо работает.

Даже если это уже не совсем правда.

К счастью, я выросла в этом районе, поэтому знаю его планировку как свои пять пальцев. Пробегаю вдоль двух домов, затем перемахиваю через их задние заборы и ещё один, пока не выскакиваю на другую сторону улицы.

Я едва успеваю, и пока что проигрываю гонку. По крайней мере, проигрываю до тех пор, пока прямо впереди меня какой-то мальчишка не падает со скейтборда.

— Не против, если я одолжу? — спрашиваю, не останавливаясь, поддеваю скейт ногой, когда он оказывается достаточно близко, подхватываю его рукой, а потом бросаю вперёд, чтобы разбежаться и запрыгнуть на него.

— Эй! — кричит мальчишка.

— Обещаю, потом верну! У оракула ЧП!

Хотя бо̀льшая часть района знает, кто я такая, не уверена, распространяется ли это на какого-нибудь ультра-крутого предподростка. Надеюсь, если он пожалуется родителям, они заверят его, что я сдержу слово.

Если я, конечно, об этом вспомню.

— Почти на месте! — выдыхаю я, скорее чтобы убедить себя, что успею вовремя, чем ради чего-то ещё. Когда подъезжаю со стороны задней аллеи и сворачиваю в узкий проход между двумя зданиями, ведущий к моему заднему двору, я вижу, как на широкую подъездную дорожку заезжает машина.

Дерьмо в квадрате!

Тяжело дыша, с потным лицом и бешено колотящимся сердцем, я распахиваю заднюю дверь и практически влетаю внутрь, на ходу натягивая струящуюся мантию, которая висит у меня рядом с дверью, и нахлобучиваю на голову большую, вычурную шляпу, которую я решила сделать главным акцентом своего образа. Вокруг неё тянется лёгкая сетчатая вуаль, из-за которой я чувствую себя весьма загадочной, а по краю свисают драгоценные камни сверкающими каплями.

Обычно я бы уделила мгновение тому, чтобы полюбоваться своим тщательно продуманным видом, но обычно я не участвую в буквальной гонке со временем. Полагаю, я могла бы просто опоздать, но мне это не по душе. Да, у меня со временем всегда были отношения по типу «любовь-ненависть», но когда речь идёт о продолжении наследия моей матери, я хочу всё сделать правильно. А правильно я не сделаю, если отмахнусь от первого настоящего платежеспособного клиента, который хочет очное гадание. За год с тех пор, как я вновь открыла семейное дело, большинство моих клиентов обращались за онлайн-сеансами, да и даже это «большинство» было не столько большинством, сколько жалкой горсткой.

Колокольчик на входной двери выводит свою нежную, весёлую песенку, когда я прыгаю в кресло перед накрытым хрустальным шаром, и ножки кресла издают скрежет, резко контрастирующий с приятными звуками у входа. Я не могу понять, отреагировала ли на это клиентка, поскольку она в моём фойе, а я в соединённой с ним комнате для гаданий, но, когда она заходит, она не кажется особенно обеспокоенной.

— Ах, проходите, присаживайтесь, Анджела. Я ждала вас.

Я делаю медленный, широкий жест рукой, приглашая её в своё пространство оракула. Мать научила меня, как лучше всего продавать образ человека, имеющего доступ к тому, что ещё не произошло.

К счастью, моя одышка после пробежки продаёт эту роль лучше, чем я ожидала.

Эй, я на самом деле звучу довольно круто! ^{Интересно, какой у меня сейчас пульс.} А какой вообще нормальный пульс? _{Мне нужно больше кардио.} ^{Где мои кроссовки?} Может, начать бегать? Стоп, куда я дела тот скейтборд? Я обрываю этот вихрь мыслей, когда клиентка садится и оглядывает меня. Пока она изучает меня, я изучаю её, а мысли в голове несутся со скоростью света.

— Вы в порядке? Вы звучите немного запыхавшейся.

Ладно. Может, я звучу чуть менее круто, чем думала.

— Судьбы сегодня были беспощадны, — вздыхаю я.

— О нет, правда? Нам нужно отменить? Перенести?

Меня захлёстывает паника. Я качаю головой, и бусины на моей шляпе гремят так, что это совершенно не вяжется с эфирной провидицей, неподвластной времени.

— Нет-нет, лучше не оскорблять судьбы, указывая на их переменчивую природу. Я проведу для вас лучшее гадание.

— О-ох. Хорошо, если вы уверены.

— Совершенно уверена, — я жду, пока её плечи немного расслабятся, затем делаю вдох.

Что ж, назвался груздем — полезай в кузов, как говорится.

— Расслабьтесь и сосредоточьтесь на глубинах этого хрустального шара, — говорю я, эффектным жестом снимая ткань. Я никогда не забуду, как мать объясняла мне, как им пользоваться, когда я была ребёнком, задолго до того, как мои способности Донму проявились, и я, по сути, была просто человеком.

— Моя дорогая Черри, ты никогда, слышишь, никогда не должна оставлять хрустальный шар неприкрытым, когда им не пользуешься!

Я ахнула, глядя на неё снизу вверх со всем обожанием, которое возникает, когда у тебя довольно крутая знаменитая мать.

— Почему? Потому что духи проникнут в дом?

— Нет, потому что он будет преломлять солнечный свет и устроит пожар. Твоя прапрапрабабушка так спалила свою гостиную. Мы ведь не хотим такого, правда?

— Нет!

— Именно. Потому что, как говорит тот милый медведь по телевизору, только ты можешь предотвратить пожары в доме.

— Мне кажется, там про лесные пожары, мамочка.

— Достаточно близко.

— Сосредоточьтесь на себе. На том, что вы чувствуете, о чём думаете. Позвольте всем этим эмоциям, мыслям и тревогам наполнить хрустальный шар, словно…

— Мяу!

Я вздрагиваю от звука моей кошки, Хадсон, входящей в комнату со всей невозмутимостью, какая у неё обычно и бывает.

— Кыш! — шепчу я, надеясь, что клиентка достаточно сосредоточена на кристалле и ничего не заметила. Моя кошка не особо любит других людей, если только это не дети или у них нет кошачьей мяты, так что я ожидала, что она будет держаться подальше.

— МЯЯЯУ! — отвечает она ещё громче, запрыгивая на мой стол для гаданий и едва не разбрасывая карты таро.

— Прошу прощения, — бормочу я, пока мозг лихорадочно пытается придумать, как обыграть ситуацию. Мне очень не хочется выглядеть непрофессионально. Мне нужно поддерживать репутацию, которую создавали поколениями. — Животные гораздо чувствительнее к экстрасенсорной энергии, а как я уже сказала, день выдался беспокойный.

Женщина мудро кивает, будто всё, что я говорю, имеет смысл.

— Значит, это ваш фамильяр⁹?

О, как удобно! _{Хотя она правда мой фамильяр?} ^{Не знаю, это вообще так работает?} У оракулов бывают фамильяры?

— Да, это Хадсон. Мой фамильяр очень проницателен, — скорее уж задницателен.

— Понимаю. Но разве кошачьи фамильяры не должны быть чёрными? Если он ваш фамильяр, почему он белый?

Я смотрю на неё. У моей Хадсон красивая, безупречная кремовая шерсть, на вылизывание которой она тратит непомерно много времени.

— Нельзя просто спрашивать оракула, почему её фамильяр белый, — это было немного резковато? Ну и ладно. Пофиг. Хадсон заслуживает слишком большого уважения, чтобы спускать такое. — И ещё: она девочка.

— О, примите мои глубочайшие извинения. Я не хотела вас обидеть.

Я смотрю на Хадсон, приподняв брови, словно мы на самом деле разговариваем. Хотя мы с ней обычно прекрасно общаемся, не то чтобы мы пользуемся настоящими словами. Но моя кошечка понимает, к чему я клоню, издаёт короткую трель и спрыгивает со стола. Без сомнения, чтобы отправиться к настенному комплексу, который я установила для неё, чтобы она могла смотреть на любых людей сверху вниз, как на крестьян, которыми они и являются.

— Извинения приняты. Но довольно любезностей. Приступим к нашему общению с судьбами.

Немного кэмпово¹⁰? Возможно. Но в этом и суть. Хотя люди любят это отрицать, любят настаивать только на утончённости или высоколобой интеллектуальности, правда в том, что не нужно быть оракулом, чтобы увидеть: люди обожают кэмп. К тому же чем напряжённее времена, тем лучше ощущается кэмп.

И как ни крути, мир становится чертовски напряжённым.

— Верните внимание к хрустальному шару и поведайте мне, какую мудрость вы желаете испросить у судеб.

— Простите?

Я вздыхаю.

— Снова посмотрите в хрустальный шар и спросите то, что хотите спросить.

— Хорошо.

К счастью, она так и делает. Пока она успокаивается, я поднимаю взгляд, чтобы изучить её и холст, который она начинает заполнять.

Что я вижу? ^{Что я вижу?}

Я оставила духовку включённой? _{Нет, когда ты вообще в последний раз готовила?}

^{Сосредоточься!} Я и сосредоточена!

Я слишком стараюсь?

_Эй! ^{Сосредоточься на цвете!}

Тряхнув головой, я прогоняю шум, нарастающий в мозгу, и направляю всё внимание на женщину, сидящую напротив. И наконец, когда все эти фоновые мысли затихают, я смотрю, как она раскрывается передо мной.

Всё начинается с кипящего, болезненно-лаймового дыма, который поднимается от пола, оставляя полосы гнили везде, куда добирается или где лопаются его пузырьки.

Тревога. Логично. Хотя моя клиентка держится совершенно собранно, я уже давно усвоила, что люди (особенно женщины) часто удерживают внутри себя целые бури. Под спокойной оболочкой у женщин бурлят жестокие водовороты едких эмоций.

— Глубоко вдохните через нос, — бормочу, продолжая наблюдать за гобеленом, который формируется вокруг неё. — Задержите дыхание в груди, потом отпустите.

Конечно, тревога не единственное, что заполняет пустое пространство моей маленькой комнаты для гаданий. Нет, там ещё есть алхимические завитки глубокого, прогнившего синего, цепляющиеся за всё, до чего могут добраться, словно застоявшийся сигаретный дым.

Ужас.

Есть и другие полосы, которые время от времени пронзают этот хаос: ярко-красная дымка ярости, жёлтые вспышки неуверенности, тускло-серые облака отрицания.

Это какофония цветов, которые кружатся и сражаются друг с другом, почти до боли в глазах. Для меня эта перегруженная картина не метафора и не абстракция. Она такая же реальная и осязаемая, как всё остальное.

Потому что я эмпат¹¹.

— Потянитесь к тем самым глубоким, самым потаённым частям себя и откройте их. Позвольте судьбам пройти сквозь вас.

Конечно, я эмпат не в том смысле, в каком самые худшие люди в мире любят заявлять об этом в соцсетях. Я эмпат в оракульском смысле. В смысле магической крови. То есть я действительно вижу эмоции, почти как при синестезии¹², и даже самые скрытые тайны и тщательно оберегаемые чувства оказываются обнажены. Каждая старшая дочь в семье Донму получала какой-нибудь дар зрения, и я не исключение.

У моей матери было предвидение, которое она превратила в довольно популярный образ экстрасенса. Её мать была медиумом и могла общаться с душами мёртвых и проводить их через себя. Её мать была телепатом, и так далее, и так далее до неё. Всё это ведёт к скромной мне, детектору эмоций.

Не буду врать, видеть всё, что чувствует человек (даже то, чего он сам не осознаёт) чертовски полезно, но это точно не так эффектно, как способность видеть буквальное будущее. Поэтому, спустя очень долгое время, я смирилась с тем, что не пойду по стопам великой Офелии Донму и позволю «Haus de Donmoue» тихо и достойно закрыться.

Но потом умерла моя мать.

Для одной из нашего рода это случилось удивительно рано. Ей было всего семьдесят. Мать родила меня в сорок пять, так что времени вместе у нас было не так уж много. И внезапно я обнаружила, что не готова отпустить дело, которое построили моя мать и бабушка.

Так что я решила принять мантию Офелии Донму, урождённой¹³ Энни, и стать её официальной экстрасенсорной наследницей. Получается более-менее нормально, или по крайней мере настолько нормально, насколько можно представить для человека, у которого вообще нет предвидения.

Что у меня действительно есть, так это СДВГ.

— Ваш дух переполнен, — говорю я, всё ещё глядя на женщину и впитывая всё, что могу о ней узнать, не только техниколорную миазму за её спиной. — Вы боитесь, но также боитесь самого этого страха. Вы разрываетесь. Судьбы не могут пробраться через такую муть.

— Вы всё это чувствуете? — женщина делает короткий вдох.

— Я знаю лишь то, что говорят мне судьбы, — лгу я. Да, мне немного совестно, но никто не пойдёт к эмпату, особенно когда поп-культура присвоила этот термин и превратила его в оправдание для людей, прикрывающих своё паршивое поведение. Не всегда, конечно, но слишком часто.

Или, может, я немного кисло к этому отношусь, потому что сама настоящий эмпат.

— Что вы ищете? — спрашиваю, закрывая глаза и мысленно перебирая всё, что успела заметить.

— Ясность.

— Понимаю, — говорю я, возможно, слегка иронично. Но я уже поворачиваю её мысленный образ так и этак, и мой разум начинает быстро выдавать всё подряд о ней.

^{Я вижу светлую полоску от обручального кольца над самим кольцом.} Должно быть, нервно крутила его перед тем, как войти, а потом слишком резко натянула обратно. В голове проигрывается образ того, как она двигает его вверх-вниз по пальцу.

Если оно стало сидеть ниже на пальце, значит, она недавно похудела.

_{Судя по тревоге, я бы сказала, от стресса, а не из-за осознанных усилий.}

Ногти обкусаны. Маникюр облупился. Забросила уход за собой?

Одежда дорогая, ^{дизайнерская?}

_{но износ и то, как та сидит, прямо кричат, что ей уже немало времени.}

У неё были деньги, и она их потеряла?

Или это подарок от кого-то, кто больше не любит её баловать?

Туфли?

_{Дорогие, но на носке заметные потёртости.}

На сумочке следы износа.

Глаза: красные, слегка припухшие. ^{Аллергия или плакала в последний час}?

_{Периодические всхлипывания и чуть размазанный макияж склоняют ко второму.}

Все эти детали в сочетании с растущим цветением всё более тёмных эмоций, которые веют от неё, подводят меня к выводу. Разбитое сердце я узнаю, когда вижу.

— Как давно вы подозреваете, что ваш партнёр вам изменяет? — спрашиваю, склонив голову набок.

Вздох, который вырывается у женщины, гладит моё эго, но трудно слишком уж праздновать, когда перед тобой женщина, которой скоро предстоит принять очень непростое решение.

— Как вы это узнали?

Как бы мне ни хотелось сказать ей, что я просто замечаю мелочи и вижу эмоции, которые она так отчаянно пытается удержать внутри, это в каком-то смысле означало бы выдать весь мой schtick¹⁴, а без schtick я сомневаюсь, что люди будут приходить ко мне и помогать мне продолжать наследие моей матери. В конце концов, ходить к экстрасенсу — это круто, а ходить к человеку, который занимается исключительно назойливыми чувстушками (_{да ладно, называй это чувствами.} ^{«Чувстушки» просто звучит неуважительно!}) — это уже что-то, что может покрыть страховка, если, конечно, терапевт входит в сеть.

— Это часть работы, — говорю менее легкомысленно, чем обычно. Потому что, эй, пусть я и нейроотличная (как любит говорить док), но всё равно умею считывать обстановку. — Что именно заставляет вас так себя чувствовать, но одновременно сомневаться в себе?

— Это… это глупо, правда.

Я кладу ладони на стол и смотрю на женщину самым взрослым взглядом, какой только могу изобразить.

— Не надо так.

— Простите?

— В этой комнате мы не обесцениваем себя, не отталкиваем свои инстинкты. Вы чувствуете то, что чувствуете, не просто так, и даже если ваш партнёр вам не изменяет, важно признать, почему у вас есть эти тревоги.

Обсуждать такое моим чересчур официальным, театральным голосом немного странно, но я уже не могу просто взять и выйти из образа. Это разрушит иллюзию и, возможно, разрушит то откровение, к которому сейчас подходит моя клиентка.

— О, ну, э-э… множество мелочей. Раньше у него всегда был здоровый сексуальный аппетит, а теперь он почти ко мне не прикасается. И внезапно у него на работе один проект за другим, из-за чего ему приходится задерживаться допоздна или ездить в командировки. Конечно, это всегда было частью наших условий, но никогда не случалось так часто.

Анджела делает паузу, глубоко вдыхая и продолжает:

— Сначала я говорила себе, что это стресс. Он рвался к повышению и просто слишком распылялся. Но пару недель назад мне пришло письмо с предупреждением, что у одной из компаний, чьими кредитными картами мы пользовались, произошла крупная утечка, и нам нужно сменить все пароли. Обычно всеми финансами занимается он, но, раз он был так занят, я решила сделать это сама. Когда вошла в аккаунт, то увидела покупки из моего любимого бутика белья и дорогого ювелирного салона, куда он водил меня, когда мы были молодыми и только влюбились друг в друга.

Мне приходится приложить немало силы воли, чтобы не стиснуть зубы и не утешить её возгласом: «Ох, милая!», но каким-то образом я справляюсь. И всё же, чем дольше женщина говорит, тем сильнее я убеждаюсь, что мои наблюдения совершенно точны.

Впрочем, когда они не были точны?

— Я обрадовалась, подумала, что это на мой день рождения. Но потом, когда мой день рождения настал, он подарил мне подарочную карту в зал игровых автоматов, куда любят ходить дети, и абонемент в спортзал. У меня уже есть абонемент в спортзал.

О бедняжка.

— Благодарю вас за то, что вы признали инстинкты, данные вам предками. Теперь, когда вы открылись истине, я снова попытаюсь вступить в общение с судьбами.

Теперь я оказываюсь в нравственной дилемме. Я без тени сомнения знаю, что муж этой женщины ей изменяет. Между тем, что она мне рассказала, и всем остальным, что я в ней заметила, это словно неоновая вывеска. Но в то же время я не могу знать наверняка. Хотя СДВГ иногда ощущается как суперсила, а иногда как проклятие, в общем порядке вещей это ни то ни другое.

Так что делать? Сказать ей, чтобы она выставила изменяющего мерзавца за дверь, и рискнуть ошибиться, тем самым пустив под откос отношения, которые, возможно, ещё можно спасти? Или увильнуть?

Ни один вариант не кажется особенно удачным, и в голове всплывают слова, которые мать сказала мне много лет назад.

— Когда люди приходят ко мне, часто им на самом деле не нужно знать будущее. Они просто хотят уверенности, что принимают правильное решение в настоящем.

Ладно, уверенность. Это я могу.

— Судьбы заговорили.

— Правда? Что они говорят? Вы правда увидели это в хрустальном шаре?

Я не отвечаю на это и вместо этого продолжаю напролом:

— Судьбы не желают, чтобы я указывала путь, по которому вам предстоит идти, ибо это ваш выбор и только ваш.

Женщина открывает рот, чтобы возразить. Я её не виню, но поднимаю руку, заставляя её замереть.

— Но если вы хотите узнать правду, и только если вы хотите узнать правду, судьбы направляют вас проверить удалённые истории на любом из домашних планшетов или другие способы отправки сообщений. Прежде чем сделать это, будьте абсолютно уверены, потому что то, что вы найдёте или не найдёте, скорее всего, полностью изменит ваше восприятие ваших отношений.

Вот. Это, вероятно, самое нравственное решение, которое я могу ей предложить, не повредив репутации маминого дела и не пустив брак под откос без надлежащих доказательств. Если её муж действительно изменяет, на этих устройствах точно будут улики. Люди часто удаляют такие вещи, когда пытаются хитрить, но забывают, что всё остаётся в папке «Удалённые» на месяц или больше. Я узнала это из документалки про кэтфишинг¹⁵, которую смотрела, пока училась вязать.

— О боже! Я даже не подумала об этом. Спасибо вам огромное. Мне нужно… о многом подумать. Но спасибо, что дали мне ясность. И судьбам, конечно! — она лезет в сумочку и кладёт на стол двадцатидолларовую купюру. — Надеюсь, оставлять чаевые не грубо, но вот. Я определённо загляну снова. А пока, думаю, мне нужно немного времени для себя.

— Согласна, так будет лучше всего. Рада, что я смогла дать вам то, за чем вы пришли. Помните: что бы ни случилось, вы заслуживаете доброты, внимательности и партнёра, который делает вашу жизнь лучше, а не хуже.

— Да. Спасибо. Думаю, за столько лет вместе я позволила себе забыть об этом. Может, я слишком расслабилась. А может, он. Но… что ж, посмотрим, как всё пойдёт, правда?

— Да, посмотрите.

Она снова коротко кивает мне и торопливо уходит. Её эмоции всё ещё бурно кружатся, но ужас и тревога тускнеют, сменяясь золотыми проблесками решимости, которые извиваются в воздухе закрученными спиралями.

Когда слышу, как звенит колокольчик над дверью, я расслабляюсь и снимаю мантию.

— Что ж, Хадсон, по-моему, всё прошло весьма неплохо! — зову я. Хотя притворяться экстрасенсом онлайн куда проще со всеми ресурсами, доступными в интернете, я уверена, что справилась хорошо. Приврала ли я ради этого? Немного обманула? Да. Но я говорю себе, что это нормально, потому что, даже если я пританцовываю на не самой правдивой стороне вещей, я помогаю.

А это ведь главное, правда?

Я уже десятки раз вела с собой тот же самый спор, когда решала, открывать ли «Haus de Donmoue» снова, и сейчас мне не особенно хочется проходить через него заново. Вместо этого я снимаю остатки своего наряда и иду на кухню, чтобы взять энергетик.

О, похоже, они заканчиваются. ^{Лучше внеси в список покупок.}

Да не, я запомню!

_{Не слушай этот голос, это СДВГ тебе врёт.}

О, ещё мне нужно растительное масло. И, может, новая шляпа?

^{Надо посмотреть, нет ли у них нового вкуса энергетика.} _{Давненько у нас не было ничего, кроме арбузного лимонада.}

Стоп, что я вообще делаю?

Точно. Энергетик. Список покупок.

Решив быть ответственной, я записываю это на белой доске на холодильнике, затем открываю напиток и направляюсь в свою комнату для рукоделия, где Хадсон развалилась на одном из верхних уровней настенного комплекса, который я построила. Иногда мне не верится, что прошло уже три года с тех пор, как я нашла её мяукающей в выброшенном бумажном пакете за моим любимым фургончиком с тако: раздутую от глистов, слипшимися глазами и наполовину лысую из-за алопеции от блох¹⁶. Была уверена, что она не выживет. Но я ухаживала за ней, выхаживала её, держала на руках, и она справилась. С тех пор она стала моей верной спутницей.

— Как ты там наверху? Ты устроила небольшую сцену с моей клиенткой.

— Мрррп.

— Да, знаю, это было грубо, когда она спросила, почему ты белая, но я поставила её на место, не волнуйся. Ты лучший фамильяр, о каком только может мечтать эмпат.

Хотя мои способности работают с животными не так, как с людьми, (интересно, не потому ли, что они в основном дальтоники?), я вижу маленькие рябящие волны довольства, заполняющие воздух вокруг неё.

— Ох, вот моя девочка. Сейчас, дай-ка я принесу тебе лакомство в тюбике, а потом включу твоё любимое шоу, пока буду заниматься рукоделием. Как тебе такое?

— Миииирп!

— Вот и я о том же.

Я ставлю напиток и спешу сделать именно это. Когда тюбик уничтожен, а я трачу десять минут на выяснение, куда делся мой энергетик, я наконец сажусь за стол, чтобы закончить сохранять цветы с похорон моей матери. Часть я заливаю смолой, часть сушу для попурри¹⁷, а остальные превращаю во вставки для скрапбука¹⁸, который делаю об Энни. Не об Офелии, а об Энни. Без украшательств. Без представления. Просто о лучшей маме, о какой я только могла мечтать.

Уверена, что, по мере того как идут дни, я найду и другие способы превратить остатки нашего последнего прощания с ней в памятные вещи, но сейчас я позволяю мыслям расплыться, а рукам — двигаться.

В конце концов, у меня есть целый час до следующего клиента (видеозвонка), и уж теперь-то я ни за что снова не потеряю счёт времени.

ГЛАВА 3

ПОЛ

Обмани меня раз — это убийство.

Обмани меня дважды — это заговор.¹⁹

— Я… я не могу поверить, что это реально, — бормочет Пенелопа по видеосвязи.

Я полностью её понимаю. Всё в мире кажется каким-то размытым. С того момента, как я позвонил в полицию, потом ждал их приезда, отвечал на их вопросы, и вплоть до того, как мои братья и сестра начали приезжать один за другим и мне пришлось объяснять им, что случилось, всё кажется настолько нереальным. Словно я бреду сквозь сон, которого просто не может быть.

Лютер правда мёртв? А мой отец? Я не могу выбросить из головы его образ: он спокойно сидит в кресле, как я видел его столько раз прежде. Всё почти могло бы показаться обычным, если бы не серебряный клинок, торчащий из его груди, и не месиво крови и конечностей повсюду вокруг. Я вымыл руки раз двенадцать, но всё ещё чувствую тяжёлый, слишком окоченевший вес руки моего брата, повисшей на его перстне-печатке.

— Мне нужно выпить, — говорит Джеки. — Сироте тут можно получить выпивку?

— Джексон! — рявкает Крис, но младший брат лишь вяло пожимает плечами.

— Что? Слишком рано об этом говорить? Мама умерла, когда я только родился, а теперь и папы нет. Значит, вот кто мы теперь. Сироты.

Боже, как же мне хочется, чтобы у моего младшего брата была хоть капля такта. Лютер бы знал, как с этим справиться. Хотя он стал куда больше занят своими обязанностями наследника, с чрезвычайными ситуациями он всегда справлялся тактично и достойно. Кто-то сказал бы, что это не очень похоже на альфу, но эти люди идиоты. Доброта и спокойствие Лютера не были слабостями, и даже если во взрослом возрасте мы отдалились друг от друга, я всегда ценил, что он достаточно доверял нам, своим братьям и сестре, чтобы показывать эту уязвимую часть себя, даже после того как отец напоминал ему, что он должен выработать определённую манеру поведения, чтобы стать следующим лицом семьи.

— Нам всё же придётся попросить вас подождать, пока мы не закончим с вопросами, прежде чем вы употребите какой-либо алкоголь, — говорит один из детективов, возвращая моё внимание к ним. Кажется немного нелепым, что я мог забыть: они сидят на диване в нашей гостиной так, будто им самое место в поместье ВанМарков.

— Что, от стопки виски волк-перевёртыш напьётся? — смеётся Джексон, поднимаясь.

Обычно я бы просто закатил глаза на его выходки, но он начинает действовать мне на нервы.

Покой.

Безмятежность.

Контроль.

Я снова и снова повторяю мантру в голове. Сейчас мне нужны контроль и самообладание больше всего на свете, даже если мне кажется, словно я хожу во сне по худшему кошмару, какой мне только доводилось видеть.

— И всё же мы настаиваем.

— Как скажете, — растягивает слова Джексон, но, к счастью, садится.

Детектив слева начинает задавать вопросы. Он представился и показал мне значок, но хоть убей, я не могу вспомнить его имя. Что-то обычное, но всё, что я могу вспомнить, — он медведь-перевёртыш и детектив.

— Я спрошу каждого из вас, где вы находились во время убийства и можно ли это чем-либо подтвердить.

— Ваши офицеры уже спрашивали меня, когда только приехали, — бормочу, не очень-то желая снова всё пересказывать. Потому что, если я это сделаю, то снова окажусь в той комнате.

— Да, мы знаем, но просто хотим услышать это ещё раз. Особенно теперь, когда вы все собрались, чтобы дать собственные показания.

— Разве вам не следует разделить нас, чтобы убедиться, что мы не повлияем на показания друг друга? — спрашивает Пенелопа. Она, конечно, права, но хоть раз она не могла просто позволить всему быть чуточку проще?

Покой.

Безмятежность.

Контроль.

— Вы считаете, что показания ваших братьев повлияют на ваши, мисс ВанМарк?

— Конечно нет, но это стандартная процедура…

— Мы сами решим, что является стандартной процедурой, а что нет, мэм, — говорит детектив справа. То, что мужчина средних лет разговаривает с моей сестрой так снисходительно, хоть и до скуки привычно, въедается мне под кожу ещё сильнее, чем выходки младшего брата.

Однако я реагирую не так быстро, как Джек.

— Не разговаривайте с ней так, — говорит он, и его голос звучит серьёзнее, чем я слышал за последний год. — Она практически гений и крутой юрист, который буквально меняет мир там, где находится. Немного уважения вам бы не помешало.

— Не обязательно стелиться перед ней, Джеки, — горько говорит Крис, расхаживая туда-сюда. — Она всё равно не вернётся, сколько бы ты ни умолял.

ПОКОЙ.

БЕЗМЯТЕЖНОСТЬ.

КОНТРОЛЬ.

— Прошу прощения, мой напарник не хотел проявить неуважение, — говорит детектив слева.

Они что, разыгрывают какой-то номер с хорошим и плохим копом?

От этой мысли зубы начинают зудеть ещё сильнее, чем уже зудели. Мой внутренний волк не желает ничего сильнее, чем огрызнуться на смертного мужчину и их детективов-перевёртышей, находящихся на нашей территории. Если так они обращаются с самой могущественной семьёй перевёртышей на Восточном побережье, мне страшно представить, как они взаимодействуют с обычными гражданскими.

— Мы просто хотим докопаться до сути и убедиться, что ваша семья получит справедливость. А теперь, если вы не возражаете, начнём с самого начала…

Я думал, что привык к несколько запутанной динамике моей семьи (в конце концов, так было всю мою жизнь), но за те два часа, которые ушли на то, чтобы все мы сказали то, что должны были сказать, дали свои алиби, а также контактные данные для подтверждения этих алиби, я понял, что моя семья пиздец как раздражает.

Между Крисом, который ведёт себя так, будто каждый вокруг — смертельный враг номер один, Пенелопой, отгораживающейся от ужаса происходящего своим юридическим языком и объективностью, и Джеком, чьё внимание держится не дольше, чем у белки под спидами, я окончательно вымотан, а мои нервы растрёпаны.

Отец часто говорил мне, что я самый уравновешенный из всех его детей, что именно я унаследовал терпение матери, но никогда прежде я не ощущал это так отчётливо, как сейчас, в один из объективно самых напряжённых периодов моей жизни.

— Наконец-то они ушли! — говорит Джек со вздохом, направляясь прямиком к барному шкафу в переходном холле между гостиной и кухней для приёмов. — Кто-нибудь ещё хочет утопить горе?

— Боже мой, Джек, можно хоть немного достоинства? — рявкает Крис, и его клыки уже выдвинулись куда сильнее, чем следовало бы. Но Джек просто смотрит на своего второго старше…

Стоп.

Так ведь уже неправильно, да? Лютера больше нет, так что…

— О нет, — говорит Джеки именно тем насмешливым тоном, каким пользовался бы застрявший в развитии двадцатипятилетний мужчина. — Старший братик сейчас будет ругать меня за то, что я пью запретный сок?

— Ты смешон. Наш отец мёртв!

— Да, и Лютер тоже! Но ты ни разу его даже не упомянул! Я знаю, ты всегда ему завидовал и метил на его место, но мы только что потеряли двух членов семьи, так что да! Я собираюсь из-за этого выпить! Не то чтобы я правда могу оставаться пьяным дольше пяти минут, так что прости уж, что я хочу хоть на секунду онеметь и осознать бомбу, которую на нас только что сбросили!

— Ребята, ну хватит, — со вздохом говорит Пенелопа. Я почти уверен, что моя сестра уравновешеннее меня. Отец, правда, всегда неохотно это признавал, потому что это означало, что его самый практичный ребёнок переехал на другой конец света. — Сейчас не время для этого.

— Говорит женщина в другой стране, которой не приходится разбираться с этим лично, — продолжает Крис.

ПОКОЙ. БЕЗМЯТЕЖНОСТЬ. КОНТР⁠…

— То, что я физически не рядом, не значит, что я переживаю потерю нашего отца и брата хоть сколько-нибудь меньше, — говорит Пенелопа. Её спокойствие помогает мне снова обрести эмоциональную опору.

Не могу сказать, когда в последний раз мне требовалось столько мысленного заземления. В период полового созревания у меня был тот ещё характер: я злился из-за своего положения и чувствовал себя шуткой вплоть до собственного имени, но с тех пор успокоился.

Или мне так казалось.

— Ого! Похоже, старик от нас кое-что скрывал. У него тут односолодовый «Macallan Black»!

— Ты правда сейчас грабишь нашего отца прямо у нас на глазах?

— Ты правда собираешься из-за этого впасть в апоплексию²⁰?

— О, какое большое слово. Ты его на обороте бутылки прочитал? — выплёвывает Крис, и лицо его темнеет. — Всё изменится, когда я стану альфой, и если ты думаешь, что⁠…

— Когда ты станешь альфой? — огрызается Джек, глаза у него вспыхивают яростью. — Уже рвёшься с цепи, хотя тело нашего отца ещё даже не остыло, а тело Лютера прямо сейчас в лаборатории собирают по кусочкам, отделяя от остатков их охраны! Ты сейчас, блядь, серьёзно?

— Джеки, Крис, — пытается вмешаться Пенелопа. — Это не⁠…

— Конечно, я, блядь, серьёзно! В отличие от тебя, мне всю жизнь приходилось быть серьёзным, а не сваливать, чтобы ужраться с очередной дыркой или под очередную наркоту дня!

— Хватит! — рычу я громче, чем за очень долгое время. Больше нет ни покоя, ни безмятежности, ни контроля. Есть только спутанный клубок чувств в животе и будущее, растянувшееся передо мной бесконечной тёмной тучей.

Я стою там, дыша рвано, и у двух моих враждующих братьев хотя бы хватает соображения выглядеть потрясёнными.

— Прости, Пол, — начинает Джеки, но я поднимаю руку, заставляя его остановиться.

И всё же, даже когда он замолкает, я понимаю, что ещё не готов говорить. Этот бело-раскалённый, обжигающий прилив энергии всё ещё мечется во мне, сжирая остатки вежливости и шепча, что всё станет лучше, если я просто заставлю их страдать так же, как страдаю сам.

Я снимаю очки, которые в основном ношу, чтобы выглядеть профессиональнее, поскольку технически они мне не нужны, и протираю их о рубашку. Простое действие занимает руки и позволяет настоящему Полу вернуться к штурвалу.

Неудивительно, что первой говорит моя сестра:

— Ты в порядке, Поли?

— Со мной всё будет в порядке, — говорю я, хотя не совсем уверен, что это правда. Заявление Криса о том, что он станет альфой, заставляет более логичную часть моего мозга пытаться заглянуть в будущее. Наша семейная линия была альфой стаи Марченди как минимум десять поколений. Стая Марченди раскинулась на семь штатов и насчитывает тысячи членов, которые обращаются к нам за руководством, время от времени за финансовой и юридической поддержкой, а также за социальной связью, которой волки-перевёртыши вроде как должны жаждать. Хотя мы с Крисом оба обладаем альфа-статусом, это не значит, что среди этих тысяч не найдётся претендентов.

Осложнения. Так много осложнений из-за того, к чему меня никогда не готовили и о чём я никогда не хотел думать.

— Я ухожу с дела, — спокойно говорит Пенелопа, возвращая меня в настоящее. — Забронирую первый же рейс отсюда.

— Нет, — качаю я головой.

— Поли…

— Я не говорю, что тебе не нужно возвращаться совсем, просто не прямо сейчас. Продолжай добиваться справедливости там, где ты есть, может, принеси в этот мир немного добра, а когда у нас будут все детали похорон, приедешь домой. Тогда мы все будем вместе, и нам не придётся беспокоиться обо всех этих планах и мелочах.

— Ты уверен, Пол? — спрашивает Джек, и он правда выглядит немного виноватым. Хорошо. Хотя в целом он безобиден, и я понимаю его склонность нуждаться в большом количестве дополнительного времени, чтобы переварить сильные эмоции, его поведение тоже причинило мне боль. Причинило боль Пенелопе. Наверное, и ему самому.

— Уверен, — говорю я с долгим вздохом. — Наш отец и наш брат сейчас в распоряжении морга, и нужно сообщить семьям охраны, почему их родные сегодня не вернутся домой, так что до похорон мы ещё даже не добрались. Одно дело за раз.

— Да, — соглашается Джек, делая глоток виски. Я даже не понял, что он уже открыл бутылку. — Я знаю, эм, знал Джейкобина и Фиону лично, мы вместе прогуливали уроки в школе-интернате. Я позвоню их жёнам, — он замолкает, глядя на бутылку. — Через пару часов, когда их дети лягут спать.

Я киваю. Как бы ни ужасало меня то, что он тоже потерял пару друзей, я рад, что он берёт это на себя. Не успеваю поблагодарить его, как меня отвлекает шум.

Не могу сказать почему, даже не могу понять, что в нём необычного. Может, мои нервы просто настолько истрёпаны и обнажены, что меня мог бы взвинтить даже случайный визг шин снаружи. Глаза скользят к источнику звука, фокусируясь на тяжёлой деревянной балке над головой Джексона, которая поддерживает переходный холл.

И она трескается.

— Джеки! — кричу, бросаясь вперёд со всей той скоростью перевёртыша, которой редко пользуюсь.

— Чт… ууууууф!

Мы сталкиваемся и падаем на пол за пределами холла как раз в тот момент, когда чрезвычайно острый конец опоры рушится вниз, опасно замирает в равновесии, а затем валится в тот самый шкаф, разбрасывая повсюду алкоголь и стекло.

— Я-я-я… — запинается Джексон. Не сомневаюсь: если бы он остался стоять там, его бы пронзило насквозь.

Даже альфа после такого не вернулся бы.

— Я что, чуть не умер? Мне кажется, я только что чуть не умер! — я слышу, как сердце Джека ускоряется ещё сильнее, а его запах становится кислым и едким. — Какого хрена?

— Успокойся, ты жив, — говорит Крис. — Просто случайность, потому что это отвратительно показное поместье — наследие заботы о видимости роскоши, а не о настоящей конструкции. Оно разваливается уже поколениями.

Я не говорю этого вслух, пока встаю и помогаю Джеку подняться, но я не согласен. В том, как внезапно обрушилась балка, которая попыталась отнять у нас ещё одного брата, есть что-то слишком резкое. Это гложет меня, зарывается глубоко в мысли. Я знаю, что зациклюсь на этом.

— Сейчас вызову подрядчика, — говорит Пенелопа. — Наверняка смогу найти кого-нибудь на ночной выезд, кто доберётся за час-два. Это будет стоить руки и ноги²¹, но… — краска сходит с её лица. Вероятно, она вспомнила, что рука с нашим семейным кольцом была единственной конечностью, отделённой от кровавого месива, разбросанного по всему кабинету отца, отложенной отдельно и сложенной так, чтобы показать грубый жест.

Убийца насмехается над нами.

— Ты в другой стране, — говорит Крис, и его голос чуть смягчается. — Я разберусь.

— Позвоню детективам, — бормочу я, всё ещё глядя на эту балку.

— Зачем?

— Думаю, причина очевидна, — я тоскливо смотрю на старшего брата.

— Ты хочешь сказать им, что наше родовое поместье рушится? Не думаю, что это имеет отношение к делу.

Не имеет отношения?

Я ещё немного смотрю на него, но решаю оставить это (по крайней мере, пока). Я отвожу Джеки наверх, в его старую комнату. Он не слишком горит желанием оставаться на ночь, пока я не спрашиваю, правда ли он хочет быть совершенно один в своём пентхаусе, особенно после того как позвонит жёнам своих друзей.

Когда Пенелопа убеждается, что мы не собираемся разорвать друг друга на части, она завершает звонок. Крис? Что ж, Крис остаётся Крисом, как всегда. Но в конце концов мне удаётся выкроить немного времени наедине, чтобы сделать собственный звонок.

— Детектив Туторилло, — раздаётся в трубке резкий голос. Я решаю, что всё равно буду мысленно называть его Детективом Правым. Если он хотел, чтобы мой мозг запомнил его имя, возможно, ему стоило быть чуть приятнее для запоминания. — Кто это?

— Пол ВанМарк, — быстро говорю я.

— Что случилось? Вы вспомнили что-то, о чём хотели нам сообщить?

— А, нет. Ничего подобного. Я звоню, потому что в нашем доме упала балка и едва не убила Джексона, младшего.

— Вам нужна скорая?

— Нет, мы в порядке.

— Хорошо, тогда… — его пауза особенно многозначительна, даже через телефонную линию. — Почему вы нам об этом сообщаете?

Я что, с ума сошёл? И если да, подействовали бы на волка-перевёртыша таблетки от безумия?

— Потому что это определённо кажется подозрительным, разве нет?

— Подозрительным в том смысле, что вы считаете, будто кто-то каким-то образом намеренно повредил опору крыши, чтобы она магически упала идеально и навредила вашему брату?

— Не понимаю, почему вы говорите это таким тоном, детектив, когда магия существует. Хорошая ведьма могла бы⁠…

— Послушайте, это старый дом, и там произошло жестокое нападение с применением магической защиты, которая удержала всё, включая запах, внутри места преступления. Логично, что несколько вещей могли расшататься или повредиться. Понимаю, эмоции сейчас на пределе, и вы переживаете то, через что ни один ребёнок не должен проходить, но это просто несчастливое совпадение.

— Несчастливое совпадение, — повторяю я, хотя инстинкты вопят, что это ложь. — Верно, детектив Пра… Туторилло. Я буду иметь это в виду.

Сбрасываю звонок и смотрю вниз по коридору. Может… может, мне просто нужно немного поспать, чтобы перезагрузить мозг и свыкнуться с новым адом, в котором я живу.

Сон ускользает от меня.

Не то чтобы это удивительно, но определённо разочаровывает. В кои-то веки я согласен с братом: отключить мозг хотя бы на пару минут было бы приятным облегчением от водоворота, творящегося у меня между ушами.

Я пробую все техники, которыми пользовался за свои тридцать три года, но лежать там, в тишине, оказывается просто невыносимо. Я всё снова вижу сцену в кабинете. Она преследует меня, как собственный призрак, только я прекрасно осознаю, что каждый раз, когда разум вызывает её, он делает её чуть хуже.

Это не прекратится, если я что-нибудь с этим не сделаю, поэтому я выбираюсь из постели и возвращаюсь к месту преступления.

До того как магическое сообщество открыло себя людям около двухсот лет назад, такое место преступления оцепили бы на несколько дней, и на уборку ушло бы немало времени. Однако теперь в правоохранительных органах есть всякий магический народ, и мне пообещали, что кабинет магически вычистят, как только всё тщательно задокументируют как физическими, так и зачарованными способами. Надеюсь, если я увижу комнату в её обычном состоянии, а не как сцену из фильма ужасов, это поможет моему мозгу перестать снова и снова прокручивать тот момент.

Меня снова поражает ощущение, что всё слишком нереально, и я не могу не задуматься, не заперт ли я в кошмаре. Поначалу это едва заметное предчувствие беды, но оно становится всё сильнее, пока почти не превращается в барабанный бой у висков, когда я поворачиваю ручку двери того, что ещё вчера было кабинетом отца.

Теперь это гробница.

Пустая гробница, впрочем, или по крайней мере я на это надеюсь. Глубоко вдохнув, я продираюсь сквозь своё беспокойство и открываю дверь.

И меня встречает полная, абсолютная нормальность.

Ни крови. Ни ощущения ужаса и предательства, страха и боли. Даже пылинки нет, всё собрано каким-то судебным магом из команды, занимавшейся нашим делом. Это жутковато, но наконец кошмарный образ в моей голове начинает отступать.

Полностью он, конечно, не исчезает. Боюсь, это зрелище останется в моих воспоминаниях, пока я не стану старым и седым, но оно хотя бы теряет часть своей остроты, поэтому я делаю ещё один шаг внутрь.

Потом ещё.

Не знаю, что мной овладевает, но я медленно обхожу комнату, позволяя взгляду блуждать там, где ему хочется. Криминалисты проделали поистине невероятную работу, зачаровав все улики и отправив их в свои лаборатории, но кое-какие мелочи всё же не на месте.

Я знаю кабинет отца как свои пять пальцев. Толстая подставка, которой он всегда пользовался для утреннего чая, лежит не с той стороны стола. Лютер сделал её для него одним летом, и отец всегда дорожил ею.

— Они поставили его книги не туда, — размышляю я вслух, замечая его любимые книги, «Гималаи!» и «Разборчивый альфа», на полке за столом, а не на маленькой книжной подставке, которую наша мать нашла во время одного из своих походов по комиссионкам.

Стол отца был его островом, и ничьим больше, и он всегда держал на нём самое дорогое для себя. В том числе несколько фотографий всей нашей семьи и нас, детей, по отдельности (даже Джексона), в позолоченных рамках, свои книги, подставку, модель самолёта, которую собрал Крис, и наши дипломы.

С годами появлялись и другие мелочи, как обычно бывает с детьми, пока они растут. Если бы он хранил их все на столе, у него не осталось бы места для работы, поэтому время от времени он убирал одни вещи в ящики и доставал другие.

— Слева дела, справа то, что важно, — бормочу себе под нос, прежде чем сесть в то самое кресло, в котором нашёл отца.

Наверное, немного мрачно, но в каком-то смысле это помогает мне заземлиться. Да, я увидел нечто по-настоящему ужасное, нечто травмирующее, но теперь этого здесь нет. Всё вычистили, моего отца отправили на вскрытие, и скоро я его похороню. Кресло — просто кресло, его в нём больше нет.

Держа эту мысль в голове, я открываю ящик справа и смотрю на его сокровища. Вижу ужасного оригами-журавлика, которого когда-то пытался сделать в пятом классе, помещённого в маленький акриловый контейнер, слегка пожелтевший от времени. Маленькую деревянную фигурку утки, которую Лютер, вероятно, вырезал ещё до моего рождения. Там есть фоторамка размером с мою ладонь, покрытая макаронами многолетней давности, ленточками и другими маленькими поделочными штучками, а внутри — фотография отца и Пенелопы. Похоже, снимок мог быть сделан в её первый день в школе-интернате, куда все мы, ВанМарки, ходили с детского сада до выпускного класса.

Под всеми этими мелочами от нас, детей, лежат особенные вещи, принадлежавшие моей матери.

— Он никогда о тебе не забывал, — бормочу я, думая об Эйслинг ВанМарк и короткой жизни, которую она прожила. Моё единственное утешение в том, что родители наконец снова вместе, и, может быть, мой отец станет тем Каспианом, каким был до того, как слишком рано потерял свою пару.

Часть меня чувствует, будто я пересекаю какую-то личную границу, но другая часть тоскует по связи, которую у нас так несправедливо отняли. Поэтому я говорю себе, что просто выбираю вещи, с которыми отец хотел бы быть похоронен. Хотя после смерти матери он стал довольно закрытым человеком, я нутром чувствую, что он хотел бы упокоиться со своими самыми драгоценными вещами.

О некоторых предметах я уже знал, например о помолвочном кольце моей матери и ожерелье связи, которое он подарил ей, когда они стали вечными сужеными, но кое-что меня удивляет, например выцветший и загнувшийся по краям журнал о садоводстве. Я помню, как мать счастливо листала его каждый раз, когда зимняя хандра становилась слишком сильной, а тяга заняться рассадой просыпалась с новой силой.

— Ты любила ухаживать за территорией, — говорю я. Прежде у меня никогда не было привычки разговаривать с мёртвыми, но внезапно количество потерянных близких у меня выросло на триста процентов. Проговаривание вслух не даёт мне чувствовать себя совсем потерянным.

Заземление. Я просто заземляюсь.

Не совсем покой, безмятежность и контроль, но это и не нужно. Так кажется правильным.

— Теперь у нас для этого есть персонал, ты, наверное, знаешь, но отец следил, чтобы они поддерживали всё в порядке и всегда сажали твои любимые цветы.

Иногда трудно совместить романтичного, заботливого мужчину со строгим, требовательным и часто холодным альфой. У меня было восемь лет с ним до его самого страшного горя, чего не скажешь о моём брате Джексоне.

Я продолжаю упоминать кое-какие вещи матери, иногда отца. Ничего существенного, но это помогает мне меньше теряться в моменте. Однако мой монолог сходит на нет, когда я дохожу до разворота с рекламой прямо посреди журнала о садоводстве. Не то чтобы реклама в журналах так уж поражала, но меня завораживают её гламур и элегантная женщина в центре.

ГЛАВА 4

ЧЕРРИБЕЛЛЬ

Дым и зеркала (и «Аддералл»²²).

— Думаю, вот здесь немного голубого, как яйцо малиновки, для тени, — говорю я, поднимая стакан, чтобы сделать глоток, и только потом понимаю, что соломинка, которую я только что обхватила губами, на самом деле ручка кисточки. Я опускаю взгляд на стакан. Вода для краски. — Ой-ёй.

Это не первый раз, когда я так делаю, и уж точно не последний.

Мне правда нужно что-нибудь придумать, чтобы больше этого не делать.

^{Однажды я реально проглочу немного краски!}

Что подойдёт, крышка? _{Не-а, тогда мне придётся снимать её каждый раз, когда захочу помыть кисть. Пиздец неудобно.}

^{Крышка с отверстием для кисти??}

^{А если кисть слишком большая?}

Ты заказала ту запасную крышку для мультиварки?

Дерьмо! Забыла.

— Мрррп?

— Прости, Хадсон, ты права. Я перестала уделять тебе внимание на целых тридцать секунд, и за это буду вечно раскаиваться. Найдёшь ли ты в своём кошачьем сердечке силы меня простить?

— Бррррррлл.

— Что это было? Я не расслышала тебя за всей той кошачьей мятой, что у тебя в организме.

Вообще-то виновата в этом я, поскольку именно я снабдила её кошачьей мятой, но я хотела написать натюрморт, а способов убедить активную кошку просидеть достаточно неподвижно, чтобы я могла как следует запечатлеть её во всей красе, не так уж много. В конце концов, я художница-любительница, а не Пикассо.

^{Ага, только для этого мне пришлось бы стать раз в восемьдесят большим сексистом, чтобы хоть немного к нему приблизиться!}

— Ну же, ещё совсем чуть-чуть, а потом получишь лакомство в тюбике!

— Миииирк!

— Знала, что ты примешь мою сторону.

Я обмакиваю одну из тонких кисточек для деталей в смесь светло-голубого, светло-серого и кремового, которую намешала на палитре, а затем принимаюсь за эти нежные тени на её белой шерсти. Но, прежде чем успеваю погрузиться в хоть какую-то гиперфиксацию, звонит телефон.

Едва обращая внимание, я достаю его из кармана и отвечаю:

— «Haus de Donmoue», оракул сквозь века, чем могу помочь?

— Здравствуйте, мне нужно записаться на консультацию как можно скорее.

Мой мозг даёт сбой, когда понимаю, что разговариваю с кем-то, и я особенно вздрагиваю от того, что это парень. Не то чтобы было что-то плохое в том, что мужчина звонит экстрасенсу, но большинство клиентов «Haus de Donmoue» — женщины. Наверняка существует какое-нибудь увлекательное гендерное исследование о причинах.

— Прошу прощения, — говорю своим телефонным голосом. До того как я бросила колледж, соседка по комнате называла его моим жутким тоном робота-регистратора. Я не считала его настолько пугающим, но, полагаю, это переключение кода могло ошеломить человека, привыкшего к моей более легкомысленной и язвительной манере говорить. — Оракул сегодня полностью занята, — (созданием достойного шедевра с образцовой кошкой), — но у неё есть свободные места начиная с понедельника.

Было ли с моей стороны безответственно отказываться от записи? Может быть. Но когда мой мозг решает, что хочет чем-то заняться, лучше покончить с этим, чем бороться с ним, потратить всю энергию и в итоге остаться недовольной, так ничего и не сделав. Пока я не свалюсь в многодневную кроличью нору и буду помнить, что нужно есть и пить, — взять выходной, чтобы заняться тем, чего хотят гоблины в моей голове, куда лучше, чем альтернатива.

К тому же не то чтобы я нуждалась в деньгах. От матери мне досталось приличное наследство. Не настолько большое, чтобы я была типа миллионершей или что-то в этом роде, но достаточно, чтобы обеспечить меня на всю жизнь, если распоряжаться им с умом. Семейный дом тоже завещали мне, так что я не плачу̀ безумную аренду, которая стала нормой.

— Вы уверены?

— Я прямо сейчас смотрю её расписание, сэр.

Ха, расписание. Смешно.

— Это… срочная ситуация. Не хочу проявить неуважение, но согласился бы оракул нарушить своё текущее расписание, если бы я заплатил втрое больше стоимости сеанса, указанной на вашем сайте?

Что-что?

— Знаете что, позвольте мне проверить, нет ли у нас отмены в последнюю минуту.

Дело не в деньгах, но если клиент так отчаянно хочет попасть в запись, он, скорее всего, расскажет обо мне другим, если получит отличный опыт. Такая рекомендация могла бы превратить «Haus de Donmoue» из пережитка былой славы во что-то, чем моя мать могла бы гордиться.

Я не хочу, чтобы всё, ради чего мать так тяжело работала, кануло в безвестность.

— Спасибо за ожидание, — говорю так, будто я настоящий регистратор, а не просто на минутку косплею. — Оказалось, у нас есть свободное окно через два часа, если вы успеете.

— Огромное спасибо. Я буду.

А потом он отключается.

— Что ж, это было довольно быстро и по делу, правда? — спрашиваю я у Хадсон. Моя кошка не отвечает. Она вырубилась на розовой пушистой лежанке, которую я купила специально, чтобы написать её развалившейся на ней. — Что бы у него там ни происходило, я знаю, будет интересно.

Я возвращаюсь к картине, готовая по-настоящему залипнуть на ближайший час или около того, но, когда роняю кисть и наклоняюсь, чтобы поднять её, хорошенько вижу пол. За три дня с тех пор, как у меня в последний раз был клиент, я, возможно, типа вроде как совершенно точно разгромила своё жилище.

Не то чтобы там была грязь с протухшей едой или что-то такое, но посудомойку нужно разгрузить. В комнате для гаданий стоят две корзины с чистой одеждой, которую нужно сложить и убрать. Скейтборд, который я украла-одолжила, лежит на виду вместе с двадцаткой в качестве благодарности, потому что мальчишка собирался зайти за ним позже днём. Все нескоропортящиеся продукты, которые доставили, до сих пор лежат на столешнице, а моя комната для рукоделия выглядит так, словно там взорвалась бомба.

И ещё мне, наверное, не помешал бы душ.

— Дерьмо! Надо привести это место в порядок.

Хотя комнату для гаданий от остальных частей дома отделяет занавес, это не значит, что клиент не получит мимолётный взгляд на хаос, если сквозняк колыхнёт занавес или если Хадсон решит с ним поиграть. По меньшей мере мне нужно убрать оттуда одежду и спрятать все краски, чтобы ничего не засохло, пока я буду занята. И ещё нужно одеться. Да, во время сеансов я надеваю эту драматичную мантию и шляпу, но быть под ней только в муумуу²³ кажется не слишком уместным.

И вот следующие час пятьдесят я вихрем ношусь по дому, пытаясь не сбиться с задачи под громкую музыку, от которой хочется встать и двигаться. Непредвиденный побочный эффект в том, что из-за музыки я подсознательно делаю суровое лицо, пока танцую, но, к счастью, горячая вода в ду̀ше расслабляет всё напряжение в челюсти, которое могло бы привести к головной боли.

Два энергетика, наверное, тоже помогают это предотвратить. Я люблю кофеин. Помимо лекарств, это один из лучших найденных мной способов успокоиться и сосредоточиться.

Я сегодня их принимала?

Проверь таблетницу! ^{Стоп, я забыла заполнить таблетницу.}

_{Мы вообще забрали рецепт?}

А я думала, они должны вызывать зависимость!

Как мне на них подсесть, если я половину времени даже не помню, что их надо принимать?

Ладно, разберусь с этим потом.

Оденься!

И вот так я оказываюсь за столом для гаданий и снимаю покрывало с хрустального шара ровно в тот момент, когда звенит дверной звонок.

Приятно не опаздывать и не паниковать. Почему я не делаю так чаще?

— Входите, — говорю, вкладывая в голос всю экстрасенсорную харизму, какую только могу собрать. Мне нужно сгустить краски, чтобы произвести правильное впечатление. — Входите и поприветствуйте судьбы.

Мужчина заворачивает из моего маленького фойе, и уууух, ну и лакомый же он кусочек. Обычно я не люблю пялиться на людей (мне самой не нравится, когда так делают со мной), но, чё-ё-ё-ёрт, с этой челюстью, будто выточенной из стали, и этими пронзительными серыми глазами, как тут удержаться?

Он резко замирает, и его выразительные брови сходятся над сдержанными, но стильными очками.

— Вы не Офелия.

Наверное, существовало множество тактичных способов на это ответить, но, как обычно, мой рот срабатывает раньше мозга, и, не успеваю я опомниться, как уже говорю:

— Нет, не она. Офелия умерла, и уже довольно давно. Я её дочь и владелица этого заведения.

Хах.

Немного странно произносить это вслух.

Не то чтобы я говорю это впервые, но по какой-то причине сейчас оно ударяет чуть сильнее. Забавная штука — эмоции. Иногда люди думают, что уже со всем справились и аккуратно уложили всё в коробку, а потом налетает какая-нибудь волна и делает всё снова совершенно новым.

— Прошу прощения, — говорит загадочный незнакомец, и звучит он весьма раскаянно. — Тогда я удалюсь.

— Что? Почему? — хотя я знаю, что я эмпат, притворяющийся экстрасенсом, он-то этого не знает. Неужели во мне есть что-то настолько отталкивающее, что ему нужно немедленно уйти?

— Дело довольно деликатное, и у меня сложилось впечатление…

Обычно я, конечно, не уговариваю никого воспользоваться моими услугами, если люди не заинтересованы, но этот мужчина предложил в три раза больше моей обычной ставки, так что, даже если он всё равно в итоге уйдёт, я должна узнать, что с ним происходит.

Он окутан такими густыми и мощными эмоциями, что я не могу отличить их друг от друга. Мне нужно, чтобы он сел, чтобы произошёл физический контакт, и тогда я смогу разобрать этот клубок чувств вокруг него.

— Послушайте, я не знаю, какую устаревшую рекламу с моей матерью вы видели, но могу сказать вам одно: дар оракула всегда шёл и всегда будет идти по линии Донму. Офелия была не только невероятным экстрасенсом, но и невероятной матерью. Ещё до того, как я получила свой дар, она обучала меня своим методам. Учила слушать, расширять восприятие. Так что если вы пришли сюда, чтобы обсудить с ней что-то лично, я пойму, если вы предпочтёте уйти, потому что я — не она. Но если вы уходите потому, что считаете меня хуже удивительной женщины, которая меня вырастила, тогда вы ошибаетесь, и я предлагаю вам хотя бы сесть за мой стол и убедиться самому.

Он смотрит на меня с нейтральным выражением лица. Я пытаюсь сильнее всмотреться в его эмоции, но вокруг него словно стоит кирпичная стена, не позволяющая мне так легко заглянуть внутрь.

Он не первый человек из тех, кого я встречала, кто отгородился от мира, и, вероятно, не последний. Так или иначе, я всегда в итоге вижу сквозь их защиту.

Должно быть, что-то из сказанного мной в нём откликается, потому что он склоняет голову в жесте, который можно счесть кивком, а затем садится за мой стол.

— Ваша мать передала вам свои способности? — спрашивает он всё тем же чрезвычайно вежливым и нейтральным голосом. Я выдерживаю его взгляд, хотя чувствую, как настоящая Черри пробивается сквозь мой образ экстрасенса.

— Я оракул, да, — отвечаю я, и это не совсем ложь, но и не ответ на его вопрос. — Как и каждая старшая дочь Донму за последнюю тысячу лет.

— И всё же хоть какой-то известности добилась только ваша мать.

Утверждение, не вопрос. Я слегка прищуриваюсь, глядя на красивого мужчину, и могу поклясться, что вижу едва заметные вспышки радужного, как масляная плёнка, сомнения, мерцающего на кирпичах его эмоциональной крепости. Но там, едва видимое в растворе между кирпичами, есть бледно-коралловое сияние надежды.

Он хочет, чтобы я смогла ему помочь.

И, если честно, я хочу ему помочь. Я пока не знаю, зачем он здесь, но чувствую, что это более чем стоит моего времени.

— Просто моя мать единственная использовала современные технологии для рекламы, — говорю я. Немного забавно, что человек, знающий о моей матери, не смотрит на неё с восторженным обожанием. Не поймите неправильно, моя мама заслуживала каждого слова похвалы, которое получала, но приятно, когда люди понимают, что нужно куда больше, чем немного экстрасенсорного блеска, чтобы зайти так далеко, как зашла она. — Она хотела показать людям, что среди нас есть те, кто наделён самыми разными видами зрения, и что не все мы мошенники, наживающиеся на людях.

— Это… достойно восхищения.

— Она была очень достойной женщиной, — я смягчаю тон, когда кирпичи передо мной начинают слегка дрожать и крошиться. — Мир может казаться меньше и куда менее волшебным местом, чем в те времена, когда по нему ходили наши бабушки и дедушки, особенно ваши. Но правда в том, что магия всегда рядом, просто нам часто нужна помощь, чтобы снова с ней соединиться.

— И это вы сделаете?

— Попытаюсь. Если не смогу, денег не возьму, — может, я и скрываю, что я эмпат, а не экстрасенс, но это не значит, что я не собираюсь выложиться по полной, чтобы в итоге приносить своим клиентам пользу и не позорить репутацию матери.

— Не думаю, что мне нужно воссоединение с магией.

Я не позволяю ему выбить меня из колеи. У меня возникает отчётливое впечатление, что этот парень не пытается спорить, он просто дотошен.

— Тогда что вам нужно?

— Мне нужно знать, пытается ли тот, кто убил моего отца и брата, убить остальных членов моей семьи. И, если судьбы особенно благосклонны, может, даже узнать, кто, чёрт возьми, убил нашего альфу и наследника альфы.

О.

Эм.

Вот это выбивает меня из колеи.

— Думаю, ваши проблемы могут быть немного выше моей компетенции, — выпаливаю я, до глубины души охваченная ужасом. Конечно, разбираться с изменами и тем, были ли у умерших близких последние сожаления, — это одно, но действующее дело об убийстве? Это уже совсем другая стратосфера.

— Я доверяю вашему суждению, — говорит он, поднимаясь со своего места. — Я читал, что Офелия часто помогала с такими делами, и пойму, если это выходит за пределы ваших возможностей.

За пределы моих способностей! Да с чего он вообще взял?

^{Я сама даже не знаю пределов своих способностей!}

Хотя существовали какие-то общие правила и закономерности, которым они обычно следовали, попытки свести мои способности к точной науке были уроком разочарования, который мне не нужен. Иногда диапазон того, что я могла видеть, становился невозможно широким, превращая мир в такую плотную смесь цветов и ощущений, что у меня начиналась мигрень. Иногда, особенно с особо нейроотличными людьми, я могла неверно истолковать что-то или ошибиться. Иногда я могла в мгновение ока увидеть насквозь даже самого закрытого человека, а иногда требовалось немного прощупать почву.

_{Но ты же знаешь, что на самом деле он спрашивает не это!}

То есть… для моих способностей эмпата это выходит за рамки, но ОН-то этого не знает.

— Я не это имела в виду, — быстро говорю я, хотя часть моего разума напоминает, что именно это я и имела в виду. — Просто двойное убийство — очень серьёзное дело, и этим должна заниматься полиция. Не только экстрасенс.

— Полиция занимается. Более того, им я позвонил первым, когда всё это обнаружилось.

Хм, что-то в том, как он это говорит, заставляет мой мозг чесаться, и у меня складывается довольно сильное впечатление, что именно он обнаружил случившееся.

Как ужасно.

— Понимаю, — медленно говорю я, и это действительно немного успокаивает мою совесть. Если полиция уже вовлечена, я не буду мешать настоящему расследованию. Но, может, я смогу помочь этому мужчине получить ответы? Я не знаю, какими были его отношения с семьёй, но мирная смерть моей матери и так была достаточно травматичной. Не могу представить, каково было бы наткнуться на неё…

Нет, я не буду об этом думать. Иногда моему разуму слишком легко вообразить какую-нибудь ситуацию, а по некоторым тропам просто не стоит идти.

— Если этим занимаются профессионалы, я не против протянуть руку помощи и дать вам ясность. Лишняя пара глаз никогда не повредит.

И если задуматься (^{ха, когда это я успеваю задуматься?}) имя «Haus de Donmoue», связанное с двойным убийством альфы, судя по всему, весьма обеспеченной волчьей стаи, было именно тем, что могло снова привести людей к моей двери.

— Нет, полагаю, не повредит. И, полагаю, мне стоит быть откровенным: полиция⁠…

— Не считает, что кто-то пытается убить остальных членов вашей семьи, и думает, что вы параноите?

Его глаза расширяются, и я чувствую укол удовлетворения.

— Как вы…

Затем понимание оседает на его красивых чертах.

— Демонстрация ваших способностей?

— Смотря как вы это восприняли: как демонстрацию или как поддразнивание?

Может, я откровенно брежу, но клянусь, я вижу, как уголок его рта приподнимается. Несколько кирпичей наверху стены вокруг него слегка дрожат, окрашиваясь заинтересованным розовым.

— Если бы да, это могло бы быть непрофессионально.

— Да, — соглашаюсь я. — Было бы, правда?

Хотя его тон дружелюбен, а лицо совершенно спокойно, я воспринимаю это как его вежливый способ сказать мне двигаться дальше. Справедливо. Наверное, я и так веду себя безумно грубо. Мы говорим об очень серьёзном деле, а не все справляются с горем и негативными эмоциями при помощи юмора.

— Ваш отец и брат были лидерами вашей волчьей стаи? — продолжаю я, возвращаясь к теме.

— Да. Ваши экстрасенсорные силы не подсказали вам, что я волк-перевёртыш?

— Они работают не так.

Он приподнимает густую бровь, и, хотя ситуация довольно мрачная, врать не стану — мне нравится эта перепалка. Конечно, возможно, она нравилась бы мне чуть больше, будь причина его визита более банальной, но я должна отдать парню должное за то, как он держится.

Это объясняет эти кирпичные стены. ^{А у меня есть кирпичные стены?}

Странно, наверное, что собственных эмоций я никогда не вижу? _{Может, я была бы слишком могущественной.}

_{Точно не нуждалась бы в таком количестве терапии.}

…я не забыла записаться на следующий сеанс терапии?

— Тогда как они работают?

Я протягиваю к нему руки, и между нами пробегает электрический треск. Но вместо того чтобы быть пугающим или страшным, это чертовски интригует.

— Позвольте показать.

Он опускает глаза на мои ладони, и его взгляд задерживается на них с почти физической тяжестью. Но я совсем не ожидаю, что кирпичная стена перед ним вдруг поднимется ещё примерно на шесть слоёв, словно его эмоциональный каменщик принял дозу чего-то очень действенного.

Но прежде чем это успевает стать неловким, он кладёт ладони на мои. На долю секунды меня отвлекает то, какие они широкие и тёплые, но мне удаётся не позволить мыслям уйти в сторону. Вообще-то для меня это настоящее достижение.

— Закройте глаза, глубоко вдохните через нос, потом выдохните через рот.

— И всё?

— Пока всё.

Когда его глаза закрываются, я обхватываю большими пальцами боковые стороны его ладоней, сжимая хватку ровно настолько, чтобы наши ладони полностью соприкоснулись.

И наконец я внутри.

Стена, которую он так тщательно выстроил, осознанно или нет, уходит в небеса кирпичик за кирпичиком, будто время обращается вспять. И пока они улетают в эти самые небеса, я вижу кружащуюся внутри него миазму.

Если я думала, что клиентка, которой изменял муж, была чем-то сложным, этот парень оставляет её далеко позади. Он — шторм пятой категории, и новые эмоции появляются почти сразу после того, как мой разум успевает обработать предыдущие.

Я вижу ужас. Он мечется по краям моего зрения, как те пятнышки в глазах, за которыми я пытаюсь уследить в яркий день, но они всегда остаются чуть вне фокуса. Будто он хочет, чтобы его заметили, — и всё равно не даётся в руки. Ниже, словно щупальца, тянущиеся вверх и отчаянно пытающиеся схватить всё, до чего смогут дотянуться, — злобный, болезненный фиолетово-коричневый цвет, напоминающий мне гниль. Когда его тянущаяся хватка соединяется с другой эмоцией, она оставляет прогнившие пятна везде, где касается, как болезнь, пытающаяся распространиться как можно дальше и быстрее. Тошнотворно.

— Вот так. Продолжайте дышать для меня. Вдох, потом выдох. Вдох и выдох.

Есть потрескивающий багрянец гнева, но не яркий и горячий, как обычно бывает у людей, не пылающий и не искрящий. Скорее тлеющий. Будто его едва сдерживают, и он только ждёт возможности взорваться. Да, кирпичная стена с каждой секундой обретает всё больше смысла. Мужчина передо мной не просто пытается не подпустить других людей. Он ещё и отчаянно пытается удержать что-то внутри.

— Когда почувствуете, что способны, и когда будете готовы, загляните внутрь себя и сосредоточьтесь на том, что на самом деле хотите узнать. Откройтесь судьбам, и они откроются вам.

Сдерживать всё это внутри не может быть приятно. Вообще-то я до глубины души знаю, что не может. В детстве я много времени пыталась вести себя как все, пыталась быть нормальной. И только когда мать обняла меня и объяснила, что если мой разум работает немного иначе, это не делает меня хуже. Это не значит, что со мной что-то не так. С тех пор я научилась любить многие свои странности, принимать их, а не бороться с ними, но путь был непростым. Особенно потому, что бо̀льшая его часть пришлась на период полового созревания, который, как всем известно, является очень мирным и совершенно рациональным временем в жизни людей. Ха!

— Вот так. Я начинаю видеть…

— Видеть что? — спрашивает он, приоткрывая глаза. Я одариваю его Тем Самым Взглядом™, и он быстро закрывает их снова, позволяя мне закончить разбираться в маниакальных мазках цвета, мечущихся туда-сюда.

Глубокая синяя вина льётся дождём, как унылая, холодная морось в хмурый, зябкий день. Электрически-жёлтая тревога хаотично плывёт сквозь неё, словно пузырьки с радужными кольцами потрескивающей энергии внутри. Страх. Страх стоит толстыми стенами сверху и снизу моего зрения, будто они пытаются с грохотом сомкнуться, дрожа и содрогаясь от усилия, и только один-единственный столп в его центре не даёт им это сделать.

И что это за столп?

Вот это вопрос. Потому что он состоит не из чего-то одного. Да, бо̀льшая его часть — из того же кирпича, из которого сложена его стена, того самого кирпича, сквозь который я не могла пробиться без физического контакта, но не весь.

Потому что в растворе между этими метафорическими каменными кусками я вижу любовь. Вижу привязанность. Вижу желание защищать. Честно говоря, судя по тому, как этот мужчина держится, я никогда бы не догадалась, что внутри него такая невероятно красивая глубина заботы, сострадания и нежности. Это одна из причин, почему мне нравится быть эмпатом.

Но всё же… эмоции не рассказывают историю целиком. Поэтому я отстраняю зрение от ядовитой мешанины всего, что он чувствует, и как следует всматриваюсь в него самого.

— Посмотрим, реален ли ваш страх за семью, — начинаю я, и он напрягается в моей хватке. — Судьбы пока не сказали ни того ни другого, кроме того, что вы пришли сюда с чистым сердцем и искренними намерениями.

— Разумеется, — говорит он, хотя на этот раз глаза не открывает. — Зачем мне приходить сюда с ложными?

— Вы бы удивились, в чём только люди себя не обманывают и в чём отказываются себе признаваться. Или даже тому, сколько людей откровенно двуличны и садятся в моё кресло со скрытыми мотивами.

— Кажется, довольно плохая ставка — пытаться лгать экстрасенсу.

— Да, — отвечаю я. — Но люди ужасно любят играть в азартные игры.

Пока мы перебрасываемся репликами, я позволяю разуму дрейфовать и замечать все те безумные вещи, которые он обычно замечает, когда я наконец позволяю ему делать то, что он хочет.

Одежда исключительно хорошая.

Вся дизайнерская, но не показная, значит, старые деньги.

В нём не было ни капли презрения, когда он вошёл сюда, в место едва ли выше верхнего среднего класса, да ещё и довольно скромное. ^{Скромный?} _{Или слишком переполнен другими эмоциями?}

^{Обувь чистая.}

^{Волосы безупречны.}

Тёмных кругов под глазами нет.

Но он перевёртыш, так что они могут обходиться малым количеством сна и восстанавливаться после плохой ночи с помощью хорошей еды. По крайней мере, я так читала.

Ногти аккуратные, _{ухоженные}, ^{руками он не работает.} Хотя есть едва заметный налёт табачной смолы, значит, он курил после последнего превращения. Я почти уверена: если он примет животную форму, а потом вернётся в человеческую, его ногти будут как новенькие.

Одеколон тоже нанесён недавно, чтобы скрыть любой оставшийся запах.

Он стыдится этой привычки. ^{От чего-то когда-то отказался?}

^{Вероятно, снова взялся за неё из-за стресса.}

Понятно.

Если он грызёт ногти, волчье исцеление тоже с этим справится, не учитываем.

Он не альфа и не наследник альфы, но наследник — его брат. Старший?

Скорее всего.

Одет строго по-деловому, не в расслабленном офисном стиле.

Постоянно пытается что-то доказать. Отсюда стыд?

Сказал, что боится, будто кто-то убивает остальных членов его семьи. Значит, братьев и сестёр?

^{Или дальних родственников?} _{У волков обычно большие семьи, верно?}

Скорее всё-таки братьев и сестёр.

Он может быть младшим? Вряд ли, не похоже по вайбу.

_{Не старший, не младший.}

Страх, злость, вина, стыд, горе, привязанность.

Собранный снаружи, разваливающийся изнутри.

А ещё богат до неприличия. Привык решать большинство проблем деньгами. ^{У него есть связи}, _{но он не доверяет ни одной из них настолько, чтобы попросить о помощи.}

Могущественный, чувствующий себя бессильным.

И он ничего не сказал о том, чтобы стать альфой. Значит, скорее всего, он и не второй по старшинству. Он здесь не ради выгоды.

Он здесь ради справедливости.

И чтобы защитить то, что у него осталось.

Я понимаю этого парня.

И если я решу это для него, всё может измениться.

— Судьбы затуманены, — тяну я, стараясь не облизнуть губы. К слову об азартных играх, я собираюсь сделать большой скачок. Но он мне необходим, если я хочу хоть как-то продвинуть наследие матери. — Вокруг кружится столько боли и смятения, что трудно что-либо считать. Я… — вот он, большой замах. Момент, от которого всё зависит, когда я действительно собираюсь с головой нырнуть в обман.

Но я ведь делаю это, чтобы помочь кому-то, верно? ^{Или чтобы помочь себе?}

— Мне нужно, чтобы всё стало яснее, мне нужно… мне нужно…

— Что вам нужно? — спрашивает мой клиент, открывая глаза и наклоняясь вперёд. Но на этот раз я не одариваю его своим фирменным взглядом, чтобы заставить снова их закрыть. Вместо этого я встречаюсь с ним глазами и говорю настолько ровно, насколько могу:

— Мне нужно увидеть место преступления.

ГЛАВА 5

ПОЛ

И стены рухнули.²⁴

Будто кто-то дал мне пощёчину.

Когда я вошёл в скромный дом, который якобы принадлежал одному из самых прославленных экстрасенсов нашего века, я сомневался. Сомнение переросло в откровенную неприязнь, когда я увидел, что женщина, ожидавшая меня, не Офелия. Нет, очевидно, покойной великой провидицы больше не было, и вместо неё дело переняла её дочь.

Она оказалась красива — совсем не так, как я ожидал. У неё были сильные подбородок и нос, но пронзительные глаза разного цвета (один изумрудный, другой нежно-голубой), обрамлённые густыми ресницами, и невероятно полные губы. Скулы у неё были такими выразительными, что, пожалуй, могли бы сразить сорок филистимлян²⁵, но при этом в её коже и цвете лица была нежная мягкость.

Но я пришёл сюда не затем, чтобы смотреть на красивую женщину. Я почти развернулся и ушёл прямо тогда, уверенный, что зря потратил время, но что-то в словах молодой женщины и в том, как она смотрела на меня, будто действительно видела, заставило меня остаться.

Дурак я.

— Абсолютно нет, — говорю я, резко выдёргивая руки из её ладоней. Беда моей семьи — не какое-то трагическое туристическое место, где кто-то может потешить свою любовь к тру-крайму!

— Почему нет? — удивлённо спрашивает она, словно это я веду себя странно, отказывая ей.

— Почему нет? — повторяю я. — Потому что это нелепо. Мало того что приводить незнакомку на место преступления, которое, напоминаю, уже полностью зачистила целая группа криминалистов, физически и магически, — полное безумие, так я ещё и не знаю, вдруг вы мошенница.

Гнев, который уже прорвался наружу рядом с моими братьями и сестрой, снова поднимается на поверхность, хлестнув по мне, как кнут. Я идиот. Крис прав. Я ищу неподходящие способы справиться со своим горем.

— Довольно, — говорю я, вставая.

Я не особенно представлял, как экстрасенс отреагирует. Мне даже не приходило в голову об этом задуматься. Всё меняется за миллисекунду, когда её глаза впиваются в мои, лицо становится пустым, и она начинает говорить.

Но что-то меняется. Её голос ниже. Хриплее. Вместо медово-гладкой протяжности, которая была у неё раньше, в нём появляется что-то более первобытное, словно в неё вселилось нечто не из этого времени.

— Я? Мошенница? Конечно. Мошенница, которая знает, что вы не спали больше часа с тех пор, как это случилось, что каждый раз, когда вам удаётся провалиться в сон, вам снится кошмар о том, как выглядела та комната, когда вы впервые вошли. И как вы полагаетесь на своё волчье исцеление, чтобы справиться с последствиями. Но чем больше времени пройдёт, тем меньше вас сможет восстановить еда, сколько бы её ни было, сигареты, которые вы снова начали курить, или стимуляторы.

Что это сейчас такое?

— Мошенница, которая понимает, что даже после самого ужасного события в вашей жизни вам каким-то образом приходится брать на себя ещё больше ответственности. Что те, кто старше вас, не дают той опоры, которая нужна младшим. Что вы считаете, будто должны чувствовать скорбь, но в основном чувствуете вину. И стыд. Словно могли это предотвратить.

Я моргаю.

— Мошенница, которая видит ваш гнев, видит ваш страх, но также и решимость внутри вас, желание убедиться, что ваша семья в безопасности. Судьбы видят, что вы хотите ошибаться, что хотите, чтобы за этой кошмарной ситуацией не стояло ничего большего, но ваши инстинкты вам этого не позволяют.

Во рту у меня пересыхает, и хотя челюсть не отвисает, ей определённо хочется. Только годы дисциплины и то, как я привык держать свои эмоции, не дают мне отреагировать откровенно. Неужели она правда видит так много? Она не могла знать того, что говорит, если только не является экстрасенсом, верно?

Хотя я сын одного из самых могущественных альф Восточного побережья, это не значит, что люди узнают меня в лицо с первого взгляда. Я не называл ей своего имени и не давал ей финансовую информацию. Она не могла загуглить меня до моего прихода или даже пока мои глаза были закрыты, потому что всё это время касалась меня.

— Можете называть меня мошенницей, и я понимаю почему, но если хотите получить полностью ясное чтение, мне нужно увидеть и считать эмо⁠-энергию места, где всё это произошло. Только так я смогу увидеть, задержалась ли там злая воля и преследует ли она членов вашей семьи. Если вы имеете в виду «нет», значит, нет, но я умоляю вас убедиться, что вы абсолютно уверены, прежде чем откажете. Скажите, кто больший мошенник? Оракул, которому нужно оказаться там, где это случилось, или средний сын с посредственным именем, который даже не может выдавить из себя слёз по потерянным родным, потому что слишком заблудился в буре?

Я смотрю на неё, совершенно ошеломлённый. Мой рот открывается и закрывается, пока я пытаюсь найти слова. По правде говоря, я с самого начала не верил в эту сомнительную затею даже после того, как перерыл о её матери весь интернет, найдя ту рекламу в журнале. Но первые же две статьи в выдаче подтвердили, что она настоящая (по крайней мере настолько настоящая, насколько вообще может быть такой человек), поэтому я закрыл телефон, чтобы не зациклиться. Разумеется, я совсем не спал. Я просидел за столом отца до рассвета, прежде чем поспешить в свои покои, чтобы провести как можно больше исследований.

Когда я всё-таки отключился (почти уверен, что поспал всего пару часов), а как только проснулся, позвонил по номеру, который нашёл для «Haus de Donmoue».

Женщина передо мной никак не могла знать всего этого, если она не экстрасенс. И впервые за очень долгое время я понимаю, что смотрю на человека, от которого не могу по-настоящему ничего скрыть. Эта женщина видит меня всего, даже менее профессиональные, менее отполированные части, которые я пытаюсь держать под контролем с помощью своих мантр, идиом и дыхательных упражнений.

Затем женщина ахает, и этот первобытный, словно одержимый тон исчезает, когда её тело подаётся вперёд.

— Прошу прощения, правда, это было⁠…

— Я отвезу вас, — говорю так быстро, что, кажется, удивляю экстрасенса не меньше, чем самого себя. Хм, значит, даже тот, кто может видеть будущее, не видит абсолютно всего. Она ведь упоминала, что её силы на самом деле работают не так…

— О! Правда? Когда?

— Прямо сейчас. Если вы свободны, — веду ли я себя довольно порывисто по сравнению со своей обычной осторожной, аналитической натурой? Да. Но, насколько я понимаю, маленькая демонстрация этой женщины показала мне, что если кто-то и способен успокоить мои тревоги и подтвердить, что я брежу, то это она.

— Чёрт возьми, да! — восклицает она, затем прочищает горло и, кажется, берёт себя в руки. — Нам следует немедленно отправляться, — ещё одна пауза, когда она смотрит вниз, а потом снова поднимает взгляд на меня. — Я переоденусь во что-нибудь чуть более подходящее для посещения такого важного места.

Как бы я ни старался воздержаться от осуждения её кричащей мантии и нелепой шляпы, я испытываю облегчение от того, что она собирается от них избавиться. По крайней мере, надеюсь, что она это имеет в виду.

— Хорошая мысль.

— Сейчас вернусь, если хотите, просто подождите здесь, — говорит она, вставая и открывая дверь слева от нас. Я не заметил её из-за толстых нитей кристаллов, свисающих со стены, но когда она открывает дверь и спускается, я вижу обычную лестницу в обычный дом.

Немного не сочетается с обстановкой, но почему-то это меня успокаивает.

То, как оракул прочитала меня, потрясло сильнее, чем мне хотелось бы признавать, поэтому приятно видеть, как она делает что-то настолько обычное, как поднимается наверх переодеться.

Я не совсем уверен, сколько времени ей понадобится, поэтому достаю телефон, чтобы продолжить отвечать на бесконечную вереницу сообщений. От брата, других членов стаи, всех наших деловых контактов. Нужно сообщить стольким людям о случившемся. Я пытаюсь опередить волну до того, как сплетни по-настоящему наберут ход, но это всё равно что пытаться поймать особенно намазанного маслом поросёнка в сандалиях «Hermes».

Однако в итоге я меньше сосредотачиваюсь на переписке и больше на абсурдном количестве грохота наверху, словно там сорвался с цепи маршевый оркестр, и на нескольких поистине катастрофических ударах.

Что там происходит? Судьбы борются с ней за гардероб?

Образ получается смехотворным, но он всё же заставляет снова подняться тот вечно присутствующий ручеёк тревоги, что я делаю что-то неправильно. Хотя я правда впечатлён, нет, это слово даже не кажется подходящим, пророчеством оракула и тем, как она сказала вещи, которых больше никто просто не мог знать, меня накрывает ощущение нереальности, из-за которого всё кажется каким-то несочетаемым по самой своей природе.

Но в конце концов какофония яростных столкновений стихает, и я слышу шаги, приближающиеся к лестнице. Иногда от обострённого слуха есть польза, а иногда он приводит к большему количеству вопросов, чем ответов.

Я поднимаю взгляд к лестнице, и хотя у меня не было чёткого представления о том, какая одежда будет более подходящей для экстрасенса, я определённо не ожидал увидеть то, что вижу, когда женщина появляется в поле зрения.

Исчезла её огромная, чрезмерно вычурная шляпа, и вместо неё открываются длинные, бледно-розовые волнистые волосы, каскадом спадающие на сильные плечи. Это, вместе с её пронзительными глазами разного цвета, светлой кожей и розовым оттенком пухлых губ, заставляет меня понять, что она действительно современная женщина и, вероятно, моложе меня.

Теперь она уже не просто какой-то китчевый образ гадалки, одетой в слишком просторную мантию. Всё почти выглядит так, будто она движется в замедленной съёмке, а её повседневная футболка с группой касается пояса джинсов клёш. Даже то, как она двигается, уверенно, спокойно, временами лихорадочно, завораживает. Это настолько далеко от того, как мне самому часто приходится держаться.

Анахронично? Да. Притягательно? Несом⁠…

Пожалуй, лучше не развивать эту мысль. Я должен скорбеть. Всего через несколько дней после убийства отца и брата не самое подходящее время заглядываться на женщину, которую я нанял.

Особенно когда она пытается помочь мне получить ответы.

Потому что я надеюсь, что дело только в этом. Я очень, очень хочу ошибаться, я⁠…

— Дерьмо! Мой телефон!

Крик женщины выдёргивает меня из спирали, в которую я в последнее время постоянно проваливаюсь, и я возвращаюсь в реальность как раз вовремя, чтобы увидеть, как она бежит обратно вверх по лестнице. Хотя её внезапный и громкий возглас меня удивляет, честно говоря, я вовсе не против стать свидетелем её ухода.

Персик, б⁠… то есть… Покой²⁶. Безмятежность. Контроль.

В этой мантре нигде не говорится о том, чтобы смотреть на зад экстрасенса.

Даже если зад очень красивый.

Соберись!

Во взрослой жизни я никогда ещё не чувствовал себя настолько рассыпанным, и я благодарен звукам новых ударов и грохота за то, что они отвлекают меня от ямы, которая всё пытается снова затянуть меня в свои повторяющиеся круги тревоги. Есть предел тому, сколько раз я могу думать одну и ту же мысль, пока не сведу себя с ума.

— Простите за это, — говорит экстрасенс, снова появляясь наверху лестницы, пусть и чуть более запыхавшаяся, с растрёпанными волосами. Разумеется, на ней это выглядит почти небрежно-эффектно, а не неряшливо, чего мне никогда не удавалось добиться без ощущения, будто я выгляжу как бродяга. — Нашла телефон!

Она поднимает его, слегка встряхивает, а потом засовывает прямо под футболку и, как я предполагаю, в бюстгальтер. Немного сбивает с толку видеть, как незнакомка так непринуждённо делает это прямо передо мной, но она, кажется, даже не замечает. Что ж, если для неё это не имеет значения, значит, и для меня не должно.

— Поехали!

А потом она ослепительно улыбается, и мне приходится моргнуть. Я был настолько выбит из колеи тем, что она не Офелия, (да и всё остальное тоже), что я до сих пор её толком не разглядел. Черты у неё в каком-то смысле нежные, но несомненно⁠…

— Мой кошелёк!

На этот раз я вздрагиваю меньше, когда она хлопает себя по карману. Разумеется, она тут же бежит обратно вверх по лестнице, и я начинаю задумываться, нужна ли этой женщине вообще кардиотренировка. Футболка открывала довольно мускулистые руки, но если эти лестничные выкрутасы происходят каждый раз, когда она выходит из дома, возможно, они заработаны вовсе не в спортзале.

Ещё грохот. Ещё удары. А потом звук, подозрительно похожий на настоящий треск дерева.

Серьёзно, что там происходит?

Я так и не получаю ответа, когда она появляется снова, на этот раз ещё более запыхавшаяся, а её футболка меняется с группы из восьмидесятых на футболку с гигантской ящерицей. Выглядит она хорошо, но я не уверен, почему наряд сменился. Впрочем, спросить не успеваю, потому что она спускается, кажется, всего на две ступеньки, затем опускает глаза на свои ноги. Я слежу за её взглядом. На ней пушистые фиолетовые тапочки-единороги с переливчатыми рогами, торчащими изо лба.

Она была в них под той безвкусной мантией?

На этот раз нет ни восклицания, ни внезапного крика, только долгий, тяжёлый вздох, когда её взгляд встречается с моим.

— Пойду надену обувь.

— Полагаю, это было бы разумно.

Поднимается по этим двум единственным ступенькам она на этот раз заметно медленнее, и никакого интерпретативного ударного выступления не следует. Через несколько минут она появляется наверху лестницы в практичных кроссовках.

Она начинает спускаться, и я жду очередной заминки, хотя не уверен, что она вообще могла бы ещё забыть. Но на этот раз она доходит до самого низа лестницы и дарит мне ещё одну из этих по-настоящему ослепительных улыбок.

— Кстати, решила, что мне стоит представиться. Меня зовут Черрибелль Донму, дочь Офелии Донму, дочери Табиты Донму из «Haus de Donmoue». Но можете звать меня Черри.

— Черри? — мне несколько трудно представить, как я называю так взрослого человека. Но в каком-то смысле это ей подходит²⁷. От розового румянца на щеках до лепесткового оттенка губ и тепла с жизнерадостностью, которые она излучает.

— В этом вся суть. Ну, точнее, краткая суть.

Теперь она говорит совсем иначе, и я невольно задаюсь вопросом, был ли её прежний способ говорить ролью или роль — вот это. Или, может, это последствие контроля судеб.

— Пол, — говорю я, протягивая руку. Мы пропустили представления, чтобы поговорить о двойном убийстве. Не совсем обычный путь, по которому следует большинство разговоров. — Пол ВанМарк Третий.

— Я знаю, — она дарит мне слабую улыбку, проходя мимо, чтобы открыть входную дверь.

Верно.

Конечно, знает.

Во что я ввязываюсь с этим оракулом?

— Сначала я покажу вам место, где произошёл инцидент с моим младшим братом, — говорю, когда мы подходим к главным дверям особняка. Я чувствую себя как песня Katy Perry о резко скачущей температуре, потому что снова возвращаюсь к сомнениям.

Не потому, что демонстрация, которую Черри устроила у себя в кабинете, впечатляет меня меньше, а потому, что она не переставала говорить всю дорогу в машине, пока мы не добрались до особняка. Очевидно, её способности распространяются не только на полезные чтения людей: она долго говорила о зданиях, мимо которых мы проезжали:

— Смотрите! Этому месту больше ста лет. Вот тот самый кирпич, к которому у вас склонность! (Что?) Уф, вон та пара ссорится. Похоже, кто-то переписывался с кем-то, с кем ей не следовало! Видите продавца мороженого? Это его первый рабочий день после медового месяца. Где-то в тропиках, очевидно! О-о! Посмотрите на того кота! Он полидактильный!²⁸ — и теперь я ловлю себя на том, что тоскую по покою и тишине.

Вот только в том, чтобы показывать незнакомке место преступления, полностью изменившего мою жизнь, нет ничего особенно спокойного, так что с этим придётся подождать.

— Инцидент с вашим младшим братом? — спрашивает она, и мне приходится напомнить себе, что, хотя её силы, похоже, охватывают широкий спектр, это не значит, что они сообщают ей абсолютно всё.

Хотя я не могу быть уверен, но я почувствовал что-то, когда наши руки соприкоснулись в её кабинете. Не совсем как сунуть вилку в розетку, но треск определённо был. Полагаю, ей приходится полагаться на судьбы, чтобы те сообщали ей некоторые вещи, и она может сосредоточить это через физический контакт, но в остальном не всегда способна контролировать, что именно видит.

Наверное, я мог бы просто попросить у неё подробное объяснение, но сейчас есть дела поважнее.

— Да, несущая балка едва не раздавила его после того, как детективы ушли. Более того, полагаю, так бы и случилось, если бы его физически не вытащили из этого места прямо перед тем, как она упала.

— Надеюсь, вы, ребята, ещё не убрали балку?

— Нет, бригада, которая должна этим заняться, приедет сегодня после полудня. Полагаю, они будут здесь в течение часа.

— Тогда удачное совпадение. Будет проще, если я смогу считать её напрямую.

А, я об этом не подумал. Я и правда рад, что время сложилось удачно, потому что мне совсем не хочется объяснять Крису и остальным, почему пришлось отложить приезд бригады, которая должна была этим заняться. Почему-то не думаю, что они сочли бы «мне нужно было подождать, пока случайный экстрасенс считает место» веской причиной.

— Значит, нам повезло, — говорю я.

Она смотрит на меня через плечо и подмигивает, её голубой глаз ловит свет.

— Удача — моё второе имя.

— Для оракула это не слишком уж в лоб? — почему говорить с этой довольно эксцентричной женщиной так легко? Может, это проявление её способностей?

— Может, но сначала давайте услышим ваше, прежде чем бросаться камнями.

Я замираю, затем коротко вздыхаю. Сам себя подставил.

— Фенрис²⁹.

— Ха! Чья бы корова мычала. Ладно, дайте мне взглянуть на это место почти-смерти.

Это интересно. В одни моменты лёгкость Черри приподнимает мне настроение, помогает пересечь бурную волну эмоций внутри, но потом, внезапно, кажется совершенно неуместной. Будто она переживает эту ситуацию совсем иначе, чем я, или вообще не понимает всей её тяжести. Как человек, привыкший считывать людей практически мгновенно, я определённо не привык чувствовать себя на такой зыбкой почве.

— Вот здесь, — говорю, ведя её в переходный холл, где упавшая деревянная балка всё ещё занимает большую часть пола. — Всё ровно так, как мы оставили.

— Жаль дорогой виски, — бормочет она, проходя мимо, её взгляд прикован к рухнувшей балке.

— Как⁠…

Верно. Экстрасенс. Мне нужно к этому привыкнуть, иначе я выставлю себя дураком.

Я отступаю назад и наблюдаю, как женщина делает своё дело. И, судя по всему, её «дело» — это смотреть на балку, не моргая.

Судьбы снова ею овладели?

Сложно сказать, поскольку я не знаю эту женщину, но она становится настолько неестественно неподвижной, что это кажется полной противоположностью её обычному состоянию. На самом деле это завораживает. Как волк-перевёртыш, я вырос внутри магического сообщества. Конечно, у меня есть несколько друзей-людей, но в основном я общался с другими перевёртышами, ведьмами, колдунами, криптидами³⁰ и им подобными.

Я ловлю себя на том, что этот экстрасенс одновременно ставит меня в тупик и очаровывает. Её непредсказуемость заставляет меня нервничать, а упорядоченная часть моего мозга предупреждает, что она опасно хаотична, но ещё… мне нравится эта неопределённость. Новизна.

Может, дело в травме. Может, это просто продолжение её силы. Кто я такой, чтобы судить?

Так что я жду. Жду и изучаю её, пока она изучает место. Минуты растягиваются, как резинка, натягиваясь всё сильнее и сильнее, пока вдруг она не прижимает ладонь к балке.

А, значит, я был прав. В её способностях задействовано прикосновение. Это преимущество или препятствие?

Всё это так интересно…

— Я вижу, — говорит Черри, и в её голосе полностью отсутствует эта её дерзкая легкомысленная манера. — Я готова перейти к следующему месту.

Следующее место.

Она говорит это так просто, но ничего простого в этом нет. Мне нужно вернуться в ту комнату.

Снова.

Хотя я был там только прошлой ночью, проводил пальцами по артефактам прошлых воспоминаний, сама мысль о том, чтобы войти туда, пугает. Особенно потому, что я не буду один — даже в собственной голове. У меня будет зритель. Один. Да ещё и экстрасенс. Распространяются ли её способности на телепатию? Не думаю, но, опять же, я не спрашивал.

— Конечно, — говорю вместо всего того, что только что пронеслось у меня в голове. — Сюда.

Её настроение остаётся приглушённым, и мне требуется очень много покоя, безмятежности и контроля, чтобы не засыпать её вопросами. Я хочу знать, увидела ли она что-нибудь, сказали ли ей что-то те самые судьбы, которые с ней говорят и, кажется, иногда захватывают её тело. Мы молча идём к кабинету моего отца, и во мне пытается подняться раздражение.

Но я умудряюсь сдержаться, как всегда и было моим долгом, и открываю дверь. Отступаю в сторону, не уверенный, стоит ли мне войти первым или пропустить её, но ответ приходит сам, когда Черри шагает внутрь.

Ну что ж, была не была.

ГЛАВА 6

ЧЕРРИБЕЛЛЬ

Большой риск — Большая награда.

Я стою посреди места преступления.

Это единственное, о чём я могу думать, когда оказываюсь перед широким, довольно пугающим письменным столом из полированного дерева и чёрного мрамора. Мне правда нужно разузнать об этой семье ВанМарк, потому что они, похоже, играют по-крупному.

Я стою посреди места преступления.

Обычно мне нравится пробиваться через жизнь с юмором, когда всё становится слишком серьёзным, но эта ситуация немного чересчур серьёзная. Жутко, насколько здесь всё вычищено, ни пылинки, но Пол упоминал, что место зачистили криминалисты.

К счастью, эмоции эти ребята стереть не могут. Я уже вижу, как вокруг меня кружится столько всего.

Мой мир всегда наполнен слабыми отголосками того, что чувствовали или переживали в том или ином месте. Призраки задерживаются ещё долго после того, как все остальные идут дальше. Это одна из причин, почему мне часто нужно запираться дома и теряться в своих увлечениях.

Однако аура в комнате вокруг меня не слабая и даже близко не похожа на отголосок. Нет, как и во многих ситуациях, где эмоции были сильными, они заполняют всю комнату тревожными полосами яростного цвета.

— Ох ты ж, — шепчу я, скользя взглядом по этой бурной картине. Повсюду красные всплески боли, почти как брызги крови. То, как они движутся, показывает мне порядок, в котором всё произошло.

Пол рассказал мне важные факты по делу в машине, например, что это были не только его альфа и брат, но ещё и пятеро из их охраны. Я не могу уложить в голове, как кто-то мог проникнуть сюда, убрать двух могущественных волков и всех их телохранителей, ещё и оставшись совершенно незамеченным.

Политический соперник? Это место так громко кричит о деньгах, что поверить в такое нетрудно. Или дело личное?

Полагаю, мне предстоит это выяснить.

— Нападение началось не у двери, — бормочу, двигаясь за следом алой агонии.

— Простите?

Я указываю на первое красное пятно, самое слабое, из которого поднимаются ядовитые пузыри шокирующего, мерзкого индиго. Там оно гораздо гуще, чем где-либо ещё в комнате. Конечно, Пол не видит того, что вижу я, но это нормально. Насколько он понимает, я просто отмечаю, где именно всё происходило, а не эмоции, которые вижу.

— Здесь. Здесь было первое нападение, а потом оно переместилось к двум охранникам у двери, — говорю я. Два других места более ярко-красные, с оливковыми облаками предательства, но индигового шока там меньше. — Полагаю, именно там нашли тела?

— Э-э, нет, не совсем.

Тон Пола мне не нравится, поэтому я поднимаю на него взгляд. Краска отлила от его лица, и ужас исходит от него маленькими электрическими токами.

— Где нашли тела? — осторожно спрашиваю я, уже зная, что мне не понравится его ответ.

— В некотором смысле… — он тяжело сглатывает, прочищает горло, затем расправляет плечи. Уверена, он делает это неосознанно, но стена, которую я пробила ранее, снова начинает опускать кирпичи, пытаясь выстроить барьер, с которым я уже разобралась. — …повсюду.

Он привык держать всё внутри. Синдром среднего ребёнка? _{Скорее всего, клей, который держит семью вместе.} ^{Всегда должен был доказывать свою ценность.}

— А, — медленно говорю я и понимаю, во что̀ влезла в своём амбициозном желании сохранить наследие матери значимым. Там, в моей комнате для чтений, это казалось захватывающей возможностью, которую я не могла упустить, но теперь, стоя в комнате убийства, где боль жертв яркая, как краска, я понимаю, что действовала не думая.

Долбаная импульсивность.

Но как бы я ни злилась на себя и как бы мне ни было стыдно, я не могу отступить теперь, когда уже оказалась в самой гуще. Я вижу то, чего больше никто не видит, и теперь обязана Полу помочь.

Я смотрю на самую напряжённую часть комнаты: офисное кресло с единственным разрезом в дорогой коже, едва шире моего мизинца. Пол упоминал, что использовали серебряное оружие, и полагаю, именно там оно лежало, пока его не сфотографировали, не упаковали и не забрали как улику.

Но моё внимание привлекает не крошечный порез, а вихрь цветов вокруг него. Как и всё остальное, это место залито красной болью вместе с шоком и предательством, но там есть ещё кое-что.

Сердечная боль.

Она поднимается с пола, как дождевые капли наоборот, перламутровые капли опала, словно сама земля плачет в невесомости. Альфа, отец Пола, вероятно, был почти в слезах, увидев, как его сын и охрана были так основательно уничтожены.

Пока я смотрю, как эти капли поднимаются к потолку, а потом исчезают за его пределами, что-то скребётся на задворках сознания.

— Сколько человек убили? — спрашиваю, медленно поворачиваясь на триста шестьдесят градусов, чтобы убедиться, что ничего не упустила.

— Семерых. Моего отца, брата и пятерых из их охраны.

— Семерых, — повторяю я, мысленно считая.

Место первое, места второе и третье у двери, место четвёртое у книжного шкафа, место пятое справа перед столом, место шестое за столом, а потом место седьмое там, где альфу убили серебряным оружием.

Здесь только семь эмоциональных следов.

Здесь только семь эмоциональных следов!

Мне хочется выпалить это открытие прямо здесь и сейчас, но я чувствую, что ещё недостаточно изучила пространство. Хотя физически я никогда раньше не была на месте убийства, не могу не думать, что ассасин должен был излучать хоть что-нибудь. Торжество победы, или пылающую ненависть, или, может, даже собственный страх перед тем, на что он способен. Даже удовлетворение имело бы смысл. Но нет, ничего. Ничего, кроме скорби, боли и шока.

Что-то не сходится.

Решив, что со своей точки обзора я уже увидела всё, что могла, я медленно обхожу стол, на мгновение останавливаясь, чтобы молча проверить у Пола, разрешено ли это. Он ничего не говорит, но кивает, давая понять, что всё в порядке.

Остро осознавая, что делаю, и чувствуя на себе задержавшийся взгляд Пола, я осторожно касаюсь стола. Как только устанавливаю контакт, жуткие красные и яростные цвета меркнут, позволяя мне увидеть более тонкую картину чувств, кружащихся по поверхности.

Чувствуя, как гиперфокус снова берёт верх, я позволяю пальцам идти по следу нежности и привязанности, пока не открываю ящик. Почти сразу, едва появляется щель, меня почти ослепляет поток того, что может быть только любовью.

Моё сердце пропускает удар, когда я вижу два разных эмоциональных следа, сладко светящихся внутри ящика. И хотя не слишком удивительно обнаружить, что он полон всяких безделушек и памятных вещиц, меня немного выбивает из колеи, когда я понимаю, что журнал сверху открыт на рекламе моей матери.

Ох.

Так вот как он меня нашёл.

Журнал очень старый, и в рекламе там полно тропов девяностых, но вид его посылает сквозь меня волну мягкости и тепла. Господи. Если я стану хотя бы наполовину такой женщиной, какой была она, я сочту, что прожила жизнь не зря.

— И вы уверены, что их было семеро? — спрашиваю я, решив не спрашивать о журнале и других вещах в ящике. Даже в расследовании убийства некоторые вещи остаются личными.

— Да, абсолютно уверен. И морг подтвердил это число, когда там подсчитали все части тел.

Жуть. Не хотела бы я такую работу.

Пусть я и не следственный гений, но я посмотрела достаточно тру-крайм-документалок, чтобы знать: большинство людей убивают те, кого они знают. Есть ли способ поднять эту тему тактично? Но даже если есть, это не объясняет, почему здесь только семь следов.

Семь точек агонии.

Семь брызг багрянца.

А что, если я ничего не упускаю?

А что, если…

— Что, чёрт возьми, здесь происходит?

Я едва не выпрыгиваю из собственной кожи, когда двери кабинета распахиваются, и внутрь врывается мужчина. Он довольно сильно похож на Пола, но глаза у него зелёные, а черты лица куда менее точёные.

— Кристофер, — начинает Пол, подтверждая, что знает этого мужчину. Мне не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять: передо мной кто-то из его братьев.

— Почему ты здесь? И кто, чёрт возьми, эта женщина?

Говорит властно, требовательно.

^{Может, просто злится,}

^{но в своём снисхождении он чувствует себя слишком уверенно.}

Он привык так разговаривать с Полом.

Волосы: стереотипная деловая стрижка.

Костюм: дизайнерский, но угольно-серый, с узким галстуком и идеально сложенным нагрудным платком. ^{Будто он только что вышел из 2010-х.}

Эпоха подражателей Mad Men³¹ была дикой. ^{Хипстерская была ещё страннее.}

Не знаю, татуировка в виде усов на пальце была бы довольно забавной…

Всё это проносится у меня в голове за долю секунды, и я без сомнений понимаю, что смотрю на старшего брата Пола.

И впечатление он производит не лучшее.

— Она экстрасенс, — отвечает Пол. Я впечатлена тем, что он способен держать голос таким спокойным и ровным, как будто его старший брат только что не ворвался сюда и не начал на него орать. Однако я не могу не заметить, как всё больше кирпичей опускается, с глухим стуком вставая на место, который слышу только я.

— Экстрасенс? Ты прикалываешься, мать твою?!

— Нет, с чего бы мне шутить на эту тему?

Пока лицо мужчины начинает менять цвет, я пользуюсь возможностью изучить его. Его эмоциональный след похож на следы его братьев и альфы, но достаточно отличается, чтобы я поняла: его не было в комнате, когда всё произошло. Эмоциональные следы довольно странные. Они не настолько отчётливы, как отпечатки пальцев, но всё равно уникальны для каждого человека. В дальних углах комнаты я вижу тончайшие дымки его зависти, неуверенности и желания одобрения, но они такие слабые, что никак не могли быть излучены одновременно с этим наглядным потоком негативных эмоций.

Просто мудак. Не ассасин.

— Что, блядь, с тобой не так? Полиция этим занимается! Зачем ты притащил какую-то шарлатанку в наш дом и позволил ей войти в эту комнату?

О-о, шарлатанка. Хорошее слово.

— Мне нужно было убедиться⁠… — начинает Пол.

Ух ты, как же мне хотелось бы оставаться такой же невозмутимой, как он. Орут не на меня, но мне всё равно хочется треснуть его по голове сковородой.

— Убедиться в чём? Это из-за того, что ты считаешь, будто кто-то охотится за остальными из нас?

Ладно, как бы мне ни хотелось не вмешиваться в семейную драму, этот разговор ни к чему не ведёт. Теперь, когда у меня есть жизненно важная информация, я доведу это расследование до конца или, по крайней мере, настолько далеко, насколько смогу.

— Пока вы меня не списали со счетов, — говорю я, расправляя плечи, — возможно, вам стоит выслушать, что̀ я хочу сказать.

Но новый ВанМарк едва удостаивает меня взглядом, предпочитая направить свой гнев на брата.

— Конечно, потому что мне прямо не терпится выслушивать трёп какой-то дешёвой Мадам Клео.

Мадам Клео!

Мадам Клео!!!³²

Он никак не мог знать, что я немного мошенница!

Кроме того, даже если я не ясновидящая, я оракул с даром видения. Хотя это видение касается того, о чём большинство людей даже никогда не задумывается.

Похоже, пришло время ещё одной корректировки отношения.

Я понижаю голос и смотрю на него со всей интенсивностью, на какую способна, позволяя своему невозмутимому лицу полностью взять верх.

— Не спешите отталкивать протянутую руку. Кусать руку, что вас кормит, — не лучший способ принять положение вашего отца. В такие времена требуется такт, а откровенно неприятное поведение не поможет отвадить людей от шёпота о сыне, который слишком уж охотно бросился занимать место своего убитого отца и брата.

Теперь он смотрит на меня, и огонь в его глазах совпадает с кипящим, бурным ярко-оранжевым цветом вокруг него.

— Что ты сказала?

— Думаю, вы прекрасно знаете, что я сказала, но повторю. Вы старший сын могущественной семьи перевёртышей, чей альфа и наследник альфы были устранены в ходе одного события, которое легко можно истолковать как дело рук кого-то изнутри. Кто получает больше всех выгоды? Когда полиции придёт время составить список главных подозреваемых, как вы думаете, где в нём окажется ваше имя? Я спрашиваю вас об этом не для того, чтобы угрожать, а чтобы просветить: ваше поведение никак не помогает вам в ситуации, в которой вы оказались. Особенно учитывая, что вы уже довольно давно метили занять место вашего покойного брата как наследника.

Это скачок в логике, но слабые следы отчаянной жажды одобрения, которые я вижу вокруг него, в сочетании с его личностью, заставляют меня быть уверенной в этом утверждении.

— Откуда ты вообще можешь это знать?

— Так же, как я знаю, что в этой комнате было только семь экстрасенсорных следов и только семеро погибших. Невозможно.

Технически это эмоциональные следы, но им не обязательно знать эту часть. Мне приходится немного сместить повествование, иначе вся афера раскроется. Кроме того, не то чтобы слова «экстрасенсорный след» вместо «эмоциональный след» потом вернулись и укусили меня за зад.

— Что это значит? — спрашивает Пол, поскольку Крис, очевидно, потрясён до потери речи.

Раз уж ввязалась, надо идти до конца. Сердце грохочет. Это больше не просто номер ради поддержания наследия моей матери. Нет, я столкнулась с чем-то, о существовании чего никогда не знала, и будь я проклята, если позволю этой тайне и дальше вредить другим. Я почти чувствую себя обязанной как эмпат выяснить, что происходит с ассасином, у которого вообще нет никаких эмоций.

— Это значит, что у того, кто это сделал, нулевой экстрасенсорный след. Так что вам понадобится кто-то, кто сможет считать энергию каждого подозреваемого, чтобы точно понять, кто стоит за этим, а кого можно исключить.

ГЛАВА 7

ПОЛ

Без тени сомнения (или ассасина).

— Экстрасенс, серьёзно? Это так на тебя не похоже.

Будь это кто-то другой, я, вероятно, ощетинился бы, но сейчас просто рад, что Джексон достаточно трезв, чтобы ответить на видеозвонок. Правда, будний вечер моего младшего брата никогда особо не останавливал. И, признаться, теперь у него есть очень веская причина напиться.

— Мне нужно было кое в чём убедиться.

— Например? Хочешь сказать, эта цыпочка, выглядящая как Gen Z³³, смогла это сделать?

Он говорит это не с насмешкой, скорее с любопытством, но мне не нравится, что он так говорит о Черри. Конечно, я и сам относился к этому скептически, но после того как несколько раз увидел её способности в деле, она более чем заслужила моё доверие.

А заслужить его определённо непросто.

В конечном счёте Черри не просто очаровательна, она ещё и весьма проницательна. Да, выражает она это совсем иначе, чем большинство людей, которых я знаю, но в общей картине это ничего не значит. Мне стоит об этом помнить. Мы даже не обсуждали деньги, не считая того, что я оплатил повышенный депозит, а она уже вышла далеко за рамки того, чего я ожидал.

— Её зовут мисс Донму, и ты будешь обращаться к ней именно так, — быстро говорю я.

— Вообще-то, Черри вполне подойдёт.

— Черри, серьёзно? Это разве не больше похоже на имя порнозвезды?

Во мне поднимается злость и, к моему удивлению, вспышка желания защитить, которую приходится быстро сдержать. Однако я более чем готов поправить легкомыслие моего младшего брата. Пусть он и не говорит ничего со злым умыслом, это не отменяет того, что выбор слов у него невероятно грубый.

Но экстрасенс отвечает раньше меня:

— Вообще-то, имя стриптизёрши, но это сокращение от Черрибелль. У всех старших детей Донму всегда были традиционные южные имена, ещё с тех пор, как наша прапра… сколько-там-раз-прабабушка иммигрировала сюда.

— Черрибелль? — повторяет мой брат, широко улыбаясь. Нет, это выражение мне тоже не нравится. — Должен признать, имя довольно классное. Вроде такой классический старый гламур.

— Звучит, — говорит Черри.

Я хмурюсь. Мне не нравится, что она перебрасывается шутками с моим братом так же легко, как со мной.

Почему это вообще имеет значение? — спрашиваю я себя.

— Что ж, прошу прощения за сомнения, мисс Черрибелль Донму, — говорит Джексон, наклоняясь к камере. — Я в вашем распоряжении.

— Тебе нужно отнестись к этому серьёзно, — говорю я. Медленное кокетливое моргание Джексона и его ухмылка не только вызывают у меня лёгкую тошноту (потому что кто вообще хочет видеть, как младший брат пытается кого-то соблазнить?), но и раздражают меня тем, что он отказывается понимать, насколько это важно.

Наш отец и наш брат мертвы, убиты кем-то, у кого вообще нет экстрасенсорной энергии. И хотя сам я не оракул, я уверен, что это и редко, и опасно, а не то, к чему можно относиться легкомысленно.

— Да ладно, бро. Ты приходишь ко мне и говоришь, что есть какой-то безмозглый ассасин⁠…

— Ассасин без экстрасенсорной энергии, — тут же поправляет Черри.

— Да без разницы. Ты хочешь сказать, этот ассасин не только проник в наш дом, убил семерых человек, включая дорогого старину папочку и старшего братца, но потом ещё и подпилил балку, потому что магическим образом знал, что я окажусь под ней? Я имею в виду, разве это не мог быть просто селки³⁴? Или даже дриада³⁵? Их разум устроен не так, как у большинства нас, разумных.

Это правда, но я удивлён, что Джексон это знает. Когда Черри выдала своё откровение, я задумался, может ли это быть кто-то из них или аномальный человек, магически устойчивый к тому, чтобы оставлять хоть какое-то экстрасенсорное эхо. Или, может, кто-то проклятый? Благословлённый?

— Это также может быть Леший³⁶, — говорит Черри. — Или какой-то вид древнего вампира. Поэтому я и хочу помочь. Если смогу исключить девяносто процентов подозреваемых, это сильно поможет детективам, ведущим дело.

— О, и всего-то? — говорит Джексон с таким количеством сарказма, что Крис раздражённо фыркает, но Черри продолжает так, словно вообще его не слышала. Кто знает, может, и правда не слышала?

— В общем, в этом вся суть, — говорит Черри, кивая.

— Я знаю, звучит безумно, — говорю я. — И если бы я сам несколько раз не видел её способности в действии, то, вероятно, тоже бы не поверил. Но нам нужно передать эту информацию полиции.

Я никогда не забуду, как она ходила по кабинету, двигаясь почти как банши, ведомая вещами, которых я не мог видеть, и иногда задавала мне вопросы тем более низким, хриплым голосом, настолько отличавшимся от её обычного. Я давно не видел ничего настолько захватывающего. Если она настолько завораживает, какой же была её мать на пике своей силы?

— Тогда передавай полиции. Зачем ты звонишь мне?

— Чтобы услышать ваш взгляд на происходящее и проверить ваш энергетический след, — говорит Черри, всё такая же невозмутимая.

Честно говоря, надо отдать ей должное. У Джексона есть доказанная способность отвлекать людей (обаянием, раздражением или откровенной провокацией), но Черри словно собака с костью, решительно настроенная получить то, за чем пришла.

Я восхищаюсь этим.

— Проверить мой энергетический след? Как в аниме? Не хочу ставить под сомнение ваше ремесло, но…

Черри даже не моргает. Она слегка наклоняет голову и смотрит в камеру так, будто через неё может заглянуть в душу моего брата. И кто знает? Может, и может.

— Пожалуй, именно это я и делаю. Ставлю под сомнение.

— Мне всегда кажется забавным, что именно наши собратья из магического народа подозрительнее всего относятся к нам, оракулам. Почему вы принимаете как должное, что можете превращаться в волка, а потом возвращаться в человеческий облик с одеждой в целости, но вам трудно поверить, что у кого-то есть склонность к ясновидению?

— Вообще-то, она права, знаешь, — говорит Кристофер, и это едва ли не последнее, чего я от него ожидал, потому что, хотя младший брат уже чертовски меня раздражает, я понимаю его нежелание верить.

Когда мы, магический народ, раскрылись несколько поколений назад, всё началось довольно постепенно. Первыми были перевёртыши, затем криптиды, потом ведьмы и прочие, против кого существовало куда больше религиозных предубеждений. Оракулы, гадалки и прорицатели входили в ту последнюю группу.

Так что да, экстрасенсы были законным магическим видом, но самозванцев было столько, что даже магический народ сомневался, когда кто-то заявлял, будто обладает такими способностями. И хотя Офелия была достаточно популярна, чтобы иметь собственный разворот в журнале, пик её славы пришёлся на времена наших родителей и, может быть, Лютера с Крисом. Джексон, который больше чем на десятилетие младше Лютера, о ней бы не слышал, так что его сомнения в её наследии понятны. На этот раз он ведёт себя довольно разумно.

Жаль только, что он решил проявить разумность в самый неудобный момент. Почему он не может проявлять такую проницательность, когда решает, какую Instagram-модель привезти в свой пентхаус? Это сэкономило бы мне столько времени на то, чтобы заставлять наш юридический отдел стряпать очередное соглашение о неразглашении, чтобы потом не всплыли неловкие истории или фотографии.

Может, моему брату нужна терапия. Мы все какое-то время ходили к терапевту после смерти мамы, и я определённо считаю, что нам всем стоит снова пойти, чтобы справиться с тем, что только что произошло в нашем доме, но я не могу не думать, что моему младшему брату, возможно, пошла бы на пользу более практическая CBT³⁷.

И под этим я имею в виду когнитивно-поведенческую терапию, а не тот вид CBT³⁸, которым он занимается с Instagram-моделями.

Мерзость. Это можно добавить в мой всё удлиняющийся список вещей, о которых я не хочу думать в контексте кого-либо из младших братьев и сестры. Или старшего брата, если уж на то пошло.

— Я к тому, что людям куда сложнее притвориться перевёртышем, чем притвориться экстрасенсом. А ещё есть ведьмы и другие, кто тоже заявлял о способностях, которых у них не было, — говорит Джексон довольно приятным тоном, и я уже не впервые задаюсь вопросом, какая часть его легкомыслия — это игра, а не признак того, что он особенно недалёк.

— Справедливо, — говорит Черри. — Но я не прошу за это денег. Так что если я мошенница, то из меня хреновая мошенница.

— Или вам нужны не деньги.

Черри открывает рот, будто собирается тут же что-то парировать, но внезапно замирает, её спина выпрямляется как шомпол³⁹. Я почти мгновенно улавливаю всплеск её феромонов: сера и кислота с резкими нотами адреналина.

— Джексон, вам нужно выйти из квартиры и приехать сюда прямо сейчас, — её тон не низкий и не одержимый, но он куда серьёзнее, чем я слышал от неё вне видения.

Разумеется, мой младший брат лишь усмехается.

— Слушайте, если вы хотите попросить о моём обществе, есть куда менее драматичные способы⁠…

Внезапно Черри вырывает телефон у меня из руки и подносит близко к лицу.

— Джексон ВанМарк, в вашей квартире кто-то есть, и он намерен причинить вам вред.

Тревога пронзает меня. Я вскакиваю на ноги и выхватываю телефон обратно.

— Джексон! Мне плевать, считаешь ли ты это глупостью, ты сейчас же уходишь оттуда! Я отправляю дополнительную охрану, и тебе лучше позвонить своей! — я смотрю на Криса: — Проследи, чтобы все, кто у нас сейчас на связи, немедленно направились туда.

— Уже!

— Ребята, — говорит Джексон, всё ещё усмехаясь, но уже куда нервнее, чем прежде. — Вы правда думаете⁠…

— Слушай, Джеки, может, Черри нам врёт и проворачивает аферу, но я ни за что, мать твою, не стану так рисковать. Уходи оттуда. И если охрана ничего не найдёт, разрешаю тебе издеваться над нами с Крисом до скончания веков, даже больше, чем ты уже это делаешь. Но я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось, ты меня понял?

Я не осознаю этого, но уже на полпути к гаражу, ключи в руке. Не совсем помню, как вытащил их из кармана, но радуюсь своей быстрой реакции.

Крис уже прямо за мной, когда я сажусь в машину, он разговаривает по телефону и орёт на охрану. Я бросаю взгляд на экран своего телефона и с облегчением вижу, как Джексон хватает ключи и портативную зарядку, чтобы уйти.

Это облегчение исчезает, когда раздаётся глухой удар, и вдруг мой брат роняет телефон.

— Джеки! — кричу, глядя на крупный план его дорогого плиточного пола. — Джеки! Держись! Мы уже едем!

Я слышу новые звуки грохота и удары, потом наконец рычание, когда задняя дверь моей машины открывается, и Черри практически запрыгивает на сиденье.

— Чего вы ждёте? — спрашивает она, глядя на меня этими своими широко распахнутыми разноцветными глазами. — Газ в пол, мужик!

Не могу не согласиться. К счастью, мой брат нажал кнопку на датчике, прикреплённом к моему солнцезащитному козырьку, и гаражная дверь уже наполовину открыта. Я выжимаю педаль до пола и едва не царапаю крышу машины, когда мы вылетаем из гаража.

По дороге я нарушаю далеко не одно ограничение скорости (настоящее чудо, что нас не останавливают), но я всё ещё слышу слабые звуки борьбы, когда мы подъезжаем к зданию Джексона и незаконно паркуемся. Моя машина едва не торчит на проезжей части, но придётся обойтись. Мы все вываливаемся наружу и несёмся через главный вход. Швейцар нас не останавливает, вероятно, узнаёт меня по множеству случаев, когда я бывал здесь, чтобы разгребать очередные похождения брата или выступать в роли особенно враждебного «будильника». Пока Черри и Крис идут к лифту, я выбираю лестницу.

В конце концов, я волк.

Влетев через дверь на лестничную клетку, я обращаюсь, призывая форму, которой редко пользуюсь. Мама всегда поощряла нас обращаться чаще, проводить в дикой форме столько же времени, сколько и в цивилизованной, но при моём образе жизни я всё реже и реже пользуюсь своей волчьей формой.

Очевидно, это вот-вот изменится. Я взлетаю по лестнице, перепрыгивая сразу по несколько ступеней, лапы уверенно бьют по поверхности, даже когда прибылые⁴⁰ пальцы резко цокают по бетону. Казалось бы, в таком дорогом небоскрёбе (я-то знаю, ведь аренда оплачивается из семейных финансов) лестничные пролёты должны быть поизысканнее, но, с другой стороны, сомневаюсь, что кто-либо из жильцов ими вообще пользуется. В случае чрезвычайной ситуации они, скорее, арендуют реактивный ранец, чтобы спуститься на первый этаж, чем воспользуются лестницей.

Но я бегу. И бегу. И бегу. Лёгкие начинают ныть. Я смотрю на номер этажа, поднимаясь ещё на один пролёт, уверенный, что уже должен быть на месте.

Двадцать седьмой этаж.

Ещё тринадцать.

Конечно, это гораздо быстрее, чем смог бы любой человек, но к тому времени, когда я вываливаюсь из прохода лестничной клетки на этаже пентхауса брата, я тяжело дышу, и грудь вздымается так, что это совершенно не по-волчьи. Мне действительно нужно проводить больше времени в форме ликантропа, это уж точно.

Я возвращаюсь в человеческий облик, рубашка пропитана потом, грудь ещё немного ходит ходуном, как раз в тот момент, когда двери лифта звякают. Из него выходят мой брат и Черри.

— Вы в порядке? — спрашивает Черри, выглядя свежей, как цветок.

— Неважно, — резко говорю я, прежде чем поднять ногу, чтобы выбить дверь брата.

Только моя ступня так и не касается двери, потому что та внезапно открывается. Инерция от того, что моей ноге не во что врезаться, отправляет меня прямо в прихожую квартиры брата.

Ай.

Я не знаю, что болит сильнее: моя гордость или щека, которой я впечатался в накладку выключателя. Слава богу за наше ускоренное исцеление. Если бы из-за этого у меня появился синяк под глазом, тот, кто пытался напасть на Джеки, всё-таки преуспел бы в убийстве ВанМарка, потому что я умер бы от стыда.

— Ого, прости, Поли. Не понял⁠…

Он не успевает закончить фразу, потому что я разворачиваюсь и затягиваю его в объятия, сжимая, вероятно, сильнее, чем стоило бы.

Дважды! Уже дважды кто-то пытался забрать его у меня. Я знаю, что у моего младшего брата есть проблемы, знаю, что ему нужно разгребать своё дерьмо, но он добрый, творческий парень, который ищет любовь и одобрение совсем не там, где надо.

— Ты в порядке, — бормочу, не в силах остановить рокот, расходящийся по моей груди. Хотя я никогда не стоял в очереди на наследование стаи, у меня есть статус альфы, как у Криса и Лютера. Я всё равно чувствую потребность защищать, беречь, поддерживать и растить. И мой внутренний волк чрезвычайно доволен, видя, что наш подопечный не только жив, но и, похоже, вполне цел.

— Где тот, кто на тебя напал? — говорит Крис, проталкиваясь мимо нас. Обниматься он никогда особо не любил.

Теперь, когда я об этом думаю, только наша мать и Джексон любили объятия. Странно, как это работает.

— А, точно, — говорит мой младший брат, осторожно высвобождаясь из моих объятий. Когда мы расходимся, мне становится немного странно. Я поправляю рубашку и волосы, словно привожу себя в порядок. У меня не совсем есть слова для того, что я чувствую, но это почти… будто я как-то незащищён? Словно слишком сильно себя обнажил и теперь лихорадочно пытаюсь восстановиться и снова стать ровным, всегда профессиональным Полом.

Но затем я чувствую мягкую ладонь на плече. Черри смотрит на меня этим своим чарующе разноцветным взглядом. Но вместо того чтобы пронзать меня насквозь или смотреть в запредельное, выражение у неё очень мягкое, даже доброе.

— Всё в порядке, вам не нужно снова выстраивать стену.

Выстраивать стену?

Я не понимаю, что она имеет в виду. И у меня нет времени спросить её об этом, когда она идёт за моими братьями.

У меня в голове крутится множество микро-теорий о том, что̀ произошло, включая версию, где нападавший на моего брата выпрыгнул из окна и сбежал, как Бэтмен, но ни одна из них не включает одетую в тёмное фигуру в балаклаве, связанную по рукам и ногам на полу в гостиной Джеки с⁠…

— Это шёлковые верёвки «deGiotto»? — спрашиваю, когда мозг наконец обрабатывает то, что я вижу. — Зачем они у тебя?

— Зачем задавать вопросы, ответы на которые ты не хочешь знать? — спрашивает Джексон, плюхаясь на диван напротив нападавшего.

— Откуда ты с первого взгляда знаешь, что это верёвки для Шибари? — одновременно бросает Крис.

Дерьмо.

— Он не говорил «верёвки для Шибари», — замечает Черри, выглядя так, будто получает лучшее развлечение в жизни. — Только бренд, «deGiotto».

— Дерьмо, — бормочет Крис.

— Готова поспорить, вы не знали, что сегодня узнаете друг о друге такое, — смеётся она, направляясь к нападавшему, развязывает узел у него на затылке, освобождая шёлковую бандану, которой ему заткнули рот, а потом снимает с него балаклаву. — И ещё спорю, вы думали, что ваш вечер пройдёт совсем иначе.

— Да пошла ты!

— Эй, не я сейчас связана кинковыми верёвками, приятель, — говорит Черри, подхватывая подушку с дорогого перевёрнутого диванчика неподалёку и плюхаясь на неё перед нападавшим так, будто не он только что пытался убить моего брата. Она либо невероятно уверена в себе, либо невероятно безумна.

Или экстрасенс и видит то, чего не вижу я.

— Кинковые верёвки?

— Э-э, потом загуглишь. У нас есть более срочные темы для разговора, правда, лапуля?

— Лапуля? Ты под чем, чёрт возьми?

— Под тем, что ты пытался убить моего друга. Мне бы хотелось узнать общее «почему» ты это сделал, кто тебя послал, ну знаешь, всю обычную процедурщину, — говорит Черри, пожимая плечами, достаёт телефон и пролистывает приложения, пока не открывает цифровой блокнот. Полагаю, даже экстрасенсам иногда нужна небольшая помощь с памятью. Справедливо.

— Что? Кто вообще говорил об убийстве? Я просто пытался ограбить это место.

Звучит довольно неправдоподобно, и мои подозрения подтверждаются, когда Черри наклоняется вперёд и тыкает мужчину пальцем в кончик его сильного, слегка кривоватого носа.

— Если я скажу, что я экстрасенс и едва ли не последний человек, которому стоит врать, это поможет нам пропустить всю эту волокиту, где ты притворяешься, что не ассасин? — она замолкает, глядя над головой мужчины, словно видит что-то, чего не видит никто из нас. — Хм, причём довольно начинающий.

— Начинающий! — выплёвывает он. — Кого это ты называешь начинающим?

— Тебя, потому что ты и есть начинающий. Слишком много ошибок новичка, знаешь ли. Но вообще-то для тебя это удачно.

Взгляд мужчины перескакивает с одного нашего лица на другое, и, хотя я ещё пытаюсь догнать всё, что только что произошло, у меня хватает присутствия духа по-настоящему прожечь его взглядом, как он и заслуживает.

Трудно уложить в голове тот факт, что я смотрю на человека, который только что пытался убить моего брата. Если то, что произошло в нашем доме с Лютером и отцом, казалось невероятно профессиональным, выверенным и даже неразрешимым, то это полная противоположность.

— И как это удачно?

— Потому что, будь ты элитным ассасином со списком трупов длиной с ширину моря, мы не смогли бы помочь тебе договориться с копами. Но раз ты свеженький, как ромашка, уверена, мы сможем замолвить словечко и, может, обойдёмся обвинением в ограблении.

Ассасин переводит взгляд с одного лица на другое. Странно, но то, что Черри разговаривает с ним, делает его реальным, настоящим человеком, а не бугименом⁴¹.

Но если он действительно новичок, тогда как он связан с убийством моего отца и старшего брата? Что-то не сходится.

— И зачем вам это делать?

— Ну, мы бы и не стали, по крайней мере сейчас. Но если ты просто ответишь на несколько вопросов, поможешь нам кое в чём разобраться, тогда мы сможем дёрнуть за нужные ниточки. Верно, Пол? Крис?

— Верно, — быстро отвечаю я.

— Э-э, верно, — отвечает Крис после паузы.

— А как же я? — возмущается Джексон.

Черри хлопает на него ресницами.

— Хотите, я сделаю вид, что именно вы будете разговаривать с копами, или просто сэкономим время и признаем, что, как только мы здесь закончим, вы по пояс увязнете в каком-нибудь алкоголе, действующем на перевёртышей?

— А, хороший аргумент, и, если позволите, хорошая идея.

Я бы застонал, но сдерживаюсь из-за ассасина. Точнее, ради иллюзии, будто мы все функциональные взрослые люди. Почему-то не думаю, что парень в это верит.

— Зачем вам это делать?

— Потому что мы ищем куда более крупную рыбу, чем ты, — говорит Черри, и её легкомыслие внезапно падает до нуля, когда голос опускается ниже. Она снова наклоняется вперёд, но на этот раз без тычков в нос и без шуток. — Слушай, ты выбрал неправильную сферу деятельности и принял несколько очень плохих решений, чтобы здесь оказаться. Но я не собираюсь притворяться, будто сама в жизни не принимала плохих решений. Это был твой первый настоящий заказ, верно? То, что наконец должно было вытащить тебя из финансовой ямы, в которой ты оказался, а может, и родился. Ты убивал раньше, да, но ради выживания, когда тебя вынудили, и тот, кому это досталось, сам не оставил тебе выбора.

Я не могу не смотреть на неё. Я уже не впервые вижу, как она это делает, но это всё равно поражает. То, как она перечисляет глубоко личные вещи таким деловым тоном, одновременно пугает и внушает благоговение.

— Но сейчас у тебя есть выбор. Скорее всего, тебе придётся немного отсидеть, всё-таки последствия твоих поступков. Однако это не должно определять тебя. Когда выйдешь, мы сможем устроить тебе возможность, где ты будешь обеспечивать себя и жить комфортно, не отнимая больше ничью жизнь и не рискуя собственной безопасностью ради денег. Будь то колледж, ремесло или другая сфера работы, у ВанМарков есть связи, чтобы тебе помочь. Но сначала тебе нужно выбрать помощь нам. Мы не будем тебя заставлять. Можешь прямо сейчас замолчать, и, вероятно, отсидишь очень много. Когда выйдешь, можешь попытаться вернуться к этой жизни, но обнаружишь, что тебя обошёл молодняк на десять лет свежее, у которого было всё это время на воле, чтобы тренироваться и получать контракты крупнее, чем ты вообще мог мечтать.

Черри откидывается назад, позволяя тишине затянуться дольше, чем комфортно.

— Так что выбираешь? И пока не ответил, предупреждаю: если соврёшь мне хоть раз, сделки не будет.

— Я… — ассасин замолкает ещё на более долгий срок, и, хотя я считаю себя терпеливым человеком, у меня возникает желание придушить его. Я подавляю это. Сейчас не время терять самообладание. — Я хочу целителя.

— Это мы можем устроить, — Черри снова смотрит на меня, возвращаясь к своей обычной улыбчивой манере. — Верно, Пол?

— Верно, — соглашаюсь я.

— Вот видишь. И мы проследим, чтобы они посмотрели тот нехороший укус у тебя на заднице тоже.

— Откуда ты… — начинает он, но Джексон его перебивает:

— Экстрасенс. Врубайся уже, мужик.

Я бросаю взгляд на брата. Он выглядит весьма довольным собой. Ещё одна вещь, о которой я не собираюсь спрашивать. Очевидно, работа над расследованием убийства означает узнавать о своих братьях и сестре всякое, о чём я предпочёл бы оставаться в неведении.

— А, забыл.

Мой разум с трудом пытается смириться с тем, как выглядит этот парень. Ассасины не должны быть примерно возраста Джексона и такими зелёными. Они должны быть скрытными и отточенными, безликими и загадочными. Не… вот этим.

— Постарайся не сбиваться с темы, — говорит Черри подмигивая. — Итак, для начала: что заставило тебя пойти за Джексоном?

— Помимо моего обаяния и внешности красавчика, конечно, — вмешивается Джеки.

— Нет, это вообще никак не повлияло, — ассасин даже не моргает.

— Оу, ну не притворяйся скромником.

Ассасин смотрит на Черри.

— Он не врёт, — сухо говорит она, и у моего брата хватает наглости выглядеть слегка задетым. — Тогда что? Уж точно не его искромётная личность.

— Сегодня утром за его голову назначили награду. Её хватило бы, чтобы вытащить мою сестру из долгов и уйти из этой жизни.

Значит, Черри была права насчёт его мотивов. Конечно. И всё же от того, что у потенциального ассасина на полу была своя история и он не был просто призрачным бугименом, созданным, чтобы причинять нам вред, мне становится… как-то… Слишком реально? Или я просто слишком оторван от бедственного положения многих представителей магического народа?

Хм.

— Это довольно понятная мотивация. Твоя сестра сейчас в опасности?

Ассасин молчит, и Черри делает то же самое. Я немного удивлён, потому что у меня сложилось впечатление, что она не так уж часто бывает одновременно неподвижной и молчаливой.

— Сейчас нет. Но если она не внесёт платёж в конце месяца…

— Всё будет иначе?

— Если вежливо, то да.

Глаза Черри снова встречаются с моими, и я нахожу в них странное товарищество с человеком, которого встретил только сегодня. Так ли чувствовали себя люди в древних мифах, когда сталкивались с божеством, чьи силы были за пределами их понимания?

— Мы можем проследить, чтобы этого не случилось? — спрашивает она.

— Ты хочешь, чтобы мы помогли семье человека, который пытался нас убить? — цедит Крис, и я чувствую, как его внутренний волк поднимается к поверхности, почти щёлкая зубами.

Так не пойдёт. Черри помогает нам больше, чем я мог бы попросить, и заслуживает уважения.

— Прекрати, — резко бросаю я, позволяя собственному волку подняться к поверхности, прежде чем снова обратить внимание на пленительную женщину, от которой у меня в мозгу коротит. — Вы можете поклясться, что он никогда не сорвётся и не вернётся в этот мир?

Черри отворачивается от меня и протягивает руку.

— Сейчас я тебя коснусь, — говорит она, её голос снова становится глубже и ровнее. — Я хочу, чтобы ты смотрел мне в глаза, когда будешь отвечать, и, если ты мне соврёшь, я узнаю.

— Я понимаю.

Она прижимает ладонь к его лбу, и комната снова затихает. И всё же, клянусь, я ощущаю лёгкое покалывание на краю своих чувств. Почти как проходящая волна статики или шёпот воздуха, исчезнувший прежде, чем я успеваю по-настоящему его уловить.

— Ты хочешь помочь своей сестре, да?

— Да.

— Ты понимаешь, что если вернёшься к тому, от чего мы помогаем тебе сбежать, всё, что будет сделано ради помощи тебе и твоей семье, будет отменено, верно?

— Да.

— Мы поможем твоей сестре, но не потому, что ты даёшь нам информацию. Эта сделка уже заключена. Мы поможем твоей сестре, чтобы ты не попал в ту же ловушку, в которой оказался сейчас. Мне нужно, чтобы ты поклялся: ты не растратишь всё это впустую, и, если в будущем, когда твой путь станет трудным, у тебя появится хоть малейшее искушение, ты понесёшь проклятие за предательство «Haus de Donmoue». Вековое наследие моей семьи обрушится на тебя разом, и даже богатство ВанМарков не сможет тебя спасти. Скажи, что понимаешь.

— Подождите, Донму, в смысле той самой великой Офелии Донму?

Может, я ошибаюсь, но выражение лица Черри похоже на смесь гордости и крошечной капли неуверенности.

— Она самая. Так ты понимаешь?

— Я-я понимаю. И я не хотел проявить неуважение. Я не знал… — он сглатывает. — Моя мать раньше очень любила истории об Офелии. Всегда говорила, что однажды заплатит за чтение. Правда, этого так и не случилось.

— Что ж, я не моя мать, но она научила меня всему, что я знаю. Так что теперь, когда у нас есть твоё слово, данное на силе моих предков, мы поможем твоей сестре.

Ассасин разражается слезами. По мне проходит шок, и я чувствую себя немного выбитым из равновесия. Разве я не должен сейчас вырывать горло человеку, который пытался убить моего брата? Но такого желания нет, особенно учитывая, что Джексон, очевидно, уже основательно его отделал.

— Спасибо. Огромное спасибо! Я расскажу всё, что захотите знать. Я не… я просто не видел другого выхода. Я чувствовал себя в ловушке.

— Отчаяние заставляет многих из нас делать то, что обычно мы сами от себя никогда не сочли бы возможным, — спокойно говорит Черри, убирая ладонь с мокрого лица мужчины и откидываясь назад. — Теперь скажи, кто назначил награду?

— Не знаю. Клянусь, я не вру.

— Я знаю, что не врёшь. У тебя есть хоть какие-то предположения, кто это мог быть?

— Не особо. Но это точно кто-то с деньгами, потому что награда была довольно солидная. Для многих из нас — меняющая жизнь. И я должен предупредить: я знаю, что не один охочусь за этим контрактом. Просто оказался самым быстрым, потому что… — он замолкает, и наблюдать, как он краснеет, довольно странно.

— «Потому что» что?

— Потому что я забирал одну из своих девчонок отсюда после того, как она ушла с ним из клуба.

Черри склоняет голову тем движением, которое я уже начинаю узнавать как признак того, что она изучает что-то глубже. Почему-то от этого я чувствую себя немного довольным, ведь уже распознаю закономерности в поведении загадочного экстрасенса. Будто я особенный или что-то в этом роде. Странно, но я собираюсь списать это на одну из худших недель в моей жизни.

— Это полуправда, так что я дам тебе шанс уточнить. Не дай своей гордости испортить здесь хороший расклад.

— Ладно. Я ходил на концерт с компанией друзей и одной девушкой, в которую уже лет пять страшно влюблён. Она и ещё одна девушка в итоге ушли с ним, — он бросает на Джексона довольно ядовитый взгляд, — а утром она мне позвонила. Попросила вызвать «Убер» до её машины, а потом забрать её и подругу. Я сделал это, потому что хотел быть хорошим другом, но после она почти перестала общаться со всеми из компании.

— Облом, — говорит Джексон, цокая языком. — Зато ты увидел её настоящее лицо до того, как потратил ещё больше времени, сохнув по ней.

— Не время, — резко говорю я.

— Значит, контракт свежий? — спрашивает Черри.

— Ему едва час или два. По крайней мере час или два с тех пор, как он пошёл по общему кругу.

Орда шагов с грохотом врывается в дверь, и внезапно мы оказываемся лицом к лицу почти с дюжиной наших охранников. Сбивает с толку, что мы добрались сюда настолько быстрее них. Возможно, стоит перетряхнуть наш штат. Потеря пятёрки лучших стала серьёзным ударом по нашей защите.

— Я этим займусь, — говорит Крис с тяжёлым вздохом. — Пожалуйста, заканчивайте допрос, миссис Донму.

— Мисс. Но ещё, пожалуйста, зовите меня Черри.

— Я… постараюсь.

— Пожалуйста и спасибо.

С этими словами она снова обращает внимание на ассасина, пока мой брат разбирается с растерянными, взвинченными перевёртышами, готовыми броситься в драку. Энергия вокруг кажется несочетаемой, но я не позволяю ей отвлечь меня, пока Черри продолжает:

— Ты знаешь ещё кого-нибудь, кто взялся за контракт?

— Не наверняка, но слышал, как несколько человек это обдумывали. Поэтому я и поторопился. Решил, что смогу опередить тусовщика.

— Понимаю, но сейчас, думаю, тебе лучше получить помощь. Полагаю, у тебя может начаться шок. Так что, когда тебя осмотрят, скорее всего, отправят на оформление. Мы обсудим залог, когда у нас будет более твёрдая почва под ногами, но мне, вероятно, придётся прийти и задать тебе ещё вопросы.

— Понимаю.

— Ладно, пока мне этого достаточно, — кивает Черри.

Она встаёт и подходит ко мне с невероятно серьёзным выражением на красивом лице.

— Можно поговорить с вами где-нибудь чуть более уединённо? Я не привыкла быть окружённой таким количеством людей с перевёртышеским слухом.

— Моя комната звукоизолирована, — небрежно говорит Джексон, поднимаясь на ноги и направляясь к бару у стены (он и диван, на котором сидел Джексон, — единственные вещи, которые не разнесли).

Ещё одна вещь, которую мне не нужно было знать о младшем брате.

— Спасибо, — говорю я. Понятия не имею, что на меня находит, но вместо того чтобы просто пойти впереди, я предлагаю Черри руку, словно сопровождаю знатную леди или даже выступаю её охранником. — Сюда.

К моему удивлению, она вкладывает ладонь в мою, и я чувствую, как через меня снова проходит тот же тлеющий поток энергии. Она опять меня читает? Или я просто ощущаю саму ауру её присутствия?

Так много вопросов. Как бы это ни сбивало с толку, меня это завораживает. Кто бы мог подумать, что есть часть магического мира, от которой я настолько оторван?

Когда мы оказываемся в спальне брата, я закрываю дверь. Однако мы не начинаем говорить сразу. Если Черри хочет уединения, я прослежу, чтобы она его получила. Я иду в примыкающую ванную и включаю душ на полную мощность.

— Пока этого должно хватить, — говорю, стараясь не думать о том, что, возможно, десятки разных проходимцев пытаются выследить моего брата ради прибыли. Мысль не особенно утешительная. — Что вы хотели сказать?

— Так вот, эта награда совсем свежая.

— Да, я слышал, как ассасин это сказал.

К чему она клонит?

— Значит, тот, кто испортил балку, сделал это до того, как появилась награда. Тот, кто устроил эту ловушку, пытался действовать более лично. Настоящий вопрос в том, сделал ли он это после того, что случилось с вашим отцом и Лютером? Или до? Одновременно? Почему выбрать такой, казалось бы, банальный метод, если убийство вашего альфы и его наследника было устроено так безумно и на полную катушку?

— Я… — все эти вопросы хорошие. И ни на один у меня нет ответа. — Как нам это выяснить?

— Я не совсем уверена. Я спрашиваю судьбы, но они… молчат как рыбы на этот счёт. Или, возможно, я просто исчерпала свои способности на сегодня.

Справедливо. Мы приехали в особняк около трёх часов назад, что, по сути, не так уж долго, но в то же время кажется довольно продолжительным временем для того, чтобы считывать столько людей и общаться с экстрасенсорной энергией, которую больше никто не видит.

— Знаете что, — бормочу я, несколько неохотно отпуская её, но дар вроде её, вероятно, требует особой заботы для восстановления. — Как насчёт того, чтобы один из наших водителей отвёз вас домой и забрал ужин откуда захотите, пока мы с Крисом перевезём Джексона в безопасное место? Полагаю, чем дальше вы сегодня ночью будете от нас, тем лучше для вашей собственной безопасности.

— Но⁠…

Я поднимаю палец, потрясённый тем, что это действительно заставляет её замолчать.

— Как только мой брат окажется в безопасности, я обзвоню все контакты моей семьи, чтобы мы выяснили, кто назначил эту награду. И если после полноценной ночи отдыха у вас появятся какие-нибудь озарения, они будут весьма кстати.

— Я… вообще-то, да. Это хорошая идея.

Несмотря на ситуацию, я улыбаюсь. Есть что-то в том, как странная женщина передо мной может бешено метаться между пугающей, загадочной и легкомысленной, что мне нравится, вероятно, сильнее, чем следовало бы. В ней мало чего было от покоя или безмятежности, но она уже показала талант брать всё под контроль, когда возникала необходимость.

— Тем временем, если вы пришлёте мне на почту ваш per diem⁴², я прослежу, чтобы вам должным образом платили, пока вы работаете над этим делом для моей семьи.

— Per die⁠… О, мне не нужны ваши деньги. Я делаю это потому, что хочу понять, что происходит. Хочу остановить того, кто это делает, чтобы он больше никому не навредил. Я вижу все эти нити, но они все отдельные, и мне нужно знать, что связывает их вместе.

Она готова делать это бесплатно? Это многое говорит о её характере.

— Я ценю это, но вынужден настоять. Вот, дайте мне ваш телефон. Я введу свой личный номер, чтобы вы могли связаться со мной напрямую.

— О-окей. Если вы уверены.

— Уверен, — во мне снова поднимается то же нежелание отпускать её, но для неё так действительно будет лучше. — А теперь позвольте мне вызвать для вас водителя.

— Раз уж вы упомянули, кажется, я и правда немного голодна.

— Так и думал, — я улыбаюсь ей, и впервые это не ощущается так, будто я надеваю приятную маску ради дипломатичности. — И спасибо.

— За что? — спрашивает она так, словно не является самым невероятным человеком, которого я когда-либо встречал.

— За всё.

Я имею это в виду каждой клеткой своего существа.

Между тем как наша охрана развязывает ассасина и везёт его к целителю, а потом собирает нашего младшего брата, уладить всё занимает больше времени, чем мне хотелось бы. К счастью, к тому моменту Черри уже увозят, и я надеюсь, что она получит весь отдых, которого заслуживает.

Когда мы везём Джексона в безопасное место, Крис издаёт по-настоящему тяжёлый вздох. Он выглядит таким измотанным, таким обнажённо-ранимым, что это почти пугает.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Нет, Пол, не в порядке, — резко отвечает он, но в его словах нет жара, нет той привычной колкости, к которой я так привык.

— Хочешь поговорить об этом?

— Поговорить о⁠… — он издаёт раздражённый звук. — О чём тут говорить? Наших брата и отца жестоко убил кто-то без экстрасенсорного следа, что бы это, мать его, ни значило, а кто-то ещё, или, может, тот же самый человек, пытается убить нашего младшего брата целой кучей наёмников. Если смотреть на это логически, я — самый вероятный подозреваемый.

О.

Понимаю, почему его это тревожит.

— Почему ты считаешь себя самым вероятным подозреваемым? — осторожно спрашиваю я. Я не привык слышать, чтобы Крис звучал таким задетым, таким уязвимым. Бля, звучит так, будто он на грани слёз. Я понимаю почему, особенно после того, что сказала ему Черри, но думаю: раз уж он проговаривает это вслух, возможно, есть и другие вещи, которые он хочет сказать.

В конце концов, не помню, когда в последний раз видел, как Крис плачет. Может, когда умерла наша мать? Тогда именно Лютер помог всем нам это пережить, отец был слишком разрушен. Но теперь ушёл сам Лютер…

— Потому что я тот, кто получает больше всех выгоды! Подумай сам: альфу и наследника альфы убили, и теперь именно я, скорее всего, унаследую эту роль. У нас нет настоящих политических соперников, и мы ладим с тремя другими главными семьями Восточного побережья, так что не похоже, будто это сделал другой альфа, чтобы поглотить нас.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он продолжает:

— И ты помнишь ту встречу, о которой я тебе рассказывал?

Я киваю.

— Это была презентация, с доказательствами, графиками и всем прочим, что я считал таким важным, чтобы убедить отца: его наследником должен быть я, потому что Лютер не был по-настоящему предан делу.

Проклятье.

Я отвечаю не сразу, но только потому, что моя душа и разум с силой несутся в противоположные стороны.

— Почему ты считал, что Лютер не предан делу?

— Я… Блядь. Наверное, зависть.

Возможно, общение с экстрасенсом напитало меня частью её способностей, а может, я знаю своего немногословного брата лучше большинства.

— Крис, — осторожно говорю я.

— Не стоит плохо говорить о мёртвых. Да это и не важно. Лютер умер, сражаясь, чтобы спасти нашего отца, и за это его разорвали на куски.

Я бледнею, и разум вспышкой возвращает меня к той руке. Часть меня пытается убедить, что она могла принадлежать кому-то другому, но нет, мой брат был огромным. Мало у кого были бы такие длинные конечности, и даже под внутренностями на ней всё равно был его запах.

— Да, — в итоге соглашаюсь я.

Крис замолкает, и я безмерно благодарен, что Джексон решил выписаться из реальности, надев шумоподавляющие наушники и слушая какой-то подкаст об искусстве.

— Мы во всём разберёмся, Крис, — наконец говорю я, отодвигая противоречивые чувства в сторону. Распутаю и рассмотрю их позже. — Сначала главное: спрячем Джексона и обеспечим его безопасность. Потом выясним, кто нанимает этих ассасинов, пока кто-нибудь ещё не решит начать охоту на остальных из нас.

— Ты говоришь так, будто всё просто.

— Это не просто, но мы всё равно разберёмся.

— Надеюсь, ты прав.

Я тоже на это надеюсь. Но у меня чувство, что у нас появился настоящий козырь в рукаве — Черри, которая вдруг кажется очень преданной желанию помочь нам. Наверняка с человеком, обладающим такими силами, правда будет раскрыта.

По крайней мере, я надеюсь, что будет.

Иначе династии ВанМарк недолго останется в этом мире.

ГЛАВА 8

ЧЕРРИБЕЛЛЬ

В волчьем логове (или это уже видоизм???) ⁴³

— Хадсон, это говорит тебе «загадочная женщина международного масштаба»? — спрашиваю я, глядя в зеркало на тёмные брюки из PVC⁴⁴ и чёрные тунику с жилетом, которые на мне надеты.

— М-м-м-м-мрп?

Она играет на моей кровати со своей любимой игрушкой-бананом.

— Серьёзно, Хадсон. Я собираюсь отправиться в логово воров, убийц и всяких негодяев! Мне нужно соответствовать.

Прошло два дня с моей встречи с ВанМарками, а я до сих пор едва могу в это поверить. Никогда в жизни не думала, что моя способность видеть эмоции людей и отголоски этих чувств после того, как они уже угасли, приведёт к тому, что я буду активно участвовать в напряжённом расследовании убийства.

И всё же именно это и произошло.

Я твёрдо собиралась броситься в исследования, когда вернулась домой, но использование моих способностей так интенсивно, часами напролёт, взяло своё. Я проспала почти четырнадцать часов после того, как умяла отличный ужин, который водитель Пола забрал для меня по дороге домой.

После этого шею свело адски.

— Мррмррмррр мррр, — отвечает Хадсон, хотя трудно понять, отвечает она мне или объявляет войну своему игрушечному банану и всем его потомкам.

Я выбираю притвориться, что это было мне. Снова смотрю на своё отражение.

— Слишком стараюсь? Думаешь? Наверное, лучше быть неприметной. Это реальная жизнь, а не супергеройское кино, где все плохие парни носят тёмное.

Боже, насколько удобнее тогда всё было бы?

Пока иду переодеваться, не могу не поражаться тому, что Полу и Крису удалось найти мутное популярное местечко, которым любит пользоваться криминальное дно магического мира. Хотя я часть зачарованного населения, нельзя сказать, что у меня крепкие связи с сообществом. Похоже, такова участь многих оракулов. Мы были неотъемлемой частью человеческой истории (те из нас, кто был настоящим, и шарлатаны, сбивавшие других с пути), но, странным образом, другие представители магического народа обычно не пользуются нашими услугами. Вероятно, из-за вышеупомянутых шарлатанов, но я не понимаю, почему это наша вина.

Но вина или нет, из-за этого, кроме перевёртышей-пантер с соседней улицы и ведьмы, которая была моей воспитательницей в детском саду, у меня не так уж много связей с этой частью себя.

— Ладно, а так как? — спрашиваю я, переступая через кучу одежды, чтобы предстать перед Хадсон.

Мне это нужно постирать? Нет. ^{Это куча «чистое и надо убрать».} _{Или это куча «надето один раз и можно надеть снова»?}

^{Не сейчас.} Сосредоточься!

— Бррррк! Прррк! Мрррпппппп, — выдаёт Хадсон.

— Ух ты, так теперь у тебя на всё есть мнение!

— Мррп.

— Ладно! Значит, белая блузка и штаны для йоги. Господи!

Теперь бы ещё найти мои штаны для йоги…

Скручены трубочкой, под креденцей⁴⁵ в прихожей внизу, рядом со скрепкой и синей резинкой для волос, — подсказывает дальний уголок моего сознания, и образ всплывает у меня в голове.

— Точно, вот где они.

Именно так я оказываюсь в прихожей только в длинной белой блузке и трусиках. Для меня это не так уж необычно, но вот что необычно — так это то, что кто-то стучит в дверь, когда я только-только влезаю в первую штанину из лайкры.

— Э-э, здравствуйте? — зову я, мысленно пробегаясь по календарю, чтобы понять, не забыла ли о встрече. Кажется, нет. Я заблокировала две недели на своём сайте онлайн-записи и позволила нескольким поступившим звонкам уйти прямиком на голосовую почту.

— Черри? Это Пол. Я немного раньше.

Я испускаю вздох облегчения, протискивая вторую ногу в штаны для йоги и подтягивая их.

— А, вы должны были написать мне, когда будете в пути.

— Я написал.

Правда? Я тянусь похлопать по карману, только чтобы понять: 1) на мне штаны для йоги, ergo⁴⁶ карманов нет. 2) Ни в одном из выбранных мной нарядов вообще не было карманов, так что я уже как минимум последний час без телефона.

Дерьмо.

— Простите! Я, должно быть, куда-то его положила. Сейчас найду! — кричу я, уже направляясь вверх по лестнице.

— Ничего страшного, но вы не против сначала впустить меня?

А. Да, наверное, именно в таком порядке и стоило действовать, верно?

— Простите! Иду, иду!

Мчусь к двери и открываю её, отступая в сторону, чтобы впустить Пола. Я благодарна, что мне есть за что держаться, потому что, вау, я была совершенно не готова увидеть волка-перевёртыша в повседневной одежде.

Словно есть хоть что-то повседневное в том, чтобы видеть его в тёмно-синей водолазке и тактических брюках, которые не оставляют воображению вообще ничего насчёт этих восхитительно мощных бёдер.

Святые ёлки, кто знал, что вязаный узор может быть таким притягательным? ^{(Не смотри на его грудь)}

Ёбушки-воробушки, скрытая мощь⁴⁷! _{Не отказалась бы в это вцепиться!}

Будь уважительной!

Этот мужчина недавно потерял двух членов семьи, и кто-то пытается убрать ещё! _{(не смотри на его бицепсы)} ^{Я ПЫТАЮСЬ быть уважительной, но я всего лишь женщина.}

_{(не смотри на его грудь ИЛИ бицепсы)}

А грудные мышцы там определённо есть.

— Вы в порядке? — спрашивает Пол этим своим низким, мягким голосом. — Вы раскраснелись.

— О, я отлично, просто заканчиваю кое-какие дела в последний момент. Поехали?

— Разве вы не говорили, что вам нужно взять телефон? — тихо произносит он, его стально-серые глаза скользят по мне сверху вниз. Это не ощущается похотливо, как с большинством людей, бросающих на меня скользящие взгляды⁴⁸. Скорее кажется, будто он проверяет, всё ли со мной в порядке. — И ещё вы без обуви. Только в разных носках с пальцами.

Я смотрю вниз. Пять правых пальчиков в радужную полоску и пять левых пальчиков в чёрно-белую клетку смотрят на меня в ответ. Как неловко.

— Точно. Сейчас этим займусь.

Иногда мне кажется, что я уже привыкла к своему старому доброму «Сто Дел, Всё Горит»⁴⁹, а иногда я чувствую себя грёбаным ребёнком. По крайней мере, я могу утешиться тем, что безупречно профессиональный ВанМарк, похоже, меня совсем не осуждает.

Просто смотрит.

Но мне вроде как нравится, что он всегда на меня смотрит.

Я заметила это с тех пор, как тщательно обыскала каждый кусочек места убийства его отца и брата, и хотя иногда это пугает, а изредка немного смущает, по большей части это волнует.

Волнует, потому что меня правда видят? Может, дело в этом. Или, может, потому что его наблюдение почти ощущается как вызов, как дополнительный слой надзора, который мне нужно обмануть.

Стоп, нет, мне это не нравится. От этого кажется, будто я ему вру.

^{Ты ему врёшь.} Заткнись, мозг! _{Просто говорю…}

— Вернусь через секунду.

Я спешу вверх по лестнице, натягиваю ботинки, потом хватаю телефон из ванной и кошелёк с комода. Поскольку карманов у меня нет, я засовываю и то и другое в спортивный лифчик. Чашки у меня не то чтобы переполнены, но они как раз достаточно большие, чтобы давать мне те самые естественные «карманы», такой бонус за наличие груди.

Я всегда могу просто взять сумочку.

И потерять её примерно через десять секунд.

К тому же сумочки не очень-то в стиле «киллерский шик».

А вот поясная сумка — очень даже! ^{Мне нужна поясная сумка!}

Это придётся отложить до следующего приступа онлайн-шопинга, потому что у меня есть дела поважнее. Когда я возвращаюсь вниз и присоединяюсь к Полу в прихожей, я немного запыхалась.

— Готова! Хотите поехать в это логово греха, тайн и подрывной деятельности? — спрашиваю, сияя улыбкой. Наверное, мне стоило бы меньше воодушевляться походом в такое опасное место, но я словно настоящий детектив! Если бы мама сейчас меня увидела, уверена, она бы гордилась.

Ага, если не считать всей этой части, где я вру, что я экстрасенс. ^{Она всегда хотела, чтобы я приняла то, что я эмпат.}

^{Ей было бы так грустно, что теперь ты этого стыдишься.}

Ладно, подсознание, не время.

Дайте девушке передышку!

— О, мы не поедем на машине.

— Не поедем? — мои глаза широко распахиваются.

— Нет, я решил, что если возьму свою машину, меня будет слишком легко отследить, если кто-то за мной следит. Я доехал на rideshare⁵⁰ до метро, сел в метро, уехал на другой конец города, сделал пару пересадок, а потом взял такси сюда. Думаю, мы вызовем «Убер» до другой линии, проедем как можно ближе к базару, а оттуда пойдём пешком.

— Понятно.

Это совершенно логично, и я не могу поверить, что сама не додумалась. Вот тебе и моя убедительная шарада с образом экстрасенса.

— Вас это устраивает?

— Д-да, конечно, конечно, конечно. Немного кардио мне не помешает.

Когда я очнулась после своей четырнадцатичасовой комы, я бросилась в исследования, проваливаясь в интернет-кроличью нору о наёмных убийцах, неэтичных лайфхакерах и вообще обо всём мутном подполье, для чего не требовалось лезть в даркнет. Я знаю, как попасть в эту конкретную язву цифрового мира, но желания туда идти у меня не было. Мне нужна была только информация, — я не собиралась на самом деле нанимать ассасина.

Я запихивала детали и факты себе в голову, но немного увязла в дебрях, потому что даже близко не нашла практического применения всей этой информации, когда Пол позвонил мне и рассказал о тайном базаре, куда мы собираемся.

— Ну что, устроим прогулочку? — спрашиваю, готовая поскорее проскочить мимо неловкости.

— Конечно.

Когда мы с Полом стояли так близко друг к другу в спальне Джексона, я чувствовала себя с ним куда ближе, чем имела право. Я всегда довольно быстро создаю связи (обычно так же быстро их завязываю, как и позволяю рассыпаться в пыль), так что это не совсем шокирует. Та кирпичная стена вокруг него исчезла, и мне казалось, будто между нами есть настоящая связь.

Но теперь он немного больше закрыт, словно недолгое время, проведённое порознь, образовало между нами дистанцию. И это… разочаровывает.

Когда мы выходим за дверь, я, возможно, немного опираюсь на свои эмпатические способности, краем глаза поглядывая на красивого мужчину рядом. К моему облегчению, я вижу, как часть его эмоций мягко тянется за ним, хотя они приглушённее, чем раньше.

Ладно, значит, не полный откат к началу, но определённый шаг назад. Ну и ладно. Вполне логично, что его чувства уже не такие интенсивные, как в первый день нашего знакомства, когда кто-то отправил ассасина за его младшим братом.

— Как Джексон? — выпаливаю я. Чёрт, может, мне стоило использовать какое-нибудь кодовое слово или типа того. Боже, иногда я правда слишком тупая, чтобы жить. Видимо, моё эго никогда не сможет раздуться слишком сильно, потому что я всё равно в итоге сама себя приземлю.

Но, к чести Пола, негативно он не реагирует.

— Он сходит с ума от сидения взаперти, но с ним всё в порядке. Надеюсь, вы простите меня, если я не скажу, где именно он находится.

— В скрытом подземном убежище, которое принадлежит вашей семье уже несколько поколений? Не в вашем поместье, но туда можно попасть через какой-нибудь тайный ход оттуда?

Пол делает ту штуку, когда отвечает не сразу, и я практически слышу, как у него в голове начинают крутиться шестерёнки.

— Думаю, за время нашего отсутствия я забыл про всю эту экстрасенсорную часть.

— С лучшими из нас случается.

Он оглядывается на меня через плечо, и я понимаю, что мне это очень даже нравится. Он мне ухмыляется? Почти уверена, что ухмыляется.

— Вы называете меня лучшим из нас?

— Полагаю, я имела это в виду скорее метафорически, но если хотите воспринять буквально, не смею мешать.

— Думаю, я выберу поверить, что величайший экстрасенс из всех, кого я встречал, делает мне комплимент.

Я краснею от этого, пытаясь не обращать внимания на волну вины, которая пузырится внутри. Мне правда ненавистно врать Полу, но теперь я уже так глубоко в этом увязла, что ещё мне остаётся? Было бы иначе, если бы я не помогала, но я помогаю, так зачем всё рушить, объясняя всё сейчас? Кроме того, не то чтобы я не настоящий оракул, просто мои способности отличаются от того, что все думают. А СДВГ иногда и правда заставляет меня чувствовать себя буквально экстрасенсом. И буквально сумасшедшей тоже, но сейчас мы говорим не об этом.

— Знаете, я слышала, что в жизни полезно сохранять позитивный настрой. «Светлая сторона», «стакан наполовину полон» и всё такое, — на самом деле я прочитала три разных исследования об этом, пока стояла в пробке или сидела на унитазе, но мало кого волнуют тонкости того, где именно я нахожу свои фактики.

— Тогда я постараюсь сохранять солнечное расположение духа, пока мы выясняем, кто назначил щедрую награду за моего младшего брата после убийства двух членов моей семьи.

Если бы я не знала лучше, подумала бы, что Пол со мной флиртует. Но он ведь не может, правда? Сейчас явно не время для флирта, да и я уж точно не та девушка для высокопоставленного волка-перевёртыша вроде него.

— Ага, — соглашаюсь я, сохраняя тон как можно более невозмутимым. — Нельзя позволять таким мелочам в жизни сбивать себя с ног. Не то чтобы двойное убийство должно портить тебе всю неделю.

Я прекрасно понимаю, что для некоторых людей это уже перешло бы черту, но, наблюдая, как эмоции Пола отражаются на его лице, я чувствую, что он ценит откровенность. Он человек строгих правил, так что, возможно, моя способность играть за пределами того, что обычно считается социально приемлемым, помогает ему чувствовать себя чуть менее скованным.

Как я это вижу: если могу дать ему хоть какое-то облегчение во всём, через что он проходит, я с радостью сыграю дурочку. Не то чтобы мне это трудно.

— Это сквозь вас льётся экстрасенсорная мудрость? — парирует Пол таким же ровным тоном, как у меня, но всё ещё слегка ухмыляется.

— Хотя судьбы и правда великие наставницы, конкретно эта крупица мудрости — из моего собственного обучения в Школе Жизни.

— Ах да. Представляю, как трудно было расти с поддерживающей, знаменитой матерью, у которой была способность предотвращать плохое ещё до того, как оно случится. И ещё представляю, как трудно быть одарённой той же силой, чтобы продолжить её наследие и жить безбедно. Воистину, вы мученица, у которой многим стоило бы поучиться.

Я так давно не встречала человека, который мог бы держаться со мной на равных в словесной перепалке, что начинаю теряться в этом ритме. Но впервые мне не кажется, что из-за этого нужно переживать.

— Возможно, тем, кто живёт в стеклянных домах, не стоит бросаться камнями. Или было особенно мучительно иметь доступ к лучшим ресурсам на этой планете и никогда не беспокоиться о счетах и прочем?

— Справедливо, — говорит он, и его улыбка становится шире. — Хотя, нужно ли мне напоминать, что сейчас мы расследуем жестокое убийство моего отца, который, к слову, был моим последним живым родителем, и моего старшего брата?

— Touché⁵¹.

Мы смеёмся над этим, тихо и недолго, но искренне. Учитывая, что всё, чем я сейчас занимаюсь, обёрнуто вокруг обмана, я принимаю эту подлинность с распростёртыми объятиями.

Мы продолжаем непринуждённо болтать всю дорогу до станции метро, однако, когда оказываемся на нужной линии, замолкаем. Может, дело в том, что мы слишком близко к множеству людей, которые могут подслушать, а может, просто в том, что я стараюсь не перегрузиться от пребывания в банке с сардинами, несущейся с безумной скоростью. Я бы не сказала, что у меня фобия поездов, подлодок, метро или любых больших быстрых транспортных средств, но и не сказала бы, что мне в них прямо комфортно. Особенно когда они набиты слоями и слоями эмоций буквально тысяч людей: одни застоявшиеся и старые, недельной давности, настойчиво шепчут мне последними крохами своей силы. Другие такие яркие и свежие, что мне приходится заслонять глаза от их интенсивности.

Однако скрываю я это хуже, чем думаю, потому что через какое-то время Пол наклоняется ближе и шепчет мне на ухо:

— Вы в порядке?

— Да. Всё нормально. Нормально, — это, конечно, ложь. Но что в этом нового?

— Здесь много экстрасенсорной энергии? — спрашивает он.

Уже не в первый раз у меня возникает искушение признаться в правде о своей природе и о том, как работает моя сила. Рассказать, что для меня относительно тихий вагон, в котором мы находимся, заполнен неоновыми и радикальными цветами, молниями, ядовитыми пузырями и даже случайными взрывами противоречивых чувств.

Вместо этого я говорю:

— Ага.

К моему огромному удивлению, его большая, невероятно тёплая рука незаметно подбирается к моей, пальцы обхватывают ладонь. Он несколько раз ободряюще сжимает её. Это не совсем держаться за руки, но достаточно близко, чтобы моё сердце затрепетало.

Я что, в начальной школе?

Он ведь даже не держит меня за руку по-настоящему!

Подумать только, это превращается в волчью лапу!

^{~Черепная кость соединяется с шейной костью!~} Перевёртыши и правда довольно дикие…

В средней человеческой кисти двадцать семь костей!

^{Не считая сесамовидных52костей, конечно.}

Сосредоточься, сосредоточься, сосредоточься! восемь костей запястья, пять пястных⁵³.

^{Не путать с плюсневыми костями54в стопах!}

Ого, у него мозоли.

Я вроде как не ожидала этого от волчьей аристократии.

_{Подождите, его отец был типа король?}

Ещё в кисти есть четырнадцать фаланг! _{~Коленная кость соединяется с костью ноги!~}

У перевёртышей строение костей отличается?

— Эй, может, просто закроете глаза и немного подышите со мной?

— Всё нормально, — говорю дрожащим голосом, пытаясь утихомирить свой ливень мыслей. Но это примерно как черпать воду дуршлагом. В основном только устраиваешь бардак и всё мочишь.

И не в весёлом смысле.

— Я привыкла к таким штукам, — слабо заканчиваю я, хотя вообще-то очень стараюсь избегать людных мест, если могу.

— Знаю, но теперь вы не одна в этом. Хочу помочь, если смогу. Это меньшее, что̀ я могу сделать после того, как вы спасли жизнь моему брату.

— Не знаю. У меня ощущение, что он, возможно, справился бы с тем ассасином и без предупреждения заранее.

— Возможно. А возможно, и нет. Особенно учитывая, что охрана нашла в сумке наёмника оружие, смазанное волчьим аконитом. Благодаря вашей подсказке он не успел им воспользоваться.

— Ладно… может, я немного помогла.

— Такая скромная.

— Да, это одна из величайших черт моего характера.

Разговор действует как бальзам, и, не успеваю я опомниться, наша остановка загорается на старом, пожелтевшем табло сбоку вагона.

— Здесь выходим, — с благодарностью говорю я. К моему огорчению, Пол убирает руку.

Я не девственница (далеко нет), но у меня на самом деле не было времени на свидания уже… сколько? Несколько лет? Конечно, у меня случались интрижки, но потом мама заболела, вся моя жизнь сдвинулась с места, и времени на это больше не осталось. А что, мне нужно было скачать приложение, свайпать вереницу цифровых картонных силуэтов и тратить драгоценное время на свидания в надежде, что я нашла стоящий вариант? Уф. Не совсем моё.

Не тогда, когда мне нужно сохранять наследие матери.

— Так и есть, — говорит Пол, кивая. — Мы неплохо уложились по времени.

— Будем надеяться, тенденция сохранится.

— Ого, — говорю я, с сомнением глядя на заброшенное здание.

К тому времени, как мы добираемся, солнце уже садится, и должна сказать, тёмный покров ночи очень подходит этому ветхому месту. Похоже, когда-то это могла быть какая-то фабрика, может, даже пивоварня, но уже давным-давно пришла в упадок. Даже свет уличных фонарей, кажется, не касается грязноватой серости этого района, а вся его сырость тяжело висит в воздухе.

— Знаете, для мутного магического подполья я ожидала немного больше движения, — говорю, оглядываясь. Я даже не вижу вокруг никаких задержавшихся эмоций, и это место кажется особенно пустым по сравнению с тем, каким выжигательно флуоресцентным было метро.

— Вероятно, потому что оно закрыто мороком, — говорит Пол.

— Мороком? Как у вампиров? Разве они не в основном в Европе?

Это мистическое существо я за все свои двадцать шесть лет ни разу не встречала. Что довольно странно, учитывая, что я ночная сова, а мой график сна больше похож на игру в классики с кроликом на пого-стике⁵⁵, чем на следование хоть сколько-нибудь различимому режиму.

— У них есть такая природная способность, да. Но многие маги могут создавать искусственный морок. После того как ассасин побывал у целителя и нормально поел, он рассказал нашим охранникам, что этот морок мощный, созданный конгломератом торговцев метеорным сиянием и лунной пылью. Остальной чёрный рынок прикрывается их защитой.

— Метеорное сияние и лунная пыль? — повторяю, тихо присвистнув. Я не особо осуждаю людей за то, чем они занимаются в свободное время, но эти вещества достаточно сильны, чтобы подействовать даже на альфу-перевёртыша-медведя в полном гоне, и вызывают безумное привыкание. Я никогда даже не пробовала эту дрянь и никогда не попробую, даже если кто-нибудь скажет, что она может идеально взять под контроль мой СДВГ и превратить меня в образцовую гражданку. Некоторые вещи просто не стоят риска. — И люди знают об этом? Почему закон позволяет этому месту существовать?

— Потому что здесь замешаны деньги, очень большие деньги, а деньги развращают. У моего отца были недостатки, но он был категорически против того, чтобы хоть одно из этих веществ попадало в наше сообщество. У нас есть целый отряд, который следит, чтобы эта дрянь не попадала на улицы. Теперь, когда его нет…

Мой мозг уносится вперёд, выстраивая связи, как это часто бывает, когда я узнаю̀ новую информацию.

— Вы раньше об этом не упоминали.

— Верите или нет, но это не совсем та тема, которая всплывает в приличной беседе.

— Понимаю, но что, если кто-то из этой торговли пытается навредить вашей семье? Типа наркобарон или кто-то вроде того?

Пол кивает.

— Я думал об этом. Если у кого-то и есть лёгкий доступ к куче убийц, то у кого-нибудь из верхушки.

— Значит, дело не только в том, чтобы узнать про награду, — говорю я. — Вы надеетесь, что мы ухватим нить, которая либо исключит одного из этих мафиози, либо укажет на него.

— Да. Не хотел сглазить, произнося это вслух.

— Не переживайте, я скрещу все пальцы на руках и ногах, — я снова перевожу внимание на заброшенное здание. Всё моё радостное возбуждение от того, что я на настоящем деле и чувствую себя настоящим детективом, увядает, когда до меня снова доходит, что стоит на кону.

Это не игра. На кону настоящие жизни. Пора мне быть серьёзной.

По крайней мере, настолько серьёзной, насколько я вообще способна. А это, учитывая адреналин и наверняка грядущие возможности для импровизации, далеко не настолько серьёзно, насколько требует ситуация.

— Ну что ж, была не была.

Глубоко вдохнув, я иду к ржавой боковой двери, поперёк которой прибиты четыре толстые доски. Она всем своим видом кричит: «отвали и уходи», но я игнорирую это и марширую прямо к ней.

Не могу точно сказать, когда это произошло, но в один миг передо мной ещё стоит гнилая штука из хоррор-игры, а в следующий её просто… нет. Я моргаю, отступаю на шаг, потом ещё на один, и она снова становится такой, какой я видела её изначально.

Мороки жуткие.

— Непривычно, правда? — спрашивает Пол, снова оглядываясь на меня через плечо.

— Можно и так сказать, — отвечаю, качая головой. Я решительно подхожу прямо к двери и стучу.

Ай, мои костяшки! _{Костяшки — это суставы, образованные соединением пястной кости с фалангами!}

^{Почему я так много знаю о руках????}

Впрочем, задержаться на этом вопросе я не успеваю, потому что маленькая металлическая панель с визгом отъезжает в сторону, открывая пару глаз со щелевидными зрачками, уставившихся на нас.

— Пароль? — раздаётся с другой стороны грубый голос. Если мне пришлось бы гадать, охранник должен быть каким-нибудь василиском⁵⁶. Ещё одна магическая сущность, которую я никогда раньше не встречала. Блин, мне правда нужно активнее участвовать в жизни собственного сообщества.

— Oblitus sed vivit, — отвечает Пол, к моему облегчению, потому что я понятия, мать его, не имею ни о каком пароле. Мой разум автоматически переводит фразу, как часто бывает, когда я слышу знакомую многоязычную вставку.

Забытый, но живой.

Хм. В этом определённо скрыто очень много смысла. Ещё одна кроличья нора, в которую я провалюсь позже, но пока мне удаётся удержать мысли в русле.

В основном.

— Отвалите, — только и отвечает голос, прежде чем смотровая щель с грохотом захлопывается.

— Я неправильно произнёс?

Щель снова открывается.

— Это вчерашний пароль, придурок. Какой сегодняшний?

Я раздумываю, не врезаться ли в дверь, чтобы застать того, кто за ней, врасплох, но это плохая идея. Дверь явно тяжёлая, и, если бы я оказалась посреди погони, мне меньше всего хотелось бы тратить время на такую махину. Кто бы меня ни преследовал, он, без сомнений, догнал бы меня в тот же миг.

— Вы ведь не серьёзно, правда? — говорю я, включая обаяние на полную, будто понимаю, почему василиск (если это он) злится на нас, обычных с виду. Я невольно задаюсь вопросом, оказался ли он здесь потому, что сам решил стать частью беззаконного подпольного мира, куда мы собираемся войти, или потому, что как тот, кто явно не может сливаться с людьми так же хорошо, как оракулы, перевёртыши и многие ведьмы, он просто не имел выбора.

Не о том сейчас надо переживать, мозг. Раскрой убийство и спаси ВанМарков, а потом можешь сколько угодно включать активистку.

За свою жизнь я много раз слышала, что я слишком чувствительная, слишком нравоучительная или явно должна была родиться низкорослой, потому что меня так и тянет на трибуну. На самом деле у меня просто очень резкое чувство правильного и неправильного и полная неспособность молчать об этом или хотя бы перестать об этом думать.

Такова участь вечного мышления. В сутках много секунд, которые нужно чем-то заполнить, и, чёрт возьми, мой разум воспринимает это как вызов, от которого не собирается отступать.

— Да, я серьёзно. И мне не нравятся парни в костюмах.

— Я не в костюме, — возражает Пол, и в его голосе слышится лёгкое рычание. Мне правда не стоило находить это таким привлекательным. Никогда не считала себя фурри⁵⁷, но, может, мне стоит расширить горизонты…

— Физически — нет. Но это не значит, что вы не парень в костюме.

Рычание Пола становится громче, и как бы мне ни хотелось изучить новое чувство, которое во мне проснулось, сейчас не самое подходящее время.

Может, когда я вернусь домой, мы с моим Hitachi⁵⁸ сможем обстоятельно это обсудить…

— Эй, — бормочу я, кладя ладонь ему на грудь. Упс, не лучший ход, если я хочу удержать мысли в нужном русле, потому что, святые угодники, Пол оказывается твёрдым в настолько привлекательном для меня смысле, что это уже слишком. Словно его вырезали из грёбаного мрамора, да ещё и горячего на ощупь! — Пойдёмте.

— Но⁠…

Я бросаю на него многозначительный взгляд, надеясь, что он поймёт намёк.

— Я сказала: пойдёмте.

К счастью, он понимает и идёт со мной в ногу, когда я разворачиваюсь и направляюсь вдоль стены здания.

Мы идём в полной тишине, и бо̀льшая часть моих вычислительных мощностей уходит на то, чтобы убедиться, что за нами никто не следует. Но, насколько я могу судить, снаружи здания только мы. К тому времени, как мы добираемся до задней стороны, я уверена, что охранник у двери никак не может нас видеть, поэтому быстро ныряю в сторону и начинаю искать хоть какой-нибудь вход.

Вот он, минус таких крошечных смотровых щелей. Да, они дают довольно надёжную защиту, зато поле зрения из них — узкое до смешного.

— Что вы делаете? — шепчет Пол, его голос едва слышен. И всё же с его стороны было предусмотрительно говорить хотя бы настолько слышно: уверена, он привык иметь дело с теми, у кого обострённые чувства.

— Провожу нас внутрь, — деловито говорю я, когда мой взгляд цепляется за ещё одну дверь.

Она выглядит такой же тяжёлой, как та, от которой нас развернули, но, осторожно подойдя ближе, я с облегчением вижу, что охраны у неё нет. Хорошо.

— Кто-нибудь услышит, если я эту штуку выломаю, — бормочет Пол, от него расходятся волны лазурной тревоги.

— А кто говорил, что её нужно выламывать?

Я опускаюсь перед ручкой на колени, затем тянусь в ботинок за тонким металлическим инструментом, который может пригодиться. С его помощью и невидимки из небрежного пучка, в который я собрала волосы, я начинаю вскрывать замок.

— Что вы делаете? — снова спрашивает он.

— Именно то, на что это похоже.

— Вы хотите сказать, что правда вскрываете замок?

— Я ничего вам не говорю, — чопорно отзываюсь я. — Я просто это делаю.

Пол издаёт звук, нечто среднее между ошеломлением и весельем, и мне хотелось бы обернуться и посмотреть, как именно это выглядит, но мне нужно сосредоточиться. В деле вскрытия замков я, конечно, не ветеран, скорее любитель-энтузиаст.

— Почему оракул умеет вскрывать замки?

— Э-э, в подростковом возрасте мне было скучно.

Через несколько мгновений я наконец слышу звук, которого ждала. Поворачиваю ручку и слегка приоткрываю дверь. Она скрипит куда громче, чем мне бы хотелось, поэтому я замираю и задерживаю дыхание, прислушиваясь, не раздастся ли крик о вторжении или грохот приближающихся шагов.

Когда слышу только тишину, засовываю натяжитель обратно в ботинок, а погнутую невидимку кладу в карман, она ещё может пригодиться. Для чего именно она вообще может пригодиться, я толком не знаю, но лучше иметь и не нуждаться, чем нуждаться и не иметь.

— И мы внутри, — говорю, осторожно распахивая дверь до конца.

— Невероятно, — Пол качает головой, и, боже, от этого комплимента у меня в животе всё переворачивается несколько раз. Я всегда была падка на искреннюю похвалу. — Но секунду.

— Что⁠… — голос застревает у меня в горле, когда Пол стягивает водолазку через голову, открывая простую белую майку под ней. Хотелось бы сказать, что я не пялюсь, но это было бы ложью, а я и так уже достаточно вру, разве нет?

Не то чтобы он был громадной звездой Marvel, вроде Тора или Капитана Америки. В нём нет той лишней массы, за которую бьются бодибилдеры. Скорее он выглядит так, будто его намеренно вырезали из камня, а каждая мышца и сухожилие выточены с художественным мастерством, на оттачивание которого уходит целая жизнь.

— Как вам удаётся быть настолько в форме? — спрашиваю я, пытаясь подать это небрежно. Ещё я пытаюсь не сглотнуть слишком заметно. Слушайте, я видела в жизни немало очень привлекательных людей и общалась с ними, но в этом волке-перевёртыше было что-то такое… такое…

Притягательное.

— Я знаю, дело не только в том, что вы волк-перевёртыш. У вас, ребята, высокая потребность в калориях, но я встречала в жизни одного-двух медведе-волков.

— Медведе-волк? — спрашивает он. — По-моему, звучит как противоречие.

— Медведь — это гей-сленг⁵⁹, значит⁠… — я снова обрываю себя. — Вы надо мной издеваетесь, да?

— Возможно, — он издаёт самый сухой смешок, какой я когда-либо слышала.

— Откуда вы знаете про «медведя»?

— Интернет существует, Черри⁶⁰, — бля, мне нравится, как он произносит моё имя. Я всего второй раз провожу время с этим парнем, и мы расследуем убийство, но он просто такой… такой… такой! Он попадает моему мозгу во все правильные точки.

Не волнуйся, рано или поздно подвох всплывёт, и он перестанет так сиять.

Правда. Так всегда в конце концов и происходит. Либо я начну действовать ему на нервы всеми своими странностями, либо в итоге увижу насквозь то, чего он не хотел, чтобы я видела, и он сбросит меня, как мешок камней.

Или он твой клиент, и ваш контракт с ним закончится. ^{В этом ведь и цель, разве нет?}

Ох… _точно.

— Кроме того, настоящий скачок роста у меня начался только где-то к середине колледжа, и когда я гонялся за братом по каждому ночному клубу Восточного побережья, пытаясь вернуть его в пансион до того, как его отчислят, многие принимали меня за твинка⁶¹. Ты бы удивилась, сколько всего узнаёшь, когда люди делают такое предположение.

Смех вырывается у меня достаточно громкий, чтобы полностью противоречить нашей попытке быть скрытными. Я зажимаю рот ладонью.

— Это дико, — шепчу я, когда наконец беру себя в руки. — Не могу представить, что ты поздно расцвёл.

— А вот так и было. Первый скачок роста случился примерно в шестнадцать, и я вымахал на четверть метра. Был жердью. В двадцать вырос ещё на двадцать сантиметров и набрал вес.

— Хм. Но ты так и не ответил на мой вопрос.

— М-м?

— Как тебе удаётся быть настолько в форме?

— А, это, — здесь достаточно темно, и я могла бы не заметить цвет, проступивший у него на щеках. К счастью, яркая сиреневая дымка, поднимающаяся от земли вокруг него, позволяет мне увидеть его смущение. — Я использую тренировки как форму медитации. У меня есть регулируемый рабочий стол⁶², дорожка для ходьбы и домашний спортзал. Когда всё начинает ощущаться слишком хаотичным, я либо отправляюсь на волчью пробежку, либо тренируюсь.

В его сиреневом свечении есть едва заметный оттенок неправды, и я предполагаю, что это что-то подсознательное, вроде того, что он проводит больше времени за тренировками, чем в облике волка. Хотя у меня нет никаких глубоких, личных отношений с перевёртышами, у меня складывается впечатление, что все они гордятся своим внутренним зверем и что пренебрегать им считается постыдным.

А может, я просто несу чушь. В любом случае я улыбаюсь, польщённая тем, что он делится этим со мной.

— Я понимаю, о чём ты. Каждый раз, когда меня слишком заносит, я обычно пытаюсь что-нибудь создать.

— Да, — говорит он, снова кивая. — Похоже на правду.

Мне очень хотелось бы просто остаться там и продолжить с ним разговаривать, но у нас миссия. Мы проходим через выходную дверь и закрываем её за собой.

На долю секунды мы оказываемся в стереотипном коридоре, таком, какой мог бы быть в любой школе или офисе. Но потом, через несколько шагов, воздух перед нами идёт рябью, как вертикальная гладь воды.

Я узнаю̀ портал, когда вижу его.

Прохожу сквозь него, и, конечно же, нас переносит в пространство, полную противоположность тому, где мы только что были. Никакого швейцара, требующего пароль. Вообще никого. Только много камня и бра, отбрасывающих голубой свет вдоль стен.

— Очаровательно, — замечаю я и шагаю вперёд.

Надеюсь, наш нестандартный вход не завёл нас в лабиринт или ловушку.

— Помни, — бормочет Пол за моей спиной, пока мы идём по узкому коридору, который косплеит подземный ход в средневековом замке. — Нам нужно не привлекать внимания. И неизвестно, у кого тут обострённый слух, так что осторожнее с тем, что говоришь.

Киваю, скользя взглядом туда-сюда, а голову заполняют десятки мыслей, наложенных одна на другую.

В нескольких метрах впереди поворот направо.

^{Что там?}

_Выход?

О, впереди два окна!

Это тоже мороки или через них можно выбраться?

Довольно далеко тащиться.

Это современное освещение или какое-то заклинание?

^{Может, и то и другое?} _{Ну да, конечно.}

Они наняли ведьму с актуальными инженерными знаниями, но древней эстетикой. В жизни бывают вещи и страннее.

Ещё один поворот.

Но у этого есть значок туалета.

^{Стоп, я чувствую запах сигарет?}

Наверное, кто-то стоит снаружи у выхода, и ветер заносит дым внутрь.

_{Полезно знать.}

— Ты в порядке? — спрашивает Пол всё так же тихо, когда мы приближаемся к ещё одной большой двери в конце коридора. Эта не металлическая и не выглядит так, будто весит миллион тонн.

— Да, нормально, — на этот раз это не ложь. — Просто наблюдаю.

Помимо бегущего в голове диалога о планировке места, вокруг плавают разные всплески цвета. По какой-то причине даже свежие кажутся довольно тусклыми, так что я предполагаю: это, должно быть, побочный эффект магического барьера, через который мы прошли. От этой мысли у меня чешется мозг, но я откладываю её на потом, чтобы изучить позже.

— Мы не обязаны это делать, — бормочет Пол. — Это опасно, и я мог бы вернуться с охраной.

— Твоих ребят раскусят за секунду, какими бы незаметными они ни пытались выглядеть, — быстро говорю я, и это тоже правда. — А я нужна тебе здесь, чтобы понять, смогу ли заметить кого-то без экстрасенсорного следа и увидеть, кто врёт, а кто нет. Разве не в этом весь смысл нашей маленькой вылазки?

— В этом, но всё равно, если хочешь, мы можем развернуться.

Вес его слов оседает у меня в сердце. Это не какая-то огромная, эффектная фраза, но передо мной парень, который изо всех сил старается защитить оставшихся братьев и сестру и выяснить, кто убил двух членов его семьи. И вот он ставит мою безопасность выше всего этого.

Это многое говорит о его характере. ^{А что это говорит о моём, если я ему вру?}

Я не вру! Я просто творчески описываю правду!

^{Ну да.}

— Нет, мы это сделаем. Кто знает, сколько у нас времени, чтобы добыть информацию об этой награде, прежде чем она исчезнет навсегда? Кроме того… — я подмигиваю ему (не лучшее моё подмигивание, но ладно уж). — Какой смысл иметь личного экстрасенса, если не выводить её в свет? Или, в данном случае, на криминальный базар?

Я ожидала, что он откроет для меня дверь. Чего я не ожидала, так это того, что он потянется к ручке, подойдя ближе, так что я окажусь зажата между ним и этой самой дверью, а между нами останется всего несколько жалких сантиметров.

— О, так ты теперь моя?

Какого хрена? ^{Господи, он прекрасен.}

^{И пахнет хорошо!} Но ещё раз: какого хреееена?!

Но момент заканчивается так же быстро, как и начался. Он отступает в сторону, чтобы я могла выбраться из-за двери, пока он её открывает.

— После тебя, — говорит он, и я клянусь, в его глазах вспыхивают те же завитки розовой энергии, что исходят от него в воздухе.

Влечение. Я вижу влечение.

Святое дерьмо.

Будь мы в любой другой ситуации, я, наверное, зациклилась бы на этом факте и крутила его в голове со всех сторон, часами разбирая на части. Но это не любая другая ситуация, потому что мы входим туда, где нам не место, и должны вести себя как можно лучше. Или хуже?

— Ого… — выдыхаю я, на этот раз действительно теряя дар речи, оглядываясь вокруг.

Я ожидала чего-то такого же тёмного и полуразрушенного, как замаскированное здание, к которому мы подошли сначала, но нас ждало совсем не это. Вместо этого мы будто выходим на широкую, длинную и хорошо освещённую улицу, тянущуюся дальше, чем городской квартал.

Ночного неба над головой почти не видно, его заслоняет всевозможная растительность, свисающая лозами, густой мох и биолюминесцентные растения. Но между всем этим я вижу звёзды, слишком яркие, словно кто-то накрыл всё это место увеличительным стеклом. Это потрясает не меньше, чем кажется чужеродным, и, если бы я не знала лучше, решила бы, что мы больше вообще не на Земле.

— Как это возможно? — тихо выдыхаю я, что, наверное, всё равно слишком громко, но да и ладно. Я слишком захвачена тем, насколько это место жуткое и при этом классное, атмосферное и при этом неестественное, красивое и при этом неправильное.

— Вероятно, магия карманного измерения, — говорит Пол, пожимая плечами, будто это самая очевидная вещь на свете. Что ж, похоже, у меня появляется ещё один пункт в моём постоянно растущем списке «НИП» (надо исследовать позже, конечно).

— Вероятно, — соглашаюсь я так, будто у меня есть хоть какое-то мнение на этот счёт.

Но то, как они создали это пространство, оказывается чуть менее интересным, чем то, как они его обустроили, и я делаю ещё пару шагов вперёд.

Это было похоже на смесь джазового фестиваля, итальянского мезонина и обычного городского района с браунстоунами по обе стороны длинной улицы: на некоторых висят вывески, у некоторых двери распахнуты, и люди сидят на крылечках, а некоторые молчат, как могилы, в которых мы окажемся, если перейдём дорогу не тому человеку.

Захватывающе. ^{Пугающе.} Но круто! _{Но ещё раз, ты вообще учитывала, что это пугающе?}

Я смотрю на большую открытую площадку слева, где расставлены столы, достаточно, чтобы пара десятков человек могла сидеть и есть, а между столбами развешаны крошечные сказочные фейские огоньки. Не настоящие феи, конечно. Я почти уверена, что их не существует. Хотя, учитывая всё, что я узнала сегодня ночью, может, я и ошибаюсь.

Справа от меня, на булыжной мостовой, напоминающей дворцовую, виднеется что-то вроде пивного сада с навесом, растянутым широко, чтобы получилась укрытая зона отдыха на случай дождя.

Или, может, для тех, кто в этих краях чувствителен к солнцу?

Интересно.

— Давай начнём с той зоны, — киваю в сторону открытой площадки со столиками.

— Есть причина или просто интуиция?

— Старое доброе экстрасенсорное чутьё.

— Понял. Я возьму нам напитки, чтобы мы слились с толпой. Пожелания?

— Что-нибудь с кофеином. И чтобы его было много, — пока у меня был только один энергетик, а этого правда недостаточно. Особенно с учётом того, что мне предстоит много пользоваться способностями. Хоть это и часть меня, энергии всё равно уходит прилично. — И сделай двойной.

— Хорошо.

Пол направляется метров на пять в сторону, под навес. Подразумевалось, конечно, что я останусь на месте и подожду его. Я и собиралась, правда, но, оглядывая площадку, замечаю громадного мужчину. Вокруг него случайными струями бьют вверх завитки настоящего счастья, радужные искры прям фонтанируют над ним.

Ну, с него и начнём.

— Привет, — говорю я, садясь на скамью напротив него. Огромная миска бульона, над которой он склонился, загораживает от меня, возможно, самого крошечного котёнка в мире. — А кто это у тебя тут?

— Она сама ко мне пришла, — резко говорит он, даже не поднимая взгляда. — Ты её не получишь!

Когда он смотрит на меня, я вижу очень изрезанное шрамами лицо, полное чистой злобы. Эти яркие радужные искры взрываются злыми киноварными кинжалами, которые дождём сыплются в стол вокруг нас.

— Тише, тише, я не собираюсь похищать твою пушистую подругу, — говорю я, поднимая руки. — Просто хотела сказать, что она выглядит совсем маленькой, и тебе, возможно, придётся помогать ей ходить в туалет. Ты знаешь, как это делать?

Он смотрит на меня долго, очень долго, но я более чем готова подождать, пока эти кинжалы рассыплются в пыль. Им на смену приходят жёлтые проблески тревоги, но вместе с ними и острые полосы лазурного интереса.

— Это как?

— Немного мерзко, но в целом мама-кошка стимулирует гениталии котёнка языком, так что если твоя подруга какое-то время не будет ходить сама, возьми тёплую влажную тряпочку и осторожно протирай ей зад. Сильно тереть не нужно, но делать это надо регулярно.

— Я… я этого не знал, — говорит он, затем набирает ещё ложку бульона и опускает её к котёнку, который пьёт так, будто умирает от голода, а, скорее всего, так и есть. — Всегда любил кошек. Никогда не было своей. Эта залезла в мой ящик с инструментами.

— Похоже на старую добрую СКР.

— Чё это?

— О, система кошачьего распределения⁶³. Интернет-сленг для⁠…

— Ага. Слышал о таком. Спасибо, что сказала.

— Конечно, без проблем, — я делаю паузу, оценивая, трачу ли время впустую или это может дать мне зацепку. — Слушай, у тебя есть смартфон?

— Зачем?

— Ну, если хочешь, я могу показать тебе несколько хороших кошачьих каналов на YouTube, на которые можно подписаться, ну, на случай если потом возникнут вопросы, а до ветеринара будет сложно добраться.

— Я бы хотел.

И тут он просто берёт и протягивает мне телефон. Этого я не ожидала. Не желая злоупотреблять его доверием, я поворачиваю экран к нему, пока подписываю его на несколько каналов, включая того лысого парня, который много раз был на телевидении, особенно когда работал с программами «заключённые и питомцы».

— Вот так, — возвращаю ему телефон, когда заканчиваю. — Должно помочь.

— Спасибо. Я твой должник.

— Даже не думай об этом, — говорю, махнув рукой, прежде чем наклониться вперёд. — Но если вдруг есть желание, ты не слышал в последнее время о каких-нибудь хороших… контрактах?

Он даже не поднимает взгляда от своей подруги-котёнка, которая уже закончила с супом и теперь пытается засунуть всё тело в рукав его байкерской куртки. Упрямая малышка.

— Что за контракт?

— О, любой. Навыков у меня много. Просто ищу, где можно сорвать большой куш.

— Слышал про заказ на убийство, но это не моё.

— Правда, заказ? Должно быть, что-то сочное.

— Наверное.

— Знаешь, кто его выставил? Я могу пойти и докопаться до них насчёт подробностей.

— Не-а. Не думаю, что кто-то знает. Просто слышал о нём.

— Ясно, ясно. Что ж⁠…

— Кажется, я сказал, что сейчас вернусь, — раздаётся рядом голос Пола. Он, должно быть, кипит, потому что даже, кажется, не сразу понимает, что я не одна, пока не оказывается совсем рядом. — О, здравствуйте, э-э, мистер…?

— Это мой друг и его новая кошка, — быстро говорю я, широко улыбаясь байкеру. — Прости, я не расслышала твоего имени.

— Не называл. А это Чиз⁶⁴.

— Что ж, рада познакомиться, Чиз и новый опекун Чиз, — быстро говорю я. — Я Фиби-Бобби, а это мой давно потерянный близнец Джей. Мы ищем контракты, чтобы сделать себе имя. Так что если узнаешь какие-нибудь подробности об этом заказе, дай девушке знать, ладно?

— ФБ и Джей?⁶⁵ — шепчет Пол.

— Ага, — бормочу я. — Что ж, приятно было познакомиться, но мы пойдём искать этот контракт. Посмотрим, получится ли заработать зелени и немного уважения в этих краях.

— Окей.

Ну, не самая информативная встреча, зато я дала совет по выращиванию котёнка. Хадсон бы мной гордилась.

— Давай, Джей. Пошли.

Мы уходим, и меня накрывает облегчением, когда Пол вкладывает мне в руку ледяной энергетик. Той же марки, которую я покупаю в магазинчике на углу каждый раз, когда забываю закупиться.

— О, слава богу!

— В будущем я был бы признателен, если бы ты советовалась со мной до того, как уходить одной в эту буквальную выгребную яму.

— Не буквальная, — возражаю себе под нос, зная, что он меня слышит. — Я не вижу тут ни выгреба, ни ямы.

— Я серьёзно, Черри. Я и так неохотно пошёл на то, чтобы так тобой рисковать, и если ты собираешься⁠…

Он продолжает читать мне лекцию, но я перестаю слушать, отчасти потому, что просто не хочу, а отчасти потому, что моё внимание цепляет вихрящаяся миазма эмоций в глубине, под навесом пивного сада. Вскрыв банку, я выпиваю её в три глотка, а потом отдаю Полу.

— Сюда, — говорю я и марширую к водовороту чувств.

Тонко? Нет. Но тонкость никогда не была моей сильной стороной, так что я сажусь напротив человека под всей этой мешаниной цветов.

— Что пьёшь? — спрашиваю, разглядывая маленькую худую женщину, яростно вышивающую крестиком.

— Отвали.

Очевидно, манеры швейцара заразны.

— Ой, прости, если мешаю, — быстро говорю я. — Просто я заметила, что для шва «назад иголку», ты используешь одну нить Kreinik⁶⁶ и одну обычную нить мулине, и мне пришлось посмотреть, как это выходит.

Женщина поднимает взгляд от рукоделия, а все её эмоции стекают вниз, превращаясь в месиво у её ног.

— Ты разбираешься в вышивке крестиком? — медленно спрашивает она.

— Балуюсь время от времени. Я больше девочка по пряже, но иногда, когда хочется по-настоящему влезть в самую вязальную гущу, — каламбур полностью намеренный, — и проверить свой навык, я вышиваю крестиком. Обычно по схеме, конечно. Так что я правда восхищаюсь всеми, кто может просто импровизировать, как ты. Ты, типа, делаешь туториал?

Женщина откладывает работу, затем изучает меня тем взглядом, к которому я уже начинаю привыкать.

— У меня есть аккаунт в TikTok, весь из таких.

Ах, современная Америка, где у любого может быть канал про рукоделие, если ему захочется.

— Да ладно? Можно на тебя подписаться?

Кажется, это пробивает корку, потому что она вдруг широко улыбается.

— Конечно! Будем взаимными подписчиками в соцсетях.

Только в наш благословенный 2026-й такое вообще возможно.

— О-о, блин, — пролистываю несколько её шортсов. — Я уже давно присматриваюсь к набору с японским садом вроде того, что у тебя тут, но мне нужно сначала добыть немного капусты, прежде чем так тратиться. Не знаешь какие-нибудь контракты, которые можно было бы подхватить на ходу?

— Что за контракты?

То, что второй человек из двух задаёт этот вопрос, означает, что мне надо сразу говорить конкретнее. Жаль, что в картотеке информации в моей голове нет нужной лексики. Есть ли вообще сленг для заказа на убийство, кроме «заказ на убийство»?

— Да любые, в общем. Но желательно чтобы выхлоп был побольше.

— Прости, я работаю профессиональной приманкой⁶⁷ у местных шулеров. Так что, если вам двоим не нужно, чтобы вас приодели и навели красоту, я нихрена не знаю, — она бросает взгляд на Пола. — У тебя, наверное, отлично бы получилось, если интересно.

— Нам не нужно, спасибо, — говорит Пол, мягко обхватывая меня за руку, чтобы подтолкнуть обратно на ноги.

— Напишу тебе в директ позже, — шепчу ей, пока меня утаскивают прочь.

— Черри, умоляю тебя, пожалуйста, будь осторожнее, — говорит он, когда мы оказываемся почти у той самой двери, через которую вошли.

— Я и так осторожна, — спорю я, выдёргивая руку из его хватки. Мне нравится его общество, но моя более упрямая сторона начинает вспыхивать. — Помни, ты не видишь того, что вижу я, и мы ничего не узнаем, если не будем задавать вопросы.

— И сколько ты узнала за свои два допроса? Имя котёнка и новую технику шитья?

— Это вышивка крестиком, а не шитьё.

— Хочешь, я притворюсь, что понимаю разницу?

Я закатываю глаза, но в чём-то он прав, так что я пытаюсь действовать менее заметно, пока мы двигаемся по зачарованной улице, и дольше наблюдаю за людьми, прежде чем подойти.

Ключевое слово: пытаюсь.

— Привет, я Хелена Пуаро⁶⁸, а это мой партнёр по преступлениям, и упор именно на преступления, капитан Г⁶⁹. Мы пытаемся свалить из города, но нам нужны бабки. Не слышали о каких-нибудь хороших заказах на убийство? Мы торопимся.

…

— Вижу, вы раскладываете пасьянс. Слышали когда-нибудь об игре «Скорость»? Я выигрываю — вы должны мне услугу. Вы выигрываете — можете забрать моего дворецкого, Уодсворта МакГи⁷⁰.

…

— Красивое ожерелье из пальцев. Вы случайно не ищете исполнителя для заказа? Потому что мы с моим любовником, Фернандо Ренальдо⁷¹, хотим избавиться от моего мужа, чтобы наконец свободно праздновать нашу любовь.

…

— Видите ли, быть разнояйцевыми близнецами нелегко, особенно когда ваша злая сестра-тройняшка пытается проклясть вас вечным сном. Нам нужно найти ассасина, который сможет её убрать и замести все следы, чтобы никто не узнал, что это мы за всем стоим.

…

— Вообще-то мы куклы, Энни Белла и Чакстер⁷², которых злая ведьма превратила в людей. Мы хотим снова вернуться к состоянию, где нам не приходится думать. Знаете кого-нибудь достаточно могущественного, чтобы с этим справиться?

…

— Да, верите или нет, злой гном похитил нашего первенца и не вернёт его, пока мы не угадаем его имя! Нам нужен кто-то по-настоящему осведомлённый, у кого есть доступ ко всем знаниям о местных крупных игроках.

…

— Знаете, я как раз говорила своему партнёру, Джону Джейкобу Шмидту, Джинглхаймер не произносится⁷³, что шестимесячный творческий отпуск очень сильно бьёт по всем связям, когда возвращаешься в это дело. Наверное, все думают, что ты мёртв, если отсутствуешь так долго. Не слышали случайно, кто в последнее время выкладывал сочные контракты, чтобы вернуться в игру?

Голова начинает болеть от попыток найти людей, достаточно эмоционально открытых или уязвимых, чтобы рискнуть с ними заговорить. И хотя я слежу за тем, чтобы не подходить к полным социопатам или людям, готовым пырнуть нас ножом по первому поводу, я вижу, что Пол нервничает всё сильнее с каждой секундой. Не то чтобы я могла его винить. Я понимаю, что мои методы идут вразрез с его природными инстинктами, но, эй, при мне нас ещё не убили!

Пока ещё не убили.

И всё же осторожная игра, похоже, никуда нас не ведёт, потому что никто не только не знает, кто выставил заказ, но, кажется, никто не знает и как его взять. Похоже, все ассасины уже охотятся за Джексоном, а мы каким-то образом опоздали к раздаче.

Но это не имеет смысла. Наверняка должны быть те, кто подтянулся позже.

Так что я решаю действовать чуть свободнее и подхожу к тому, от кого исходит немного больше опасности, чем от остальных местных отбросов.

Невысокий мужчина сидит в одиночестве в дальнем конце улицы и мучается, пытаясь настроить потрёпанную гитару у себя на коленях. Хотя плечи у него узкие, сквозь каменистые облака его сосредоточенности тянутся резкие следы злобы, как ядовитые полосы в небе.

— Помочь? — спрашиваю я.

Я чувствую, как Пол за моей спиной ощетинивается. Знаю, что перегибаю, но иногда игра стоит свеч.

— Нет, я сам.

К этому моменту я уже привыкла к тому, что меня отшивают с порога, поэтому в который уже раз включаю обаяние и пытаюсь установить личный контакт с преступником. Возможно, меня должно было бы немного удивлять или даже тревожить, как много тех, кто живёт на краю закона, имеют нейроотличные черты, но это разговор на другой день. Желательно на тот, когда я не расследую жестокое убийство.

— Уверен? Потому что это салонная гитара, да? Ты мучаешься с короткой мензурой, потому что обычно она лучше звучит со струнами более высокого натяжения, чтобы убрать дребезг и сохранить тон, или можно настроить её в открытый строй, например открытый «ля». Может, даже на целый тон выше.

Ха! Кто бы мог подумать, что три года музыкального лагеря так пригодятся? Я. ^{Именно поэтому я туда и ходила.}

_{Да, чёрт возьми, музыкальный лагерь.}

— Ты разбираешься в салонных гитарах?

— Поверхностно, — говорю я, садясь перед крыльцом и жестом предлагая Полу сделать то же самое. Он, однако, предпочитает стоять, скрестив руки на своей восхитительной груди, как сторожевой пёс.

— Хочешь, покажу, что я имею в виду?

Мужчина крепче прижимает инструмент к себе, так что я решаю уточнить:

— Я не в смысле подержать её или что-то такое, я просто хотела показать или направить твои руки, чтобы ты сам всё сделал.

— Хм. Зачем?

— «Зачем» что?

— Зачем тебе мне помогать? Я никто.

— А ты должен быть кем-то, чтобы мне захотелось помочь с крутой гитарой?

— В этих краях? Ага. Тут никто ничего не делает бесплатно.

Я хочу сказать ему, что я делаю, но это неправда. И хотя людям трудно мне лгать, что-то подсказывает мне, что у этого парня тоже есть чутьё на такие вещи.

— Думаю, я надеюсь, что если докажу тебе, что не представляю угрозы, ты, возможно, захочешь помочь мне.

— О какой помощи речь?

На этот раз я не придумываю сложную легенду.

— Мы пытаемся найти того, у кого есть информация по одному заказу. Заказ на богатого волчьего наследника.

Он кивает, и его усталые глаза наполняются аспидно-серым презрением, которое заполняет и воздух вокруг него.

— Не-а. Ничего об этом не знаю.

— Ну ладно, — пожимаю плечами. — Всё равно, хочешь настроить гитару?

Его взгляд перемещается с меня на Пола, затем он кивает.

Было даже немного весело наблюдать, как его длинные тонкие пальцы двигаются по ладам, подтягивают струны, прислушиваются, а потом снова подтягивают, когда я показываю или подсказываю направление. В итоге это меньше похоже на то, что я говорю ему, что делать, и больше на то, что мы вместе решаем задачу: он — физическая сила, а я — с некоторым опытом обращения со старинными гитарами. В одиннадцатом классе у меня это было чем-то вроде гиперфиксации, и, хотя полтора года спустя я это забросила, сейчас я благодарна за всё, чему тогда научилась.

На самом деле ощущение такое, будто круг замкнулся: я передаю знания дальше. Даже если передаю их незнакомому преступнику.

— Ты только послушай, — говорю я, когда гитара наконец звучит так, как мы хотели. — Думаешь, теперь сам справишься?

Когда он кивает, я встаю, и колени возмущённо отзываются. Мысленно я их отчитываю. Я слишком молода, чтобы они так щёлкали, даже если бо̀льшую часть юности издевалась над ними скейтбордингом.

И сейчас, когда ты опаздывала на встречу.

— Ладно, тогда мы пойдём. Надеюсь, у тебя всё будет хорошо…

— Ангел, — наконец отвечает он, и я не могу не оценить иронию, учитывая всё, что от него исходит.

— Точно. Приятно познакомиться, Ангел.

Я поворачиваюсь к Полу, у которого терпение уже начинает трещать по швам. Мне становится его жаль. Знаю, ему не терпится хоть как-то продвинуть наше расследование, но пока у нас одна неудача за другой.

— Вам нужно поговорить с Шёпотом.

Я замираю, затем резко оборачиваюсь к щуплому мужчине.

— Прости?

— Шёпот будет знать про заказ, — он встаёт, укладывая гитару в потрёпанный чехол. — Мне пора.

— Спасибо, Ангел. Береги себя.

— Вы тоже.

Он разворачивается и направляется в здание.

Я смотрю на Пола и едва не пищу от восторга.

У нас первая зацепка!

ГЛАВА 9

ЧЕРРИБЕЛЛЬ

Безумный рывок.

— Как так выходит, что никто не знает об этом заказе, хотя какой-то зелёный новичок-ассасин узнал о нём сразу, едва его выставили? И теперь никто не знает, кто такой этот Шёпот?

Я понимаю раздражение Пола. Пока наше расследование идёт совсем не так, как я надеялась, и, честно говоря, я начинаю чувствовать, что со своей стороны проваливаюсь. У меня ушли часы только на то, чтобы получить имя, а теперь это имя оказывается бесполезным.

Не впервые меня захлёстывает вина, и я переживаю, что моё эго заставило меня косплеить экстрасенса-детектива для семьи, которой нужна вполне реальная помощь, но я напоминаю себе, что у настоящих детективов есть доступ ко всей той же информации, что и у меня, за вычетом экстрасенсорной энергии, так что не то чтобы я лишаю ВанМарков чего-то важного.

— Прости, — шепчу, прислоняясь к стене в углу, куда мы забились после ещё одного часа попыток найти разговоры, в которые можно влезть с людьми, не собирающимися нас убить. Даже возвращение к вышивающей приманке не даёт результатов, потому что она правда не занимается такими делами.

Хотя, она предлагает представить Пола своему самому крупному клиенту.

Он вежливо отказывается.

— Думаю, как бы мы ни старались, люди просто чувствуют, что мы чужаки.

— Ты хочешь сказать, люди чувствуют, что я чужак. Ты заводишь связи направо и налево и добыла единственные сведения, которые имеют отношение к делу. Это я вставляю палки в колёса.

Я не ожидала, что Пол возьмёт вину на себя вот так, но, наверное, должна была это предвидеть. Мне ясно, что в своей семье он посредник и разгребает много чужого бардака, так что, конечно, он инстинктивно взвалит эту ношу только на себя.

— Эй, даже не начинай, — говорю я, поражаясь тому, как сильно он сейчас звучит как я, когда злые голоса в моей голове становятся слишком громкими и убедительными. — Ты отлично справляешься. Ты ни на кого не рычал с тех пор, как на охранника, и твоя злобная мина очень убедительна для человека, который интересуется заказом на убийство.

— Правда? — спрашивает он с таким искренним удивлением, что я немного сбиваюсь, потому что он слишком милый. Есть что-то в том, как такой умный, профессиональный мужчина смущается от комплимента, от чего у меня подкашиваются колени.

А ещё из-за этого мне хочется осыпать его похвалой, просто чтобы посмотреть, растает он или смутится ещё сильнее, но всему своё время и место, и даже моя импульсивная натура это понимает.

— Правда. Обещаю. Продолжай смотреть на всех исподлобья, и уверена, мы найдём этого типа Шёпота в два счёта.

— Вы ищете Шёпота?

Мы оба едва не выпрыгиваем из собственной кожи от тихого голоса за спиной. К нам подходит высокая красивая женщина, одетая во всё белое. Никаких угрожающих вайбов я от неё не чувствую.

— Простите, что подслушала, но наблюдать, как вы порхаете туда-сюда, было любопытно.

— Стойте, вы знаете Шёпота?

— Знаю. И могу отвести вас к нему. Если хотите, конечно.

Я прищуриваюсь, сосредотачивая зрение. Я ничего не вижу. По крайней мере, не сразу.

Нет эмоционального следа?! Она может быть связана с делом? Или даже сама ассасин?

Сохранять собственное спокойствие трудно, но у меня получается: я улыбаюсь ей и тянусь за спину, чтобы схватить Пола за запястье, впиваясь ногтями в его кожу. Я уверена, он поймёт, что происходит что-то важное, даже если не уловит подтекст этого маленького движения.

— Не возражаете, если дадите нам минутку поговорить? — быстро спрашиваю я.

— Конечно нет. Прошу, посоветуйтесь со своим… другом.

Ладно, это звучит излишне многозначительно…

Однако Пол утаскивает меня прочь раньше, чем я успеваю на этом зациклиться, и шепчет мне на ухо, когда мы оказываемся достаточно далеко. Его тон настолько напряжённый, что я понимаю: мой сигнал он получил.

— Что происходит?

— Слушай, я не хочу зря тебя тревожить, но решила, что ты должен знать: у этой женщины нет эмо⁠… экстрасенсорного энергетического следа.

Его глаза расширяются, и он смотрит мимо меня на неё со смесью шока и ненависти такой силы, что мне приходится схватить его за лицо и повернуть обратно к себе.

— О! Эй, вот этого не надо. Держи себя в руках. Мы не знаем наверняка, что это была она, и даже если это так, мы на её территории, так что не стоит давать ей понять, что мы что-то заподозрили.

В груди Пола едва заметно рокочет, и у меня складывается впечатление, что он сдерживает рычание, которое хочет выпустить. Справедливо, но мне очень нужно, чтобы он не выпускал кота из мешка.

— Значит, думаешь, нам стоит пойти за возможным ассасином моей семьи неизвестно куда? А что, если она точно знает, кто мы, и всё это ловушка?

Чем дольше мы тянем, тем выше шанс, что женщина начнёт подозревать неладное или вообще заберёт своё предложение обратно, если оно искреннее.

— Знаю, это рискованно, но мы не знаем, что она ассасин, а это может быть лучшим способом выяснить. И если она не наёмник, ты правда хочешь отказаться от единственной зацепки, которую нам удалось получить насчёт того, кто такой этот Шёпот?

Он смотрит на меня мучительно долго, и спустя несколько вдохов я уже уверена, что он скажет мне катиться ко всем чертям. В конце концов он вздыхает и кивает.

— Полагаю, выяснить, кто выставил заказ на Джексона, того стоит, — шипит он, и в его голосе, несмотря на то, как тихо он говорит, звучит впечатляющее количество жара. — Но, если это она, — при первой возможности я оторву ей голову.

— Справедливая сделка.

Я не часть этого мира, но это не значит, что я не могу сообразить: если что-то даётся слишком легко, оно, скорее всего, опасно.

— Почему вы хотите помочь нам, незнакомцам? — спрашиваю, когда мы возвращаемся к ней.

— Потому что помощь Шёпота стоит дорого, а я получаю долю с любой работы, которую привожу. Можете считать, что это выгодно моему кошельку.

— По-моему, вполне веская причина. Ведите!

— Вы соглашаетесь так охотно.

— А есть причина, по которой мне не стоит? — я позволяю своей улыбке, обращённой к женщине, стать ещё слаще.

— Нет, конечно, нет. Сюда, пожалуйста, — отвечает она мне такой же приторной улыбкой.

Мы и правда начинаем идти за ней через всё более пустеющий базар. Я остро отслеживаю каждое её движение, готовясь к внезапной атаке.

Если поблизости есть ещё перевёртыши, уверена, они слышат, как сильно грохочет моё сердце. Собственно, судя по напряжению, которое я чувствую за спиной, Пол прекрасно слышит барабанную дробь у меня в груди.

Но он сохраняет видимость спокойствия, по крайней мере, я так предполагаю, раз женщина не оборачивается и не велит нам проваливать.

Правда, если она ведёт нас в ловушку, она бы и не стала.

Агрх, меня сейчас стошнит. ^{Что случилось с «ради печеньки можно рискнуть»?}

^{Кажется, меня сейчас этой печенькой и вырвет!}

Всё будет нормально!

Конечно, потому что идти за возможным ассасином глубже в нелегальный базар, где преступники находят контракты, кормят котят бульоном и настраивают гитары, — это обычный вторник!

_{Дерьмо, сегодня вторник?} ^{Мне же надо было забрать вещи из химчистки!}

— Так откуда вы знаете Шёпота? — спрашиваю, пока она ведёт нас всё дальше и дальше вдоль квартала, даже дальше того места, где мы встретили настройщика гитары.

— Вы не местные, — просто говорит она, будто это вообще ответ. И хотя она права, это не значит, что мне это нравится.

— С чего вы взяли?

— Помимо очевидного, спрашивать, как люди обзавелись связями, невежливо. В этом месте это выглядит так, будто вы пытаетесь обойти посредника. А вы ведь не хотите так поступать, правда?

— Не-а, — бодро говорю я. — Мы бы ни за что не захотели сделать ничего подобного!

Очевидно, я допустила небольшой faux pas⁷⁴, который выставил нас ещё большими чужаками, чем мы казались. Я делаю то, что умею лучше всего: блефую изо всех сил.

Может, это срабатывает, а может, мои слова не имеют значения, потому что нас ведут в ловушку. В любом случае, полагаю, я скоро это выясню.

В конце концов, когда мы почти доходим до того, что я принимаю за край огромного квартала, на меня снова накатывает то же странное ощущение, которое возникло, когда мы впервые подошли к невидимому магическому барьеру.

— Просто не могу совладать с природным любопытством, понимаете? Особенно когда незнание может иметь смертельные последствия, — невозможность оценить её эмоциональную реакцию выбивает меня из равновесия.

— Может, ещё как.

Наконец мы останавливаемся у прогнившей двери одного из более обветшалых зданий, второго от барьера, насколько я могу судить. Но на этот раз, когда мы входим, меня уже не удивляет, что место, которое снаружи выглядит так, будто развалится от одного выдоха Большого Злого Волка, внутри превращается в вычурную приёмную, которая прекрасно вписалась бы в поместье в стиле русской мафии.

Наверное, такое сочетание слов ещё никогда не складывали вместе, — думаю я. И едва эта мысль проносится у меня в голове, как я замечаю, что мы не одни.

По большому пространству рассредоточено около дюжины крепких мужчин и магического люда разной степени смертоносности: несколько играют в карты за столом, пара разговаривает у книжного шкафа, ещё несколько спокойно потягивают напитки. Однако всё это замирает, когда мы входим, и взгляды впиваются в нас, как чёртова дюжина снайперских прицелов.

Как ни странно, это приносит облегчение. В отличие от женщины, за которой мы шли, их эмоции ярко выставлены напоказ, и большинство вспыхивает удивлением и недоверием при нашем появлении. Люди, которые устраивают ловушки, не удивляются, когда добыча сама в них забредает. Они гордятся, даже торжествуют. Но не удивляются.

— Прошу, — говорю я, на этот раз не особо радуясь тому, что оказалась в центре внимания. — Не останавливайтесь из-за нас.

Разумеется, никто меня не слушает. И именно тогда я замечаю, что их взгляды вообще не на нас. Нет, они смотрят на женщину, которая теперь уходит от нас, чтобы подняться к похожему на трон креслу в противоположном конце комнаты. Высокий стул покрыт мягким красным бархатом и уютно устроен на каменном возвышении.

А.

Значит, эта женщина и есть Шёпот.

Не самый большой поворот, но он определённо заставляет меня задуматься, зачем она рискует собственной безопасностью, разгуливая по открытой части базара. Или, может, ей не приходится здесь бояться опасности? Интересно. Хотя все, кого мы до сих пор встречали, были в разной степени цивилизованными, чёрный рынок незаконных сделок больше похож на место, где каждый сам за себя, а не на безопасное убежище для ведения дел. В конце концов, вайба «Континенталя» из «Джона Уика» он точно не создаёт.

— Полагаю, вы хотели встретиться со мной? — говорит она с лукавой улыбкой. И пока бо̀льшая часть моего мозга занята тем, чтобы удерживать на лице приятно-нейтральное выражение, другая его часть просчитывает всё, что я могу понять о ней.

Насколько я могу судить, мы не ввалились в какую-то грандиозную схему. Нет, судя по её действиям, её веселью и… ну, всему, у меня складывается впечатление, что этой женщине просто скучно.

Что ж, с этим я могу работать.

— Да. Видите ли, по слухам, у вас есть информация о заказе на убийство, который появился вчера, а мы с ним слегка припозднились. Крупный заказ, за которым охотится куча наёмных убийц. Мы с моим партнёром долго были в разъездах и устали от мелочёвки. Хотим заявить о себе громко, понимаете?

Женщина усмехается, но я отвлекаюсь от звука, когда вижу, как в воздух вокруг неё просачиваются тонкие усики яркого, разноцветного веселья.

Так, стоп!

— О да, мне докладывали любопытные истории о двух чужаках, которые ходят по самым разным специалистам, абсолютно разным, но почему-то задают один и тот же вопрос. Какими бы забавными ни были эти истории, меня больше интересует правда.

Эти крошечные струйки лёгкого веселья становятся сильнее. Вместе с ними туда-сюда начинают метаться зигзаги ярко-зелёного интереса.

Чёрт! Дело не в том, что у неё нет эмоционального следа, как у того, кто убил отца Пола!

Она просто маскировалась.

Вот всегда нейроотличные тебя и подловят. ^{Чья бы корова мычала.}

_{Стоп, я вообще дома разгрузила посудомойку?}

Что ж, значит, мы не сумели случайно наткнуться на главного ассасина, который провернул, казалось бы, невозможное. Обидно. Но это не значит, что мы вообще не можем получить от неё полезную информацию. Я жалею, что не могу сказать Полу, что ошиблась. Она точно не та, кого мы ищем.

— Ладно, вы хотите правду, — говорю я, быстро прокручивая в голове кучу расчётов, чтобы понять, насколько близко я могу подойти к реальности, не выдав слишком много и не подвергнув нас ещё большей опасности, чем та, в которой мы уже находимся. — Я своего рода консультант, а этот богатенький мальчик хочет избавиться от кое-каких людей так, чтобы это не вывело на него. Когда мы услышали о недавнем заказе на высокопоставленную цель, решили, что тот, кто заберёт эту добычу, идеально подойдёт для того, что нам нужно. Мы надеялись завербовать этого человека, но нам даже зацепку на него найти трудно.

Я внутренне напрягаюсь, отчаянно надеясь, что моя история прокатит. И уже не в первый раз я благодарна за импровизационные упражнения, которыми занималась в театральном кружке всю среднюю и старшую школу. Без этой тренировки придумать правдоподобную причину, почему мы весь вечер врали, причём такую, за которую нас не убьют на месте, точно было бы нелегко.

— И вот вы просто случайно оказались у моего порога в поисках этой информации? Или у вас действительно был источник, который направил вас ко мне?

Тройное дерьмо на палочке! У меня недостаточно информации, чтобы понять, какой ответ лучше. Мой разум срывается с места, пытаясь просчитать это на основе того, что у меня есть. И слишком долго тянуть я не могу, потому что это будет слишком подозрительно. Так что я делаю то же самое, что всегда делаю, когда меня прижимает: доверяюсь чутью.

— И то и другое, если честно. Я слышала ваше имя во время разных дел, но всегда думала, что наши пути никогда не пересекутся. Могу сказать, ваша репутация меня пугала, — именно так, играй на её эго. Развлекай её и льсти ей. — Но, видите ли, я не могу потерять вот этого клиента, так что, когда все мои зацепки ни к чему не привели, я решила: почему бы не пойти ва-банк и не попытаться добиться аудиенции у лучшей.

— И я та, кого вы считаете лучшей?

Я почти уверена, что она дразнит меня. Не в весёлом смысле, имейте в виду, а скорее как кошка, играющая с мышью и решающая, сожрать её или нет.

По крайней мере, на это я могу ответить без сомнений.

— Безусловно.

Она выглядит так, будто собирается сказать что-то ещё, но один из мужчин встаёт и протягивает ей планшет. В комнате опускается тишина, пока Шёпот листает что-то на экране.

Я замираю, когда её эмоции начинают светиться всё ярче и ярче, и целая куча из них совсем не милая. Она хочет кому-то причинить боль.

И этот кто-то, вероятно, я.

— Любопытно, — говорит она, затем разворачивает устройство ко мне. С экрана на меня смотрит лицо моей матери.

Что ж… паршиво.

— Вы знакомы с этой женщиной?

Адреналин у меня уже зашкаливает. И очень сильно. Настолько, что желание блевануть возвращается с удвоенной силой. Но я всё это подавляю и пожимаю плечами.

— Она моя мать. А что?

— Ваша мать — Офелия Донму? Один из немногих подтверждённых экстрасенсов с тех пор, как наш вид вышел из тени?

— Была, — поправляю я, пока разум мечется, проигрывая двадцать разных сценариев.

Держись спокойно, держись спокойно. Это ещё не конец.

— Она умерла?

— Да.

— Прискорбно. Я всегда надеялась с ней встретиться. Полагаю, здесь есть урок о прокрастинации.

Женщина роняет планшет, и её подручный едва успевает его поймать.

— Итак, вы хотите как-нибудь изменить свою историю?

Я смотрю на неё с любопытством, словно это я здесь ничего не понимаю.

— А что менять? Да, это моя мама. Она умерла, деньги закончились, так что теперь я консультирую, используя те способности, которые у меня есть. Уверена, вы знаете, как легко влезть в долги перед некоторыми… людьми.

Именно так. Прикидывайся жалкой. Пусть чувствует своё превосходство. Подкорми её самолюбие. Чем сильнее она тебя недооценивает, тем дольше ты проживёшь.

— Ах, какая жалость, — её настроение внезапно улучшается, и эти ядовитые щупальца жестокости немного отступают. — Не то, чтобы мне пришлось переживать из-за ваших способностей, учитывая, что на мне они не сработают.

О-о, блин.

У меня всё обрывается внутри.

— Это как?

Она постукивает себя по виску и улыбается мне.

— Дриада. Здесь нет мыслей, которые ты могла бы прочитать, и нет намерений, которые могли бы прочитать судьбы. Я не живое существо, как ты, а скорее сила природы.

Ну вот, это, пожалуй, худшее, что она могла сказать.

Пол за моей спиной ощетинивается.

— Значит, у тебя нет экстрасенсорного следа?

Да бля! Я посадила семя, а она вырастила из него могучую плакучую иву. Только я знаю, что она не может быть ассасином, потому что теперь, когда я привыкла к тому, как она проявляет себя, вижу её эмоции яснее ясного. И как мне это объяснить, не испортив всё?

— В том смысле, в каком вы это понимаете, нет. Это одна из многих причин, по которым я заслужила своё прозвище. Милое, правда?

— Я бы не стала использовать слово «милое», нет, — быстро говорю я, пытаясь понять, как вывести нас из этого разговора, чтобы пресечь догадку Пола в зародыше. Если он решит, что она убила членов его семьи, я не сомневаюсь: когда дойдёт до крайности, он на неё нападёт. — Если вы готовы направить нас в нужную сторону, я буду очень благодарна. Считайте это услугой для моей матери.

— Полагаю, я, возможно, могла бы согласиться помочь редкому магическому существу в нужде. Нас ведь осталось не так много, правда? Мой род уничтожен ядами в воздухе, земле и воде, а ваш исторически порабощали, контролировали или убивали, чтобы помочь могущественным людям крепче сжать мир в кулаке.

— Я буду очень благодарна.

— Уверена, будешь. Но сначала проверка на верность. У меня есть несколько текущих задач, которым пошло бы на пользу прозрение оракула.

Блядь, понеслось.

— Ради всего святого! — срывается Пол. — У нас нет на это времени. Если ты не хочешь нам помогать, уверен, мои деньги найдут кого-нибудь, кто захочет.

Я морщусь, но внутри ликую. Именно так и сказал бы богатый избалованный засранец, пытающийся организовать заказ на своих соперников. Кто бы мог подумать, что Пол тоже умеет импровизировать! Он полон всяких сюрпризов.

Определённо не даёт заскучать.

— Прошу прощения, если вы не против дать мне минуту, чтобы посоветоваться с моим клиентом, уверяю вас, он не хотел вас оскорбить.

К счастью, веселье женщины сияет ещё ярче, хотя я не упускаю и поднявшуюся злобу. Ничего откровенного, то есть прямое нападение нам (пока) не грозит, но она здесь.

— Разумеется. Отведи его в сторону и объясни, что я не член его персонала и не один из его маленьких приятелей, которыми он может помыкать только потому, что родился с серебряной ложкой во рту.

— Верно! Конечно! Всего пару минут!

Я начинаю тащить Пола к входной двери, чтобы мы могли быстро сбежать, но по обе стороны от неё встают двое крупных мужчин, скрестив мясистые руки на груди.

Ладно. Лёгкого выхода не будет. Не то чтобы это стало сюрпризом, но попытаться я должна была.

— Тогда мы просто пойдём сюда, — говорю я с улыбкой и ныряю в дверной проём на противоположной стороне.

Я продолжаю идти, оглядываясь туда-сюда в поисках возможного выхода, но это место спроектировано так, что выход здесь только один. ^{Ужасное нарушение пожарной безопасности.} _{Хотя почему-то мне кажется, что им плевать на пожарные нормы.} Так что, не имея возможности быстро выбраться, я выбираю боковую комнату, похожую на читальную зону.

— Нам нужно выбраться отсюда, — шепчу ровно так горячо, как и хочу. — Эта женщина не убивала твоего брата.

— Откуда ты вообще можешь это знать? У неё нет экстрасенсорного следа. Именно поэтому ты не смогла почувствовать её рядом с нами и не поняла, что она Шёпот.

С того момента, как она раскрылась как дриада, я знаю, что это всё усложнит. Господи, мне нужно быстро придумать убедительную историю, почему это не имеет значения.

Вот в чём проблема лжи. Хотя я хороша в этом, одна неправда рождает другую, пока в итоге мне не приходится держать в голове целую повесть альтернативных фактов.

— Есть, — бормочу я. — Он очень слабый, и мне понадобилась секунда, чтобы его считать, но он есть.

— Да ладно тебе, все легенды говорят, что их разум и души отличаются от наших, поэтому на них не распространяется куча наших законов. Все знают, что нельзя читать мысли дриад, селки, леших и даже драконов, когда они ещё существовали.

Доводы у него хорошие, конечно, но не железные. На самом деле я уверена, что обычно отбила бы их даже глазом не моргнув. Но я сбита с толку. Между попытками удержать в голове ложь, которую я наговорила множеству обитателей базара, Шёпот и самому Полу, я чувствую, что уже трещу по швам.

— Слушай, я просто знаю, ладно?

— Я тебе доверяю, Черри, правда. Но ты не думала, что нервничаешь, потому что это первый человек, с которым ты при мне общалась и которого не можешь считать мгновенно? Давай вернёмся туда. Я сыграю отчитанного денежного мешка, а ты очаруешь её так же, как очаровываешь всех остальных.

Он… Я…

Нам остаться? Или поджать хвост и свалить?

Она ближе всех подвела нас к цели, и до этого момента я сама доказывала, что мы должны попытаться. Но что-то в этом переходе от мысли, что у неё нет эмоционального энергетического следа, к пониманию, что он всё-таки есть, заставляет волосы у меня на затылке вставать дыбом. Мы тратим время на того, кто не ассасин и не даст нам информации. Чем дольше мы остаёмся у неё в когтях, тем больше рискуем.

— Слушай, — говорит Пол мягко, кладя руки мне на плечи. — Я тебе доверяю, Черри. Ты уже столько сделала для моей семьи и спасла жизнь моему младшему брату. Если ты слишком нервничаешь из-за отсутствия у неё экстрасенсорного следа, позволь мне взять это на себя. Я привык быть слепым к таким вещам, так что меня это не так выбивает.

Он ласково улыбается мне, и мне хочется нарисовать Полу картину, чтобы показать, как это зловещее зло медленно просачивается внутрь, как маленькие полоски веселья начинают превращаться во что-то более острое и каменистое. Иногда видеть эмоции так, будто у меня синестезия, — огромное преимущество.

А иногда это полная задница.

— Я говорю тебе, она не связана со смертью твоего брата. Я бы это поняла.

— При всём уважении, как? Дриады невосприимчивы к⁠…

Я понятия не имею, что на меня находит. Может, это усталость. Может, вина. Может, просто отчаянное желание выбраться отсюда, потому что я всем нутром чувствую, что эта женщина не связана с убийством семьи Пола.

Какой бы ни была причина, мой рот уже двигается, и слова вываливаются наружу прежде, чем я успеваю их остановить:

— Неважно, что она дриада, потому что я грёбаный эмпат, а не экстрасенс! У того, кто убил твоего брата, не было эмоционального следа, и я тебя уверяю, у этой женщины он есть!

О.

О боже.

Я правда сейчас это сказала?

_{Какая же я тупая! Ты всё выдала.}

Ну, кажется, игра окончена.

Он меня ненавидит_{? Он должен меня ненавидеть.}

Может, теперь мы хотя бы сможем вывести его в безопасное место?

Всё испортила!

^{Ты всё испортила!}

_{Господи, какая же ты неудачница.}

Вот что я получаю за ложь.

Что он думает?

Что он думает?

Что он думает?

Что он думает?

Что он думает?

^{Он меня ненавидит???} Что он думает?

Что он думает?

^{Всё испортила!} Что он думает?

ГЛАВА 10

ПОЛ

В беде.

Меня окружают.

Я зол. Нет, взбешён. Я полон жажды крови и, как уже упоминалось, очень даже окружён.

Рви! Терзай! Защищай! — кричит мой внутренний волк, когда я бросаюсь к горлу другого перевёртыша, и мы оба рычим. Но я не успеваю добраться до цели, когда невозможных размеров кулак врезается мне в бок и отбрасывает меня немного в сторону.

«Неважно, что она дриада, потому что я грёбаный эмпат, а не экстрасенс!»

Она мне солгала.

Черри мне солгала.

Немалая часть меня надеется, что это каким-то образом уловка, но я не могу уделить этой мысли много внимания, потому что сражаюсь за свою жизнь. До этого я сражался не только за свою, но, учитывая, что Черри свалила при первой же возможности, теперь я выступаю в одиночку.

Я не могу дать им убить меня. Не просто так!

Мысль мрачная, но именно она подпитывает вой, рвущийся из моей глотки, когда я бросаюсь на огромного мужчину, ударившего меня сбоку. Похоже, он наполовину огр, и, несмотря на размеры, быстрый. Он блокирует мой укус стулом, другой своей громадной рукой хватая клок моей шкуры.

Что ж, в эту игру можно играть вдвоём.

Я смыкаю челюсти. Сильно. Сиденье трескается пополам. Рванувшись вперёд, я вонзаю зубы ему в плечо. Укус неглубокий, но этого достаточно, чтобы мы оба держали друг друга в захвате.

Мы сцепились намертво, но ему куда больнее, чем мне.

Другой волк-перевёртыш врезается мне в бок и рвёт меня.

Сука!

Не так уж часто в жизни мне приходилось полагаться на ускоренное исцеление, но сейчас я ему очень благодарен. Особенно когда мы катимся по земле клубком из лап и когтей, пока не врезаемся в стену.

По крайней мере, отец был ответственным и позаботился о том, чтобы всех нас научили драться, даже Джексона, хотя тот никогда особо не горел энтузиазмом и заявлял, что он любовник, а не боец. Чувствую, если бы отец на этом не настоял, я бы истёк кровью ещё десять минут назад.

Однако даже с моей подготовкой я почти уверен, что моё время вышло.

Я поднимаюсь на все четыре лапы. Меня снова окружают, но на этот раз за спиной у меня сплошная стена. Далеко не лучший расклад.

— Отзови своих дружков, и я позволю тебе жить, — рычу я на языке перевёртышей волку, когда он начинает подниматься, тряся головой из стороны в сторону, будто пытается вытряхнуть из неё звёзды.

— Я бы не стал, даже если бы мог, — отвечает он. — Не знаю, кто ты такой, чужак, но ты сильно ошибся, когда пришёл сюда.

Похоже, в последнее время я принимаю много скверных решений — например, зову шарлатанку в расследование убийства и иду за ней в змеиное логово. Метафорически, конечно. Я не использую это как оскорбление в адрес василиска у двери.

Я разворачиваюсь, бью его одной из задних лап и отправляю в полёт обратно к стене. Когда он больше не висит на мне, я могу встретить приближающуюся орду нападающих с высоко поднятой головой.

— Эй! Сюда, урод!

Голос Черри — едва ли не последнее, что я ожидаю услышать, и тут разом происходит несколько вещей. Бутылка крепкого алкоголя разбивается о голову полуогра, тёмная фигура приземляется на спину другому, а потом треть моих потенциальных нападающих дёргается, словно их ударило молнией, и валится на землю, подрагивая в лёгких судорогах.

— Ты вернулась! — восклицаю я, хотя знаю, что она не может меня слышать. Потому что, как оказалось, она вовсе не экстрасенс. Просто эмпат, что бы это, блядь, ни значило.

— А теперь лежи спокойно, большой мальчик, — говорит она, и мой мозг наконец осознаёт, что она одновременно швырнула бутылку крепкого алкоголя в одну цель, затем прыгнула на плечи другой, как супергерой, а теперь держит его в удушающем захвате сзади, успев ударить электрошокером ещё одного. Тот всё ещё дёргается на земле, а электроды оружия впиваются ему в торс.

Черри, может, и не экстрасенс, но уж стихийное бедствие — точно.

Её впечатляющее выступление заставляет наших нападающих пересмотреть ситуацию, и я пользуюсь этим, чтобы снова броситься в самую гущу, хватая зубами всё, до чего могу дотянуться, и полосуя когтями, когда пасть занята. Каким-то образом, вопреки всем шансам, нам двоим удаётся создать расстояние между собой и теми, кто хочет причинить нам вред. Когда полуогр, которого душит Черри, наконец валится на землю, я резко поворачиваюсь к ней и рычу:

— Беги!

Кажется, она меня понимает. Она снова срывается с места, на этот раз направляясь ко входу, через который мы пробрались внутрь, а не к таверне. Я следую за ней, время от времени вырываясь вперёд, чтобы врезаться в любого, кто пытается приблизиться к ней, или бросить ему вызов.

Я не могу сказать, почему всё ещё защищаю её после того, что она выкинула, но это инстинкт, который я не в силах игнорировать. Каким-то образом за то короткое время, что мы знаем друг друга, мой волк определил её как кого-то, кто находится под моей защитой, кого нужно оберегать и оборонять. Кроме того, она могла уйти, но решила вернуться и помочь мне. Даже если она солгала, что она экстрасенс, такое я не могу ни забыть, ни проигнорировать.

Но после этого нас ждёт очень серьёзный разговор, если, конечно, мы выживем. Поскольку она уже сделала столько потрясающих, впечатляющих вещей, полагаю, я всё ещё цепляюсь за надежду, что всё это каким-то образом уловка и она не мошенница.

— Мы почти на месте! — кричит она через плечо, запрыгивая на стол и хватаясь за лозы, свисающие сверху. Краем глаза я вижу, как она подтягивается по ним, затем раскачивается, чтобы ухватиться за нить фейских огоньков, освещающих зону со столиками.

И тут нить рвётся, а она кубарем летит на землю.

— Ай… — бормочет Черри.

Я мчусь к ней, сбивая с ног ещё одного гуманоида, на этот раз с мечом в руке.

Кто вообще сейчас дерётся мечом?

Подручные Шёпот, очевидно.

Я на полной скорости врезаюсь в него головой, и мой череп встречается с его грудиной. По мне пробегает маленький всплеск удовольствия, когда я слышу, как весь воздух выбивает из его лёгких. Убедившись, что он не собирается снова вставать, я наклоняюсь, чтобы Черри могла вцепиться в мою шерсть и подняться.

— Спасибо, — выдыхает она. — Я перед тобой в долгу.

О, она должна мне куда больше, чем это, но сейчас не время.

— Давай, к той двери!

Ей не нужно уточнять, какую дверь она имеет в виду, и мы бросаемся к ней. Пока бежим, земля перед нами трескается, и из неё вырываются корни, вынося с собой знакомую женщину, одетую во всё белое.

Я резко останавливаюсь. Даже несмотря на то, что это уже случалось дважды, я всё равно не могу уложить в голове тот факт, что не чувствую Шёпот, когда она оказывается совсем рядом. Ни её запаха, ни шагов, вообще ничего, что мои обострённые способности должны были бы уловить.

— Сдавайт⁠…

Прежде чем она успевает договорить, Черри подбегает к ней и бьёт её прямо в нос.

— С удовольствием осталась бы поболтать, но тебе, наверное, стоит разобраться с тем пожаром!

— Пожаром?

Не знаю, где не-экстрасенс раздобыла зажигалку, но она втыкает в неё ту самую погнутую невидимку, которой вскрывала замок, заставляя пламя гореть даже после того, как отпускает кнопку. Ухмыляясь, она роняет её в открытую расщелину, а затем хватает брошенный напиток с ближайшего стола и тоже швыряет туда.

— Сука! — кричит дриада, но Черри уже бежит. Я срываюсь следом за ней.

Как она может быть не экстрасенсом и всё равно делать столько жутко-точных вещей? Она считывала меня, Криса, Джексона. Она считала ассасина. Она говорила то, чего никто другой знать не мог. Она всегда, казалось, знала, что сказать каждому человеку, к которому мы подходили, а теперь у неё каким-то магическим образом просто оказываются все инструменты, которые нужны нам для побега?

Что-то не сходится.

Но моё желание разобраться с этим придётся отложить, потому что нам всё ещё нужно добраться до двери. Вопреки всем шансам, нам удаётся пронестись через неё и захлопнуть за собой.

— Не могу поверить, что это сработало, — выдыхает Черри, прислоняясь к двери спиной.

Я хочу сказать ей, что сейчас не время останавливаться, но я ещё в волчьем облике.

— Не могу поверить, что ты разозлила Шёпот, — голос звучит совершенно бестелесно, но я узнаю̀ его: это настройщик гитары.

Мгновение спустя он проходит сквозь стену и выглядит таким же измученным, как раньше.

— Я бы ни за что не сказал вам идти к ней, если бы знал, что вы в итоге устроите такой бардак.

— Ты ведьмак? — выпаливает Черри, и теперь уже моя очередь немного недоумевать.

Даже с моим обострённым нюхом мне казалось, что это очевидно. Его богемный наряд, татуировка луны на грудине и галактический лак на ногтях просто кричали: ведьмак. Конечно, я понимаю, что стереотипы не всегда надёжны, но стереотипы существуют не просто так.

— Ага. Специализируюсь на иллюзиях и чарах. Рисковать ради вас жизнью я не собираюсь, но решил, что хотя бы пару минут вам выиграть могу.

— О да, нам это очень нужно. Спасибо!

— Да без разницы, просто бегите.

— Есть!

Черри срывается с места. Поскольку я больше и быстрее, то задерживаюсь, чтобы посмотреть, что собирается сделать ведьмак.

— Ждёшь представления? — сухо спрашивает он, и это больше всего, что он сказал мне с момента нашей встречи.

Я киваю, движение ощущается немного странно с моей волчьей мускулатурой. Ведьмак поворачивается к двери и кладёт ладони на землю.

Это занимает всего несколько мгновений, но всё равно завораживает: он призывает магию, энергия расползается, пока не начинает казаться, будто перед дверью зияет огромная бесконечная дыра, уходящая в глубины мира.

— Это должно их притормозить. А если кто-нибудь упадёт, разум заставит их пару минут чувствовать, словно они действительно падают.

Если бы в этом облике я мог свистнуть, я бы свистнул, потому что трюк полезный. Но даже несмотря на то, что так выразить эмоции я не могу, ведьмак, похоже, понимает.

Он отдаёт мне короткий салют.

— Надеюсь, вы двое выживете. Буду думать о вас каждый раз, играя на гитаре.

Затем он исчезает обратно сквозь стену, а я срываюсь с места.

Мне не требуется много времени, чтобы догнать Черри. А когда догоняю, ярость застилает мне зрение. Она прижата к стене, массивная когтистая рука василиска сомкнута у неё на горле. Её ноги бьют по его чешуйчатой груди.

Как же меня, блядь, достало, что люди пытаются причинить вред тем, кто находится под моей защитой! Вой, который вырывается из меня, идёт прямо из души, и, возможно, это самый альфийский звук, который я когда-либо издавал. Странно, я никогда особо не считал себя таким, но сейчас чувствую, как это несётся по крови и подчиняет себе мысли, словно всегда было неотъемлемой частью меня, а не чем-то, что я позволил отодвинуть на второй план, потому что был третьим сыном-альфой в семье.

Голова массивного человекоподобного ящера дёргается в мою сторону, вторая пара рук поднимается для драки. Но этой доли секунды отвлечения оказывается достаточно. Черри вытаскивает из ботинка тот крошечный металлический инструмент, а затем вонзает его существу в глаз.

Находчивая.

Черри, может, и не волк, но дерётся с зубами, к счастью, не буквально. Василиск роняет её, и она со всей силы пинает существо в голень.

Несмотря на всё, что произошло, я не могу не восхититься ею за это.

Василиск ещё далеко не вырублен, и я не хочу тратить шанс, который Черри выгрызла для нас обоих. Рванувшись вперёд, врезаюсь передними лапами ему в плечи. Он валится назад, и его голова ударяется о булыжную мостовую.

Между этим и ямой, которую сотворил ведьмак, мы наверняка успели создать приличный отрыв от преследователей.

Когда василиск вздрагивает и замирает, Черри снова бросается бежать. Я успеваю перевести дыхание, двигаясь рядом с ней. Для человека она быстрая, должен признать, но это не так уж много значит, учитывая, что я волк-перевёртыш. Я мог бы оставить её далеко позади, и Шёпот, скорее всего, отказалась бы от попыток добраться до меня, если бы у неё остался фальшивый экстрасенс, но в моей голове это даже не вариант. Мы выбираемся оба или не выбирается никто.

Я не могу сказать, почему испытываю такие сильные чувства к женщине, которая, по сути, мне почти чужая и призналась, что лгала мне. Да, я был довольно поражён её силами, но, как выяснилось, они фальшивые. Так что же заставляет меня и моего волка защищать её так яростно?

Не знаю. Обещаю себе подумать об этом, когда мы доберёмся до безопасного места. Но сейчас ответ на этот вопрос не поможет никому из нас выжить.

Пока мы бежим по коридорам, по которым раньше шли так неторопливо, я не могу не думать о том, что почувствует моя семья, если преследователи нас настигнут. Не могу представить, как Пенелопа прилетит сюда, чтобы приструнить Джексона, а Крис точно будет не в состоянии с этим справиться. И ещё я не хочу представлять, как Джексон отреагирует, если потеряет ещё одного из своих братьев. В общем, всё плохо со всех сторон.

Значит, нам просто придётся выжить. Иначе будет слишком неудобно. Подумать только, сколько встреч мне пришлось бы переносить!

Мысль, очевидно, непрактичная, но эта лёгкость помогает отбиться от смертельной ситуации, нависающей над нами, и в следующий миг мы с Черри добираемся до тяжёлой двери. А потом снова оказываемся в нормальном мире.

Я уже думал, что никогда снова вас не увижу, — думаю я, глядя на звёзды над головой, счастливый видеть их даже без луны. Будь она полной, а не отсутствующей, я, наверное, смог бы заставить Шёпот и её людей куда сильнее попотеть. Хотя мы можем принимать звериный облик независимо от луны, в полную силу она даёт нам потрясающий заряд.

— Что теперь? — спрашивает Черри. — Они там не останутся. Бежим? Вызываем «Убер»?

Первый порыв у меня, естественно, — бежать. С нашей форой, моей волчьей скоростью и выносливостью они ни за что нас не догонят. Но мгновение спустя более человеческая часть моего разума напоминает, почему с Черри это не сработает.

Да, я крупный и альфа, но я не грёбаный конь, так что не то чтобы она могла сесть на меня верхом. И что тогда? Бросить её, хотя она вернулась за мной? Это противоречит каждой крупице чести, которая у меня есть.

Придётся удерживать позицию, остаться и драться, пока она бежит к ближайшему людному месту. Хотя я не сомневаюсь, что люди Шёпот не прочь вывалиться на улицы, чтобы нас догнать, не думаю, что им захочется устраивать что-то среди сотен гражданских, когда мы, магические, до сих пор на довольно тонком льду с людьми.

Но, даже не успев придумать, как сообщить всё это Черри, раздаётся низкий, нутряной рёв двигателя, а потом свет бьёт нам в лица.

Ну вот, а спокойствие было таким приятным.

Я напрягаюсь, готовясь атаковать, когда слепящее сияние приближается. Не доехав до дистанции удара, оно уходит в сторону, затем останавливается. Я несколько раз моргаю и наконец вижу очертания мотоцикла.

— Садись, — приказывает грубый голос, прежде чем что-то летит в сторону Черри. Она неловко ловит это, и когда зрение окончательно проясняется, я вижу: байкер, которого мы встретили ранее, а голова его котёнка едва виднеется над воротом куртки. — Ты, волк, за нами.

Мужчина немногословный. Я это ценю.

Всё ещё с трудом веря происходящему, я жду, пока Черри натянет шлем на голову, её бледно-розовые волосы торчат из-под него почти комично, затем она запрыгивает на байк позади угрюмого мужчины, который, скорее всего, наёмный убийца. И как раз вовремя, потому что дверь за нами с грохотом распахивается.

— Спасибо, — только и говорит она. Едва она успевает ухватиться за талию мужчины, как они срываются с места, двигатель громко ревёт.

Особенно странным кажется то, что несколько людей, которым она помогла, сразу же развернулись и помогли ей безо всякой веской причины, и я снова не могу не задуматься, правда ли она экстрасенс?

Но зачем ей тогда лгать и говорить, что это не так?

Этот вопрос будет мучить меня, пока у нас не появится возможность поговорить, так что лучше сосредоточиться на выживании.

Я быстрый, но не настолько, как мотоцикл на полной скорости. К счастью, байкер сбавляет ход, когда мы оказываемся в нескольких кварталах оттуда, и я могу держаться рядом.

Он полностью замедляется только когда мы выбираемся из переулков и сомнительной части города, наконец останавливаясь у входа в метро. Я ныряю за мусорный контейнер и возвращаюсь в человеческий облик.

Иногда перевёртыши, конечно, бегают по городу, и никто от этого в обморок не падает, но обычным делом это точно не считается, а мне не нужно выделяться сильнее, чем я уже выделяюсь.

— Да, там они отличные. Если будут вопросы или переживания, они помогут. Это они подобрали мне правильные лекарства, когда я впервые нашла малышку Хадсон.

— Спасибо. Может, можно будет устроить свидание, — говорит огромный мужчина. Я удивлён, что он вообще нашёл шлем, способный нормально вместить его череп. Наверное, купил в самоанском магазине. — Нашим малышкам, в смысле.

— Хадсон немного принцесса, но, конечно. Если угощений будет достаточно, она согласна на всё. Напиши мне на почту. HausDonmoue@businessmail.com.

Я удивлён, что это не что-нибудь вроде PsyChickGirlie5ever⁷⁵ или FunAnimalFacts69⁷⁶.

— Сделаю.

Он оглядывается на меня через плечо, и на мгновение мне кажется, что он сейчас скажет что-то проникновенное. Не говорит. Лишь коротко кивает мне, а потом с рёвом уезжает.

Мы с Черри смотрим друг на друга, окружённые людьми, спешащими ко входу в метро, чтобы успеть на поезда в четыре утра. Сказать нужно так много, и всё же мы молчим как убитые, пока вместе спускаемся по лестнице.

Билеты куплены. Поезд пришёл. Места найдены. Всё это происходит без единого слова.

Потому что какого хрена я вообще могу сказать?

Черри — мошенница, в этом она призналась сама. Она подвергла наши жизни риску на базаре, а мы так ничего и не выяснили. Мы понятия не имеем, кто выставил награду, понятия не имеем, кто её взял, и вообще не знаем, кто сейчас пытается выследить Джексона.

Хотя теперь мы знаем нескольких весьма специфических личностей, которые этот контракт не брали, так что это… что-то?

Или нет?

Я не знаю. Мои мысли воюют друг с другом. В глубине души я не хочу верить, что она меня обманула. Не хочу верить, что те невероятные вещи, которые видел, как она делала, каким-то образом были фальшивкой.

Я правда думал, что она видит меня…

И именно к этой злой, болезненной мысли я всё время возвращаюсь. Она давит на меня, и каждый раз, когда мой разум делает новый круг по спирали, которую мозг упорно раскручивает, я становлюсь чуть более ожесточённым, чуть более закрытым.

Так что, когда мы выходим из метро и проходим короткий путь обратно к дому Черри, мой волк хочет снова вырваться наружу. Он не понимает, почему я злюсь на ту, кого считает частью своей стаи, и это отдельная проблема, которая просачивается в моё собственное болото чувств.

— Это был не самый успешный выход в свет за всю историю, — говорит Черри, когда мы подходим к её входной двери. — Но думаю, два контакта, которые я завела, станут чуть охотнее выкладывать всё, что знают, если я пару дней с ними поработаю. Ты же не думаешь, что Шёпот продолжит пытаться нас найти? Меня, в общем-то, несложно отыскать.

Я не отвечаю. Не могу. Стою и думаю, неужели она правда собирается притворяться, будто всё в порядке?

— Пол? Ты в порядке? — спрашивает она, шаря рукой в кустах рядом с дверью, а потом вытаскивает связку зелёных ключей. Я долго смотрю на неё и наконец вижу, как тяжесть момента отражается на её лице.

— Значит, не экстрасенс, хах?

ГЛАВА 11

ПОЛ

Заполняя пробелы.

— Принести тебе энергетик? — спрашивает Черри, расхаживая туда-сюда по кухне. Признаюсь, когда я прохожу за занавеску её комнаты для гаданий, меня удивляет вид: половина совершенно обычного жилья и половина художественной студии, разделённые очень захламлённым коридором, который тянется до самой задней двери.

— Нет, спасибо, — меньше всего мне нужен ещё кофеин. Не то чтобы он на меня особенно действовал, но иногда эффекта плацебо более чем достаточно.

— Сок? У меня есть апельсин-манго, апельсин-маракуйя-гуава и, эм, апельсиновый. Разумеется, без мякоти. Я же не дикарка.

— Нет, спасибо.

— Чай? Есть имбирно-зелёный, «Sleepy Time», мятный, одуванчиковый, «Tummy Trouble», «Эрл Грей», «French Breakfast», ромашковый, чёрный, масала, дарджилинг…

— Я в порядке.

— Кофе? Есть тёмная обжарка, колд брю и немного растворимой смеси для кофе латте.

— Со мной всё нормально, Черри.

— Бутылку воды? Комнатной температуры или холо…

— Черрибелль.

Она замирает в своём суетливом порхании, и её разноцветные глаза наконец останавливаются на мне.

— Верно. Полагаю, у тебя есть вопросы.

— Это единственная причина, по которой мы всё ещё разговариваем, да.

Нет никакой логичной причины чувствовать себя виноватым, когда она смотрит на меня, как побитый щенок. Это она мне лгала.

— Я… ладно, да. Логично. Давай сядем, — она нервно заламывает руки, но улыбка у неё всё такая же свежая, как всегда. Мой волк раздражается от мысли, что перед нами она носит маску, и позже мне придётся устроить ему проверку реальностью: конечно, носит. Все наши профессиональные отношения основаны на лжи. Очень коварной лжи.

Она ведёт меня к тому, что, возможно, когда-то было милым скромным обеденным столом на двоих, но теперь заляпано краской и красителем. В центре стоит незаконченная модель космического корабля из картона, а половина стола завалена кистями.

— Итак… — медленно произносит она, и я с облегчением понимаю, что она берёт разговор на себя. Это не кадровый вопрос и даже не дипломатический конфликт между моей семьёй и другой благополучной стаей перевёртышей. Это…

Личное.

— Во-первых, я должна перед тобой извиниться. Мне жаль, правда. То, что я сделала, было неправильно. Я знала это и всё равно сделала.

Хм.

Она подтверждает, что всё было ложью. Та часть меня, которая надеялась на обратное, увядает и умирает. А я не понимаю, почему мне от этого так больно.

Полагаю, сейчас я это узнаю.

— Надеюсь, ты понимаешь, что я не хотела причинить вреда, и я правда думала, что помогаю. Когда я увидела, как выглядел кабинет в твоём доме…

— Что ты имеешь в виду?

Она бросает на меня любопытный взгляд.

— Что ты имеешь в виду под «что ты имеешь в виду»?

— Ты ведь не экстрасенс, да? Тогда что ты увидела в кабинете, если это были не видения?

— Я… — она качает головой, и я практически вижу, как её мысли встряхиваются и складываются заново, словно стекляшки в калейдоскопе. — Клянусь, мне казалось, я упоминала, что я эмпат.

«Неважно, что она дриада, потому что я грёбаный эмпат, а не экстрасенс!»

Я тру переносицу, стараясь не отвлекаться на то, какой очаровательной нахожу эту женщину, особенно когда она искренна. Без сомнения, это просто часть её аферы.

— Разве сейчас каждый второй вместе со своей мамочкой не заявляет, что он эмпат? — спрашиваю я. — И какое отношение к этому имеет чувствительность к чужим эмоциям?

— Нет, не в этом смысле. Уф, ненавижу, что термины из поп-психологии испортили люди, которые используют их не по назначению, — фыркает Черри. — Когда я говорю, что я эмпат, я имею в виду буквально. В старом, мифологическом смысле. Я вижу эмоции других людей как физические вещи, существующие в этом мире, а через прикосновение иногда могу разделить с ними эти же эмоции.

Она тяжело вздыхает.

— Мне несколько раз удавалось манипулировать эмоциями, но это гораздо сложнее, и получалось у меня только с пьяными людьми или детьми. Моя мать говорила, что это скорее подсознательная штука, поэтому, возможно, мне легче устанавливать связи, как на чёрном рынке, но я предпочитаю думать, что это моя сияющая личность и бесконечный запас занимательных фактов, которые я могу вытащить в любой момент. Все любят занимательные факты.

Это… это что-нибудь меняет? По какой-то причине кажется, что да.

— Тогда зачем врать и говорить, что ты оракул?

— Потому что я и есть оракул! — я удивлён, насколько резким оказывается её голос. Резче, чем, наверное, я когда-либо слышал, но когда она снова заговаривает, язвительность уже исчезает: — Слушай, оракул — это общий термин для какого угодно количества даров. У моей матери были способности к предвидению, и она очень хорошо читала людей. Люди думали, что она может видеть их внутренние мысли или душу, но это было просто сочетание наблюдательности и видения будущего. Моя бабушка была медиумом. Она могла общаться с мёртвыми и проводить их через себя. Были телепаты. Телекинетики. Сноходцы. Да кто угодно! Все разные, но все оракулы.

Я перевариваю то, что она говорит, и постепенно моя шерсть перестаёт вставать дыбом, даже если часть моего разума шипит, что я слишком размяк.

— Значит, твоя мать тоже не была настоящим экстрасенсом?

— Ну, я бы сказала, что была, уже просто потому, что могла видеть будущее. И да, можно сказать, что её понимание людей и связь с ними не были магией, но это была она. И она научила меня видеть людей так, как другие не вкладывают ни усилий, ни времени.

— Зачем врать?

— Потому что у людей уже есть собственные предвзятые представления обо всём. О том, кто такой оракул, кто такой экстрасенс, кто такой эмпат. Они не понимают, и у них в голове куча идей, которые несправедливы ни к нам, ни к ним!

Похоже, она снова начинает заводиться, но мне кажется, я вижу её более уязвимую сторону, ту, что всегда была скрыта за притворством и ослепительной улыбкой.

— Мама хотела помогать людям. Начала она с того, что добыла доказательства для нескольких студенток, которые выяснили, что их всех накачали руфи⁷⁷ в одном и том же баре. Всё шло тяжело, и сначала она почти всё запорола, но в итоге того парня поймали, и закон сделал то, что должен был сделать.

На меня обрушивается сразу целая куча информации, но вместо того чтобы подавлять, она как будто немного успокаивает меня. Данные безопасны. Факты — щиты. Конечно, если я вооружусь и тем и другим, разговор не сможет быть настолько опасным.

Если только Черри снова не лжёт.

И как мне узнать, лжёт она или нет? Абсолютное доверие, которое я испытывал к её способностям и экстрасенсорным силам, уничтожено, и собрать его обратно уже нельзя, правда?

— Затем она перешла к помощи жертвам домашнего насилия, потом к делам о неверности, в те времена нужны были определённые законные основания, чтобы развестись, и нужны были доказательства. Потом она помогала детям, оказавшимся в ситуациях насилия. И только когда она встретила моего отца и захотела остепениться, она решила уйти в коммерцию, — Черри жестом обводит комнату вокруг нас. — Именно тогда она превратила свой дом в «Haus de Donmoue». Вместо того чтобы быть именем, которое шептали те, кто в курсе, она стала… ну, не совсем известной в каждом доме, но уж точно местной знаменитостью.

— А где твой отец? — спрашиваю, понимая, что ни разу не слышал, чтобы она упоминала этого мужчину. Только покойную, великую Офелию. И, если уж на то пошло, я никогда не слышал, чтобы кто-то ещё его упоминал.

— Эх, у них не сложилось. Они просто хотели от жизни разного, понимаешь? Оказалось, что партнёр, который может понять, что ты собираешься сделать, ещё до того, как ты это сделаешь, сильно напрягает отношения.

— Я… могу представить, как это было бы трудно.

Это не то, чего я ожидал: спокойно сидеть в комнате Черри для рукоделия и обсуждать историю её семьи. В моей голове было больше ругани, больше её агрессии и попыток обманом заставить меня поверить в её аферу.

Но нет, она до боли честна.

Это уловка?

— Так что да, он много времени путешествовал с рюкзаком по Европе, ездил по миру. Ходил в круизы и сафари. Присылал письма. После её смерти он почти не писал, но после похорон всё-таки пожил у меня пару недель. Он не… безответственный, я бы сказала. Но он также не…

— Присутствующий рядом?

Она щёлкает пальцами.

— Да, именно! Вот именно так оно и есть! И пойми меня правильно, я считаю его вроде как другом, но не тем, на кого я по-настоящему могла бы положиться.

— Понимаю…

Что ещё на это сказать? Как мне вообще вернуть разговор в нужное русло?

А, точно: да, соболезную из-за твоей мёртвой матери и отсутствия отцовской фигуры, но можем вернуться к тому, что ты нераскаявшаяся мошенница?

Может, Крис прав, и я правда слишком мягок.

— Значит, ты врала, что ты экстрасенс, потому что твоя мама врала, что она экстрасенс. Это выдуманное человеческое слово, а вы все просто оракулы с разными силами? — вместо этого говорю я. Иногда помогает повторить всё вслух, но нет, это всё ещё звучит безумно.

— Да, так гораздо короче и точнее, — она скрещивает руки и наконец открывает свой энергетик. — Хотя немного стерильно.

Я вижу, как возможные пути нашего разговора тянутся и расходятся друг от друга, словно ветви в тех видеоиграх, в которые любит играть Джексон. Вдруг внутри возникает давление: выбрать правильный, иначе я испорчу разговор.

Что, конечно, глупо.

Кажется, я начинаю понимать, что Пенелопа говорила о моей тревожности…

— Как видение эмоций позволяет тебе делать то, что ты делаешь? — наконец говорю я.

— Прости?

— То, что ты говорила мне, Крису, даже то, что знала, что ассасин был в пентхаусе Джексона. Как эмоции могли сказать тебе всё это?

— Когда я говорю, что вижу их, я не выражаюсь метафорически, Пол, я говорю буквально. Например, прямо сейчас я вижу, что ты злишься. Вижу, что тебе стыдно. Вижу, что ты разрываешься. И вижу, что я тебе дорога, — хотя тон у неё деловой, на лице у неё тревога, и от этого моей альфа-стороне хочется утешить её, обеспечить и успокоить.

Дурацкие животные инстинкты.

— Понимаю, что это звучит относительно просто, и ты, наверное, лишь представляешь, как у меня перед глазами появляются слова или что-то вроде того, но всё совсем не так. Твоя злость прямо сейчас? Она как озон, что колышется в воздухе после удара молнии. Не яростная, не громкая, но это путь, проложенный старыми ранами. А стыд? Это такой заплесневелый, дряхлый жёлтый газ, который клубится ко мне, как настоящее облако дыма. Заметил, что я дышу ртом? Потому что моя сила говорит мне, что я могу почувствовать его вкус, даже подавиться им. Привязанность? Раньше она была ярким и живым деревом, с переплетёнными ветвями, которые тянулись куда угодно, с безграничными возможностями. Теперь эти ветви голые, листья опали на землю оттенками гнилого коричневого и чёрного, а корни почти свернулись внутрь себя. И это ещё не считая отголосков того, что ты был здесь раньше, или эмоций людей на улице, или даже тех, кто проезжает мимо. Мой мир — постоянный взрыв чужих историй, и если я не буду осторожна, они чаще всего влияют и на мою собственную.

— Я… — мне приходится сглотнуть, мозг пытается переосмыслить всё, что я успел пережить, с учётом этой новой информации. — Значит, когда ты была в кабинете…

— Я увидела всю боль каждого человека в той комнате. Увидела их потрясение, их страх. Учти, всё это уже поблекло, но всё ещё было там.

Я чувствую, как сердце в груди начинает биться быстрее. Черри всё равно солгала мне, но ещё мне кажется, будто я заглядываю за занавес и вижу настоящую правду. И какой бы ужасной она ни была, она заставляет меня чувствовать себя ближе к тем, кого я потерял.

— Но раз уж я теперь честна с тобой, могу рассказать ещё кое-что, что увидела.

— Да? — спрашиваю я, и мой голос едва громче хрипа. Что вообще может быть уместно раскрыть в этот момент?

— Когда я подошла к столу, он был почти как маяк посреди океана боли и насилия. Сначала я не поняла, что это значит, пока не добралась до того ящика, — ей не нужно уточнять, что она имеет в виду, потому что я точно понимаю, о чём она говорит, едва слова слетают с её губ. — Хотя многим из тех вещей были уже годы, я увидела слои и слои любви, гордости и нежности, исходящие от каждого предмета. Для меня они светились, и я увидела историю, полную такой привязанности и любви, что поняла: я должна тебе помочь. Да, я солгала. И знаю, что это было неправильно. Но я говорю на сто процентов правду, когда говорю, что больше всего хочу тебе помочь. Я хочу менять жизни людей к лучшему, как это делала моя мать. Какой смысл иметь эту силу, если я этого не делаю? И у того, кто убил твоего брата и твоего отца, вообще не было эмоционального следа. Он не радовался, не злился, не боялся, не торжествовал. Ничего. И, насколько я знаю, даже в легендах не бывает такого, чтобы у живого существа просто не было эмоций. Самое близкое, что мне приходит в голову, — голем, а значит, нам пришлось бы найти того, кто его отправил или создал.

— Поэтому ты опрашивала столько людей на базаре? Пыталась найти кого-нибудь, чьих эмоций не могла увидеть?

— Да. И надо отдать должное Шёпот, её было очень трудно заметить. Я правда думала, что это она. Но стоило ей оказаться в безопасности, и её эмоции стали буквально неоновыми вывесками, мигающими над головой.

— А как же остальное?

— Остальное?

— То, что ты знала, что я средний ребёнок, и что Крис собирался подать прошение нашему отцу, чтобы тот заменил Лютера им в качестве наследника. Даже ассасин.

— А? О, это просто мой СДВГ.

Да она, блядь, издевается. Я бросаю на неё взгляд, а она снова выглядит озадаченной.

— Твой синдром дефицита внимания?

— Синдром дефицита внимания и гиперактивности, большое спасибо, — огрызается она. — Часть с гиперактивностью так же важна, как и часть с дефицитом. И да. Как я уже сказала, моя мама очень хорошо читала людей по языку тела, выбору слов и даже мелочам, которые видела, когда наблюдала их в своём видении будущего. Она научила меня всему, чему могла. Соедини это с гипербдительностью и мыслями, которые всё время несутся со скоростью тысяча километров в час, не останавливаясь… Ну, я просто замечаю вещи.

— Ты просто замечаешь вещи, — повторяю я. Похоже, я превратился в перевёртыша-попугая.

— Знаю, это звучит безумно, но всё правда настолько просто. По одежде человека, парфюму, языку тела, тому, как выглядят его волосы, руки, какие слова он говорит и в каком порядке их ставит, можно многое понять. Например, я знала, что ты снова вернулся к привычке курить, потому что от тебя слабо пахло сигаретным дымом, но очень сильно одеколоном, а значит, ты пытался это скрыть. Вокруг ногтей был лишь едва заметный след смолы, а не выраженная желтизна постоянных курильщиков, значит, ты либо только начал курить, либо вернулся к привычке после долгого перерыва.

— Ты всё это поняла, когда впервые меня встретила? — недоверчиво спрашиваю я. Забавно: мысль о том, что эта женщина просто устроена иначе и видит то, мимо чего проходят все остальные, кажется мне менее правдоподобной, чем настоящая экстрасенсорика. Разум так не работает!

— Как ты думаешь, почему я прошу клиентов закрывать глаза, пока провожу им сеансы? Чтобы я могла пялиться. Как следует их рассмотреть.

— Значит, вот и всё? — спрашиваю я, надеясь, что больше ничего не изменит полностью моё представление о том, как складывается моя жизнь. — Ты видишь эмоции людей и просто очень наблюдательна?

— Господи, когда ты так это формулируешь, вся магия оракула куда-то пропадает, знаешь? — закатывает она глаза, но выражение её лица быстро снова становится серьёзным. — Ещё раз, мне жаль. Я знаю, у тебя нет причин мне доверять, но, пожалуйста, не отстраняй меня от этого дела. Тебе даже больше не обязательно со мной разговаривать, если не хочешь. Я могу просто проводить эмоциональные считывания по телефону! Я просто… я знаю, что могу помочь, и очень хочу. Я не хочу, чтобы кто-то в твоей семье потерял ещё кого-нибудь.

Её мольбы звучат так искренне, но да ладно, я что, идиот? Я буду дураком, если доверюсь ей. И всё же…

— Какого хрена тебе вообще есть дело до моей семьи? Ты хоть знаешь, кто мы такие, ВанМарки?

— Ну, теперь знаю, да. Но дело не в том, кто вы, и не в том, сколько у вас денег или власти.

— Тогда в чём дело?

— В том чёртовом ящике! Я видела там настоящую любовь, и скажу прямо: сейчас я почти не вижу её между тобой и твоими братьями и сестрой. У вас было что-то прекрасное, а теперь оно погребено под тоннами дерьма. Это просто неправильно, понимаешь? — внезапно Черри вскакивает на ноги. — Так что да, я хочу помочь твоей семье это вернуть, и да, я хочу разгадать эту тайну. И отчасти потому, что мой мозг просто так устроен, но главная причина в том, что это правильно.

Я снова смотрю на неё во все глаза. Как одна женщина может так упорно идти наперекор логике?

— Ты не можешь настолько переживать за нас.

— Но переживаю! То есть сначала нет. Когда я впервые попросила посмотреть место преступления, меня волновало только продолжение наследия моей матери. Я думала, что смогу использовать тебя, чтобы завести связи и не дать «Haus de Donmoue» кануть в безвестность после её смерти, но это изменилось. Клянусь, изменилось. Особенно когда я увидела нервы того ассасина. Тогда для меня всё стало настоящим. Это больше не было просто игрой или забавной загадкой.

Она внезапно садится, потом тянется через стол.

— Ещё раз, мне жаль. Я скажу это миллион и один раз и сделаю всё, что тебе нужно для искупления, но пожалуйста, пожалуйста, позволь мне и дальше помогать тебе. Знаю, что облажалась, но больше так не сделаю.

Логика диктует, что я должен устроить ей разнос. Разум диктует, что я должен сообщить о её мошенничестве… кому-нибудь. Опыт подсказывает: солгавший однажды солжёт снова.

Но я ничего не говорю.

Раздаётся тихое мяуканье, и к нам неторопливо подходит пушистая белая кошка.

— Эй, Хадсон. Я сейчас немного занята.

Кошке всё равно, как кошкам часто свойственно, и она запрыгивает на стол, настойчиво бодая женщину в руку.

— Прости, — говорит Черри, раскрывая руки, чтобы животное чинно в них забралось. — Она бывает немного настойчивой.

— Это у них в природе, — бормочу, глядя, как белая кошка практически сливается с бледно-розовыми волосами Черри. — Моя мать обожала кошек. Она выросла с ними. Правда, так и не смогла убедить отца завести одну.

— Твоя мать… это её украшения были в ящике?

Я киваю. Потом по какой-то причине начинаю рассказывать больше.

— Её обручальное кольцо, брачное ожерелье и брошь её бабушки. Она не особо любила блестящие вещи, цветы ей нравились больше драгоценных камней, но она говорила, что истории этих украшений куда ценнее любой денежной оценки.

— Ты скучаешь по ней, — Черри говорит это так буднично, что я немного теряюсь.

— Конечно, скучаю.

— Нет, я имею в виду, ты правда скучаешь по ней. Я это вижу, — глаза Черри скользят по мне, и я невольно задаюсь вопросом, что именно сообщает ей её зрение. — Хочешь, я тебе покажу?

В горле встаёт ком, и я просто киваю. Она снова поднимается на ноги, шуршит чем-то в забитом письменном столе в углу, а потом возвращается со скетчбуком и пачкой цветных карандашей.

— Это займёт всего пару минут, — говорит она, и её сине-зелёный взгляд пронзает меня. — Это не будет, типа, шедевром или вроде того, но я просто хочу, чтобы ты…

Она замолкает, начиная делать набросок. Я смотрю на неё с напряжённым вниманием, даже когда внутри меня бушует война.

Неужели меня правда второй раз принимают за дурака? Будь у меня хоть капля здравого смысла, я бы вышел за дверь и больше никогда с ней не заговорил.

Но я не могу заставить себя это сделать.

Не потому, что она имеет надо мной какую-то неотвратимую власть, а потому, что выйти за дверь означает потерять единственного человека, который поверил мне, когда я думал, что кто-то ещё охотится на моих родных. А ещё единственного человека, который способен распознать ассасина одним взглядом.

Если только она не врёт и об этом тоже.

Уф. Я ведь не смогу через это переступить, правда? И почему должен? По правде говоря, я едва знаю эту женщину, а любое притяжение, которое я к ней чувствую, лишь результат её аферы.

Только ли в этом дело?

Я не знаю. Всего неделю назад я был средним сыном со средним именем и думал, что моя жизнь уже определена. Теперь у меня нет альфы, его наследника не стало, а мы всё ещё оповещаем всех членов нашей стаи и одновременно пытаемся выяснить, кто убил его и проник в наше поместье, даже не задев ни одной магической сигнализации.

Это слишком. Как можно ожидать, что один-единственный мужчина примет разумное решение в такой ситуации? Мне кажется, меня вот-вот сожрёт буря внутри, словно само количество чувств и мыслей может заставить меня взорваться.

Покой. Безмятежность. Контроль!

Вдох. Выдох. Ты можешь контролировать только то, что можешь контролировать.

Покой. Безмятежность. Контроль.

Мои внутренние мантры мало помогают. Я чувствую, как начинают зудеть дёсны и хрустеть кисти рук. Как я перешёл от того, что месяцами не обращался в волчью форму, к тому, что за одну неделю уже дважды едва не теряю контроль и не срываюсь в неё?

Двух членов моей семьи убили, а кто-то пытается добить остальных, — горько подсказывает мой разум.

Но я не могу так думать. Мне нужно… нужно…

— Эй, всё в порядке.

Я моргаю, понимая, что полностью упустил концентрацию, и опускаю взгляд на стол: Черри перестала рисовать. Она кладёт ладонь на мою руку.

Для меня так чуждо, как легко Черри даются прикосновения. Кажется, она никогда не боится сделать это неправильно или перейти границу. Для неё это так же естественно, как дыхание.

— Чувствовать всё, что ты чувствуешь, — нормально, и это не обязано иметь смысл. Тебе не нужно это оправдывать, объяснять или что-то ещё. Можно просто быть в этом, и в конце концов оно пройдёт.

Немного странно слышать психотерапевтические фразы от женщины, которая по умолчанию легкомысленна и язвительна, но слова приносят утешение. Ужасно оказаться в плену эмоциональной бури, но я сижу в доме, целый и невредимый, в безопасности, и могу прожить каждое чувство одно за другим.

Я… я могу это сделать.

Несмотря на жестокий голосок в глубине головы, который шепчет, что я слаб, что я недостаточно мужественен, я делаю глубокий вдох и пережидаю бурю.

Это не самое лёгкое, что мне приходилось делать, но после последней недели моей жизни и не самое трудное. Удивительно, но мягкое шуршание карандашей Черри по скетчбуку помогает мне собраться, пока я ищу свой покой.

Не забудь безмятежность и контроль, — насмешливо поддевает горькая часть моего разума.

Мгновение растягивается, может, на десять минут, может, на двадцать, не могу сказать точно. Знаю только, что к тому моменту, как она прочищает горло, мне уже не кажется, будто меня разрывает в разные стороны между внутренним волком и скорбящей человеческой формой.

— Я закончила, если хочешь посмотреть, — говорит Черри, её голос почти шёпот. — В итоге я нарисовала два.

— Два? — спрашиваю я, открывая глаза и видя, что не-экстрасенс выглядит почти смущённой.

— Да, то, что я вижу, когда ты думаешь о своей маме или о защите родных, и ещё одно — прямо сейчас. Это… я знаю, глупо, но просто хотела, чтобы ты увидел.

Я киваю, потому что понимаю. Не могу представить, каково это — жить в мире, где вся твоя реальность окрашена чужими эмоциями, и при этом совсем не иметь никого, с кем можно этим поделиться.

— Ладно, была не была.

Она разворачивает скетчбук, держа его так, чтобы я мог видеть обе страницы сразу. Оба наброска меня — всего лишь серые силуэты без отличительных черт, но это нормально, потому что суть не в этом.

Суть во всём, что у меня за спиной.

На одной странице фон весь состоит из милых, мягких оттенков: тёплого жёлтого и кораллового, с акцентами нежно-розового и мерцающего золота. Я даже не знал, что карандаши дают такой металлический блеск.

Всё такое мягкое. Там мерцающие маленькие облака и пузырьки, лепестки цветов и маслянистые лучи света.

А внизу — лужица синего. И несмотря на то что я ни капли не эмпат, даже в поп-культурном смысле, я точно знаю, что это.

Это моя тоска по матери. Горе тяжёлое, но текучее, не омут у моих ног, грозящий меня поглотить. Нет, когда-то, может, оно и было таким, но теперь уже нет. Теперь это просто меланхоличное присутствие. Немного необходимой темноты, чтобы помнить её свет и всё прекрасное, чем она наполнила моё детство.

— Это… — качаю головой, не в силах найти подходящие слова для того, что хочу сказать. Мой взгляд перемещается ко второй странице, и я снова заворожён.

Потому что Черри не нарисовала спокойного, всегда практичного третьего сына. Не нарисовала альфу-перевёртыша, готового сделать всё необходимое, чтобы защитить свою семью. Даже не нарисовала бизнесмена. Именно таким меня увидел бы посторонний или случайный знакомый.

Но не она.

Вторая картинка — полная противоположность первой во всём, в чём только возможно. Вместо приятного смешения утешающих цветов и осязаемого свидетельства нежных чувств, которые оставила после себя моя мать, там какофония ярких, но противоречивых оттенков. Злые красные молнии, зелёные газовые облака, выглядящие особенно мерзко. Синие бурлящие формы с острыми углами более глубокого тёмно-синего и чёрного внутри. Серые росчерки туда-сюда, отражающие мои разбросанные мысли всякий раз, когда я теряю контроль.

И Черри это видит. Видит всё.

Она видит меня.

Я смотрю на одну страницу, потом на другую. На одну страницу, потом на другую. Наверное, мне должно быть неуютно и уязвимо от того, что кто-то способен так легко нанести на карту запутанную бурю внутри меня, но я чувствую совсем не это. Это ощущается…

Это ощущается как освобождение.

Словно и кошка что-то почувствовала, Хадсон поднимается с колен Черри, и подходит ко мне, мурлыча вовсю, пока трётся о мою грудь.

— Она просит, чтобы ты её подержал, если хочешь, — говорит Черри. Лёгкая дрожь в её голосе выдаёт неуверенность.

У меня возникает отчётливое чувство, что она тоже ощущает себя немного обнажённой, немного разодранной по краям. Я могу сказать ей, что она несёт полную чушь, или что рисунки ничего для меня не значат, или даже что она их выдумала.

Но, как ни безумно, я ей верю.

Я глажу кошку, позволяя ей мурлыкать и месить лапками мои плечи, пока мы с Черри сидим в тишине.

Ей наверняка нелегко, особенно если то, что она сказала о своём СДВГ, правда. Внезапно чрезмерное количество кофеина, которое она потребляет, обретает куда больше смысла. Скорее всего, она занимается самолечением.

У оракулов что, не было медицинской страховки?

Об этом стоит подумать в другой раз, потому что я на пределе. Я чувствую то, к чему никогда не был готов. Я не могу отрицать эту связь со странной женщиной, которая лгала мне при каждом нашем взаимодействии. В этом нет смысла, и всё же в этом есть идеальный смысл.

Мне нравится, что для неё я не ВанМарк. Не по-настоящему. Она не видит во мне богатого наследника или возможную пару, которая может обеспечить ей уважаемое положение в иерархии перевёртышей Восточного побережья. Для неё я просто Пол, и она видит, кто такой Пол, так ясно, как никто другой. Даже не я сам.

— Надеюсь, рисунки нормальные. Можешь порвать их, если хочешь. Они не…

Не знаю, что на меня находит, но лёгкая паника, пропитывающая запах Черри, заставляет меня протянуть руку и положить ладонь ей на колено. Сквозь её чёрные легинсы я чувствую плотную мышцу бедра. Это объясняет, как ей удалось так легко запрыгнуть на навес таверны тогда, на базаре.

— Они мне нравятся. Мне не нравится, что ты мне лгала, но я понимаю. Я не могу представить, каково это — жить с таким даром и при этом не иметь никого по-настоящему, кто его понимает. Понимаю, почему ты позволяла людям верить в эту историю с экстрасенсом.

— Ты… ты прощаешь меня? — спрашивает она, глаза у неё расширяются. Потрясение на её эльфийских чертах до смешного милое. — Даже после того, как я так по-королевски облажалась?

— Я не в восторге от того, как пока складывалось наше сотрудничество, но готов дать тебе ещё один шанс, — говорю я. — Но больше никаких секретов, никакой лжи. Если мы собираемся вместе раскрыть убийства в моей семье, тогда мы должны быть равными партнёрами. Больше не экстрасенс и клиент, а оракул и твой…

— Ватсон? — услужливо предлагает она.

— Конечно, пусть будет так.

— О да, чёрт возьми! — она снова вскакивает на ноги. Да, я точно понимаю, почему у неё такие сильные бицепсы бёдер.

Внезапно её руки обвиваются вокруг моих плеч, и она притягивает меня к себе в объятиях.

Положение не самое естественное, учитывая, что я сижу, а она стоит, но разница в росте между нами достаточная, чтобы это не было неловко. По крайней мере, пока она не начинает говорить со мной, её лицо всего в сантиметре от моего.

— Ты об этом не пожалеешь, клянусь. И теперь, когда мне не нужно переживать из-за того, что приходится ходить вокруг да около темы эмоций, мы можем по-настоящему перейти к сути. У меня уже есть план, как вытянуть больше информации из женщины-вышивальщицы и байкера с котёнком, и, думаю, я смогу связаться и с гитарным ведьмаком. Мы выясним, кто убил твоего отца и брата, и позаботимся, чтобы ни один волос не упал с голов твоих родных. Даже Криса!

Она говорит это с такой страстью, с такой радостью, что трудно не поддаться её пылу. Может, её мать была права, и на меня подсознательно влияют её эмоции, но мне на самом деле всё равно. Я отхожу от адреналина, злости и эмоционального коктейля, для которого обычно нужен сеанс терапии и алкоголь крепости для перевёртышей.

И, может, именно поэтому я целую её.

Я не принимаю осознанного решения. В одно мгновение я смотрю на неё, забавляясь её жизнелюбием, а в следующее наши губы сталкиваются. Я оказываюсь захвачен дикой женщиной передо мной так, как никогда не мог ожидать, но в то же время я не сопротивляюсь.

Ни капли.

Каким бы незапланированным ни был поцелуй, и определённо неразумным, длится он всего мгновение. Ровно настолько, чтобы мой мозг успел включиться и спросить, какого хрена я делаю.

Я резко отдёргиваю голову и отпускаю Черри, но она меня не отпускает. Внезапно счастливое выражение на её прелестном лице превращается во что-то куда более жаркое, её обычно яркие глаза мутнеют и полуприкрываются.

— Ты меня поцеловал, — шепчет она. Будь её тон каким-то другим, я бы забеспокоился, что оскорбил её. Но на её лице нет ничего даже близкого к обиде.

— Поцеловал, — отвечаю деловито. Я велел ей больше мне не лгать, так с чего бы мне самому ей лгать? Это сделало бы меня лицемером. Идиотом я, может, и был, но не таким.

Её руки крепче смыкаются вокруг моих плеч, и она наклоняет голову так, что её губы почти касаются моих, когда она говорит:

— Сделай это снова.

Соблазнительная мысль, но вызов в её голосе вытаскивает на поверхность и моего волка, и те части меня, на которые я нечасто обращаю внимание. Я встаю, и одна моя рука мягко обхватывает её шею.

Не чтобы сжать, не чтобы пометить, а просто позволяя ей почувствовать её вес, лежащий, как ожерелье.

Хм… она выглядела бы красиво с брачным ошейником.

Эта мысль выдёргивает меня из забытья, и я резко убираю руку к боку. Если Черри и кажется это неловким, она ничего не говорит. Вместо этого её улыбка становится дерзкой, и она смотрит мне прямо в глаза.

— Я сказала, сделай это снова.

День пошёл совсем не так, как я ожидал. Я прошёл через такую полосу эмоций, что теперь просто хочу разрядки. Хочу поддаться своей первобытной стороне и перестать так много думать.

Это безрассудно. Неуместно. Но зачем отказывать себе, когда Черри так настойчива?

Как давно я позволял себе уступать своей более плотской стороне? Слишком давно. Пиздец как давно.

— Попроси красиво, — рычу я. На этот раз, когда я кладу руку ей на шею, то не отпускаю сразу. Нет, я смотрю на неё сверху вниз, вызывая её продолжать бросать мне вызов и одновременно прослеживая (точнее, вынюхивая) её феромоны. Всё, что я ощущаю, — влечение, похоть и острый интерес.

Потрясающе мощное сочетание.

Улыбка, расплывающаяся по лицу Черри, — нераскаянный, бесстыдный, чистый грех. Сплошная порочность и искушение.

И я совсем не против.

Она приподнимается на цыпочки, вжимается шеей в мою ладонь, требуя большего давления, и смотрит мне в глаза снизу вверх. Неужели я правда могу так быстро забыть всё, что она сделала? У неё и той приманки-вышивальщицы есть что-то общее, кроме искусства с нитками?

— Заставь. Меня.

Да кого, блядь, волнует?

Практичный Пол, логичный Пол — поминай как звали, и я целую её так, словно от этого зависит всё.

Это не поцелуй влюблённых, потому что мы не влюблённые. Мы просто двое взрослых людей, которые по обоюдному согласию пережили жуткое испытание и нашли немного утешения там, где смогли. А может, даже две одинокие души, которым хорошо в обществе друг друга.

И это нормально. Нам не нужно быть чем-то ещё.

— Мммр! — вырывается у Черри мурчанием, её слова глушатся у моего рта. И всё же я понимаю, чего она хочет.

Я сжимаю её шею. Не настолько, чтобы перекрыть ей дыхание, но ровно настолько, чтобы оно у неё сбилось, затем отпускаю её, подхватываю и сажаю на стол.

— Блядь, — шипит она, её руки тянутся к краю моей майки. Я ожидаю, что она дёрнет её вверх, через мою голову, но нет, Черри доказывает, что её мышцы так же практичны, как и эстетичны, потому что разрывает ткань прямо посередине. Её ногти царапают мою грудь, и она смотрит на меня снизу вверх без единого намёка на раскаяние.

Конечно, она оказалась дерзкой маленькой заразой.

Но я не против. Совсем не против. На самом деле мне нравится эта сталь в ней, это нахальное сопротивление. От этого мой внутренний волк жаждет доминировать, и, ну, моя человеческая сторона примерно в той же лодке.

— Ты когда-нибудь была с перевёртышем? — спрашиваю, сопротивляясь желанию снова поцеловать её до потери дыхания. Я должен убедиться, что мы на равных, прежде чем зайдём дальше.

Она качает головой, но затем её ладонь прижимается к моему члену, отделённая от него только моими штанами и бельём.

— Нет, но я провела исследование.

— Исследование? — переспрашиваю, чувствуя, как в голове вспыхивает предупреждение. — Ты хотела, чтобы случилось что-то подобное.

Это отрезвляет её, и она качает головой.

— Что? Нет! Не в этом смысле! Когда я взялась за дело, я кучу всего гуглила об анатомии волков-перевёртышей, чтобы понять, что мог сделать ассасин или чему он мог быть обучен.

Ладно, пора выправлять курс.

— И тебе понравилось то, что ты нашла? — бормочу я, понижая голос настолько, что ей приходится напрячься, чтобы меня понять.

Она облизывает губы, и мой взгляд следует за её красивым розовым языком.

— Возможно.

— Возможно?

— Ну… — она хлопает ресницами, глядя на меня, и, блядь, я правда увязаю во всей этой первозданности. Никаких мыслей о последствиях, только этот момент. — По фотографиям трудно судить. Я решила, что, возможно, мне нужно увидеть лично.

— Вот как? — рычу, резко притягивая её к краю стола, чтобы она почувствовала твёрдую линию моей эрекции сквозь свои легинсы.

— Именно так, — парирует она. — И, если уж начистоту, я прямо горю желанием.

Вот оно. Как бы мой волк ни доводил себя до исступления, желая пометить, спариться, и как бы моя человеческая сторона ни хотела простой разрядки, есть черты, которые я не переступлю. И как бы части меня ни жаждали доминировать над кем-то сильным, ни одна часть меня не хочет того, кто не полностью увлечён тем, что мы делаем.

— Хорошая девочка, — рычу я, и, охренеть, как же мне нравится, что сердце Черри пропускает удар. — Насколько ты привязана к этой одежде?

Её взгляд полон огня, когда она отвечает, и я хочу посмотреть, кто из нас сгорит первым.

— Она заменимая. Делай, что должен.

Дважды просить меня не надо.

Я первым берусь за её футболку, разрывая так же, как она разорвала мою. Мои клыки удлиняются при виде её груди, едва удерживаемой спортивным лифом. Хотя она не особенно пышная, это не имеет значения. Она настолько великолепна, что я теряю дар речи.

К счастью, мой рот вполне занят кое-чем совершенно другим.

Я жёстко целую Черри, стягивая её легинсы с бёдер. Мне удаётся продвинуться настолько далеко, насколько возможно, пока она на них сидит, затем я укладываю её на спину на стол, и художественные принадлежности сыплются на пол.

Мы не обращаем на них никакого внимания. Даже на макет. Всё это вторично по сравнению с тем, чтобы наконец добраться друг до друга руками.

Когда её энергетик с грохотом падает на пол, и в нос ударяет приторно-сладкий запах, я в последний раз прихожу в себя.

— Нам, наверное, не стоит этого делать, — это дурная затея. Плохой выбор. Я совершаю классическую ошибку, отвлекаясь на красоту и обаяние мошенницы, когда она уже однажды меня предала.

И самое безумное в том, что я ей верю. Всё ещё, после всего, я правда верю, что она хочет помочь и раскрыть эту тайну.

— Наверное, — соглашается она, садясь и скидывая легинсы, пока они не остаются висеть на одной щиколотке. Наверное, это должно выглядеть комично, но всё, что я вижу, — маленький треугольник бирюзовой ткани между её бледными, манящими бёдрами.

А потом она раздвигает эти самые бёдра, всё так же не моргая и глядя на меня.

— Ты хочешь остановиться?

— Нет. А ты?

Она качает головой, прикусывая распухшие от поцелуев губы и глядя на меня из-под ресниц.

— Я хочу больше.

Как я могу перед этим устоять?

ГЛАВА 12

ЧЕРРИБЕЛЛЬ

Для танго нужны двое.

Ни за что на свете, ни через сто, ни через миллион лет я не ожидала оказаться под Полом ВанМарком, пока он целует меня до одури, а в его движениях столько же жёсткости, сколько и страсти.

Впервые за долгое время в моей голове тихо.

Я так сосредоточена на моменте, просто проживаю происходящее и фокусируюсь на настоящем, что это похоже на наркотик. А мой дилер — красавец волк-перевёртыш надо мной.

Знаю, это ничего не значит. Мы просто выпускаем пар. Но, боже, как же я счастлива, что он не выставил меня за дверь. Он имел на это полное право, потому что то, что я сделала, было подлым и эгоистичным. Я не заслуживала второго шанса.

И всё же он даёт мне его.

И этот второй шанс не зависит от того, что мы делаем сейчас. Хоть он никогда этого не говорил, это так ясно читается в том, сколькими способами он пытается убедиться, что у него есть моё полное согласие. А оно у него есть, безоговорочно.

Мне нравится секс с лёгкой жёсткостью. Я предпочитаю, чтобы в моём удовольствии вместе с экстазом были немного укусов и жара. Мне нравится, когда меня ставят на место, ровно так же, как я обожаю раздвигать границы и бросать вызов любой власти, но только если я доверяю партнёру и чувствую себя с ним в безопасности.

А Полу я правда доверяю.

Это полное безумие, учитывая, что мы всего второй раз находимся рядом друг с другом, но это вдвое дольше, чем связь на одну ночь, так кого это волнует? Несмотря на то как сильно я облажалась, между нами есть связь, так с кем ещё праздновать тот факт, что мы пережили столкновение с очень злой дриадой, если не с Полом?

Кстати, тебе правда нужно потом с этим разобраться.

^{Не сейчас, мозг! Веселье! Эндорфины.}

Блядь, какой же у него вкусный пресс!

Когда мы отрываемся друг от друга, чтобы перевести дыхание, я осторожно снимаю с него очки. Простое действие кажется до странного значимым, когда я вешаю их на свой мольберт.

— Поцелуй меня, — снова требую я, и от рыка, который он издаёт, трусики у меня промокают. Может, однажды я разберу эту конкретную реакцию, но не сегодня. Сейчас мой мозг наконец полностью занят одной задачей.

Правда, эта задача — трахнуться, а если уж на этом не стоит сосредоточиться, то я не знаю, на чём тогда.

— Дерзкая, — шипит он, прежде чем его зубы скребут по моей шее. Это угроза самого волнующего сорта, и я пытаюсь сжать бёдра, но Пол заполняет пространство между ними всем своим жаром и твёрдыми мышцами.

Я читала о брачных жѐлезах и о том, как перевёртыши кусают друг друга в них во время очень важной древней церемонии, которая для них даже важнее брака. Это само по себе было достаточно интересно, но по-настоящему меня заворожило то, что существует целая штука под названием «игра с жѐлезами» (самое несексуальное название в истории!), когда эту область дразнят клыками или пальцами. Так что, хоть у меня и нет этой конкретной анатомической части, мне нравится, что Пол обращается со мной так, будто она есть.

— Сам знаешь, — бормочу, когда он прижимается губами к моей коже и втягивает её. Останется след, и от этого по мне прокатывается восхитительная дрожь. Мысль о том, что я буду носить его метку, делает меня ещё мокрее. Если он скоро не окажется внутри меня…

Эту туманную мысль прерывает то, что он отстраняется от моей шеи и опускается передо мной на колени, не отводя глаз от моих, пока закидывает мои колени себе на плечи.

И, мать моя женщина, весь угол комнаты вокруг него насквозь пропитан ничем не сдерживаемой похотью. От этого у меня перехватывает дыхание.

Яркий розовый туман мерцает туда-сюда в слабом уличном свете, просачивающемся сквозь мои кружевные занавески. Дикие бордовые завитки медленно поднимаются в воздух, словно пушинки одуванчика, исчезая в потолке. Полосы тёмно-фиолетового желания. Алая властность. Вспышки киноварного разврата без единого оттенка, который мог бы их разбавить.

Неужели он правда так ко мне относится? Даже после того, как я ему солгала?

— О боже, — шепчу, настолько возбуждённая, что удивляюсь, как не вспыхиваю на месте.

— Вообще-то меня зовут Пол. Но достаточно близко.

Это самая самодовольная хрень, которую я когда-либо слышала, но ответить я не успеваю, потому что его рот уже на мне.

— Пол! — вскрикиваю я, и моя рука взлетает к краю стола, чтобы вцепиться в него, отправляя в полёт ещё больше бумаг и всяких вещей. Практически всё, что покрывало поверхность, теперь валяется на полу, но плевать. Подберу это позже, когда самый горячий парень из всех, кого я когда-либо встречала, не будет зарываться лицом мне между ног.

Прикосновение как электрический разряд. Я так остро чувствую его жар, когда он лижет, но этого недостаточно из-за тонкой преграды ткани между нами. Мне отчаянно хочется разорвать бельё пополам, и я почти прошу Пола сделать это, но потом вспоминаю, что это мои удобные трусики из бамбукового волокна, которые я заказала онлайн. Когда мне исполнилось двадцать пять, я поняла, что уже слишком взрослая для упаковок полиэстеровых трусов, которые не дают моим дамским частям дышать.

— Пол… — шепчу, будто вообще способна связать достаточно слов, чтобы объяснить. К счастью, долго переживать об этом не приходится. Пол цепляет пальцами промокшую ткань и оттягивает её в сторону.

— Вот ты где, — говорит он тем громким рокотом, от которого по мне разливается жар. Его пальцы мягко повторяют путь, который только что прошёл его язык, дразнят мой клитор, прежде чем скользнуть ниже. — Уже такая мокрая для меня.

Хотела бы я выдать какую-нибудь остроумную реплику, но нет, болтливая Черрибелль из «Haus de Donmoue» способна издавать только тихие вздохи, пока он меня дразнит.

И дразнит.

И дразнит.

— Ещё, — ною я без капли стыда. С чего мне вообще стыдиться чего-либо, когда он заставляет меня чувствовать себя так хорошо? — П-пожалуйста, ещё.

— Тебе этого мало? — рычит Пол, оставляя нежный поцелуй в самом моём центре.

Правда мало. Не тогда, когда я чувствую, что экстаз всего в нескольких опытных движениях от меня. И я вижу, что Пол это знает. Ещё бы: сдержанный, вечно ответственный ВанМарк, оказывается, с садистской жилкой. Всегда так с тихонями.

— Д-да, — сиплю я, и тут его рот по-настоящему оказывается на мне, а моя душа тут же покидает тело. — Блядь. Вот так. П-п-пожалуйста, именно так!

Обычно я не из тех, кто так легко умоляет, но прошла целая жизнь с половиной с тех пор, как меня нормально вылизывали. Пол, пусть и не самый разговорчивый человек, определённо знает, как пользоваться ртом.

Его тёплый, сильный язык дразнит вокруг моего клитора, затем проходится по нему, медленно наращивая давление, пока я не начинаю выгибаться ему навстречу. Он сжимает моё левое бедро, не давая мне полностью оторваться от стола, пока пальцами свободной руки обводит мой вход, а затем скользит внутрь, сгибая их ровно так, чтобы свести меня с ума.

И о боже, я правда чувствую, словно схожу с ума всеми самыми лучшими способами. Внизу живота нарастает напряжение, восхитительное обещание того, что может быть и что будет.

— Ещё, ещё, ещё, — твержу я. Я всегда была болтливой любовницей (вот уж сюрприз), ничего не могу с собой поделать. Я хочу, чтобы он точно знал, как именно он меня уничтожает. И раз у него нет способности видеть чужие чувства в ярком техниколоре, мне приходится пользоваться словами.

И он даёт мне ещё.

Несмотря на невозможность этого, несмотря на то что каждый нерв в моём теле наэлектризован, я продолжаю закручиваться всё выше и выше, пока наконец всего не становится слишком много, и всё, что копилось во мне, взрывается яркой волной цвета и ощущений.

Это слишком, слишком много, но я беру всё до последней капли, смакуя каждую секунду удовольствия, которое прокатывается по моему телу. Я едва могу дышать, и протяжный стон вырывается из моего горла, когда я выгибаюсь над поверхностью стола.

— Пол! — задыхаюсь я. Или кричу?

Он пожирает меня так, будто у него правда волчий аппетит, а когда отстраняется, нижняя половина его лица блестит. Он одаривает меня довольной ухмылкой, словно это он только что получил лучший оргазм за… господи, наверное, за годы.

— Следы… — рокочет он, и его клыки во рту такие острые, что я едва не пропускаю сказанное. Похоже, сегодня я открываю в себе до хрена нового, но обдумаю всё это потом, когда меня не будет вот-вот переламывать, как светящуюся палочку.

— А?

— Я оставил следы, — повторяет он, и я не знаю, то ли он начинает говорить чётче, то ли я наконец слушаю, но на этот раз понимаю достаточно, чтобы опустить взгляд на свои бёдра. Там маленькие царапины в тех местах, где он сжимал моё бедро. Я смотрю на них мгновение, понимая, что они совсем поверхностные, и всё же…

^{Это горячо?}

Да.

^{О да, мать вашу.}

— Оставил, — говорю, облизывая губы. — Хочешь сделать ещё?

Его глаза вспыхивают от этих слов, из холодных сланцево-серых становясь золотыми по краям. Вместо того чтобы испугаться вторжения его животной стороны, я заинтересована.

Фурри.

_{Заткнись!}

Он не отвечает на мой вопрос, по крайней мере словами. Его губы сталкиваются с моими со всеми зубами и укусами, какие только можно представить. Я подаюсь навстречу, желая тереться обо все его острые грани.

Назови это поиском ощущений, назови мазохизмом, назови тем, что я просто моя обычная импульсивная «я». Мне пофиг. Я пьяна от всего, что чувствую, и от восторга перед чем-то совершенно, абсолютно новым. Я хочу всё.

Даже если это ничего не значит. Потому что и не должно.

Я отвечаю ему с той же силой, и вскоре уже задыхаюсь и кружусь в лучшем смысле от его властного, оставляющего синяки поцелуя. Блаженная в своём дурмане разврата, я снова тянусь к его штанам, расстёгиваю ремень и вытаскиваю его из петель, не разрывая нашего поцелуя.

Но с тактическими штанами он мне помогает, и слава богу, потому что я так накачана адреналином и похотью, что не думаю, что смогла бы заставить дрожащие руки проявить такую ловкость. Он так же нетерпелив, как и я, потому что всего лишь расстёгивает их и спускает ровно настолько, чтобы высвободить член из передней части белья.

Трение от молнии и грубой ткани будет адски натирать мои бёдра, но мне настолько плевать, что это почти смешно. Во всяком случае, возможные ссадины помогут этому задержаться в моей памяти ещё на день или два, прежде чем всё похоронит реальная жизнь.

— Хочешь этого? — рычит он, обхватывая член у основания.

Именно тогда я вижу ровно то, о чём читала в интернете, но никогда по-настоящему не задумывалась.

Его узел.

Святое дерьмо!

Я видела картинки того, как выглядит узел типичного волка-перевёртыша, но это было скорее отстранённое любопытство, чем какой-то фетиш. В конце концов, волки — одни из немногих перевёртышей, у которых он есть. Судя по тому, что я читала, у медведей его нет, как и у крупных кошачьих перевёртышей. Насколько я знала, только у псовых и рептильных перевёртышей репродуктивные органы настолько специфически отличаются.

— Да… — выдыхаю, глядя на набухание между его пальцами. Оно не настолько преувеличенное, но это не значит, что таким и останется. Всё, что я читала, говорило, что он наполнится кровью, как при эрекции, перед оргазмом, а потом зафиксирует волка-перевёртыша внутри его партнёрши на несколько минут, а может, даже на полчаса.

Он нужен для того, чтобы обеспечить беременность, удержать семя волка в тепле и уюте рядом с фертильным местом. К счастью, я с подросткового возраста плотно сижу на контрацепции, так что об этом мне можно не переживать.

— Думаешь, справишься? — бормочет он с тем же властным обаянием, несмотря на то что его первобытная природа, кажется, с каждой минутой всё больше берёт верх. Но затем весь жар на долю секунды тускнеет, зверь в нём отступает, и он пригвождает меня своим стальным взглядом. — Ты не обязана.

Ещё одна проверка. Честно, это пиздец горячо. Кто бы мог подумать, что застёгнутый на все пуговицы средний сын богатой семьи перевёртышей попадёт по всем моим пунктам?

Мы могли происходить из разных миров, но прямо сейчас существуем в одной реальности.

— Я хочу, — говорю я. — Полный зелёный. Обещаю.

Осторожность исчезает из языка его тела, и мы снова выкручиваемся на максимум. Его насыщенная мужественность, то, как он мечется между цивилизованным и диким, абсолютно меня заводит.

— Хорошо, — и, правда, больше ничего говорить не нужно.

Пол снова целует меня, так же жёстко, так же требовательно, как раньше, если не сильнее. Все мои мысли, которые уже пытались вернуться к своей обычной буре, где слишком много всего наваливается друг на друга одновременно, снова успокаиваются ради одной-единственной цели.

А именно: я, сука, хочу кончить.

Не самая возвышенная цель, но кого это волнует? Уж точно не меня.

Пол подводит себя к моему входу, головка члена трётся об меня, пока он смазывает себя моим возбуждением. Моя порывистая сторона вспыхивает, потому что я хочу его в себе, и хочу прямо сейчас.

К счастью, он не заставляет долго ждать. Нет, он задерживается ещё на вдох или два, а потом наконец скользит внутрь.

Я шиплю, а как иначе, когда он так меня растягивает? Это растяжение почти граничит с болью, но мне нравится это натяжение. Жжение. Оно намертво держит меня в настоящем, а этого мне обычно так трудно добиться. Всё моё внимание сосредоточено на том, как мы соединены, на каждом ощущении, проходящем сквозь меня.

— Блядь, как же хорошо ты меня принимаешь, — говорит Пол, и в его голосе сплетаются грех и что-то почти божественное. Вся комната наполнена разными оттенками его собственных ощущений, и от этого всё становится только острее. — Посмотри на себя, только на полпути к моему узлу.

Только на полпути? Как это вообще, блядь, возможно? Такое чувство, будто он уже почти у меня в животе.

Ну, наверное, прошло много времени…

— Дыши, Черри. Я слышу, как у тебя ускоряется сердце.

Я бы поспорила, что сейчас вполне допустимое время для учащённого сердцебиения, но потом он скользит глубже, и всё, что я могу, — ахнуть и выгнуться навстречу.

Приоткрываю глаза, впитывая это властное выражение на его потрясающем лице, всю его обычную выдержку как ветром сдуло, но потом бросаю взгляд за его спину, на закрученную массу.

В нём ещё есть вся прежняя страсть, похоть и желание, но теперь к ним примешалось куда больше. Фракталы ледяно-голубого терпения и сдержанности. Может, это странно с моей стороны, но мне нравится, что ему приходится так стараться, чтобы не наброситься на меня. Словно я настолько желанна, настолько притягательна, что ему нужен весь его контроль, чтобы не потерять себя в своих первобытных порывах.

А ещё там есть vesica piscis⁷⁸ лавандового и лазурного цветов, пересекающиеся парные сферы удовольствия и контроля. Маленькие дрожащие полосы беспокойства, что обычно отбило бы желание, но я чувствую: он скорее переживает, что кончит слишком быстро, а не что с тем, что мы делаем, что-то не так.

— Ещё, — снова умоляю я. Хотя мне уже кажется, что я на пределе, та же ненасытная часть меня хочет зайти ещё дальше.

— Хочешь ещё — получишь ещё.

Это обещание. Угроза. Благословение и дразнящий намёк в одном. А всё, что я могу, — дышать и цепляться за него, пока моё тело принимает всё больше его длины.

Он двигает бёдрами, время от времени медленно отступая, прежде чем снова податься вперёд. Его руки скользят по мне, чувствуют меня, присваивают.

Мне это нравится. Боже, как же мне это нравится. Когда наши бёдра почти соприкасаются, я не могу сдержать тихий стон. Остался только его узел.

Я на небесах. Забавно, что меня туда приводят самые глубокие ямы гедонизма.

— Вот так, ты почти справилась, — бормочет Пол, опуская голову и обхватывая губами один мой сосок. Вспышка удовольствия заставляет всё моё тело откликнуться, и я чувствую, как расслабляюсь вокруг него. — У тебя так хорошо получается.

Похвала звучит банально? Возможно. Но она идеальна, и я практически свечусь от комплимента. Да, я хорошо его принимаю. Во мне поднимается решимость, и я хочу заставить его кончить так сильно, чтобы ему пришлось бороться за сохранение человеческой формы.

Важно иметь цели.

— Давай, — шиплю, проводя ногтями по его спине. — Я готова.

— Уверена? — спрашивает он, и его рука скользит в крошечное пространство между нами, пальцы трут мой набухший клитор. — Не хочешь сорваться ещё раз перед тем, как принять мой узел? У тебя такое красивое лицо, когда ты теряешь контроль.

Теряю контроль? Что ж, можно сказать и так.

— Уверена, — говорю хриплым голосом, задаваясь вопросом, сколько ещё вообще смогу говорить. Я чувствую, как проваливаюсь в густую глубину всего этого. Связь между моим мозгом и ртом не так-то легко нарушить, и я хочу этим воспользоваться.

Рокот, поднимающийся из груди Пола, вибрирует лучше, чем мой «Hitachi». Глаза мои закатываются, когда он преодолевает последнее расстояние между нами. На мгновение кажется невозможным, что эта выпуклость поместится, но потом он выходит и снова толкается внутрь.

Снова.

Снова.

Это постоянный прилив и отлив. В нём есть изгиб, который задевает что-то внутри меня, что-то, к чьей стимуляции я не привыкла, и от этого меня бросает между ощущением, что я вот-вот разлечусь на куски, и ощущением, что все мои мышцы сейчас сожмут меня в плотный комок.

— Я чувствую, как ты расслабляешься вокруг меня, — бормочет он, прежде чем его рот снова находит мой сосок, а рука возвращается к круговым движениям по моему клитору и вокруг него. Ощущений никогда не становится слишком много, но их достаточно, чтобы поджарить мне мозг. — Вот умница. Впусти. Впусти меня, красавица.

Он считает меня красавицей?

^{То есть, хотелось бы надеяться?}

— А теперь глубокий вдох, Черри.

Каким-то образом мне это удаётся, и тогда наконец, наконец он вдавливается до конца. Не просто дразнит мой вход верхушкой своего узла, а полностью проталкивается в меня, пока мы не оказываемся кожа к коже, тела вплотную.

— Ебать! — вскрикиваю я, полностью поглощённая всем сразу.

— Вот так, вот так, блядь, — повторяет Пол, раскачиваясь во мне. Он не выходит до конца, но ему и не нужно. Не когда он заполняет меня так полно, касается каждой моей части. — Ты кончишь на моём узле, да? Рассыплешься для меня, красавица?

Обычно я бы сопротивлялась власти в его тоне, но в том, что происходит между мной и ним, нет ничего обычного. Что-то в его приказе цепляет меня, или, может, дело в том, как полностью он со мной управляется, потому что я чувствую, как ко мне стремительно катится эта дразнящая волна эйфории.

— Я-я-я…

Его губы снова накрывают мои, и он меняет угол бёдер ровно так, как нужно. После этого пощады уже нет. Давление, нарастающее внутри меня, прорывается, как плотина, и меня полностью поглощает.

— О боже, Пол, Пол!

Всё моё сознание выжигает добела, в ушах звенит, и даже воздух в лёгких ощущается как удар. Это самая изысканная пытка, рапсодия⁷⁹ боли и удовольствия.

Невозможно сказать, сколько это длится. Может, несколько эпох, может, секунды, — я никак не могу знать. Всё всепоглощающе по своей силе, и я не хочу, чтобы это когда-нибудь прекращалось.

Единственный всполох реальности, которому удаётся пробиться, — это рёв Пола, и я чувствую, как его узел пульсирует внутри меня с почти оглушающей силой. Звучит так, будто должно быть неприятно, но ничего подобного. Это неудержимо, неизбежно, и от этого мой оргазм длится ещё дольше.

— Я… — дыхание сбивается, пока я медленно прихожу в себя, а Пол держит меня за бёдра почти благоговейно, мышцы на его шее и груди ещё напряжены от неистовства. Я толком не знаю, что собиралась сказать, только чувствую, что должна что-то произнести.

— Всё хорошо, — выдыхает Пол. Господи, как же мне нравится, насколько выжатым он звучит. Это я с ним сделала. От этого я чувствую себя сильной, пусть и в очень опьянённом смысле. — Просто отдохни. Дыши, дай себе прийти в себя.

Звучит как отличная идея. Всё равно я никуда не собираюсь. Узел Пола об этом позаботился. Так что я расслабляюсь настолько, насколько могу, наполненная им до предела, и позволяю себе дрейфовать.

Мой разум мечется туда-сюда, не скованный ни логикой, ни реальностью. В какие-то мгновения я представляю себя волчицей, спаривающейся с Полом, чтобы мы могли наполнить наше логово волчатами. В какие-то — раскрываю дело, а мы с Полом празднуем это похожим образом. В какие-то — просто плыву в тёплом океане, полностью расслабленная и ничем не обременённая.

К сожалению, фантазия не может длиться вечно, и в конце концов я возвращаюсь к себе.

— Привет, — бормочу я, и во рту у меня куда суше, чем я осознавала. Пол замечает, конечно же, замечает, и тянется, хватая кружку с водой с моего стола у стены. Я качаю головой, когда узнаю̀ заляпанную кружку.

— Это для моих кисточек, — объясняю, когда он бросает на меня обеспокоенный взгляд.

— А, — говорит он, и после того, каким напряжённым он был, когда трахал меня до отключки мозга, видеть, как он слегка краснеет, оказывается мило. — Прошу прощения.

— Всё нормально. Не могу сосчитать, сколько раз я отпивала из чашки, из которой не следовало, — у меня получается что-то вроде выдохнутого смешка, лёгкие горят, но это движение тянет там, где мы до сих пор сцеплены.

Это… странное ощущение.

— Ещё минуту или две. Я… эм, у меня давно не было… — он осекается, и я понимаю, что ему немного неловко, но причин для этого у него нет.

— Не переживай, у меня тоже.

Мы оба немного затихаем. Я не знаю, что у него в голове, но сама всё ещё нежусь в послевкусии.

Но даже в этом послесексном сиянии спина начинает болеть от лежания на жёстком столе, а тело сообщает, что мне нужно в туалет. Не самое сексуальное ощущение, зато инстинкт выживания, за который я благодарна. К счастью, всего через несколько ударов сердца я чувствую ещё одно лёгкое натяжение, а потом Пол выходит из меня.

Ощущать, в какое мокрое месиво я превратилась, странно, но не неприятно, и я прекрасно понимаю, что стол потом придётся протереть, но это может подождать до утра. Сейчас время наслаждаться.

— Хочешь смыть всё в душе? — мой голос звучит тише, чем я ожидала. Не могу точно сказать почему, но внутри меня вдруг поднимается нервозность. Кажется, пузырь без последствий лопнул, и теперь реальность того, что мы сделали, начинает оседать.

Мне не стыдно, но я вынуждена признать, что секс, даже если это просто способ выпустить пар после того, как мы едва не умерли, вероятно, всё усложнил.

— Да, я бы не отказался.

— Ладно, тогда я быстро туда забегу и приведу себя в порядок, а потом душ весь твой.

Конечно, мы могли бы залезть туда вместе, но по какой-то причине мой мозг относит это к парным штукам. Интимным. Переспать — это одно, а делать романтичные вещи вроде совместного горячего, парного душа — совсем другое.

— Ты уверена, что можешь идти?

— Конечно могу! — говорю я. Но моя ошибка в том, что я заявляю это во весь голос ещё до того, как встаю на ноги. Я спрыгиваю со стола и клянусь, рухнула бы лицом вперёд, если бы Пол не поймал меня, когда колени тут же подкашиваются.

— Ого. Давай, я помогу тебе дойти до ванной.

— Знаешь что? Думаю, это хорошая идея.

Я ожидала, что он обхватит рукой мою голую талию и пойдёт рядом со мной. Но происходит вовсе не это. Нет, он удерживает меня у стола достаточно долго, чтобы убрать себя обратно в штаны и застегнуть молнию, а в следующий миг я уже оказываюсь у него на руках, как невеста!

Пусть я не самая фигуристая женщина и не такая уж высокая (примерно на пару сантиметров ниже среднего женского роста по стране), это не значит, что я лёгкая. За годы, когда я пробовала всякие виды спорта, приключения и разные сомнительные увлечения, я набрала прилично мышц, так что я скорее плотная, чем что-то ещё.

Но Пол ведёт себя не так, будто я плотная. Нет, он ведёт себя так, будто я лёгкая как пёрышко. Легче, чем дотащить все пакеты с продуктами за один раз.

И снова у меня в животе возникает это маленькое трепетное чувство, и мне приходится строго приказать ему прекратиться. Да, мы с Полом отлично провели время вместе, но никаких романтических жестов от красавца-волка не было. Мы просто двое взрослых, которые выпустили пар.

Может, даже двое друзей?

Эх. Лучше не забегать так далеко вперёд.

— Вторая дверь слева, — говорю, когда мы оказываемся наверху лестницы, и он продолжает нести меня к месту назначения, словно это ничего не стоит. Когда он опускает меня на пол, я обнаруживаю, что мне ужасно не хочется отпускать его, и мой разум начинает возвращаться к своей обычной лихорадке.

Ну же, нельзя мне хотя бы несколько минут покоя?

Поверить не могу, что переспала с ним!

Господи, завтра я вся буду болеть.

_{Это была ошибка.} ^{Это было так весело!}

_{Я вроде хочу пить.}

^{В следующий раз оближи его пресс!}

Следующего раза не будет.

Что ж, тишина была приятной, пока длилась. Держась за дверь, я слегка вздыхаю от потери этой мысленной передышки.

— Всё в порядке? — спрашивает Пол. Забота в его голосе милая. Ни за что на свете я не думала, что если меня поймают на лжи и разоблачат как мошенницу, которой я являюсь, это закончится двумя довольно фантастическими оргазмами, но жаловаться я точно не собираюсь.

— Да, в порядке, просто немного вымоталась, — говорю я, посылая ему улыбку. Но есть что-то в том, как он смотрит на меня, в его лице, полном совершенно настоящего беспокойства, которое, как я вижу, вливается в и без того очень плотное облако вокруг него. Как он вообще может так переживать за меня, когда я его обманула?

Я не знаю. Но невероятно благодарна, что он даёт мне второй шанс, которого я не заслуживаю.

А ещё он первый человек после моей матери, с кем я смогла поделиться такой большой частью своего дара.

Возможно, это жалко. Это были всего лишь два рисунка и многословное объяснение, но для меня это много значит.

И всё же, как бы много это ни значило, этого немного слишком. Я чувствую себя слишком обнажённой, и в переносном, и в буквальном смысле, а буря в моей голове продолжает набирать скорость. Я не несусь к полному срыву, но мне нужно хотя бы немного пространства.

— Слушай, можешь сделать мне одолжение? — спрашиваю я.

— Конечно, что тебе нужно?

— Сможешь сбегать вниз на кухню и принести мне энергетик? И себе возьми что хочешь. Я знаю, у вас, волков, высокие потребности в калориях. У меня есть калорийные батончики на случай, когда я застреваю в гиперфиксации и забываю поесть.

— Ты хочешь энергетик так поздно?

— Да, а что? — хмурюсь я на него.

— Эм, ничего. Я схожу, пока ты тут приведёшь себя в порядок. Теперь, когда ты упомянула, я бы тоже что-нибудь съел.

— Да, держу пари, съел бы, — я подмигиваю, что выходит немного неловко, поэтому ныряю в ванную и закрываю дверь. Это временная передышка, но её достаточно, чтобы привести мысли в порядок.

Я не тороплюсь с тем, что нужно сделать, но и особо не медлю. И по времени выходит удачно, потому что я как раз заворачиваюсь в полотенце, когда в дверь раздаётся тихий стук.

— Сейчас! — открываю дверь, и там стоит Пол с моим энергетиком, по стенкам банки собирается конденсат. — Ах, прекрасно! — я забираю его у него и щёлкнув открываю эту красотку. Одному богу известно, что хороший удар кофеина поможет успокоить все нервы, которые начинают просачиваться внутрь. — За здоровье!

Я выпиваю его залпом, наслаждаясь свежим, холодным жжением, скорее чувствуя его, чем пробуя на вкус.

— Хах, — произносит Пол, когда я заканчиваю. Я решаю не спрашивать, что он имеет в виду.

— Давай я не буду тебе мешать, — говорю я, борясь с зевком, но он всё равно прорывается наружу. — Пойду прилягу. Если хочешь уйти, я пойму. Но если хочешь упасть здесь, тебе всегда рады. Завтра на свежую голову разберёмся, на чём мы остановились и что дальше.

— Правда? Ты собираешься спать?

— Я только что дважды кончила. Удивительно, что я вообще ещё в сознании.

— Верно. Я… думаю, будет разумно начать утро с чистого листа. Я помоюсь, а потом немного посплю.

— Звучит как хорошая идея. Моя дверь открыта, — говорю, прежде чем успеваю об этом подумать. Если принимать душ вместе слишком интимно, слишком по-парному, то уж делить одну постель на ночь точно должно быть слишком. И всё же я не хочу, чтобы Пол просто ушёл в своё огромное поместье, где он уже столько потерял. Я хочу, чтобы он был в безопасности со мной.

— Спасибо.

— Без проблем, — я снова ему подмигиваю, и на этот раз выходит чуть удачнее.

Пол усмехается, затем скрывается в ванной, а я спешу к своей кровати.

Натянув огромную футболку и боксеры, забираюсь под одеяло, пока усталость начинает накатывать на меня волнами. Режим сна у меня ужасный, но я уже давно не спала.

И всё же, когда веки тяжелеют и на меня начинает опускаться сон под кофеином, я не могу не гадать, кто может что-то знать об ассасине без эмоций и не выйдет ли так, что Шёпот ещё аукнется мне неприятностями.

Надеюсь, нет. Всё только начинает становиться интересным.

ГЛАВА 13

ПОЛ

Всё по полочкам.

Я никогда не видел, чтобы кто-то залпом выпивал энергетик и сразу же отправлялся спать, но к тому времени, как я забираюсь в постель, Черри уже вырубилась, растянувшись на животе, с одной рукой, свисающей с матраса, и раскинутыми ногами. Хадсон сворачивается рядом с ней, а я устраиваюсь на оставшейся части. Сон забирает меня довольно быстро.

Он оказывается спокойным и на удивление восстанавливающим, но это чувство умиротворения не продолжается, когда я просыпаюсь.

Наверное, потому что реальность ударяет меня как мешок кирпичей.

Мало того что Черри соврала едва ли не обо всём, что о себе рассказывала, подвергла нас опасности всей этой историей с Шёпот, так ещё и… я взял и переспал с ней.

Я не собирался. У меня в мыслях даже такой возможности не было. Но в один момент я слушал, что на самом деле значит быть оракулом и сколько разных видов дара существует, а в следующий Черри смотрела на меня так, словно видела насквозь…

Вообще-то, не думаю, что кто-либо когда-нибудь смотрел на меня так, как Черри.

Дело правда в её рисунках. Я годами пытался выстроить образ безупречного, профессионального среднего ребёнка, с которым никогда нет проблем, и оказалось, что если так долго держать свои чувства запертыми за фасадом спокойной компетентности, они становятся чужими даже для тебя самого. Увидеть их вот так, разложенными в разных формах и цветах, и понять, что Черри осознавала их с той самой секунды, как впервые увидела меня…

Это заставляет меня почувствовать себя ближе к ней. Или, может, это просто остаточный трепет после того, как мы едва спаслись. По какой бы причине ни было, я сделал что-то очень, очень глупое.

Но ещё и очень весёлое.

— Тук-тук? Ты там голодный?

Именно эта мысль вертится у меня в голове, когда я шевелюсь. Обычно я сплю всего по четыре-пять часов за раз, кроме новолуния, поэтому удивляюсь, когда меня будят мягкие постукивания в дверь.

— Ты уже проснулась? — спрашиваю, оглядывая её комнату в утреннем свете. Быстрый взгляд на телефон говорит мне, что уже почти одиннадцать, а значит, я проспал свою обычную норму. Просто лёг гораздо позже, чем обычно.

— О да, я обычно сплю кусками. Три часа, три часа, потом ещё два или четыре, в зависимости от того, чего хочет моё тело, — говорит Черри. Она ещё в пижаме и выглядит весьма привлекательно в огромной футболке и шортах, которые едва выглядывают из-под неё.

Перестань об этом думать.

Легче сказать, чем сделать. Я с самого начала отметил, что Черри красива, но теперь осознаю это особенно остро. Я знаю, как выглядит её грудь, когда подпрыгивает в такт моим толчкам, как её соски твердеют, пока тело розовеет до самого низа. Как приоткрывается её рот, когда она кончает, и её…

— У меня внизу готов завтрак, если ты не против.

Покой. Безмятежность. Контроль. Возьми себя в руки и не вздумай возбудиться.

Хотя утренняя эрекция — совершенно естественная вещь, профессиональной её точно не назовёшь. Возможно ли вообще вернуться к профессионализму, когда у меня в голове всё ещё звучат крики Черри, вызванные оргазмом?

Только время покажет.

— Я бы поел, — говорю, выбираясь из её довольно большой кровати. В её комнате вокруг кровати почти не остаётся места на полу, а сама она, должно быть, размера California king size, но между балдахином, утяжелённым одеялом, стёганым покрывалом и целой россыпью подушек у меня возникает ощущение, что именно так Черри всё и хотела.

— Отлично! Встретимся внизу. О, в маленьком шкафчике в ванной есть запасная зубная щётка.

— Правда? Спасибо.

— Без проблем!

Она отдаёт мне маленькую честь. Хотя это выглядит менее натянуто, чем её вчерашние подмигивания, я с облегчением понимаю, что не один чувствую эту лёгкую неловкость. Я не совсем уверен, как вести себя в этой новой нормальности, но приятно знать, что я в этом не один.

Потянувшись так, что позвоночник хрустит по всей длине, я иду в ванную и прохожу сокращённую утреннюю рутину. В маленьком шкафчике с запасами лежит упаковка зубных щёток, и у меня складывается впечатление, что это скорее запас на случай, когда ей понадобится замена, а не для множества гостей, остающихся на ночь.

Не то чтобы меня касалось, остаются ли у неё люди ночевать и пользоваться зубными щётками, но мой волк, кажется, доволен этим наблюдением.

Мне хватает всего нескольких минут, чтобы спуститься вниз, и, когда я это делаю, бросаю взгляд в открытый проход её комнаты для рукоделия. Беспорядок, который мы устроили прошлой ночью, всё ещё там. Это меня не удивляет. Черри не кажется человеком, благословлённым мотивацией к организации пространства. Может, я уберусь за неё.

Но пока стою там, запах наших вчерашних занятий наполняет нос, и моё тело начинает реагировать. Нет, только не это. Не сейчас.

Я поспешно иду на кухню и испытываю облегчение, когда густой запах яичницы, тостов, овсянки и запечённого картофеля вытесняет отголоски прошлой ночи из моего обоняния. Слава богу за маленькие милости.

— Надеюсь, ты не против такого размаха, — говорит Черри с улыбкой, уже накладывая себе еду на тарелку. — Хотела бы я иметь больше мяса для тебя, но я давно не заказывала продукты. Зато у меня есть протеиновые батончики. Мне приходится есть их каждый приём пищи, иначе я не усваиваю свои лекарства.

— Лекарства? От СДВГ? — спрашиваю, садясь за крошечную барную стойку для завтрака на её скромной кухне. Я морщусь. Это ведь было грубо, да?

— Ещё как. В подростковом возрасте у меня было много проблем с тем, чтобы стимуляторы нормально на меня действовали. То я залипала на самых случайных вещах, то они срабатывали после безумной задержки, то вообще не работали. Тогда врач объяснил мне, что для нормального усвоения мне нужен белок, а ещё нужно пить много воды или напитков с электролитами, чтобы компенсировать их обезвоживающие побочные эффекты. Потому что, как оказалось, обезвоживание делает их менее эффективными.

— Хм.

Мне не приходилось принимать лекарства ни от чего с тех пор, как я был предподростком. Несомненный плюс того, чтобы быть перевёртышем. Бывали редкие болезни или травмы, с которыми нам требовалась медицинская помощь, но случалось это крайне редко.

— Это бывает немного сложно, но я рада, что они у меня есть. Хотелось бы принимать их регулярнее, но одна проблема за раз.

Она передаёт мне пустую тарелку, и я накладываю понемногу всего. Когда заканчиваю, Черри бросает на меня один из своих взглядов, а потом кладёт мне на тарелку ещё одну картофелину и больше яиц.

Для не-перевёртыша она удивительно хорошо понимает наш зверский аппетит.

Мы садимся вместе и принимаемся за еду. Конечно, это не органическое угощение, приготовленное профессиональным шеф-поваром, но всё приятно. По-домашнему. Это напоминает мне времена, когда наши родители готовили по выходным. Я помню, как слышал их смех или то, как они поддразнивали друг друга, пока мы с Крисом и Лютером смотрели субботние утренние мультфильмы.

Как жаль, что после её смерти мы, дети, не сплотились и не сохранили эту традицию вместе с отцом, но нам не пришло это в голову, и наш шеф-повар взял всё на себя, пока мы не стали старшими подростками и не смогли сами о себе позаботиться по выходным.

— Хм, передашь мне острый соус? — просит Черри примерно на середине еды.

— Острый соус? — переспрашиваю, начиная вставать.

— О нет, он не в шкафчике. Хадсон вчера ночью сбила его со столешницы, и он закатился под стол с твоей стороны. Просто так и не подняла.

Меня немного поражает, что она это помнит, но я всё равно заглядываю под стол, и, разумеется, у ножки стоит бутылка ярко-красной жижи. Подняв, я передаю бутылку ей и наблюдаю, как она вытряхивает по-настоящему чудовищное количество на свою яичницу-болтунью.

— У тебя какая-то вендетта против собственного желудка, о которой я не знаю? — спрашиваю, пытаясь вернуться к нашему прежнему ритму.

— Что? О, ха-ха. Нет. Просто мне нравится, когда в еде есть немного остроты. Я не самый большой фанат яиц.

— Тогда зачем… — начинаю спрашивать я, прежде чем понимаю. — Лёгкий белок?

— Лёгкий белок.

Логично. Нетрудно сложить два и два и понять, что Черри не совсем богиня домашнего очага, так что добавлять яйца в суп, рамен или что угодно ещё, вероятно, для неё большое подспорье.

Сколько всего она могла бы сделать, если бы кто-то другой брал это на себя? Личный повар или партнёр. Кто-то с её даром, даже если она не экстрасенс, определённо мог бы тратить свою энергию на что-то более полезное.

Мы доедаем в относительной тишине, пока Хадсон не входит в комнату своей неторопливой походкой и не мяукает так громко, что я уверен: соседи её слышат. Дерзкая маленькая штучка. Черри встаёт, разбивает ещё одно яйцо, отделяет желток и кладёт его в кошачью миску на полу.

— И тебе доброе утро, мадам, — говорит она со смешком, возвращаясь на своё место.

Это… в каком-то смысле по-домашнему. Но едва эта мысль расцветает у меня в голове, я пытаюсь её отогнать. Черри — профессионал, предоставляющий мне консультационные услуги. Не говоря уже о том, что она до сих пор ходит по тонкому льду из-за лжи и притворства, будто у неё есть способность, которой на самом деле нет. Хотя части моего мозга хотят простить и забыть, подавляющее большинство моей совести понимает, что это было бы неразумно.

Во взрослой жизни всё всегда сложно. Обычно мне даже нравится в этом разбираться.

Но теперь уже ничего не нормально, правда?

Потому что, несмотря на ложь, несмотря на секс, за моим младшим братом всё ещё охотятся, а убийства моего старшего брата и отца ещё не раскрыты. Если что-то и способно отвлечь меня от того, как выглядела Черри в муках страсти, так это именно это.

— Думаю, нам стоит поехать в твоё поместье, перегруппироваться и рассказать Крису о ситуации.

— Что именно за «ситуация»?

— Что я эмпат, а не экстрасенс.

Её внезапная преданность правде удивляет меня, и я чувствую в себе автоматическое сопротивление этому.

— Возможно, нам стоит пока это отложить.

— Почему?

— Потому что, хотя я понимаю, или думаю, что понимаю, и готов попробовать снова, он — нет. Крис второго шанса не даёт. Если он узнает, что ты хоть как-то нас обманула, он не только превратит твою жизнь в сущий ад, но, вероятно, ещё и прикроет всю эту операцию и скажет, что нам нужно полагаться только на полицию.

— Ваши детективы не могут определить, что у ассасина нет эмоций. Или что люди лгут.

— Я прекрасно это понимаю, — к тому же до сих пор слышу, как один из них отмахнулся от моих подозрений и по сути обвинил меня в паранойе. — Так что, при всём уважении к твоему желанию честно признаться Крису, ты согласна, что было бы благоразумно пока это отложить?

Она фыркает смешком, и я бросаю на неё любопытный взгляд.

— Я сказал что-то смешное?

— Просто ты любишь возвращаться к более формальной лексике, когда нервничаешь.

— Я не нервничаю.

Она приподнимает одну светлую бровь. Хм, должно быть, она затемняет их косметикой, потому что на её умытом лице они едва заметны. Не то чтобы это имело значение, конечно, но мысль о том, что я вижу её без макияжа, более уязвимую сторону, довольно сильно нравится моему волку. А он сейчас счастливее некуда после разрядки с узлом и горячего завтрака.

Эх, кого я обманываю. Я тоже этому рад. Даже слишком легко представить, какой могла бы быть моя жизнь, если бы я не родился ВанМарком.

— Я это вижу, знаешь. Такие мутно-синие маленькие штрихи вокруг твоей головы, будто помехи.

— Эмоции всегда выглядят одинаково, когда ты их видишь? То есть моё нервное напряжение всегда будет таким, или оно меняется?

— Меняется. Я не могу объяснить, как и почему, но думаю, на это влияет сила эмоции, что ещё происходит в жизни человека, испытывает ли он эту эмоцию к тому, кому доверяет, к незнакомцу, и так далее, и тому подобное, — она машет рукой, словно не объясняет что-то глубоко сложное и магическое. Её способности — силы Старого мира, которые почти исчезли из мира, когда люди заняли всё больше пространства.

— Удивительно.

— Правда? — говорит она, одаривая меня странной улыбкой.

— А ты так не считаешь?

— Я… наверное. Просто за годы привыкла. Когда это только началось, всё было ужасно перегружающе, но теперь… ну, теперь это в основном обычное дело.

— Это проявилось во время полового созревания? — у нас, перевёртышей, всё работает именно так. До этого мы в основном люди, пока наши животные стороны не получают возможность подняться на поверхность, и тогда приходят усиленные чувства, ускоренное исцеление и способность обращаться. У одних детей это случается раньше, у других позже, точно так же, как у людей половое созревание начинается раньше или позже.

— Эх, нет. Я всегда видела маленькие вспышки краем глаза, но мне говорили, что это моё воображение. У меня ещё не было слов, чтобы описать или хотя бы понять, что это значит. Мне было около девяти, когда мой СДВГ стал совсем очевидным, и по тестам я попала в школьную программу для одарённых. Это хорошо отвлекало, пока мне не исполнилось примерно тринадцать и всё, что было на периферии зрения, не стало гораздо более… отвлекающим.

— Ты была в программе для одарённых? — спрашиваю, пытаясь представить маленькую Черри в школе. Нетрудно поверить, что она достаточно умна, чтобы туда попасть, но трудно поверить, что ей самой этого хотелось.

— Да, а что? — спрашивает она с язвительным взглядом. Хотя Черри часто источает уверенность, в ней есть довольно заметная неуверенная жилка. — Было бы менее удивительно, если бы я предпочитала выражаться более изысканно? Если бы сменила манеру речи на что-то чуть более многословное, чтобы соответствовать академической среде, в которой когда-то преуспевала?

— Ничего подобного, — говорю я с лёгким смешком, откидываясь на спинку стула. — Просто думаю, что для учителя ты, скорее всего, была той ещё задачкой. Им, наверное, было непросто за тобой поспевать.

— Ей было непросто, — говорит Черри, слегка краснея, и мне нравится, как это на ней выглядит. — Особенно учитывая, что раньше я правда так разговаривала.

— Правда? — как ни странно, я вполне могу это представить.

— Да, но потом люди начинали надо мной смеяться, спрашивали, почему я разговариваю так, будто проглотила словарь. Или говорили, что я пытаюсь показать себя лучше них. Когда я выросла и у меня стало больше обязанностей, я поняла, что гораздо веселее и менее энергозатратно немного расслабиться и пользоваться сленгом.

— Думаю, у меня путь был скорее противоположный, — говорю, размышляя об этом.

— Да, потому что ты используешь свой профессиональный лексикон как щит, о чём я уже упоминала… о, примерно сорок пять секунд назад.

— Серьёзно? Не помню ничего такого.

— Уверена, не помнишь.

Мы вместе смеёмся, и меня успокаивает, что, похоже, мы движемся к нормальности. Хорошо. Я рад, что не испортил всё, поддавшись своей более животной стороне. Не уверен, хорошо ли, что Черри пробуждает во мне более импульсивную натуру, но отрицать это невозможно.

— Хочешь первым в ванную? — спрашивает Черри, когда заканчивает с едой и протеиновым батончиком.

— Я уже привёл себя в порядок, так что можем ехать в поместье, как только ты будешь готова.

— Великолепно! Я быстро приму душ. Наверное, это займёт около получаса. Не слишком долго заставлю тебя ждать?

Я качаю головой.

— Не переживай. Мне нужно разобрать письма.

И, вероятно, кучу пропущенных звонков от Криса. Может, даже от Пенелопы.

Но, скорее всего, не от Джексона.

— Оки-доки, артишоки! Вернусь через минутку!

Она спешит наверх. Когда слышу, как закрывается дверь ванной и включается душ, я иду в её комнату и забираю телефон. Потом направляюсь в комнату для рукоделия за ремнём и брошенной обувью.

Хотя мои тёмные волосы куда более растрёпаны, чем мне хотелось бы, я провожу по ним рукой и устраиваюсь, чтобы наверстать пропущенную работу. Никто не станет винить меня за то, что я отстал после всего, через что прошла моя семья, но отвлечься приятно. Особенно учитывая, что новости об убийствах ещё распространяются, судя по отчётам, которые присылают мне субальфы и беты.

Время ускользает, пока я разбираюсь с этой рутиной, но рутина оказывается приятной передышкой после высокооктанового действия вчерашнего дня. Однако, когда я слышу, как Черри с грохотом несётся вниз по лестнице, я уже понимаю по звуку, что готова она не до конца.

— Готова ехать! — кричит она, уже спустившись по ступенькам, когда я заворачиваю за угол, чтобы встретить её.

— Телефон? — спрашиваю я, убирая свой в карман. Хотя не это было тем, что я услышал неправильно, у меня просто предчувствие.

— Чёрт! Одну минуту!

И она срывается с места, и это явно часть её кардиотренировки: мчится обратно вверх по лестнице, перепрыгивая последнюю ступеньку, несмотря на свои короткие ноги. Возвращается так же быстро, щёки у неё слегка розовеют.

Это так прямо перекликается с тем, как началась наша поездка прошлым вечером и как она впервые отправилась в моё поместье, что я невольно испытываю своего рода дежавю.

— Кошелёк? — спрашиваю я.

— Ах, блядь.

И снова вверх по лестнице. Я раздумываю крикнуть ей последнее предупреждение, но хочу посмотреть, заметит ли она то, что изначально меня насторожило.

Но нет, когда она сбегает обратно вниз, слегка запыхавшись, на ногах у неё всё ещё те самые пушистые тапочки, что были раньше, и никаких носков.

— Что? — спрашивает она, бросая на меня тот же озадаченный взгляд. Я просто указываю вниз, и её взгляд наконец опускается к собственным ногам.

— Да ты издеваешься?

И снова вверх по лестнице. Может, кто-то счёл бы весь этот процесс раздражающим или ребяческим, но меня это только смешит. Она настолько Черри, что это меня восхищает.

К тому же я уверен, что для многих я тоже на любителя.

Неважно, что мы оба на любителя, потому что никто из нас больше не будет пробовать другого на вкус!

Утверждение верное, но, возможно, не лучшее из возможных, потому что я уже пробовал Черри на вкус, и соврал бы, если бы сказал, что не получил от этого огромное удовольствие.

Я убираю эту мысль подальше, прежде чем Черри возвращается с носками и парой практичных походных кроссовок в руках. Совсем не похоже на её вчерашний шпионский наряд. Хотя я был бы совсем не против снова увидеть её в тех ботинках.

Профессионально, Пол! Профессионально.

Легче сказать, чем сделать.

— Поехали, — говорю, стараясь держаться невозмутимо.

Потому что на самом деле невозмутимость — последнее, что я сейчас чувствую.

— Так вот, как я и говорила, это исследование выяснило, что грибы вообще-то ближе к животным, чем к растениям, а ещё есть другая группа, которая считает, что, поскольку грибы насыщены электронами и могут выжить в вакууме космоса, их занесло сюда случайной кометой или космической пылью. Так что именно поэтому нам правда стоит есть их больше! Кто не захочет пожевать инопла…

Хотя я не против десятиминутного монолога Черри, что-то цепляет мои чувства, и я поднимаю палец. К её чести, она мгновенно обрывает себя и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Что такое?

Я ей не отвечаю. Мои волчьи чувства наконец опознают запах, и я срываюсь вперёд на полной скорости.

Кровь.

Не просто кровь, а кровь моего брата.

Кровь Криса.

Нет. Нет-нет-нет, нетнетнет!

Я позволил себе отвлечься. Увязнуть в Черри, во всей её харизме и мягком прикосновении её тела. Я…

— Долго же ты добирался, — бормочет Крис, когда я врываюсь через парадные двери и несусь в главную гостиную. Не самое уютное или уединённое место, но я знаю, что в подростковом возрасте он любил читать там, чтобы наблюдать за тем, кто приходит и уходит из поместья.

— Крис! — выпаливаю, когда он спокойно вытирает кровь из-под носа шёлковым носовым платком. Облегчение и радость захлёстывают меня, и где-то на задворках сознания тихий голос задаётся вопросом, как это выглядит для Черри. — Что случилось? Ты в порядке?

— В порядке, но этот костюм придётся отправить портному, а одну из запонок заменить. Эти идиоты по-настоящему испытывают моё терпение. И мне пришлось отменить целый заказ макарон⁸⁰, который собиралась приготовить Александрия. МакЭлрой уже около дюжины дней рождения подряд забирают всё её время, так что кто знает, когда у неё снова появится возможность.

Прежде чем я успеваю спросить, каких именно идиотов он имеет в виду, он кивает большим пальцем себе за спину. Я обхожу диван и богато украшенный шкафчик за ним. На полу лежат две кучки праха, между ними валяется кол.

Неужели… неужели мой старший брат только что прикончил двух вампиров? Хотя у меня нет близких личных отношений с созданиями ночи, я всё равно знаю, что они примерно на одном уровне с нами. Настолько, что выйти победителем из боя двое против одного было бы очень трудно.

— Ассасины? — спрашиваю я. Я уже знаю ответ. Вряд ли есть какая-то другая причина, по которой двое таких оказались бы у нас дома посреди дня.

Подождите, солнце уже взошло. Значит, они проникли сюда ночью и ждали, пока кто-нибудь из нас появится! Это осознание кажется невероятно вторгающимся, почти оскверняющим. После того как моего отца и старшего брата убили в нашем собственном доме, я знал, что это место небезопасно, но новое нарушение границ окончательно вбивает эту мысль в голову. Меня всегда описывали как относительно умного, но сейчас я определённо чувствую себя тупым.

— А кто ещё? Похоже, раз мы спрятали нашего дорогого младшего брата, они решили перейти к следующей цели, — Крис начинает складывать платок, затем бросает взгляд на яркие пятна крови. Цокает языком. — Бескультурье. Просто какое-то бескультурье.

— Эй? Тут всё в порядке? Ты сорвался с места! — доносится голос Черри из открытой двери.

Я умчался, даже не подумав о том, что она не сможет за мной поспеть. Упс. И правда довольно резкий переход: почти всё время общаться исключительно с другими перевёртышами, а потом вдруг учитывать выносливость и скорость почти-человека.

— Ого, я тут улавливаю столько эм… экстрасенсорной энергии. Ты в порядке, Крис-Мэн?

Не знаю, что оскорбляет моего брата сильнее: кровь, пачкающая его платок, или тот факт, что Черри только что назвала его «Крис-Мэн». Между попыткой убийства, новым прозвищем и беспорядком, который устроили вампиры, у моего старшего брата день явно складывается не лучшим образом.

— В полном порядке. Нам стоит вызвать детективов, чтобы они приехали и забрали то, что осталось от этих двоих.

— Этих двоих? — спрашивает Черри, поспешно подходя ближе, чтобы увидеть кучки праха. — Ассасины, — уверенно говорит она, и я задаюсь вопросом, что именно привело её к этому выводу: эмпатические навыки, СДВГ или старая добрая логика. Хотя я ещё не до конца отошёл от того, что Черри солгала нам об основе своих сил, интересно переоценивать ситуации с учётом того, что я теперь знаю.

— А кто ещё? — говорит Крис, словно немного меньше раздражаясь. Может, его успокаивает мысль, что на его стороне экстрасенс?

В желудке у меня скручивается чувство вины. Теперь я тоже ему лгу, но я правда не вижу другого выхода. Крис никак не сможет принять её обман, да и, кроме того, кажется жестоким отнимать у него то небольшое облегчение, которое он находит в вере, что у нас есть козырь в рукаве.

Или, может, я просто эгоист и хочу, чтобы Черри осталась рядом. Неважно. Я слишком занят, чтобы разбираться с этой мыслью.

— Если за тобой уже объявлена охота, значит, Пол прав, — (разве?) — Кто-то пытается вырезать всю родословную ВанМарков.

— Я именно это и говорил, — соглашаюсь я. Вообще-то, именно поэтому я и пошёл к ней с самого начала. Хотел, чтобы кто-то за пределами моей семьи и полиции сказал мне, что я сошёл с ума, и я смог бы оставить свою паранойю позади.

Забавно, как всё обернулось.

— Полагаю, им будет трудно добраться аж до Великобритании, чтобы нацелиться на твою сестру, верно?

— Если у того, кто за этим стоит, достаточно бабла, чтобы назначать такие крупные награды — достаточно крупные, чтобы ассасины шли на поспешный риск ради возможности закрыть заказ, — вряд ли перелёт через океан их остановит, — говорит Крис.

В кои-то веки я решаю посмотреть на светлую сторону. Не то чтобы обычно я такой уж пессимист. Просто реалист. А реальность, к сожалению, бывает угнетающей.

— Однако им будет трудно из-за того, что сейчас она работает в юридической фирме с высоким уровнем безопасности, которая находится под защитой друидов, и занимается очень громким делом. У неё есть личная охрана и спальные комнаты в их здании, если понадобятся.

— Да! Именно! — ликующе говорит Черри, указывая на меня.

— Именно… что? — и в кои-то веки я разделяю недоверие Криса. Я понятия не имею, что она имеет в виду.

— Я говорю, что кто-то пытается пройтись по вашей родословной в том порядке, который считает путём наименьшего сопротивления. Первым был тусовщик. Потом ты, Крис, тот, кто в Штатах. Полагаю, следующим был бы Пол, потом Пенелопа. Они будут ходить кругами, пока не получат то, чего хотят. А хотят они, чтобы вы все были мертвы.

— Да, это мы уже поняли.

— Правда? Потому что у нас тут настоящий треугольник, и теперь наконец достаточно информации, чтобы во всём разобраться.

— Треугольник…? — теперь я окончательно теряюсь.

— Да, ну знаешь, как можно вычислить одну сторону равнобедренного треугольника, если у тебя есть другие стороны? Ну вот, вы знаете, кого они хотят убить и в каком порядке уже пытались это сделать, так почему бы нам не использовать эту информацию, чтобы выяснить, кто, мать их, эти люди?

А, ладно, теперь история с треугольником приобретает смысл. Хотя мне нравится, как Черри выражается, иногда моему мозгу требуется время, чтобы перевести.

— Ты хочешь сказать, что особенно хорошо знакома с теоремой Пифагора? — спрашивает мой брат тем снисходительным тоном, который даётся ему так естественно. Мне правда нравилось видеть его более уязвимую сторону последние несколько дней, но, господи, каким же мудаком он всё-таки может быть.

Но мне следовало знать, что Черри справится без малейших усилий. Она даже не поворачивает голову, лишь запрокидывает её назад, пока затылок почти не касается позвоночника, и в упор смотрит на моего брата.

— Мы можем пропустить твои предположения о моём интеллекте, основанные на предвзятых представлениях о том, как я разговариваю, и продолжить реально продвигаться к тому, чтобы привлечь агрессоров твоей семьи к правосудию?

Признаюсь, видеть растерянное выражение Криса довольно приятно.

— Верно. Продолжай. Мы говорили о… треугольниках и использовании имеющейся информации в нашу пользу.

Её голова резко возвращается на место, и я невольно задаюсь вопросом, эта гибкость — черта оракула, СДВГ или уникальная черта Черри?

— Так вот, если мы знаем, что они пытаются идти от самого лёгкого к самому сложному, лучший способ сделать для них всё невероятно просто — привезти сюда Пенелопу и собрать вас всех в одном месте. В одном очень заметном месте. Особенно если они смогут получить эту информацию заранее и всё спланировать.

Наконец в моей голове щёлкает, к чему она клонит, и меня накрывает ощущение, будто я снова на шаг позади. Я слишком туп, чтобы жить, или всё ещё привыкаю к миру таким, каким его видит Черри?

— Ты хочешь использовать похороны, — говорю я. — Дата будет публичной, чтобы члены нашей стаи из других штатов могли приехать. Как и два альфы крупнейших стай здесь, на Восточном побережье, и их ближайшие родственники. Чтобы выразить уважение.

— Динь-динь-динь, у нас победитель. Они будут точно знать, где вы все будете. Они никак не смогут устоять перед такой лёгкой добычей!

— Ты не особенно объясняешь, почему мы должны это сделать. Разве что пытаешься использовать обратную психологию, чтобы заставить нас отменить похороны? — неудивительно, что мой брат не понимает. Вероятно, потому что всё ещё пытается отойти от той жуткой штуки с шеей, которую сделала Черри.

Моё сердце пропускает удар при этой мысли, хотя я не могу понять, от ужаса или от интереса. Может, от того и другого? Одно я уже понял: очень мало что теперь бывает чёрным или белым.

— Нет, она говорит: раз мы знаем, что они там будут, мы устроим ловушку.

При этих словах по лицу Черри расплывается широкая улыбка.

— И не просто ловушку. А большую. Очень-очень большую!

ГЛАВА 14

ПОЛ

Похороны — те же семейные сборища, только мрачные.

Я смотрю на закрытый гроб отца. Странно думать, что в нём лежит человек, которым я когда-то одновременно восхищался и которого ненавидел.

И любил?

Да. Любовь там была. Но холодная. Отстранённая. Далёкая.

Я хотел бы, чтобы всё было иначе.

— По крайней мере, ты теперь с мамой, — бормочу, рассматривая отполированное дерево крышки. Ясень, конечно, как и положено по традиции нашей семьи. — Наверное, ты должен ей пару извинений за то, как решил всё устроить.

И это ещё мягко сказано. Наша мать никогда не захотела бы, чтобы мы проводили всё время в школах-пансионах, чтобы садами занимался персонал, а наши обеды и игры тоже перешли под присмотр ещё большего количества прислуги. Она всегда говорила, что наше богатство слишком легко позволяет нас разделить, и, полагаю, была права.

— Передай ей, что мы все по ней скучаем, хорошо? Но я прослежу, чтобы прошло ещё немало времени, прежде чем кто-то из нас к вам присоединится.

И я имею это в виду каждой клеточкой своего существа.

Всю взрослую жизнь я пытался вылепить из себя идеального среднего сына, чем бы это ни было, но насколько бесполезным это оказалось? Я больше не собираюсь тратить время на все эти глупые условности. Старший. Младший. Средний ребёнок. Какое значение имеет хоть что-то из этого, когда двое членов моей семьи лежат в гробах передо мной?

Я перехожу к гробу Лютера и знаю, что его сохранённая рука специально согнута вокруг урны, в которой лежит то немногое, что команда судмедэкспертов смогла извлечь из месива, оставшегося от службы безопасности. Я хотел бы ещё раз посмотреть на его лицо, но такой возможности просто нет. Её у нас украли, отняли… Мы не знаем кто, но я уверен до глубины души: они зло. Иначе быть не может.

Враги у нас, конечно, есть. У какой волчьей стаи их нет? И найдутся те, кто, без сомнения, хотел бы свергнуть любую из трёх семей перевёртышей, правящих Восточным побережьем. Но трудно представить, что кто-то из них зашёл бы настолько далеко, когда последняя официальная война стай была ещё в далёкой юности моего отца.

— Привет, Лютер, — бормочу я, проводя рукой по его гробу. Это не совсем то же самое, что держать его за руку, но когда мы вообще в последний раз это делали? Расписание Лютера как старшего сына и наследника было забито под завязку и даже больше. То немногое свободное время, что у него было, он проводил, убегая в волчьей форме, чтобы снять стресс, или занимаясь чем-то в одиночку. Всегда сам по себе. Раньше я никогда об этом не думал, но теперь не могу не задаваться вопросом: сломался ли он под давлением так же, как Крис к нему рвался? Или, может, он смирился со своей участью. Откуда мне знать, если я никогда с ним не разговаривал?

Конечно, мы говорили свои «привет» и «пока». Свои «как дела». Говорили о наших обязанностях. Но ничего сверх этого. Я не знаю, оставался ли его любимым фильмом «Нечто» Джона Карпентера. Я даже не знаю, любил ли он суши. А ведь мы братья.

Были.

Это время закончилось. Оно исчезло прежде, чем я вообще понял, что такое возможно, а теперь я… я…

Кто я?

Больше не третий сын, больше не средний ребёнок. Я столько лет строил себя вокруг этой роли. Что от меня осталось, если её больше нет?

— Тук-тук, — произносит мягкий голос вместе с тихим стуком в дверь.

— Входи.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что это Черри, и я слушаю, как она входит в зал прощания и медленно подходит ко мне.

— Люди только начинают прибывать. У нас часть охраны работает парковщиками, и прямо сейчас они проводят скрытые проверки и докладывают обо всём.

— Уверен, все эти данные радуют Криса, — бормочу, всё ещё глядя на гроб Лютера. Боже, я даже не знаю, чем мой старший брат любил заниматься, чтобы расслабиться, кроме бега. Играл ли он в видеоигры, как Джексон? Читал, как Крис? Гладил ближайшее животное, какое мог найти, как Пенелопа?

— Забавно, а я бы подумала, что куча данных — это скорее твоё.

Она права. Обычно я находил бы утешение в цифрах и наборах данных. Потому что именно это я приносил в семью.

Всё, конечно, сильно изменилось.

— Когда-то было. Теперь уже не так помогает.

Черри кладёт руку мне на предплечье.

— Хочешь поговорить о настоящем шедевре, который ты тут рисуешь?

Я улыбаюсь — едва заметно, но всё же. Трудно поверить, что прошло чуть больше полутора недель с тех пор, как я вошёл в то жуткое место преступления, а потом встретил не-совсем-экстрасенса. С тех пор как ей пришла идея использовать похороны как ловушку, наши дни слились в сплошную подготовку.

Я до сих пор не в особом восторге от мысли, что Пенелопа покинула своё безопасное место, чтобы рисковать жизнью вместе с нами в Америке, но, к счастью, она добралась домой с целым сопровождением охраны после частного рейса вместо обычного коммерческого. И хотя я был так рад увидеть её и впервые за два года обнять, мне всё равно очень не по себе от того, что она так напрямую оказалась в опасности.

— Не в этот раз. Я предельно ясно осознаю всё, что чувствую, — и коктейль выходит ещё тот. Но всё же под тяжестью и путаницей всего этого приятно знать, что Черри видит меня именно таким, какой я есть, видит, что мои эмоции творят внутри, и не осуждает меня за это.

Она и правда нечто особенное.

— Понимаю, — она молчит пару секунд, а я уже успел усвоить: это значит, что у неё одновременно проносится примерно дюжина разных мыслей со скоростью около восемьдесят километров в час. Я не могу представить, каково это — жить в её голове, и, хотя восхищаюсь тем, на что она способна, это, должно быть, выматывает. — Хочешь рассказать мне о них?

— О моём отце и брате?

— Да.

— Уверен, ты провела своё исследование.

Черри очень умело выясняет всё, что ей только может понадобиться по любой теме, ныряя глубоко в интернет. Я не знаю, это особенность СДВГ или что-то в её способностях заставляет её поглощать информацию, как двухэтажный сэндвич с двойной порцией маринованных огурчиков, но не спрашиваю. Не стоит разрушать мистику.

— Ну, да, провела. Но это не они. Конечно, я знаю, что твоего отца звали Каспиан, а брата — Лютер. Знаю, что твой отец после смерти жены так и не женился снова, а твой брат ни разу не заключал брачный контракт, по крайней мере, такой, который дошёл бы до юридически зарегистрированного соглашения. Я знаю их дни рождения. Знаю, в каких колледжах они учились. Но это не они. Это не то, что важно.

И снова, даже без экстрасенсорных сил, Черри точно знает, что творится у меня в голове. Это и правда жутковато.

— Если бы я рассказывала тебе о своей матери, я бы сказала, что она была сильной, да, и притягательной. Но первая история, которую я, наверное, рассказала бы, была бы о том периоде, через который проходит каждый ребёнок, когда я была уверена, что под моей кроватью живёт монстр.

Я закрываю глаза, представляя историю, которую она сплетает. Как ни странно, мне легко мысленно увидеть Черри маленьким ребёнком: платиново-светлые волосы почти прозрачные, щёки округлённые детской пухлостью.

— Простые проверки не помогали. Мне всё равно снились ужасные кошмары, и я клялась, что чувствую, как оно приподнимает кровать. Так что, когда из-за недосыпа у меня начались детские мигрени, мама устроила для меня круг прорицания и разыграла ритуал изгнания. Я говорю про полный набор: свечи, музыка, стук и гонг. Она выложилась на все сто. А чтобы я точно чувствовала себя в безопасности, она взяла раскладушку и целую неделю каждую ночь спала рядом с моей кроватью.

Черри улыбается этим воспоминаниям.

— Вот такой она была. Вот что имеет значение. И ещё то, как она постоянно забывала, что очки у неё на голове, когда искала их. И как прямо перед приходом клиента спрашивала, нет ли у неё помады на зубах, а потом показывала мне самую дурацкую улыбку на свете. Она была ароматом чёрного кофе утром, после обеда и после ужина. Мягкими объятиями и ещё более мягкими словами. Всеми книгами и этим особенным запахом бумаги. Она была бо̀льшим, чем я когда-либо смогу тебе рассказать. Гораздо бо̀льшим.

Наконец она поворачивается и смотрит на меня. Даже боковым зрением я вижу, что её разноцветные глаза смотрят на меня умоляюще.

— Так что да, если хочешь, почему бы тебе не рассказать мне, какими они были на самом деле?

Учитывая, что я видел, как её многочисленные художественные принадлежности разлетаются во время наших… похождений в её комнате для рукоделия, не знаю, почему меня так удивляет, насколько искусно она говорит. Черри такая же сложная, как чувства, спутавшиеся внутри меня, и это кажется невозможным рядом с тем, как легко с ней общаться.

— Я… — тяжело сглотнув, я ищу что-то, что показало бы настоящих их, потому что это ведь точно должно быть. — Мой отец не был особенно тёплым человеком. И, думаю, он всегда обижался на Джексона, хотя очень старался этого не делать. Но даже после смерти мамы, если кто-то из нас заболевал, он мгновенно переходил в режим сиделки.

— Я думала, вы, ребята, не особо болеете? По крайней мере, если не считать нескольких очень специфических болезней перевёртышей.

Конечно, она и об этом знает.

— Это начинает работать только после того, как мы достигаем полового созревания и впервые обращаемся. До этого мы болеем гриппом, простудами, почти всем, чем может заболеть обычный человеческий ребёнок. Плюс в том, что в детстве у нас нет аллергии на серебро или волчий аконит, как после того, когда мы получаем животную форму.

— Ну, звучит как тот ещё вынос мозга.

— Так и есть, но когда с новообратившимся перевёртышем происходит столько всего другого, это отходит на второй план.

— Понимаю. Значит, отец заботился о вас, когда вы болели?

— Не просто заботился. Он превращался во Флоренс Найтингейл⁸¹ с безлимитным бюджетом, чтобы нас баловать.

Я умолкаю, посмеиваясь, когда на поверхность всплывает одно конкретное воспоминание.

— У Пенелопы были огромные миндалины и аденоиды, и врачи ждали её первого обращения, чтобы восстановление после операции прошло легче и быстрее, но всё стало слишком серьёзно после того, как в тринадцать лет она дважды переболела стрептококковой ангиной с вторичной инфекцией. Ты бы видела, как отец с ней носился. Он взял две недели отпуска и поставил будильники на телефоне для каждой дозы лекарства, а ещё чтобы проверять, достаточно ли она пьёт, не голодна ли и даже не скучно ли ей. Более того, у его помощника и всего нашего домашнего персонала тоже были эти уведомления. Если через пять минут после сигнала они не видели, что отец его отменил, они должны были немедленно проверить её. Она получила две разные игровые консоли, включая портативную, кучу игр, плюшевого единорога размером с неё саму и кровать побольше, чтобы единорог мог спать вместе с ней.

Я забыл это воспоминание, и оно наполняет меня теплом, к которому я не был готов.

— Когда после операции прошло несколько дней, он пригласил любимого автора Пенелопы на чай, а потом каждый вечер читал ей эту книгу, если только она не хотела смотреть документалки о природе или судебные процедуралы. Ещё он познакомил её с «Блондинкой в законе», и она ей очень понравилась.

— Звучит чудесно, — тихо смеётся Черри.

— Так и было. Правда было. И несмотря на их с Джексоном проблемы, с Джеки он был таким же. Держал его за руку, когда тот сломал руку, карабкаясь по стене, урчал успокаивающими субгармониками⁸² всякий раз, когда Джек плакал у стоматолога, а стоматологов он всегда ненавидел. Отец был защитником до мозга костей.

— А что насчёт Лютера?

— Лютер был… добрым. И тихим. За лето прямо перед тем, как получил своего волка, он вымахал почти на четверть метра. Все твердили, каким громадным альфой он станет. Что отцу придётся за ним приглядывать, потому что он будет сущим бедствием. Но он просто… не был таким. Он играл в футбол и пошёл в борцовскую команду, конечно, но ещё попробовал себя в театре. Успел сыграть всего в паре пьес, пока его расписание как предполагаемого наследника не стало слишком плотным.

Но было ли это чем-то глубже поверхности? Нет. Я копаю глубже, в воспоминаниях, полных паутины и слабых отголосков.

— Он очень увлекался спецэффектами в фэнтези, научной фантастике и фильмах ужасов. Раньше говорил, что хочет посетить студию, которая серьёзно этим занимается, в Австралии. Или… кажется, в Новой Зеландии? У него были все расширенные версии «Властелина колец» и «Хоббита».

— Думаешь, он стал бы актёром, если бы ему не пришлось быть альфой?

— Нет, ему, кажется, никогда особо не нравилось быть в центре внимания. Но, может, это потому, что он и так получал его слишком много как наследник альфы нашей стаи. Думаю, он скорее занялся бы закулисной работой и созданием фильмов.

Хм. По какой-то причине я никогда не думал о том, что Лютер сделал бы со своей жизнью, если бы у него был выбор. Ему всегда было суждено стать альфой.

Это было не очень справедливо, правда?

— Он был хорошим братом. После смерти мамы мне начали сниться кошмары. Тот день, когда она рухнула. До этого беременность шла отлично, так что ничто нас не предупреждало. В один момент она смеялась, а Крис растирал ей ноги, а в следующий у нас дома были все целители, которых мы только смогли достать.

Я кривлюсь, вспоминая то ужасное время.

— В кошмаре я снова и снова переживал тот день. Каждый раз пытался сделать что-то иначе, предупредить её, позвать врача, что угодно, до чего мог додуматься ребёнок и что могло бы помочь. Ничего не срабатывало. Она всегда умирала.

Слёзы застилают мне глаза, когда я внезапно сталкиваюсь со всем, что потерял, со всем, что потеряла вся моя семья. Мы пытались делать вид, будто всё в порядке, и просто жить дальше, но на самом деле никто из нас так и не оправился. Разве нет?

— Я видел, как моя мама умирает десятки раз, и каждый раз, когда просыпался с криком, Лютер был рядом. Он держал меня, пока я не переставал плакать, а потом укладывал спать в своей кровати. Слишком много ответственности для ребёнка, если честно.

— Думаешь, после смерти мамы на всех вас свалилось слишком много ответственности?

— Возможно, — делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоить эмоции не потому, что мне стыдно, а потому, что они личные и уязвимые, а в комнате вот-вот окажется целая толпа знакомых и незнакомых людей, которые будут на меня смотреть. — Но это разговор для другого раза.

— Понимаю, — говорит Черри, и кажется, что она правда, по-настоящему понимает. — Думаю, они оба гордились бы тобой.

— Правда? — я не могу сдержать сухой, горький смешок, который вырывается из меня.

— Конечно. Почему ты говоришь это таким тоном?

Пришло ли время быть до боли честным? Возможно. Всё равно я не смог бы солгать Черри, даже если она солгала мне.

— Все те вещи, которых мой отец хотел для нас, всё, что я должен был сделать… в основном я просто его подвожу.

— Я ни на секунду в это не верю. Правда не верю. Я понимаю, у твоего отца были недостатки, и, честно говоря, твоя семья — полный бардак, но ты не можешь сказать мне, что человек, который хранил ящик, полный сокровищ, чувствовал к вам что-то кроме глубокой и неизменной любви.

Её ладонь перемещается с моей руки на мою кисть и ложится туда, как прохладный компресс.

— Я знаю, без единой капли сомнения, что он гордится тобой, Пол.

У меня нет слов, чтобы ей ответить. Когда смотрю на неё, я вижу в её взгляде близость, которую, кажется, ещё не заслужил. Как Черри может смотреть на меня так, словно знает меня настолько хорошо? Как в этих разноцветных глазах может быть столько заботы?

— Спасибо, — в конце концов говорю я. Весь мой отточенный словарный запас умирает на языке, оставляя только самое простое.

— Всегда пожалуйста. Правда.

Киваю, горло сжимается, но от необходимости углубляться дальше в мой испаряющийся словарный запас меня спасает ещё один тихий стук в дверь. На этот раз входит Пенелопа.

— Гости вот-вот начнут заходить. Пора занять позиции.

— Спасибо, — говорю, мягко убирая руку от Черри и выпрямляюсь. Если сестра что-то и думает о напряжённых феромонах, которые я испускаю, она ничего не говорит. Просто ждёт, пока я подойду к ней, а потом целует меня в щёку.

Господи, когда она в последний раз так делала? Может, когда уезжала получать магистерскую степень? Похоже, стараясь быть лучшей семьёй альф для нашей стаи, мы потеряли понимание того, что значит быть семьёй. Я намерен это изменить.

Если мы выживем.

— Пойдём займём наши места.

Людей так много.

Я остро осознаю не только то, сколько людей в нашей стае, пусть она и разбросана по разным местам, но и приблизительную численность стай двух других великих семей. Между стаями Марченди, МакЭлрой и Бушар мы практически могли бы составить целый город.

— Мы глубоко соболезнуем вашей утрате, — говорит альфа МакЭлрой, подходя ко мне и пожимая руку.

— Спасибо, — бормочу я фразу, которую сегодня мне предстоит повторять очень часто.

Альфа — невысокий, проницательный мужчина, не злой, но довольно известный своей прижимистостью. Он всегда ищет какую-нибудь скидку и устроил достаточно пересмотров контрактов, чтобы оправдать всю мою карьеру в семье.

Но злым человеком он не был. Судя по всему, он ведёт для своей стаи всевозможные программы, включая программу грамотности «книга в месяц». Насколько я слышал, идею он взял у легенды кантри (или это была поп-звезда?) и она имела огромный успех.

— Соболезную вашей утрате, — говорит его жена. Я плохо её знаю. Меня не особо интересуют светские сплетни, но, насколько известно, она довольно нелюдима и ненавидит толпы.

Трудно смотреть на кого-то из них и думать, что именно они могли назначить награды за головы моих родных и нанять магического ассасина, чтобы убить моего отца и брата.

— Соболезную вашей утрате.

— Искренне соболезную.

— Соболезную вашей утрате.

— Сожалею.

— Очень вам сочувствую.

И так продолжается снова и снова: вся линия их детей, потом их высшее окружение, пока не наступает очередь семьи Шевалье. Семья Шевалье возглавляет стаю Бушар, и они всегда везде опаздывают, так что меня удивляет не то, что они идут после МакЭлрой, а то, что они вообще оказались так близко к началу очереди перевёртышей, ждущих возможности выразить соболезнования. Я ожидал, что они будут ближе к концу.

— Соболезную вашей утрате.

— Так жаль, так жаль…

Эти фразы начинают сливаться в бессмысленные звуки, в бесконечный гул, который служит фоновым шумом для мрачного сборища.

Похороны должны быть празднованием жизни, но в нашей встрече нет ничего даже отдалённо похожего на это. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что дело в том, что большинство людей либо любопытны, либо потрясены внезапными смертями, потому что подробности убийств ещё не обнародованы, а остальная часть моей семьи настороже и ждёт, что кто-нибудь ворвётся и попытается нас убить. Не совсем рецепт для безудержного веселья.

Хм, я начинаю звучать как Черри.

Полагаю, она так влияет на людей.

После двух других великих семей перевёртышей Восточного побережья подходит немало их командной верхушки, а затем Паррасида. Без сомнения, Александрия подготовила немало всего для трапезы после похорон. Кейтеринг вообще не был в поле моего внимания, но кто-то этим занялся. Я, честно говоря, даже не уверен кто.

— Это поистине трагедия, — говорит их отец. Я с ним особо не общаюсь. Это скорее по части Криса, поскольку он занимается контрактами с персоналом. Среди Паррасида нет волков, если не считать тех, кто вошёл в род через брак, но у них всё равно есть навыки, которые помогают всем великим семьям. И всё же я ценю, что это предложение обходится без слова «утрата», поэтому беру его руку и пожимаю.

Затем его жена. Она чаще бывала в нашем доме, когда моя мать была жива, отчасти потому что они вместе работали в саду, отчасти потому что давала уроки дикции Крису, Пенелопе и мне, когда мы были младше. Она довольно суровая женщина, но не злая, и у неё был какой-то невероятный дар к розам. Она всегда говорила, что их поцелуи — от существ извне, или что-то в таком же чудаковатом духе, которым увлекаются более мистически настроенные перевёртыши.

Потом их сын и дочь, обоих я никогда не видел вне их обычной формы. Они не столько выражают соболезнования, сколько склоняют головы и кланяются, но я принимаю это как есть.

— Кто-нибудь догадался принести перчатки? — тихо бормочет Джексон, когда они идут дальше. Только недостаточно тихо, учитывая, что мы в соборе, полном перевёртышей. — Чувствую, ладонь у меня отвалится, если придётся пожать ещё одну руку.

— Глазами воспользуйся, — шепчет Пенелопа. — Очередь выходит за дверь.

— Таково бремя всеобщего обожания, — вздыхает он.

Ну да. Именно оно.

Как ни странно, этот крошечный кусочек лёгкости помогает мне пережить, казалось бы, бесконечную череду соболезнующих. Я ценю их добрые слова, правда ценю, но трудно не раздражаться, когда всё, чего я хочу, — чтобы наша ловушка сработала и справедливость восторжествовала.

К сожалению (или к счастью?) во время прибытия гостей ничего не происходит, и вскоре все скамьи заполняют несколько сотен перевёртышей и людей, близких к перевёртышам. Внезапно я начинаю сомневаться во всём нашем плане. Неужели ассасины нападут при такой огромной толпе? А если странный, лишённый эмоций ассасин всё ещё существует и не является каким-нибудь призраком, которого кто-то призвал магией… что ж, тоже не похоже, что он просто ворвётся сюда.

Возможно, я так жаждал хоть какого-то подобия катарсиса, что одно за другим принимал плохие решения. Нельзя сказать, что подпольный рынок, через который мы прошли, сильно помог. На самом деле мы там влипли в довольно серьёзные неприятности, и я уверен, что последствия ещё…

— Примите мои соболезнования в это, уверена, очень тяжёлое для вашей семьи время.

Я резко поворачиваю голову в сторону высокой, гибкой женщины, полностью одетой в белое.

Да ни за что.

Не может быть, чтобы настоящая Шёпот пришла на похороны!

Дерьмо.

Вообще-то, одного ругательства мало. Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо!

Я смотрю, полностью и окончательно ошарашенный, как Джексон говорит ей что-то вежливое, а потом она проделывает тот же ритуал с Пенелопой. Кажется, ни один из них понятия не имеет, кто она такая (да и с чего бы?) и не улавливает запах моего волнения. Вероятно, потому что я и так уже источаю более чем достаточно несчастных феромонов, а вокруг буквально сотни других перевёртышей.

Наконец она доходит до меня, и я готовлюсь подать сигнал. Наверняка это Шёпот, которая решила дерзко заявить, что именно она стоит за заказами?

Даже если для меня это не совсем складывается.

— Здравствуй, друг, — говорит она, голос у неё гладкий и спокойный. Странно видеть на её лице такое благожелательное выражение, когда в прошлый раз, когда я её видел, она визжала, пока Черри поджигала её лозы. — Какая неожиданная встреча.

— Да, трудно представить место более странное для встречи, чем похороны моего альфы и наследника альфы, — сухо отвечаю я. В голове, однако, я стремительно решаю, как именно разыграть эту ситуацию. Потому что, как бы сильно мне ни хотелось подать сигнал и захлопнуть челюсти нашей ловушки, это всё равно не кажется… правильным.

Может, Черри правда на меня влияет.

— И правда, весьма странно. Особенно учитывая, что я немного покопалась насчёт своих грубых гостей, которые так внезапно ушли. Знаешь, что я выяснила? Выяснила, что альфа и наследник в тех гробах на самом деле твои кровные родственники. Разве не так, Кристофер ВанМарк, старший выживший сын Каспиана ВанМарка?

Я моргаю, глядя на неё, и задаюсь вопросом, понимает ли она, что драматичность её злодейского разоблачения совершенно проходит мимо меня.

— Я Пол.

— Прошу прощения?

— Я Пол. Третий сын. Крис вот, — жестом указываю на брата рядом со мной, который как раз заканчивает беседовать с гостем.

— Что я? — спрашивает он.

— Ничего, — говорю я. — Просто нагоняю упущенное с бывшей коллегой. Хороший шанс сделать глоток воды, если хочешь.

— Отличная идея.

Он поворачивается, чтобы так и сделать, а я снова смотрю на Шёпот, которая выглядит заметно сдувшейся.

— Я… я не нашла никакой информации ни о каком среднем сыне. Только о наследнике, втором ребёнке, потом о тусовщике, за которого назначена награда, и одной дочери.

Я бы рассмеялся, будь ситуация любой другой. Но смеяться на похоронах своей стаи выглядело бы не лучшим образом, поэтому вместо этого я просто пожимаю плечами.

— Участь среднего ребёнка, полагаю.

— Верно. Ну… — она прочищает горло и бросает взгляд на очередь за своей спиной. — Тогда мы поговорим позже, Пол. Я правда пришла выразить уважение. Я бы предпочла быть союзником, а не врагом.

— Полагаю, моя фамилия имеет к этому какое-то отношение?

— Конечно. Влиятельные друзья в высоких кругах и всё такое.

— Естественно.

Ещё раз пожав мне руку, она идёт дальше, к Крису. Интересно, что Черри думает об этом разговоре, если вообще его видела?

Она — наша единственная свободная фигура, незакреплённая точка в нашей расстановке. С её способностью видеть эмоции людей ей нужно перемещаться как вздумается, подмечая любые отклонения или улики, которые остальные из нас увидеть не могут. Это важнейшая часть плана, но я не могу отрицать, что скучаю по ней. Даже просто иметь её рядом, кажется, помогло бы немного развеять глубокую мрачность.

Что, конечно, чертовски странная мысль о женщине, которую я знаю меньше двух недель.

И всё же нам всем нужно сделать всё возможное, чтобы дать ей как можно больше времени бродить и расследовать, поэтому я продолжаю пожимать руки, продолжаю слушать бесконечные банальности и стараюсь не выглядеть так, будто что-то замышляю. К тому моменту, как поток соболезнующих рассеивается, мы все вымотаны, а похороны вот-вот должны начаться.

— По местам? — шепчет Джексон, снова слишком громко, но по крайней мере это звучит так, будто он спрашивает, начинаем ли мы церемонию.

— Ещё нет, — отвечаю я. — Быстро освежимся в комнате ожидания.

— Точно, точно. Я забыл.

Справедливо. Это маленький шаг в плане, так что я не могу его винить. Но с нашим метаболизмом лучше заставить себя как следует напиться, быстро перекусить и взять несколько минут, чтобы нормально переключиться на, возможно, худшую часть всего нашего дня.

Произнесение речи.

Для семьи, где каждый в разные периоды жизни учился публичным выступлениям, никто из нас их не любит, твёрдый ноль из пяти. Ну, теперь четверо, полагаю. В этой части нам не повезло, но, по крайней мере, мы не совсем не в своей стихии. Просто наслаждаться этой стихией мы не собираемся.

По дороге в комнату ожидания я ищу взглядом Черри, но нигде не замечаю её бледно-розовых волос. Зато замечаю дополнительную охрану, которую мы наняли. По крайней мере, этот выбор не выглядит подозрительно. Для одной из трёх главных семей перевёртышей Восточного побережья совершенно нормально иметь много охраны на таком мероприятии. Я просто благодарен, что кто-то из них вообще захотел работать на нас после того, что случилось с личной охраной моего отца.

В комнате ожидания мы делаем то, что должны, — собираемся с силами, а потом выходим, чтобы начать церемонию.

Первым говорит старейшина. Бывшему альфе стаи МакЭлрой уже почти сто семьдесят. Мы, перевёртыши, живём долго, но даже для нас это считается весьма преклонным возрастом. Он произносит несколько добрых и ободряющих, пусть и трудноватых для понимания слов, а затем слово берёт священник.

Мы не то чтобы религиозны, особенно не в духе наших предков и двуликих или волчьих божеств, которым они поклонялись, но и не то чтобы совсем нерелигиозны, поэтому в его надгробной речи я нахожу некоторое утешение.

А потом наступает наша очередь.

Первым идёт Крис, потому что теперь он старший в нашем роду и тот, от кого большинство ожидает, что он возглавит стаю как альфа, хотя уверен, что в ближайший год или около того появятся претенденты. Я лишь надеюсь, что они подождут, пока расследование не закончится. Впрочем, большинство из них даже не знает, что расследование вообще идёт.

— Спасибо всем, что пришли сегодня. Жаль, что мы встретились по такой печальной причине, но я всё равно благодарен вам за присутствие. Мой отец, Каспиан ВанМарк, вёл эту стаю сорок три года мира и процветания. Лично я всегда буду говорить об этом наследии с гордостью и глубоким уважением…

Речь Криса оказывается куда добрее, чем я ожидал. Не то чтобы я думал, словно он намеренно будет жестоким или грубым, но я не ожидал тёплых историй и того, что он покажется таким уязвимым. Пенелопа помогла ему её написать? Черри? Или я знаю Криса так же плохо, как знал Лютера?

Тревожная мысль, но у меня нет времени надолго на ней задерживаться, потому что наступает моя очередь говорить.

Путь к трибуне кажется бесконечным: на меня смотрят сотни глаз, и каждый прожигает во мне свою маленькую дыру. Настоящий трипофобный⁸³ кошмар, и я предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь.

Но я не могу. И не только из-за какого-то отвлечённого плана. А потому что это моё последнее прощание с отцом и братом, и даже угроза того, что кто-то пытается вырезать наш род, не стоит того, чтобы потерять этот момент.

— Спасибо всем, что сегодня разделяете скорбь моей семьи, — говорю, глядя на все эти лица. Одна часть моего разума поражается собравшемуся здесь сообществу, другая задаётся вопросом, не разорвал ли кто-то из присутствующих мою семью на части. Сочетание не из приятных. — Сегодня вы, без сомнения, услышите, как многие будут говорить об удивительных достижениях и заслугах моего отца, а также о растущем списке достижений моего брата Лютера, но я хотел бы поговорить о другом.

Я умолкаю, и на миг у меня возникает искушение просто… не делать этого. Не быть уязвимым. Не открываться перед сотнями незнакомцев. Не показывать чувствительные и нежные части себя, которые не слишком подходят сыну в линии наследования.

Но если Черри и научила меня чему-то, так это тому, что эмоции могут невероятно объединять людей, становиться связью, которая по самой своей сути скрепляет всех вместе.

Так что я продолжаю:

— Но я хотел поговорить о маленьких моментах между большими событиями, о том клее, который заполняет все промежутки между ними и из которого на самом деле складывается жизнь, — по скамьям прокатывается лёгкий удивлённый шорох, но я не обращаю на него внимания и рассказываю им те же истории, что рассказывал Черри, только чуть более отточенно. Потом я говорю о ящике сокровищ моего отца и о том, как после первого обращения Лютер пережил период, когда случайно ломал вещи, если сжимал их слишком сильно.

Открытого смеха это не вызывает, но ничего страшного. Я и не стремился к этому. Зато тут и там слышатся смешки, феромоны меняются в лучшую сторону и, что важнее всего, на лицах моих братьев и сестры появляются слабые улыбки.

Я решил: если я чувствовал себя таким оторванным, значит, они тоже. И я хочу, чтобы они знали, что надежда есть. Хочу, чтобы они знали: мы можем двигаться дальше как настоящая семья, которая действительно видит и понимает друг друга, а не как рассеянная, разрозненная группа, в которую мы превратились.

— Я буду ужасно скучать по отцу и брату, и шрамы от их потери не стереть нашим исцелением перевёртышей. Эта потеря — рана и для нашей стаи, и её отголоски, без сомнения, разойдутся по нескольким штатам. Даже со всеми их недостатками, даже со всеми выборами и победами, которые у них отняли, они останутся в наших сердцах. И я счастлив хранить их там.

Раздаются редкие, уместные для похорон аплодисменты, когда я заканчиваю. Меня удивляет чувство завершённости, которое начинает прокрадываться внутрь. Оно не полное и не будет полным, пока ассасин на свободе. Но это микродоза, за которую я очень благодарен.

Я сажусь, и Пенелопа похлопывает меня по руке, затем встаёт и шагает к трибуне, немного покачиваясь на каблуках.

— Собратья-перевёртыши, — начинает она, и я слегка морщусь. Я много раз слышал, как Пенелопа отрабатывает споры или вступительные речи в команде дебатов, и это звучит куда скованнее, чем её обычная манера. Впрочем, это похороны, а не учебный суд, так что, вероятно, между ними есть одно-два отличия.

Например, мёртвые люди.

— Мы собрались здесь сегодня…

Дальше она не успевает, потому что мир взрывается.

В одно мгновение лицо моей сестры сохраняет сдержанное, виновато-скорбное выражение, а в следующее витражный купол крыши над ней разлетается вдребезги, осыпая всё вокруг радужными осколками.

Люди вскрикивают, и мы все вскакиваем на ноги. Но не раньше, чем фигура в плаще падает вниз и пронзает Пенелопу серебряным мечом.

— Сейчас! — кричу я, бросаясь вперёд, чтобы обратиться.

Примерно тысяча и одна вещь происходят одновременно.

Теперь уже почти все кричат, вскакивая со своих мест: большинство устремляется к дверям, кто-то движется вперёд, к нам, а кто-то и вовсе застывает на месте. Те, кто с детьми, выводят малышей, и наша охрана у дверей бросается им помогать.

Однако другая наша охрана, те, кто хорошо обучен ближнему бою, начинает врываться из всех боковых дверей, которые не ведут к выходу. Не-перевёртыши среди них вооружены различным оружием против разных сверхъестественных существ, а все перевёртыши уже начинают принимать животные формы.

Ассасин, закутанный в плащ и тяжёлые одеяния, пытается рывком вытащить меч из Пенелопы. Но её теперь уже каменные руки поднимаются и сжимают клинок, удерживая его на месте, а голова поворачивается полностью назад.

— Спорю, ты думал, всё пойдёт иначе, — говорит она, фыркая.

У подменыша, которого мы наняли, есть склонность к драматизму. Наверное, театральный ребёнок.

Впрочем, этот театральный ребёнок знает, когда пора валить к чёртовой матери, потому что, когда ассасин от неожиданности отдёргивается, подменыш отпускает облик Пенелопы, и тот расползается, как мел на асфальте под дождём, возвращаясь в его слегка желеобразное, яичного цвета нейтральное тело. Он прогибается назад и удирает прочь, чтобы принять другую форму.

Это куда более жутко, чем я ожидал.

Но я не позволяю этому меня остановить. Ещё до того, как последняя кость становится на место, я уже несусь вперёд, оскалив зубы. Хотя я нечасто сражаюсь в волчьей форме, что-то пробудилось во мне во время нашей вылазки на преступный базар. Я чувствую связь со своим волком сильнее, чем когда-либо, и наконец готов отомстить за павших брата и отца.

И я не один. Крис и настоящая Пенелопа уже обратились и несутся вперёд, щёлкая челюстями, вместе со старшим сыном МакЭлрой и племянницей Шевалье.

И… Шёпот?

Этого почти достаточно, чтобы я сбился с шага, но мне удаётся поймать ритм и продолжить мчаться вперёд.

Я не первый добираюсь до ассасина. Один из охранников оказывается там раньше, но не успевает даже поставить лапу рядом с трибуной, прежде чем ассасин взмахивает мечом и из него вырывается настоящая молния, врезаясь в нанятого волка и отбрасывая того назад.

Но достаётся не только ему.

Те же разряды электричества расходятся к пяти ближайшим сотрудникам вокруг него, и все валятся на пол дёргающимися кучами.

— Осторожно! Колдун! — выкрикиваю на языке перевёртышей. Это мог быть и какой-нибудь другой могущественный маг. Я не то чтобы эксперт.

Хотя я знаю немало владеющих магией на профессиональном уровне, я не знаю ни одного без эмоций. Возможно, они используют заклинание, чтобы их скрывать. Если такое возможно, кажется, Черри должна была бы об этом знать. И у ассасина-колдуна нет причин заранее прятать эмоции заклинанием, потому что кто в мире мог бы предсказать, что я в итоге найму…

Ну, настоящего экстрасенса, но, насколько я знаю, с ними у нас полный дефицит.

Хотя у меня не так много опыта в боях с ними, я знаю: ключ к сражению с теми, кто искусен в магии, — подобраться вплотную и обрушить на них безжалостные физические атаки. Поэтому я нацеливаюсь на его слепую зону, пока он сосредоточен на нашей бросившейся вперёд охране и Крисе.

Шёпот тоже не промах. Каким-то образом она уже забралась на половину колонны, лозы обвили её торс, как рюкзак, и тянут её вверх по каменной поверхности, пока более тонкие и шипастые хлещут вниз по ассасину. Я понятия не имею, почему она сражается за нас, если не ради выгодной связи с моей семьёй.

Что ж, если она поможет нам пережить это, возможно, я смогу подумать, как вернуть ей услугу, при условии что никто невиновный не пострадает.

— Давай! — кричит она ассасину, который вытаскивает из одного из мешочков на поясе что-то вроде сферы. Та взрывается огромным шаром синего огня, когда ударяет в колонну прямо под ней. — Хватит пользоваться игрушками и сразись со мной собственными навыками!

Ассасин ничего не отвечает, и, когда я преодолеваю последнее расстояние между нами, понимаю, что он не просто в плаще. Он с головы до ног закутан в тяжёлое одеяние, а под ним носит плотную броню. Лицо скрывает маска. Этот человек хочет скрыть не только свои эмоции, но и личность. Потому что мы его знаем или просто потому, что он не хочет возиться со свидетелями?

Какой бы ни была причина, эти вопросы отходят на второй план, когда я врываюсь в пространство ассасина и вонзаю зубы ему в руку со всей накопленной яростью.

Этот лишённый эмоций, наполненный магией монстр огромен: выше меня, а его плечи куда шире моей собственной головы, что само по себе немало, учитывая размер моего волка. Но мне плевать, насколько он большой. Я собираюсь отомстить за брата и отца!

Крепко вцепившись зубами, я вкладываю в челюсти всё, что у меня есть, сжимаю их и жду тёплого прилива крови. Но хотя я и чувствую вкус чего-то похожего на медяк, жидкости нет. Плоть не поддаётся. Мышцы не рвутся.

Я кусаю металл.

Это отвлекает меня так, как я не ожидал, и этого хватает, чтобы я совсем немного ослабил хватку. Однако даже такой короткой заминки достаточно, чтобы ассасин вырвал руку из моей пасти, а затем врезал металлическим кулаком мне в бок волчьей головы. Удар оглушает меня, сбивает равновесие и позволяет ему нанести ещё один удар с другой стороны черепа.

Моей скудной подготовки и любых природных боевых инстинктов, какие у меня есть, недостаточно против этого отточенного орудия смерти, но я не могу отступить. Я рычу, едва успевая отскочить назад, когда этот проклятый серебряный меч рассекает воздух прямо передо мной.

— Отойди от него!

На похоронах, где сюрпризов и так уже слишком много, последнее, чего я ожидаю, — это что моя сестра Пенелопа, полуобратившись, внезапно прыгнет ассасину на спину и начнёт молотить его по черепу, одновременно пытаясь прокусить плечо своей неестественно вытянутой челюстью. Вот в чём дело с маленькими волками, правда? Они всегда целятся в яремную.

Ассасин жутко молчалив, единственное, что от него слышно, — биение сердца и резкий хрип дыхания. У него даже запаха нет! Мы сражаемся с какой-то машиной? Где-то под стропилами прячется злонамеренный артефактор, управляющий своим неорганическим големом?

Больше вопросов, и всё ещё никаких ответов. И я не могу выделить ни единой части мозга на то, чтобы попытаться в этом разобраться, потому что сейчас главное — чтобы все мы остались живы.

Ассасин пятится назад, врезая Пенелопу в одну из колонн, не разрушенных его схваткой с Шёпот, и прижимает её там.

Я бросаюсь вперёд, намереваясь спасти её, когда он меняет хватку на мече и явно собирается вонзить его Пенелопе в торс. На этот раз она не подменыш, который может просто сдвинуть свои органы, как эти мягкие, меняющие форму создания.

Но я успеваю преодолеть лишь примерно половину расстояния, когда лозы обвиваются вокруг рук моей сестры и под её грудью, рывком утаскивая её в безопасность.

На этом этапе мы определённо уже должны Шёпот.

Однако во время внезапного спасения Пенелопа, похоже, успевает вцепиться в плащ ассасина, частично срывая его и натягивая ему на голову, как ребёнку, которому школьный хулиган задрал футболку наполовину через голову. Это совершенно неожиданный момент комичности, но я не позволяю ему меня отвлечь. Я мчусь вперёд, на этот раз целясь в ногу, которая, надеюсь, не закована в металл.

И всё же снова не добираюсь до цели. В меня ударяет не молния, а сам плащ, когда ассасин срывает его с себя. Земля под моими лапами вздымается настоящей волной, когда меч пронзает пол.

Хотя всё происходящее было безумной спешкой с того момента, как ассасин пронзил нашу приманку, внезапно всё будто останавливается, пока я восстанавливаю равновесие. За те ничтожные секунды, что уходят у меня на то, чтобы прийти в себя, лозы Шёпот срывают с него маску и один из наплечников.

Рыжеватые волосы, не совсем медные, но темнее каштановых. Серые глаза. Сильный подбородок и квадратный нос, так похожие на мои собственные.

— Лютер? — спрашиваю я, и мой голос перевёртыша звучит невозможно тихо, пока я смотрю на своего старшего брата. — Но ты мёртв!

— Самозванец! — выкрикивает Крис своим волчьим голосом, бросаясь на возвышающегося передо мной мужчину.

Но я могу только смотреть. Я знаю это лицо. Знаю его так же хорошо, как своё собственное. Это брат, который помогал мне справляться с кошмарами, у которого всегда было печальное выражение лица, когда он думал, что никто не смотрит. Который любил спецэффекты и всякие задротские штуки, но был вынужден быть статным, безупречным наследником альфы.

Это Лютер.

Это наверняка подделка. Раз у нас была приманка вместо Пенелопы, значит, и это должно быть каким-то трюком. В конце концов, ту руку проверили вдоль и поперёк, и она точно принадлежала моему брату. Отделённые ткани тоже подтвердили как его. Он мёртв. Мёртв! И как бы я ни отдал всё, чтобы это было неправдой, чудовище, стоящее передо мной, никак не может быть на самом деле…

— Замри.

Хотя я и так не двигаюсь, каждая мышца в моём теле напрягается так сильно, что суставы скрипят. На долю секунды в мозгу остаются только растерянность и паника, но потом я понимаю, что происходит. За всю жизнь я испытывал это всего дважды от отца и ни разу от старшего брата.

Он использует голос альфы.

Ужас затапливает каждый мой синапс, парализуя любую реакцию, любую попытку прийти в себя. Потому что только наш настоящий альфа способен использовать эту принуждающую связь, чтобы отдавать нам приказы. Голос альфы — невероятно важная способность, которой хорошие лидеры никогда не злоупотребляют, приказ, отданный властью, которую можно заслужить только доверием.

Или, в этом случае, его кровью.

— К-к-как?

— Лютер?

— Нет! Это… это неправда!

Внезапно мою голову заполняет язык перевёртышей множества других, все мы пригвождены к полу приказом альфы. Он не должен быть таким сильным, потому что этот навык оттачивают годами, а Лютер технически был альфой меньше трёх недель. Но, с другой стороны, с каких пор мой брат вообще умеет колдовать?

— Эм, а что здесь происходит? — спрашивает Шёпот, глядя на всех, кто беспомощно лежит на полу.

К счастью, она не тратит время, ожидая ответа на свой вопрос. Её лозы осторожно опускают Пенелопу на балкон второго этажа, а сама она спрыгивает на пол.

— Признаю, я не большой фанат дуэлей один на один, — говорит она, складывая ладони, будто молится. — Но мне придётся попросить тебя перестать делать с моими соратниками вот это.

Соратниками? Похоже, я получил повышение, даже не стараясь.

Мда, повезло.

— Не одна!

Раздаётся рык, и к ней присоединяются ещё два волка: один с совершенно угольно-чёрной шерстью и второй, гораздо меньше, с серебристым мехом и рыжевато-коричневыми боками.

Племянница и сын из других семей!

Какой бы замкнутой временами ни была наша стая, связи между нами, тянущиеся на сотни и сотни лет назад, всё ещё оказываются настоящими. У этих двоих было полно возможностей сбежать вместе со всеми остальными гражданскими, но они решили остаться. Для меня это значит очень многое, даже если противник, которому они противостоят, по всей видимости, мой брат.

Это не может быть он, просто не может! Я не могу понять, просто ли думаю это или мой голос перевёртыша уже кричит, но разве это важно? Лютер никогда не умел колдовать, он никогда не убил бы отца, и он мёртв! Он не может быть живым или сделанным из металла!

Может, они украли его голову и прикрепили к какому-нибудь автоматону? Наверняка это правдоподобнее, чем мой брат, стоящий передо мной с металлической рукой, размахивающий серебряным мечом и способный творить заклинания!

Я цепляюсь за соломинку, но что ещё мне остаётся? Я в ситуации прямиком из мыльной оперы, только ставки вдвое выше. Потому что, в отличие от многосерийного телешоу, я понятия не имею, я — часть постоянного состава или вот-вот совершу свой эффектный финальный прыжок.

Нет.

Моя история не закончится сейчас. У меня всё ещё слишком много людей, которых нужно защитить. У меня всё ещё есть семья, за которую нужно отомстить. Потому что чем бы ни была эта тварь, это не мой брат.

Я борюсь, пытаясь подняться на лапы. Приказам альфы крайне трудно сопротивляться, но не невозможно, и я цепляюсь за это, пока ассасин сражается с Шёпот и немногими перевёртышами, которых не подавил приказ альфы.

По крайней мере, большинство гражданских уже ушли или спрятались. По нашему плану охрана должна была закрыть двери, как только все они выйдут, а потом рвануть вперёд второй волной, но я уверен, что сейчас они подавлены не меньше, чем я.

Заметка самому себе: в будущем нанимать несколько охранников без привязки к стае.

Если будущее у кого-нибудь из нас вообще будет.

Без всякого предупреждения земля под ассасином раскалывается надвое, не так уж непохоже на то, как это было, когда мы с Черри впервые убегали от Шёпот, так что я не удивляюсь, когда из разлома вырывается по-настоящему впечатляющая масса лоз, толще и шипастее тех, что она использовала, сидя на колонне.

Перевёртыши из других семей прекрасно используют этот момент, одновременно бросаясь вперёд и обходя его так, чтобы отрезать все пути к отступлению. Или, по крайней мере, я так думаю. Очевидно, у ассасина с лицом моего брата на этот счёт другие планы, потому что он поднимает металлическую руку, и вдруг его кисть выстреливает вперёд, как крюк-кошка, цепляется за тяжёлую стропилу собора и поднимает его с ног, чтобы он мог перелететь через хватающие лозы и обрушиться на дриаду.

Что за Инспектор Гаджет?

Она тяжело падает, самозванец заносит меч, будто собирается снести ей голову, но старший сын МакЭлрой врезается в него сзади, и они оба летят кубарем.

Когда они приземляются, сын (кажется, его зовут как-то традиционно по-ирландски, вроде Тадг или Ошин) пытается удержать преимущество и сомкнуть челюсти на голове ассасина, но здоровяк перекатывается и успевает всадить кинжал волку в горло.

Я бы ахнул, если бы мог, но, насколько я вижу, кинжал не серебряный, и это облегчение. Не понимаю, почему наёмник, посланный прикончить меня, моих братьев и сестру, не вооружён исключительно серебром, но я благодарен, что это не так. Может, на случай, если он столкнётся с другими сверхъестественными существами, что не такая уж притянутая за уши мысль, учитывая все связи моего отца.

Племянница Шевалье тоже не прохлаждается, потому что сразу бросается к колену ассасина, смыкает на нём челюсти и дёргает в противоположную сторону. Я слышу треск, когда ассасина рывком уводит вбок по инерции её движения, и вместе с этим из раны выходит кинжал.

На мгновение мне кажется, что это переломит ход всей схватки. Но потом он с нечеловеческой скоростью раз за разом врезает ей металлическим кулаком в челюсть, и ей приходится отступить, чтобы восстановиться.

К сожалению, не только она способна быстро исцеляться. Я вижу, как кровь перестаёт течь из дыр в его одеянии и броне, а затем его колено выравнивается само, снова с треском.

Нам пиздец.

Всё сводится к Шёпот. Тадг уже потерял волчью форму и откатился в сторону, сжимая горло, пока оно срастается обратно, но недостаточно быстро, чтобы он смог снова вступить в бой. И хотя я уверен, что племяннице Шевалье нужна, может, ещё минута, — в бою минута вполне может быть вечностью.

К чести Шёпот, она не отступает. Нет, вместо этого она дерзко встречает мужчину лицом к лицу и поднимает руки, которые теперь стали толстыми, тяжёлыми ветвями плакучей ивы, готовыми выбить из кого-нибудь всё дерьмо. Неудивительно, что она заработала себе такую репутацию на чёрном рынке.

— Кто ты такой, загадочный незнакомец? Ты не наёмник из тех, кого я раньше видела, — хотя я уверен, что все остальные в комнате мгновенно узнали лицо моего брата, логично, что Шёпот — единственная, кто понятия не имеет, почему все мы так сильно отреагировали, когда с него сорвали маску. Особенно учитывая, что я почти уверен: она не слышит язык перевёртышей. Даже Черри, которая никогда не встречала Лютера, видела фотографии в зале прощания, и я не сомневаюсь, что она знала, как он выглядит, после своих глубоких интернет-раскопок.

Он не отвечает, и если бы мы все не были так подавлены его голосом альфы, я бы подумал, что он немой. Вместо этого он рывком поднимается на ноги и на полной скорости бросается на Шёпот.

Если он правда наш альфа, он наверняка должен обратиться в волчью форму. Хотя мы способны сражаться в человеческих телах, это неестественно и далеко не так сильно, как наша животная сторона. Мы не исцеляемся так быстро, не реагируем так быстро и далеко не так сильны. Нет никакого смысла оставаться в такой смертельно опасной ситуации и не выбрать свою предельную форму. Значит, он всё-таки какой-то подделка, да? Значит, тот колдун, который захватил его голову и другие части тела, нашёл способ воспроизвести его голос альфы, но в итоге не смог подделать что-то вроде полного обращения.

Да, так и должно быть.

Металлический кулак ассасина летит прямо в голову Шёпот, но она блокирует его одной из своих огромных древесных рук и одновременно наносит апперкот, от которого тот отступает, пошатнувшись. Тем временем я продолжаю бороться, пытаясь подняться, и наконец мне удаётся поставить одну лапу на пол. Осталось ещё три.

Они продолжают биться друг с другом, время от времени он рубит мечом, а Шёпот отвечает то шипастой лозой, то потоком слепящей пыльцы. Это похоже на бой двух рукопашников, которые мультиклассировались в магов. Было бы впечатляюще, если бы я не вкладывал всё своё внимание в попытку подняться на ноги.

Две лапы. Три лапы. Племянница снова вступает в бой, на этот раз перехватывая удар, который мог застать Шёпот врасплох, только чтобы, как и я, выяснить, насколько до безумия твёрд металл его руки.

Этот короткий миг потрясения (в её случае буквально) стоит ей удержанной позиции, и ассасин опускает серебряный клинок ей на голову. К счастью, она успевает увернуться, но не полностью. Лезвие срезает большую часть её правого уха.

Звук, который она издаёт, по-настоящему ужасен, и, кажется, он что-то запускает внутри Шёпот, потому что, когда она снова бросается на ассасина, её тело продолжает меняться. У неё больше не просто гигантские руки-ветви. Нет, её ноги вытягиваются, заставляя её возвышаться над ассасином, а из спины вырастает огромный отросток, похожий на венерину мухоловку, словно пара демонических крыльев, — две половины его пасти яростно щёлкают в сторону ассасина.

Впервые за всю схватку чудовище, носящее украденное лицо моего брата, выглядит потрясённым. Если бы не это единственное выражение, я бы подумал, что он вообще не способен проявлять эмоции, что полностью совпадало со всем, что говорила Черри.

Мой разум вспыхивает тревогой и начинает скользить по пути размышлений о том, где Черри, в безопасности ли она или поступила ли умно и бросила нас, но я подавляю эти мысли. Они не могут быть главным. Сейчас не время для покоя, безмятежности или контроля, но ситуация требует всей ментальной стойкости, которую я оттачивал столько лет.

Глубокий вдох. Поднимайся. Выдох. Поднимайся. Это не твой альфа. Его приказ недействителен. Глубокий вдох, поднимайся.

Хотя от этого болит каждая мышца в моём теле, а волчьи инстинкты вопят от паники, я всё-таки поднимаюсь на лапы. И, как ни странно, чем сильнее выпрямляю ноги, тем легче становится противиться всем инстинктам, которые кричат внутри меня.

И как раз вовремя, потому что, когда Шёпот прижимает ассасина к стене, он вытаскивает из мешочка две стеклянные сферы, одну с силой разбивает о пол перед собой, а вторую — прямо о лицо дриады.

Первая взрывается густым ядовитым облаком. Вторая вспыхивает ещё одним огромным шаром пламени, как тот, что он бросил в неё, когда она была на колонне. Крик, который издаёт Шёпот, по-настоящему ужасен, и это ломает последние мои оковы, позволяя мне шатко рвануть вперёд.

Ассасин продолжает использовать своё преимущество, чередуя взмахи клинком и сокрушительные удары кулаками. Пока она визжит и пытается потушить пламя, ей удаётся принимать все удары меча на деревянные бронированные участки тела, но кулаки она не блокирует. Я вижу, как он больше одного раза бьёт её по рёбрам, один раз в живот и один раз в грудь, так сильно, что у неё наверняка выбивает весь воздух.

К тому моменту, как я добираюсь до неё, большинство её растительных конечностей уже вернулись к обычному виду, но она до сих пор горит. Я прыгаю между ними и как можно мягче отталкиваю её назад лапами. Не самый приятный ход, но это даёт ей пространство упасть на пол и бешено покатиться по нему, наконец сбивая пламя.

Теперь снова остаёмся только я и мой лже-брат. Мы смотрим друг на друга, оба неподвижные на протяжении нескольких тяжёлых вдохов, словно оцениваем друг друга.

Но на самом деле я просто ищу в его взгляде что-то, что докажет или опровергнет, что он тот самый человек, который был рядом со мной в стольких ситуациях, который вырос в мягкого великана, который был тихим, но никогда жестоким, у которого всегда были довольно добрые глаза.

Я не нахожу там ничего. Просто… пустота. Ни намёка на что-либо, в чём я мог бы узнать Лютера.

Значит, это не может быть он, правда?

Ответа я не получаю, по крайней мере буквального. Вместо этого где-то в глубине его взгляда вспыхивает что-то, и затем этот проклятый голос альфы снова эхом разносится у меня в голове:

— Подчинись.

Вот он, рвёт мой разум, заставляет подчиниться как можно быстрее, чтобы доказать, что я верный и достойный член стаи. Моё тело содрогается, тряся меня до самых зубов.

Но я не подчиняюсь.

— ПОДЧИНИСЬ.

Дрожь превращается почти в вибрацию, и я чувствую, как что-то тёплое и влажное течёт из носа. Кровь? Возможно. Такое чувство, будто мозг закипает у меня в черепе. Всё моё тело воюет само с собой: я борюсь за то, чтобы удержаться на ногах, пока сотни тысяч лет предков пытаются заставить меня повиноваться своему альфе.

Но всё равно я не подчиняюсь.

Может, если бы у меня осталась хоть крупица свободной мозговой мощности, я бы гордился своим сопротивлением. Но в текущем положении я не могу сражаться. Бля, я даже двигаться не могу. Я не подчиняюсь, но и ни в каком бою точно не смогу победить.

— ПОДЧИНИСЬ, — снова эхом разносится у меня в голове (нет, в самой душе), но я остаюсь на месте, глядя ему в глаза и словно бросая вызов: попробуй сломать мой дух.

Ещё один шаг вперёд. Его клинок снова наготове, пока сердце грохочет у меня в ушах, из которых течёт такая же тёплая жидкость, как из носа.

Это конец? Возможно. Но я выигрываю время, чтобы мои брат и сестра попытались сопротивляться его первому приказу. Приказы альфы невероятно сильны, но не длятся вечно.

Если этот ассасин действительно мой брат, он бы это знал и повторял бы приказы для всех, а не только для меня. Но нет, я чувствую, что вся его команда, вся его аура сосредоточены исключительно на мне и моём внутреннем волке.

— ПОДЧИНИСЬ.

Он добирается до меня. Я скалю зубы и издаю что-то вроде рыка, в котором боли столько же, сколько неповиновения. Было бы так легко просто лечь и провести последние мгновения в благословенном облегчении, подчиняясь приказам своего альфы.

Но я этого не делаю. С теми жалкими остатками самообладания, что у меня есть, я готовлюсь к смерти.

— ПОДЧИНИСЬ!

— Нет.

Я вижу, как клинок начинает опускаться, а свет собора скользит по его отполированной длине. Я напрягаюсь, отчаянно надеясь, что выиграл достаточно времени, чтобы племянница Шевалье и Тадг успели исцелиться, может, даже Шёпот тоже. Но прежде чем оружие успевает завершить удар, сверху раздаётся крик, и что-то слетает с балкона, вопя как резаное.

Стоп, не слетает. Падает со стилем и на скейтборде. У меня, должно быть, галлюцинации, потому что это Черри врезается в ассасина, её доска бьёт его по рёбрам, а сама она опускает ему на череп самый настоящий кирпич.

— А ну отвали от него к чёртовой матери!

И с этим они оба валятся на пол, а мир уходит у меня из-под ног.

ГЛАВА 15

ЧЕРРИБЕЛЛЬ

Плохая анатомия.

Ай!

Я ударяюсь о пол, и ударяюсь жёстко, отскакивая на несколько метров в воздух, прежде чем снова врезаюсь обратно. Такое чувство, будто на меня налетела целая команда НФЛ⁸⁴. И уже не в первый раз я ловлю себя на мысли, что хотела бы обладать крутыми исцеляющими способностями перевёртышей вокруг меня, потому что почти уверена: через часок-другой я буду напоминать заплесневелый банан.

Впрочем, будь я перевёртышем, я, без сомнения, оказалась бы так же обездвижена, как и большинство из них вдруг оказались. Я понятия не имела, что происходит, но предположила, что это какая-то стайная штука. Именно тогда я и сорвалась наружу в поисках какого-нибудь оружия, которое даст мне преимущество против сверх-ассасина, свалившегося прямо в центр нашей ловушки.

Ловушки, которая сработала совсем не так, как я себе представляла.

Поздравляю, Черри. Пока что у тебя две попытки — два промаха. _{Не время, чувак!}

Обычно мой разум раскручивался бы в чувство провала и мысли о том, какая я неудачница, но адреналин забавно регулирует мою систему, как это происходит у кучи нейроотличных людей. Эти голоса стихают, и я могу сосредоточиться так, как обычно не могу.

И сосредоточиваюсь я на том, чтобы использовать крошечный обрывок преимущества, который у меня есть, приземлившись сверху на ассасина. Ассасина, который до ужаса похож на мёртвого брата Пола. Должно быть, это уловка, потому что тот парень мёртвее мёртвого.

— Эй! Смотри сюда! — ору я, как банши. Заставить его посмотреть на меня на самом деле ничего не даст, но если я его спугну, это уже может помочь. Он сильнее, быстрее меня, у него клинки и чёртова куча магии на побегушках, так что мне нужно быть умной, если я хочу выжить.

Потому что сама я его никак не одолею. Но что я могу, так это задержать его и сбить с толку. И если есть на свете что-то, в чём я правда очень, очень хороша, так это в том, чтобы быть охренеть какой отвлекающей.

— По какой формуле можно найти площадь круга через его радиус? — снова визжу я, а затем хлопаю его по обоим ушам так сильно, как только физически могу. Подлый приём, это уж точно, но когда я ездила в MMA-лагерь, нас учили кое-каким приёмам для использования за пределами официальных боёв. На тот случай, когда от этого зависит наша жизнь и никакого «грязного боя» просто не существует.

Спасибо тем вожатым за предусмотрительность!

Дело в том, что я дралась с кучей людей раньше, и, хоть они проходили весь спектр эмоций, у них всегда была хоть какая-то реакция. Но не у нашего друга-ассасина. Никакой злости в ответ на боль, которую, точно знаю, я только что ему причинила, — никакого шока. Никакой упрямой решимости, никакого недоумения, никакой печали тоже. Просто ничего.

Это самое чуждое и неестественное, что я испытывала с тех пор, как впервые начала осознавать свою способность, а это о многом говорит, учитывая, что я видела летающую свинью ещё до того, как мне исполнилось двадцать. ^{Первый курс колледжа и правда был диким.} _{Как нам удалось заманить свиноматку на батут?} Если бы не лёгкая отдача мужчины подо мной и не прищур его глаз, я бы подумала, что вовсе не огрела его по ушам целой кучей сотрясающей силы за один раз.

Он поднимает руку, и у меня едва хватает соображалки отклониться назад, когда из манжет на его запястье выскакивает клинок поменьше и чуть не срезает мне нос.

— Ладно, Эцио Аудиторе⁸⁵! — выплёвываю я, забираясь глубже в свой мешок фокусов. — Получи вот это, Assassin’s Creed!

Я резко подаюсь вперёд, прижимаясь к нему вплотную, так что мы могли бы поцеловаться, будь у нас такое желание (а его у нас совершенно точно нет), а потом со всей силы втыкаю указательный и средний пальцы правой руки ему в глаза.

Вот на это он дёргается (наконец-то хоть какая-то реакция!) и движение выходит таким резким, что меня почти сбрасывает. Если бы мои ступни не были зацеплены вокруг его массивных бёдер, уверена, я бы улетела.

Но снова, хоть его тело и реагирует, в нём нет ни капли эмоций. Будто он робот, способный ощущать физическое воздействие, но не выдающий на него никакого внутреннего отклика. От этой слепоты у меня по коже ползут мурашки, и эта реакция только усиливается, когда он хватает меня за шиворот и начинает отдирать от себя.

Пока я цепляюсь за него, я чувствую, как мышцы его живота напрягаются даже через слои ткани между нами, и понимаю, что он и правда получает рычаг, чтобы полностью встать. Если ему удастся подняться во весь рост, мне крышка. Он либо швырнёт меня вниз, либо проткнёт, либо размажет о стену, либо устроит мне ещё какой-нибудь из множества жутких концов, с которыми я вообще не подписывалась связываться.

Пора доставать тяжёлую артиллерию.

^{Я уверена?} Я вообще-то никогда раньше этого не делала!

_{Я смогу! Я смогу! Я смогу!}

А если ничего не произойдёт?

А если у этого парня нет никаких эмоций, к которым можно подключиться?

Я не смогу.

^{Я смогу!} Я даже не знаю, реально ли это вообще! _{Конечно, реально!}

^{Мама меня к этому готовила}!

Мама предполагала, что это возможно! Она никак не могла знать, что это сработает.

Мой разум продолжал бы дальше, но теперь ассасин уже полностью садится, а я оказываюсь у него на коленях, глядя в его совершенно пустые глаза.

— Стой! — приказываю, вкладывая в голос каждую крупицу власти, какая у меня есть, а её, если честно, не так уж много, учитывая, что единственные существа, которыми я постоянно командую, это я сама и кошка, и обычно ни один из нас не слушается. Так что я снова хлопаю обеими ладонями по его лицу, но на этот раз целюсь не в уши: мои ладони прижимаются к обеим его щекам, и я наклоняюсь так, что наши лбы соприкасаются. — Я сказала, стой!

Это и правда была теория моей матери: если я стану достаточно сильной, то смогу напрямую управлять эмоциями людей. Меня никогда не тянуло практиковаться, потому что это казалось ужасным вторгаться в чужое личное пространство, но я вкладываю всю свою концентрацию в то, чтобы протолкнуть свой дар из мозга вниз по рукам и через точку соприкосновения с монстром, убившим двух членов семьи Пола.

Понятия не имею, что сейчас произойдёт, правда, но вместо того чтобы он, вздрогнув, остановился или чтобы я почувствовала с его стороны какое-то подчинение, всё происходит так, словно мой разум полностью засасывает в его.

Я задыхаюсь, а может, это скорее писк, и затем меня полностью погружает в подавляющую бурю из… из…

Мне требуется мгновение, чтобы сориентироваться, пока накатывает худшая перегрузка из всех, что я когда-либо испытывала, но, когда мне это удаётся, я понимаю, что эта масса бурлящих цветов, взрывов и абсолютного хаоса вокруг меня — эмоции. Эмоции ассасина.

Я не могу различить ни одну из них, пока они движутся сквозь время и пространство вокруг меня. Будто я в кинотеатре IMAX, но вместо полноценного летнего блокбастера вижу просто бесконечную ленту TikTok: как только я цепляюсь за что-то, оно тут же вспыхивает чем-то совершенно другим.

Вспышки багровой агонии поглощают мир вокруг меня, а потом — бум, её смывает потоком кромешно-чёрного траура, такого глубокого, что он кажется абсолютно бесконечным. Молнии ярости. Газовые облака нескончаемой скорби. Безрадостный дождь безнадёжности.

Это заполняет всё и грозит захлестнуть мой разум. Это воздух вокруг меня, пол подо мной, чёрт, это даже внутри меня. Каким-то образом, в своей попытке излучить контроль над тем, что чувствует ассасин, я сама оказываюсь поглощена.

Найди свой контроль.

Эмпат здесь ты, а не он.

Эмоции — твой дар, используй их!

Как? ^{Я ничего не могу сделать!}

О боже, я сейчас утону!

Успокойся.

Будь как Пол.

Пол поддался бы панике?

_{Воздвигни кирпичную стену.} ^{Не позволяй этим эмоциям захлестнуть твои.}

Здесь командуешь ты.

Верно! Командую здесь я. Я эмпат. Я позволяю этой мысли ярко разгореться на переднем плане сознания, прежде чем вцепляюсь в бесконечную бегущую ленту ужасов. Она рябит совсем как киноплёнка, и я, спотыкаясь, подаюсь вперёд, только чтобы рухнуть головой сквозь чудовищную бурю во что-то… во что-то, для чего у меня нет слов.

Всё, что я знаю, когда меня окутывает эта новая реальность, — это то, что всё, что накатывает на меня, одновременно настоящее и очень, очень старое. Формирующие эмоции. Такие, что лепят целые личности.

Именно там я вижу приятный розовый цвет лёгких поцелуев, мягкую травяную зелень мечтательных пикников в парке. Они накатывают волнами, время от времени прорезаемые тёмной умброй утраты и поражения. Я отталкиваю их с дороги, погружаясь глубже, и вижу роман, растянувшийся на годы, сотни маленьких мгновений украденного рая и тихой нежности.

Но что всё это значит?

Понятия не имею, но ровно в тот момент, когда мне кажется, что я добираюсь до центра этой ярости, меня отбрасывает назад, и метафорически, и буквально. Моя спина врезается в твёрдый пол, а мир вокруг начинает кружиться.

Только по собственному хрипу я понимаю, что снова в реальном мире, а не в каком-то абстрактном пейзаже, куда мои силы перенесли мой разум. Жаль только, что я не поняла этого до того, как ассасин оказался надо мной, меняя наши прежние позиции местами.

— П… — начинаю я, но дальше этого не успеваю, потому что его рука смыкается на моём горле. И хотя обычно я не против лёгкого удушения во время «секси-тайм», сейчас это совсем не та ситуация, где оно приветствуется.

Я бью его кулаками, царапаю ему лицо, но он никак не реагирует. Несмотря на то что меня почти полностью захлестнуло и выебало мне мозг всем, что ассасин чувствует и чувствовал раньше, теперь от него не исходит вообще ничего. Ни выражения лица, ни взгляда в глазах, ни единого цвета, наполняющего воздух вокруг него.

Пиздец как жутко.

Он и правда похож на робота. Или на того, кого кто-то заставляет быть роботом. Такое вообще бывает? Потому что я чувствую, что такое точно бывает!

Края моего зрения начинают покрываться статикой, пока его руки сжимают сильнее, так что я снова пытаюсь добраться до его глаз. Видимо, с первого раза он усвоил урок, потому что отклоняется за пределы моей досягаемости, не ослабляя давления на моём горле.

Значит, вот так я и уйду, хах?

По какой-то причине я предполагала, что моя смерть будет включать пиротехнику. Или, возможно, передозировку кофеином.

И всё же я не хочу сдаваться, даже когда шансы складываются не в мою пользу, поэтому закидываю ноги вокруг его руки и сжимаю бёдрами, используя собственную хватку, чтобы попытаться провести что-то вроде армбара⁸⁶.

Получается примерно настолько успешно, насколько и можно ожидать, но я пытаюсь изо всех сил, что у меня ещё остались. Даже когда мир становится темнее, и темнее, и темнее…

— Черри!

Я правда это слышала? Или это просто моё воображение? Понятия не имею, но точно знаю одно: внезапно давление на моей шее исчезает, когда две тёмные фигуры по очереди отбрасывают ассасина назад.

Я сажусь, кашляя, слёзы текут из глаз. Два волка (уверена, это Крис и Пол) завладевают вниманием ассасина. Они не колеблются, пока этот гигантский мужчина не рычит что-то. Но затем к ним присоединяются и два других волка, которые дрались даже тогда, когда все остальные оказались обездвижены.

Зрелище впечатляющее, и от него я точно знаю, что нужно отползти подальше. Моё вмешательство было скорее отчаянной попыткой спасти положение, чем чем-то ещё, и если я хочу выжить, мне нужно отступить. То, что я жива, уже чудо, и я не собираюсь испытывать удачу.

И всё же невероятно видеть, как эти четверо оттесняют ассасина назад, и я понимаю, что ему действительно приходится отступать. Меня захлёстывает облегчение, и на миг я думаю, что мы, возможно, сможем его схватить и выяснить, кто, чёрт возьми, начал весь этот грёбаный кошмар.

Гордыня всегда предшествует падению.

И как раз когда я уже уверена, что он в меньшинстве, что множественные кровоточащие раны закрываются только для того, чтобы тут же получить новые от четырёх огромных волков, действующих вместе и доказывающих, почему стаи так смертельно опасны, ассасин подаётся вперёд. Из места, где он был, вырывается пар.

До сегодняшнего дня я видела, как обращается лишь горстка людей, и все эти случаи происходили на базаре. Теперь же я уже более чем хорошо знакома с этим процессом. Так что понимаю, что происходит, и успеваю нырнуть в сторону как раз вовремя, когда самый огромный волк из всех, что я когда-либо видела, проносится мимо меня и вылетает в открытую дверь. Охрана там до сих пор прижата к земле, как я предполагаю, в подчинении. Его бег рваный и неровный, но, вероятно, потому, что у него всего три лапы.

— Фу! Фу! Фу! Она всё ещё двигается!

Меня удивляет молодой и очень даже человеческий голос, который рывком заставляет меня посмотреть в его сторону, и я вижу, что самый маленький волк из тех, кто сражался, уже обернулся обратно в человеческую форму, оказавшись миниатюрной молодой женщиной.

— Это пиздец как мерзко!

Я прослеживаю за её пальцем и вижу металлический блеск. Избитую металлическую руку ассасина. Как что-то из mecha⁸⁷, версии «Семейки Аддамс», она медленно ползёт по полу на пальцах, время от времени похлопывая то тут, то там, будто что-то ищет.

Жуть.

— Нам… нам, наверное, стоит её схватить, — сиплю я. — Засунуть в мешок или что-то такое, — последняя часть едва разборчива, потому что, когда я сажусь, боль простреливает рёбра. Либо я правда сильно ушиблась, когда нырнула в сторону, либо весь боевой адреналин не давал мне заметить, что я ранена. Адреналин умеет вытворять с человеческим телом забавные штуки.

— Я этим займусь, — говорит Джексон. Хотя я не видела, чтобы он дрался, выражение у него мрачное, лицо белое, а глаза красные, будто он плакал. Может, это переносится между формами. — Я… Это ведь не мог быть он, правда? Типа, это же вообще невозможно, да? Я думал, вся некромантская магия была утрачена во время великого перехода в новый мир.

— Кто — он? — спрашиваю я. Всё тело ноет, и у меня такое чувство, будто кто-то засунул лом между парой моих рёбер и пытается раздвинуть их. — Он выглядел знакомо… — я почти уверена, что это Лютер, каким бы невозможным это ни было, но хочу, чтобы кто-нибудь ещё подтвердил, что я не грёбаная сумасшедшая.

Следующим говорит Крис, и выглядит он ещё хуже Джексона. Его трясёт, и, хотя ран у него вроде нет, глаза у него тоже красные, а всё лицо лишилось цвета. За ним бушует буря эмоций, пугающая настолько же, насколько впечатляющая и очень, очень печальная.

— Это не мог быть Лютер! Наш брат никак не мог нас предать! Просто… Это не он! Не может быть он!

— Как бы это ни было ужасно, — говорит другой мужчина. Я узнаю в нём одного из детей трёх больших семей перевёртышей на Восточном побережье. Помню, как мельком видела его фото, когда изучала ВанМарков. Его волк был полностью чёрным и довольно впечатляющим, что никак не вязалось с его довольно бесцветной внешностью. Перевёртыши в этом смысле забавные. — Не думаю, что вы можете отрицать, что это был ваш брат. Он использовал на всех вас свой альфа-голос. Он обратился. Он был силён, как альфа, а гроба с открытой крышкой у вас не было.

Крис резко разворачивается к мужчине, и я вижу, как мутная, бурлящая буря эмоций за его спиной вся переходит в злой, яростный красный, поднимающийся до самого потолка.

— Ты нас в чём-то обвиняешь?

— Возможно. Я не хочу этого делать, но выглядит особенно странно, что вы устроили встречу, чтобы собрать здесь все наши семьи в уязвимом положении, а потом ваш якобы мёртвый брат появляется и начинает размахивать оружием, к которому ни один перевёртыш вообще не должен быть способен прикоснуться!

Что ж, это объясняет необходимость в металлической руке.

^{Оставленная конечность должна была сбить нас со следа.}

^{Вместе со всем мясом, которое криминалистам удалось собрать.}

А с металлической конечностью он мог пользоваться серебряным оружием.

Но значит ли это, что он отрезал себе руку до того, как убил своего отца тем серебряным клинком?

— Тадг, — миниатюрная женщина, которая кричала из-за руки, мягко кладёт ладонь на плечо куда более высокого перевёртыша. — Если это была подстава для всех нас, не думаю, что первым действием ассасина стала бы попытка убить Пенелопу. И ты заметил, что он ни разу не напал на нас, пока мы сами не пошли прямо на него. Его целью были его собственные брат и сестра.

Она смотрит на Криса, который всё ещё излучает ядерный уровень алой ненависти и ярости.

— У вас был подменыш, притворявшийся твоей сестрой, значит, вы знали или надеялись, что здесь что-то произойдёт, верно?

— Ты наблюдательная, — говорит Пенелопа, хромая вперёд. Я в реальном времени вижу, как её плечо вправляется обратно в сустав, а рука с щелчком становится на место. — Случайно не на юриста учишься?

Если это был он, это объясняет, как ему удалось подобраться так близко.

В особняк никогда не было вторжения, потому что он уже был в особняке!

Но зачем мужчине отрезать себе собственную руку?

^{Он должно быть безумно несчастен.} _{Или зол!}

И почему у него нет никаких эмоций?

И ещё, что там с магией?

Почти уверена, те заклинания исходили не от него по своей природе.

^{А значит, кто-то зачаровал тот клинок и изготовил припасы.}

Но кто?

_{Все самые очевидные подозреваемые были здесь и сами оказались в опасности!}

Здесь происходит что-то ещё.

Посредник.

— Прошу прощения. Вас втянули в наши семейные распри, — говорит Пол, поднимаясь на ноги. И хотя он выглядит не таким потрясённым, как двое его братьев, я вижу, насколько он убит. Хочется думать, я заметила бы это даже без своих эмпатических способностей. — Мы понимаем, что должны вам объяснение, но сейчас просим вас связаться со своими семьями и со всеми гражданскими, кто пострадал, пока мы перегруппируемся и займёмся нашими ранеными.

— Я… — Тадг выпускает вздох, и его плечи опускаются. — Конечно. Не завидую вам, что бы тут ни происходило. Я пойду проверю родителей.

— Мне тоже стоит вернуться к своей семье, — говорит молодая женщина. — Надеюсь, что бы тут ни происходило, всё разрешится.

Её бы устами да богу в уши.

Повисает долгая тишина, пока разные охранники и гражданские из стаи ВанМарков медленно поднимаются после того, что, как я предполагаю, и было альфа-приказом, о котором говорил Тадг, а братья и сестра расходятся, чтобы помочь. Я знаю, им хочется снова собраться и обсудить случившееся, но они ставят нужды других на первое место. Меня это в них ужасно восхищает.

Я не ожидала, что Пол сразу подойдёт ко мне, но он подходит, опускается рядом со мной на колени и берёт моё лицо в ладони. Его тепло просачивается в меня, и я знаю, что утром буду чувствовать себя так, будто меня перетрясли, как коробку с камнями.

— Тебе следовало бежать, — говорит он, и, боже, в его голосе столько боли. Он звучит таким разбитым, но в то же время таким искренним. В последний раз, когда кто-то так сильно переживал за моё благополучие, это была…

Ну, это была моя мама.

— Забавный способ сказать «спасибо», — бормочу я с сердцем в горле. Я прекрасно понимаю, что у меня есть склонность сначала прыгать, а потом смотреть, но, окажись мы в той же ситуации во второй раз и будь я единственным доступным отвлекающим манёвром, я сделала бы ровно то же самое, плюс-минус одно-два импровизированных оружия.

Он выдыхает что-то, что могло быть смешком.

— Спасибо, Черри, правда. Если бы не ты, у нас бы не было ни единого шанса. Если бы не Шёпот…

Ах да! Мне же показалось, что я её видела. Но тот факт, что похороны не взорвались дракой сразу, заставил меня решить, что я ошиблась.

Похоже, нет.

— Шёпот? Где она?

Он указывает себе за плечо, и я вижу извивающуюся массу лиан, больше похожих на кишащих змей, чем на что-либо ещё, и лишь местами виднеется обожжённая плоть.

— Думаю, она исцеляется. Её сильно обожгло. Но скоро здесь будут медики.

От этого тревога пронзает меня насквозь.

— Просто… убедись, что ты им доверяешь. Было бы не самым диким вариантом сначала ранить нас во время массового происшествия с жертвами, а потом прислать купленного целителя, чтобы он отравил или заразил всех уже после.

Лицо Пола каким-то образом становится ещё мрачнее, брови взлетают вверх.

— Об этом я не подумал. Снова тебе должен.

Я пожимаю плечами, отчаянно жаждая этой похвалы, учитывая, насколько сильно мне кажется, что я всё проебала, но не понимая, что с ней делать. Может, я разберу это как-нибудь в другой раз, после пары обезболивающих.

И сна.

— Просто делаю свою работу.

— Думаю, мы оба можем согласиться, что ты вышла далеко за её рамки.

Я качаю головой.

— Не раньше, чем выясню, что случилось с твоим братом и кто заставил его убить вашего отца.

— Вероятно, это кто-то из множества врагов, которых наша стая нажила ещё до нашего рождения. Или, может, кто-то из ранних лет жизни моего отца. Мы размякли и расслабились после шестидесяти лет снижения насилия и сорока лет мира.

— Если это кто-то из них, мы его найдём, — говорю я, решимость поднимается во мне вопреки полному изнеможению. — А если это кто-то новый, мы найдём и его. Обещаю.

Это моя миссия, и я не собираюсь сдаваться или сбавлять темп, пока всё не будет закончено.

Пусть я не родилась перевёртышем, но я единственная дочь Энни «Офелии» Донму, одарённой провидицы. И у меня есть собственный дар оракула. Самое время начать вести себя соответственно.

И начну я с этой грёбаной руки.

ГЛАВА 16

ЧЕРРИБЕЛЛЬ

Если ошибиться дважды — это уже привычка?

— Ай!

Я отшатываюсь от маленькой ватной палочки, которой Пол осторожно проводит по моему подбородку. Забавно то, как я дралась с ушибленным ребром, а теперь капля спирта ощущается так, будто кто-то суёт мне лицо в костёр.

— Знаю, ощущения не самые приятные, но нам правда нужно это очистить.

— Что-то я не видела, чтобы кто-нибудь возился так с твоим лицом, — обвиняюще говорю я, хотя уже знаю ответ.

Остаток дня и вечер прошли в туманной дымке. Где-то посреди всего этого братья и сестра ВанМарк, за исключением Пола, исчезли вместе с рукой. Пол объяснил, что они все ушли в то самое секретное место, где прятался Джексон.

Что до самого Пола, он либо находится рядом со мной, либо помогает людям, заставляя прибывших следователей ходить за ним следом и задавать вопросы, подстраиваясь под то, как он помогает раненым, а не наоборот.

Я хочу помочь, особенно с теми, кто задержался снаружи с вопросами, но я настолько вымотана и избита, что в итоге в основном просто сижу без дела, пока медики не могут добраться до меня.

К счастью, серьёзных ран у меня нет. Да, рёбра ушиблены. Да, у меня везде ссадины и несколько кровоподтёков вокруг горла. И да, у меня есть ещё один скейтборд, который нужно вернуть.

При условии, что кто-нибудь вообще найдёт его в этом бардаке, в который превратился собор.

По крайней мере, он не от того же ребёнка.

^{Ага, иначе могло бы показаться, что ты на него взъелась.}

— Черри, у меня усиленное исцеление. Я не могу подхватить инфекцию, если только тут не замешана магия или аконит. Так что, если у оракулов нет какого-нибудь удобного навыка, о котором ты мне не рассказала, нам нужно вычистить из твоих ссадин грязь, которой сотни лет.

Ненавижу, когда он настолько очевидно прав.

— Фу. Звучит мерзко, когда ты так это формулируешь.

— Так и есть, поэтому давай просто убедимся, что ты не подцепишь инфекцию столетней давности, ладно?

Я киваю, но всё равно бросаю на него мрачный взгляд, когда он осторожно промакивает мой подбородок, а потом место чуть выше виска.

— Выглядишь так, будто тебе это слишком нравится.

— Уверяю, мысль о том, что ты пострадала из-за меня и моей семьи, не приносит мне ни единой унции чего-либо хотя бы отдалённо похожего на радость.

Даже если бы я не была эмпатом, мне хочется думать, что я всё равно смогла бы почувствовать вину, исходящую от него. Желудок у меня проваливается, и я кладу ладонь поверх его руки, которая всё ещё держит моё лицо.

— Эй, я пострадала не из-за тебя и твоей семьи. Там был настоящий ассасин, и я решила вмешаться по собственной воле. И я рада, что вмешалась.

— Единственная причина, по которой ты оказалась рядом с этим ассасином, — моя семья.

— Верно, а то, что я решила соврать, будто я экстрасенс, чтобы влезть в трагедию твоей семьи, конечно, вообще тут ни при чём, — огрызаюсь я. Обычно я не стала бы снова и снова сама себя подставлять, но сейчас меня разрывает между раздражением из-за упрямого желания Пола всегда брать всю вину на себя и желанием утешить его, хотя я понятия не имею, как это сделать в этой безумной ситуации.

— Черри…

— Слушай, мы все сделали то, что считали лучшим. И что ещё мне оставалось? Дать твоему зомби-брату убить тебя? Кроме того, если бы я не вмешалась, то никогда не смогла бы почувствовать все эти эмоции, запертые внутри него, и самой вероятной теорией было бы то, что он вас всех предал.

Ладонь Пола напрягается, словно её мышцы разрываются теми же противоречиями, что и весь он.

— Ты правда думаешь, что это он? И что кто-то заставляет его всё это делать?

— Такое у меня сложилось впечатление, да, — я закрываю глаза, вспоминая, как меня погрузило в океан пустоты, только чтобы затем окружить поистине астрономическим хаосом чувств и вспышек эмоциональных воспоминаний. — Словно всё, что делало его человеком… э-э, перевёртышем, было связано глубоко внутри него. Так глубоко, что ничего из этого не могло подняться на поверхность.

— Думаешь, это гипноз?

Я качаю головой.

— Гипноз, по крайней мере не магический, целиком построен на внушении. Человек всё равно чувствует то, что чувствует, и выдаёт настоящие эмоциональные реакции. Морок и любой контроль разума через чары работают похоже: они заставляют человека под воздействием чар хотеть подчиняться, зачастую даже с восторгом. У них всё равно остались бы эмоции, полностью завязанные на том, чтобы угодить тому, кто их околдовал.

В жизни я встречала пару людей под чужими чарами, большинство из них были вполне добровольными участниками, но ни один не был такой полностью пустой доской, каким был Лютер.

— Ты… — наступает особенно долгая пауза, пока Пол смотрит на меня, и я правда понятия не имею, в какую сторону повернёт его вопрос. В конце концов он сглатывает и всё же выдавливает слова, хотя я слышу, что голос у него почти срывается, когда он это делает. — Ты думаешь, есть хоть какой-то шанс, что это можно отменить? Что мы сможем вернуть его?

Дерьмо.

У меня нет никакого способа ответить на это, хотя я хочу этого до самых глубин души. Я не могу представить, через что проходит Пол. Сначала потеря двух членов семьи, потом покушения на остальных, а теперь выясняется, что его старший брат не только на самом деле жив, но именно он убил их отца. И теперь этот самый брат — бездумный приспешник настоящих убийц, которым удалось сохранить свою личность в тайне. ^{Это почти аллитерация88}!

_{О боже, заткнись, сейчас СОВСЕМ не время!}

— Не знаю, — честно отвечаю я, потому что поклялась всегда быть правдивой с Полом, хотя ложь так легко состряпать на ходу. — Но если такой способ есть, клянусь, я его найду.

На этом наши взгляды встречаются, и его рука наконец падает с моего лица, а моя следует за ней. В суматохе подготовки нашего плана по поимке ассасина это тлеющее напряжение

^{ага, и чем это всё в итоге закончилось?}

между нами отодвинулось далеко на второй план. Но теперь, когда мы одни, а наши лица разделяет всего пара сантиметров, я чувствую, как оно снова поднимается во мне. Не только потому, что хочу утешить этого мужчину, а потому, что чувствую себя ближе к нему, чем к кому-либо ещё. Мы сражались вместе, спотыкались вместе, строили замыслы и планы вместе. По правде говоря, кажется, единственная, кто знает меня лучше, — это Хадсон, которая счастливо спит на своём кошачьем дереве внизу, накормленная и напоенная.

Это просто адреналин, — думаю я, пытаясь сопротивляться желанию сократить расстояние между нами. Как после базара, это просто реакция на гормональный всплеск из-за ситуации между жизнью и смертью.

^{Вообще-то не думаю, что это правда.}

Соберись, Черри, соберись!

_{Вау, у него красивые глаза.}

Он клиент, а ты консультант!

Прекрати пользоваться тем, что мужчина находится в эмоционально уязвимом положении, и будь профессионалом!

^{Ему так больно, я хотела бы просто⁠…}

Мой стонущий поток панических мыслей распадается в одну долю секунды не потому, что у меня внезапно случился геркулесов⁸⁹ прилив совести, а потому, что именно Пол обнимает меня, притягивает ближе и впечатывается губами в мои.

Будь я человеком особенно высоких моральных принципов, я бы остановила его. Сказала бы, что мы не можем этого делать и что он принимает решение в эмоциональном состоянии. Но я его не останавливаю. Нет, я с головой проваливаюсь в поцелуй, обвиваю его руками и цепляюсь за него всем, что у меня есть.

Это неправильное решение. Наша связь должна была быть одноразовой…

О господи, да угомонись уже!

Я изгоняю эти мысли из головы так, как способен только дофаминовый всплеск, двигая губами навстречу губам Пола и отвечая ему с той же отдачей. Непонятно, как столько тревожных вещей может исчезнуть от одного поцелуя, но именно таково ощущение от поцелуя с обычно сдержанным перевёртышем передо мной.

Я полностью готова к огню нашей первой близости, к боли вперемешку с удовольствием, к играм доминирования, к этому толчку и ответному натиску меняющейся между нами динамики. Но на этот раз, даже когда его язык просит впустить его в мой рот, я чувствую, что что-то иначе.

Его движения немного лихорадочные, но уже не так похожи на те, что подпитывает похоть. И когда мы отрываемся друг от друга, я бросаю взгляд за его спину и вижу гигантский расцвет мягкого и сладкого зрелища. Закатное золото и розовый восхищения, вересково-нежный поцелуй сиреневого поклонения. Нежно-голубая привязанность, складывающаяся в омбре с меркнущим кобальтом тревоги и беспокойства.

Это ослепительно, красиво, как любой пейзаж, перенесённый в искусство, и всё это он чувствует ко мне.

Поверить в это невозможно, и всё же это великолепное небо эмоций взрывается ливнем сияющих искр, сыплется нам на головы и оставляет маленькие трепещущие всполохи своего мерцания всюду, где оседает. Оно целует мои веки, щёки, скользит вниз по позвоночнику счастливыми тонкими ручейками облегчения и покоя.

Никогда за все свои двадцать шесть лет я не испытывала ничего подобного, и я знаю, что вот-вот переступлю внутри себя границу, которую уже не смогу переступить обратно.

— Черрибелль, — шепчет Пол, прерывая наш поцелуй, чтобы упереться лбом в мой лоб. И это всё, что он говорит. Никаких грязных обещаний, никакого рычания. Только моё имя.

Так что, хотя я знаю, что это плохое решение, я позволяю себе упасть.

— Пол, — шепчу в ответ, надеясь, что его обострённые чувства уловят химию, разливающуюся во мне. Несмотря на то как часто я использую юмор и колкие реплики, чтобы спрятаться, я хочу, чтобы Пол меня видел.

Подожди, нет. Не просто видел, но ещё и знал, что я хочу, чтобы он меня видел. Маленькое различие, но в моей голове оно кажется таким значительным.

И это единственные слова, которыми мы обмениваемся, когда медицинские принадлежности оказываются забыты, а он подхватывает меня с края ванны, где я сидела, чтобы он мог меня подлатать. Я цепляюсь за него, зная, что моё сердце грохочет у него в груди, и меня это совершенно не волнует. Я хочу поцеловать его, боже, как же я хочу его поцеловать, но решаю, что лучше позволить ему довести нас до места назначения, прежде чем я перекрою ему обзор своим лицом.

Это последняя логичная мысль, которая у меня появляется, когда он опускает меня на мою не застеленную кровать. На краткую секунду меня почти выдёргивают из тлеющего напряжения мелькающие повсюду на полу вещи и примерно шесть пустых стаканов для воды, расставленных по комнате. Даже не видя её, я знаю, что комната Пола была бы безупречной, и меня пронзает смущение. Я даже не могу нормально справляться с уходом за своим скромным домом.

— Ты нужна мне, — рокочет Пол, и любые мысли о моих талантах домохозяйки или стыде за мои привычки исчезают. Кажется почти невозможным, что такому, как Пол, может быть нужна такая хаотичная недоучка, бросившая колледж, как я, но я не собираюсь подвергать его слова сомнению. Не сейчас.

— Я здесь, — шепчу, потому что этот момент кажется слишком уязвимым, слишком нежным для моей обычной громкости. Я тянусь вверх, обхватываю его лицо ладонями и удерживаю рядом. Я всегда была тактильным человеком, но с Полом этого недостаточно. Я хочу соединиться с ним на более глубоком уровне. — Я здесь и буду здесь столько, сколько ты мне позволишь.

На самом деле я хотела сказать, что буду здесь всегда, но это было бы уже слишком. Хотя сложные эмоции поднимаются в груди, разум не даёт мне забыть, что мы просто двое взрослых, которые спускают пар. Наша первая связь была совершенно случайной, а теперь это что-то вроде друзей с привилегиями. Между нами нет никакой возможности для романтики. Мы из разных миров, и он, без сомнения, найдёт какую-нибудь прекрасную наследницу-перевёртыша, с которой остепенится и заведёт всяких официальных малышей-перевёртышей.

Но сейчас я могу притвориться.

_{Я всегда хорошо умела притворяться.}

Мы целуемся, мягко, нежно и глубоко. Не знай я правды, решила бы, что это романтично, даже если этого не может быть. Но меня это устраивает, и я всё глубже и глубже проваливаюсь в фантазию.

Мои пальцы скользят вверх по груди Пола, и чистота его одежды кажется такой несочетаемой с дракой, в которой его швыряло из стороны в сторону. Часть магии перевёртышей (причём очень удобная), потому что простое чёрное платье, которое на мне, и велосипедки под ним грязные и порванные.

И хотя мне всё ещё нравится ощущать его мышцы под кончиками пальцев, моё прикосновение выходит за пределы этого. За пределы жара, который всегда исходит от него. Оно соединяет нас, и я отчаянно хочу большего.

Как мы вообще должны вернуться к норме после такого?

^{Меньше думать, больше целоваться.}

С такой логикой я могу согласиться.

Я расстёгиваю одну пуговицу, потом вторую, но на третьей останавливаюсь, желая убедиться, что Пол со мной заодно. Потому что, если он хочет просто продолжать целоваться, меня это абсолютно устроит. Мы не обязаны делать ничего, чего не хотим, а я хочу делать то, что нужно Полу. Не потому, что я мученица или что-то в этом роде, а потому что он мне небезразличен.

Но затем его руки, которые так крепко держали меня, двигаются. Одна скользит к молнии у меня за спиной, а другая опускается ниже и наконец ложится на моё бедро. Она задерживается там на мгновение, невероятно горячая на моей коже, прежде чем скользнуть вверх и остановиться, как я почти уверена, в разочаровании, наткнувшись на мои велосипедки.

— Что это? — его недовольство неожиданной преградой добавляет так нужный нам миг веселья в густое напряжение между нами.

— Мы устраивали ловушку, помнишь? Мне нужно было быть готовой на случай, если всё пойдёт наперекосяк.

Он прищуривает на меня свои пронзительные серые глаза.

— Ты с самого начала планировала ввязаться в драку?

— Я бы не сказала, что планировала, но хотела быть готовой к худшему сценарию, — это не ложь, скорее смазывание правды. Хотя наш план в основном подразумевал, что я буду рыскать вокруг и искать в толпе кого-то без эмоционального следа, я предполагала, что близость к заварушке, вероятно, даст какую-нибудь отдачу. Правда, я никогда не представляла, что ассасином окажется его зомби-брат, но кто вообще мог такого ожидать?

Он выглядит так, будто хочет что-то сказать о моей подготовке, но в конце концов лишь вздыхает и качает головой.

— На данном этапе мне уже не стоит удивляться твоей склонности совать себя в опасные ситуации, верно?

— Правда не стоит. Это типа логическая ошибка с твоей стороны.

Он выдыхает ещё один короткий сухой смешок (в этот раз с настоящим весельем), а потом снова целует меня.

Мой парень, однако, умеет делать несколько дел одновременно, потому что тянет вниз мою молнию, пока играет с краем моих велосипедок. Я не собираюсь отставать, так что возвращаюсь к расстёгиванию его пуговиц, сантиметр за сантиметром открывая его бледные мышцы.

Но смотреть и не трогать меня не устраивает, поэтому я провожу пальцами по рельефу его пресса, по выпуклости груди, по его непокорным плечам, по всему. Хотя меня никогда не привлекал типаж «бодибилдер», я ценю, насколько искусно он сложен. Пол высечен как статуя, а ум у него острый, как у учёного. Вот уж правда лучшее из двух миров.

Хотя на самом деле, если бы больше крови приливало к моему мозгу, а не к нижней половине тела, я бы поняла, что его доброта — самая привлекательная его черта. Между тем, как он защищает своих братьев и сестру, и тем, как он всегда относился ко мне с уважением, даже когда я призналась, что обманула его, Пол и правда самый добрый человек из всех, кого я знаю. И просто находиться рядом с ним, даже в эти ужасные времена, заставляет меня хотеть стать лучше.

— Боже, ты прекрасна, — выдыхает он, наконец расстёгивая молнию до конца. Платье сползает до моей талии, один из коротких рукавчиков порван в драке с его братом, а второй не способен в одиночку удержать вес моей груди.

Я краснею от макушки до кончиков босых ног, и всё моё красноречие разом меня покидает. Так что вместо того, чтобы действительно что-то сказать, я снова целую его, пока он стягивает платье с моего тела настолько, насколько может, учитывая, что я сижу на кровати.

Однако, как бы сильно я ни хотела вечно держать губы прижатыми к его губам, мы оба доходим до тупика: он всё ещё в брюках, а я сижу на нижней половине своего платья. Поэтому, когда наш поцелуй снова прерывается, Пол встаёт и протягивает мне руку, помогая подняться на ноги.

— Ты создана для лунного света, — шепчет он, и на мгновение я теряюсь, пока не понимаю, что платье упало к моим ногам, а я стою в луче жидкого серебра, льющегося через окно. Мне никогда не нравилось, когда меня называют богиней или поклоняются в таком духе, но сейчас я чувствую себя каким-то неземным божеством.

И только Пол может заставить меня так себя чувствовать.

Мне отчаянно хочется ответить ему, без колебаний сказать, что «я создана для тебя», но это было бы уже на шаг дальше и разрушило бы фантазию, которую мы строим вместе. Пока что можно просто притвориться, что мы можем быть чем-то большим.

Пока я не зайду слишком далеко.

Так что я проглатываю слова и поворачиваюсь, чтобы он мог расстегнуть мой лифчик. По опыту я знаю, что он более чем способен сделать это одной рукой, но это казалось бы слишком поспешным, слишком первобытным.

Обычно меня накрывает облегчение, когда я снимаю лифчик после долгого дня, но сейчас я слишком остро ощущаю саму себя, холодный воздух на коже, и это исчезает только тогда, когда руки Пола обвиваются вокруг меня и он обнимает меня сзади.

В руках Пола я чувствую себя непривычно маленькой, но не в плохом смысле. И не в мерзком смысле тоже. Я просто чувствую себя… защищённой. Окружённой заботой. Чем-то, что в последнее время стало для меня почти чужим.

Я вздрагиваю, когда Пол целует меня вдоль шеи, а потом в плечо, и вслед за его губами по коже поднимаются мурашки. Я чувствую выпуклость его эрекции у себя на пояснице, настойчиво прижимающуюся ко мне, и, несмотря на неспешный темп, который мы держим, мне отчаянно хочется вцепиться в эту одежду и сорвать её с его тела.

Не впервые кажется, будто именно у Пола есть склонность к экстрасенсорике, потому что, едва я об этом думаю, он разворачивает меня к себе и касается моих губ своими. Наконец я могу полностью расстегнуть его брюки и убрать их с дороги.

Я абсолютно готова продолжить веселье на кровати, но Пол не ослабляет хватку. Это не больно и даже не грубо, просто… твёрдо. Я замираю, гадая, какой у него план, но потом он опускается передо мной на колени.

Он не гигант, особенно в сравнении со своим братом, но и маленьким его тоже не назовёшь. Он выше меня как минимум четверть метра, и в сочетании с его широкими плечами это всё равно делает его возвышающейся мужской статуей, даже когда он стоит на коленях.

Он начинает покрывать поцелуями путь вниз по моей груди к животу, прежде чем медленно подтолкнуть меня назад. Я сажусь на край кровати и развожу ноги, слегка дрожа в предвкушении.

В первый раз Пол был далеко не промах в том, чтобы вылизывать меня, так что если он хочет encore⁹⁰, я более чем счастлива ему это позволить.

— Хочу попробовать тебя на вкус, — рокочет он, и в нём звучит тот самый намёк на зверя, от которого у меня в животе неизменно разгорается огонь. Это помогает мне не слишком уноситься в романтику, выстраивающуюся у меня в голове, и делает происходящее между нами больше о физическом. Во всяком случае, я так себе говорю.

Обычно для такой ситуации у меня нашлась бы колкая реплика, какая-нибудь игра слов про то, как он будет меня вылизывать или что «ужин готов», но сейчас это просто не кажется правильным. Слишком похоже на маску, а именно этого с Полом я хочу меньше всего. Так что я просто позволяю одному-единственному слову сорваться с моих распухших от поцелуев губ:

— Пожалуйста, — шепчу я.

И хотя он не говорит прямо «как пожелаешь», это подразумевается, когда он наклоняется и стягивает мои шорты по бёдрам вниз, помогая мне приподнять таз, когда нужно. Но с моим бельём он куда менее терпелив: цепляется зубами за пояс и тянет ткань вниз с такой собственнической жадностью, что я едва могу дышать.

Потому что, несмотря на мою невероятно независимую и упрямую натуру, я хочу принадлежать ему. Чтобы обо мне заботились, чтобы меня лелеяли, чтобы надо мной доминировали, чтобы мне поклонялись. Все стороны этой монеты, от нежной до дикой, я хочу всё.

И, надо отдать ему должное, Пол определённо справляется.

Едва он заканчивает стягивать с меня трусики, его рот уже на мне. Будто в нём две отдельные личности: от нежного, почти благоговейного он переходит к откровенно голодному. Фраза «путь к сердцу женщины лежит через её клитор» всплывает у меня в голове не раз, пока он разогревает меня своим языком, прижимается носом, целует то тут, то там.

Поскольку я знаю, на что он способен, я прекрасно понимаю, к чему именно всё ведёт, и от этого каждый отдельный миг становится куда интенсивнее. Я нетерпелива, хочу, чтобы он добрался до той самой части, где я кричу и кончаю прямо ему на лицо, но вместе с тем я не хочу, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. Хочу навсегда задержаться в этой восхитительной, бесконечной пытке, где над нашими головами не нависает убийство и нет жестокой реальности, в которой мы из двух разных миров и изначально несовместимы.

— Пол, — выдыхаю без дыхания, словно это я молюсь, хотя на коленях стоит он. — Пол, Пол, Пол!

Мои руки мечутся вокруг, отчаянно ища, за что ухватиться, когда он начинает давить сильнее, а его движения языком становятся длиннее. Он хватает меня за запястье и зарывает мои умоляющие пальцы в свои густые тёмные волосы.

Я вцепляюсь в них, будто это моя последняя спасительная нить, и в каком-то смысле кажется, что так и есть. То запретное удовольствие, которое Пол так умело во мне вызывает, стремительно поднимается, заставляя мышцы живота подрагивать, а дыхание становиться коротким и рваным.

— О боже… — шепчу, когда Пол скользит пальцами внутрь меня. Это ощущение вместе с его ртом, языком и носом на мне почти ослепляет от нахлынувшего сразу всего.

Но когда эта резинка наконец рвётся, это рапсодия. Чистая, ничем не разбавленная рапсодия. Звук, который вырывается у меня изо рта, ломкий, задыхающийся. Завтра я охрипну.

Завтра может быть хоть целой вечностью отсюда, потому что время не существует, пока удовольствие заливает каждую клетку моего тела, перегружая мои синапсы, пока не остаётся ничего другого. Пол не останавливается, пока я не обрушиваюсь на кровать, дрожа от отголосков, граничащих с перегрузкой.

— Ты всегда так красиво кончаешь для меня, — шепчет он, оставляя мягкие поцелуи вдоль моего дрожащего бедра.

Я лежу там, совершенно выжатая, зная, что всё ещё не закончено. Не то чтобы оргазмы были обязательны, чтобы наслаждаться сексом, но я хочу почувствовать, как Пол теряет себя во мне. Хочу увидеть, как его лицо исказится от чистой силы его удовольствия, когда он выпустит тот мужской рык, от которого у меня слабеют колени.

Я настойчиво тяну его вверх по своему телу, не останавливаясь, пока снова не могу его поцеловать. И хотя поцелуй медленный, сладкий и тягучий, в нём есть подспудная срочность из-за того, как его член влажно скользит по моему животу.

— Пожалуйста? — снова шепчу я, и, естественно, мой красавец-партнёр по расследованию считает нужным исполнить мою просьбу.

Вот это счастливица!

ГЛАВА 17

ПОЛ

Взаимно гарантированный оргазм.

Я теряю себя.

Но после такого дня это всё, о чём я могу просить.

Между тем, как я вижу, как подобие моей сестры пронзают мечом, и тем, как узнаю̀, что мой брат либо воскрешён какой-то формой запретной некромантии, либо является каким-то ментальным рабом, я битком набит столькими эмоциями (в основном негативными), что разобраться в них кажется невозможным.

Только не когда я с Черри.

Несмотря на её хаотичную натуру, что-то заземляет меня всякий раз, когда я с ней. Я этого не понимаю и толком не могу объяснить почему. Но какая разница? Важно то, что быть рядом с ней (и внутри неё) — передышка, о которой я даже не мог просить.

И всё же вот она, лежит подо мной и умоляет меня наполнить её.

Слишком идеально.

Кажется, будто я этого не заслуживаю, будто невозможно, чтобы я заслуживал передышку от бури, пожирающей мою семью, и всё же вот Черри, предлагает мне себя с распростёртыми руками и разведёнными ногами.

Хотя всё, что раскрылось на похоронах, обтрепало мою совесть по краям, в моём разуме нет ни тени сомнения, когда я выравниваюсь напротив её влажного входа и медленно скольжу внутрь.

Как и в прошлый раз, она безумно мягкая, мокрая и совершенно готовая. Её стенки трепещут вокруг меня, маня глубже. Глубже. Глубже.

Она сжимается вокруг меня, и мне приходится глубоко вдохнуть носом и выдохнуть ртом, чтобы не сорваться слишком рано. Потому что, каким бы маловероятным это ни было два раза подряд, я хочу, чтобы она кончила снова. Вообще-то, я хочу, чтобы она кончила вместе со мной.

Потому что, если быть с собой до конца честным, я только начал по-настоящему понимать, кто такой Пол, за те пару недель, что знаю Черри. Я думал, что я парень с безупречным контролем, ровным характером и головой для бизнеса. Но всё это оказалось тем, что я делаю, а не тем, из чего состоит Пол ВанМарк Третий.

— Боже, — стону я, медленно подаваясь в неё. Как бы сильно мой волк ни хотел трахать, трахать жёстко, пока её живот не наполнится нашим семенем, я хочу… чего-то другого. Чего-то совершенно неуместного, учитывая наши реальные отношения. Потому что в конечном счёте Черри — профессиональная консультантка и практически стихия природы. Она не выглядит той, кого интересует романтика, и уж точно не похожа на тип женщины, которой нужны отношения с чопорным наследником ещё более чопорной семьи перевёртышей. — Как же охрененно ты ощущаешься.

Особенно когда двух, а теперь, возможно, только одного члена этой семьи убил бог знает кто.

Но всё равно, держа её в руках и скользя в её невозможной бархатной киске, я позволяю себе и своему волку мечтать о будущем, где она захочет чего-то более постоянного с нами, а мы оба будем готовы к настоящим отношениям.

— Ты сводишь меня с ума, — хнычет она, и, чёрт возьми, мне нравится, как совершенно оттраханно звучит Черри после оргазма. Это что-то между растерянностью, нуждой и похотью, и именно так, как надо, поджаривает мне мозг.

— Тогда кончи для меня. Кончи прямо на мой узел.

— Да. Да, да, да, да, да!

На протяжении жизни у меня хватало интрижек, я встречался без серьёзных намерений, но ни разу не чувствовал признаков романтической любви. Но теперь, когда её стенки так идеально сжимаются вокруг меня, когда её разноцветные глаза смотрят на меня с таким состраданием, я отчаянно хочу быть готовым к чему-то подобному. Быть полностью открытым с самим собой и уязвимым, каждый день возвращаться домой к партнёрше, которой я доверяю.

Идиотская мечта, конечно. Скорее всего, вызванная травмирующими обстоятельствами. Когда первые лучи дня опустятся вниз, я не сомневаюсь, что мне напомнят о реальности: мне ещё очень много нужно проработать в себе, прежде чем я вообще смогу стать подходящим партнёром для кого бы то ни было. Но сейчас, в мягкой обсидиановой подушке ночи, я позволяю себе поверить, что возможно всё.

— О, я его чувствую! — выдыхает Черри, вытягивая меня из самоанализа, в который я провалился. — Твой узел!

— Он весь для тебя. Это ты заставила его появиться.

Мне не нужно смотреть вниз, чтобы знать: выпуклость у основания моего члена действительно увеличивается, настойчиво давя на вход Черри. В наш первый раз мы занимались этим так горячо и жадно, что я протолкнул его внутрь, вместо того чтобы проявить терпение и дождаться, пока тело Черри естественно его примет. Тогда ей это понравилось, она ясно дала понять своё удовольствие царапинами на моей спине, но сейчас…

Сейчас всё иначе. Я не хочу брать, разорять или грабить. Я хочу, чтобы мы разделили этот момент и распались на части. Вместе.

Поэтому я жду, сохраняя длинные, размеренные толчки, при этом целую её и позволяю рукам блуждать по её красивому, спортивному телу. Пусть у неё нет всех этих изгибов и BBL⁹¹, которые так популярны в медиа, это не имеет значения. Черри не пытается быть никем, кроме Черри, и от этого она безумно прекрасна совершенно по-своему. Это сводит меня с ума, идеально сводит с ума, но впервые я отвергаю контроль, за который так тщательно боролся всю жизнь, и позволяю себе потеряться в её хаосе.

Я сжимаю её бёдра, большими пальцами поглаживая там сильные мышцы. Ласкаю её грудь, дразню соски, пока её идеальные губы не раскрываются в отчаянном вздохе. Скольжу пальцами туда, где мы соединены, кружу вокруг клитора, чтобы она танцевала на грани экстаза, пока я спешу встретить её там.

— О боже, вот там. Да, двигай пальцами именно так!

Я ничуть не против указаний, совсем, потому что, дразня этот маленький комочек таких чувствительных нервов, чувствую, как она реагирует, раскрываясь для меня, пока наконец узел не проскальзывает за её вход и не начинает полностью раскрываться внутри неё.

— Охуеть! — вскрикивает она, её ноги полностью распахиваются, а руки ложатся на живот, будто она чувствует меня у себя в желудке. И хотя моему эго приятна эта ласка, я знаю, что физически это невозможно. — Я такая наполненная!

Её слова для меня словно сладчайший криптонит (вымышленный минерал, о котором я узнал только после того, как она вывалила на меня кучу информации о нескольких ведущих сериях комиксов), и я чувствую, как мой собственный оргазм с силой несётся на меня. В спешке стиснуть зубы я прикусываю язык, удваивая усилия, чтобы довести Черри до финиша вместе со мной.

Хотя со здоровой точки зрения я знаю, что никогда не стоит оценивать качество секса только по оргазмам, я отчаянно хочу, чтобы мы сорвались вместе. На самом деле это кажется необходимым, даже если у меня не хватает мозгового ресурса объяснить самому себе почему.

Почему на самом деле не важно. Важно то, что мысль о потере Черри подняла бунт и во мне, и в моём волке, и я хочу убедиться, что такого больше никогда не случится.

— Я близко, я близко! — кричит Черри, и я знаю, что это правда, по тому, как она сжимает меня, как её стенки почти отчаянно трепещут.

Я вкладываю всё в то, чтобы продержаться эти последние несколько минут, пока делаю всё, что ей нравится. Провожу языком по её соску, впиваюсь пальцами в бедро, шепчу все эти грязные похвалы, от которых её сердце подпрыгивает.

И вот, когда мне уже кажется, что я сейчас взорвусь, Черри издаёт жалобный вскрик и выгибается над кроватью, мышцы так натянуты, что я вижу, как они двигаются под кожей.

Это мой сигнал отпустить себя, и я отпускаю. Разрядка обрушивается на меня с силой кувалды, и звук, который вырывается из меня, — по-настоящему звериный. Я издаю рёв, достойный моего статуса альфы, никаких слов, только первобытное выражение. Я изливаюсь в Черри, и, несмотря на то что знаю о её контрацепции, мой разум заполняют образы её с округлившимся животом или поместья ВанМарков, наполненного топотом маленьких ножек. Я всегда предполагал, что наследник появится у Джексона (случайно), но если бы мой внутренний волк добился своего, я бы принял эту честь на себя.

Черри всё ещё потеряна в судорогах своей разрядки, когда моя отступает, и я держу её, помогая пройти через это словами. Ничего слишком отчётливого, просто шёпот ободрения и слова о том, какая она, блядь, идеальная.

— Вот так, умница. Дыши для меня, детка, просто дыши.

Держать её так кажется удивительно интимным, даже после всего, что мы сделали. Однако я не останавливаюсь, берегу этот момент, пока она не поднимает на меня взгляд с собранностью человека, которого основательно развратили.

— Привет, — шепчет она. Я не думал, что смогу полюбить то, как она звучит, ещё сильнее, чем уже люблю, но, похоже, именно туда мы и движемся.

— Привет, — бормочу, медленно опуская её на матрас, поворачивая её на бок. Мы до сих пор соединены и останемся такими ещё довольно долго. — Хочешь немного поспать? Я разбужу тебя, когда мой узел спадёт.

Она кивает, оставляя крошечный поцелуй на моей ключице, затем её веки опускаются. Когда её дыхание замедляется, она бормочет что-то, чего я не могу разобрать даже своим усиленным слухом.

— Что ты сказала?

Она слегка приходит в себя и повторяет:

— Если это враг, который захватил твоего брата, нам стоит начать с двух самых очевидных и от них уже двигаться дальше.

Для человека, которому только что дважды вынесло мозги оргазмом, это звучит удивительно связно, и, не знай я лучше, я мог бы начать сомневаться в собственном мастерстве.

— И кто эти двое самых очевидных? — бормочу, поглаживая её волосы.

— Семьдесят-восемьдесят процентов всех убийств совершаются кем-то, кого жертва знает. Так кто две семьи, которых твой отец знал лучше всего? Я почувствовала в той комнате очень много предательства. Сначала подумала, что это то, что чувствует большинство жертв перед тем, как кто-то нарушает социальные правила ради насилия, но, очевидно, я ошиблась.

Моя первая реакция — сомнение, потому что стаи Марченди, Бушар и МакЭлрой были в крепком союзе ещё до того, как прибыли в Америку и разобрались с шарлатаном и жестоким альфой, который издевался над немногими магическими существами, уже жившими вдоль Восточного побережья, и манипулировал ими. Мысль о том, что кто-то из них мог сделать что-то настолько жестокое, тяжело принять.

Но моя вторая реакция, более рациональная, напоминает мне, что Черри ни разу не ошибалась полностью ни в одной из своих гипотез. Конечно, иногда её немного уводит в сторону, но в том, что она говорит, всегда есть правда.

— Как, по-твоему, мы собираемся обвинить вторую и третью по могуществу семьи перевёртышей, которые, по счастливому совпадению, ещё и наши союзники, и при этом не устроить ещё больший инцидент?

— Просто, — говорит она после тяжёлого зевка. — Мы заставим их самих пригласить внутрь нашего маленького троянского коня.

А потом её глаза закрываются, дыхание полностью выравнивается, и мне остаётся гадать, что, чёрт возьми, она имела в виду, пока не придёт время снова её разбудить.

Слава господу, я терпеливый мужчина.

ГЛАВА 18

ЧЕРРИБЕЛЛЬ

Гостеприимство перевёртышей — это что-то.

— Итак, как видишь, всё это предназначено для максимального повышения успешности оплодотворения за счёт высокой конкуренции спермы. Они могут эякулировать до десяти раз подряд!

— Занимательно, — говорит Пол таким сухим тоном, что его можно принять за Сахару. — Напомнишь, зачем мне нужно было знать, что у самцов ехидны пенис с четырьмя головками?

— Ну, потому что иначе было бы непонятно, когда я объяснила, что одновременно используются только две головки, чтобы подходить к двух-ветвевому репродуктивному тракту самки.

— А. Понимаю. Это явно было неотъемлемой частью моего понимания ситуации.

— Именно!

Мне есть ещё много чего рассказать по этой теме, учитывая, что недавно я читала статью в «Australian Geographic», но, к сожалению, мы уже почти у ворот поместья Шевалье.

Хотя оно не такое дорогое и не так наворочено, как поместье ВанМарк, оно всё равно намного роскошнее всего, что когда-либо могли бы позволить себе я или мои предки.

— Не волнуйся, я разберусь, — говорю, когда мы добираемся к переговорному устройству. Не то чтобы Пол всё равно смог нажать кнопку, учитывая, что именно он держит нашего троянского коня.

Нашим троянским конём совершенно случайно оказалась по-настоящему гигантская подарочная корзина. Это меньшее, что мы можем сделать, чтобы поблагодарить старшего сына, который так сильно помог в драке, а ещё я надеюсь, что это немного сгладит его подозрения. Не то чтобы я могла его винить. Потому что, будь я на его месте, я бы точно решила, что в этой безумной ситуации что-то нечисто.

— Конечно, разберёшься, — замечает Пол, когда динамик оживает треском.

Когда мы проснулись вместе в моей кровати во второй раз, нам потребовалось куда больше времени, чтобы вернуться к подколкам. В основном потому, что у меня в голове снова и снова прокручивалась вся ночь и то, как легко было притворяться, что он мой партнёр, а не просто мой перепихон™. Но, к счастью, когда мы воссоединились с его братьями и сестрой в их секретном склепе, впечатляюще скрытом через подземный туннель, ведущий далеко-далеко от поместья, мы более или менее вернулись к норме. Ну, настолько к норме, насколько это возможно, когда мне хочется целовать его каждый раз, когда я смотрю на его лицо.

^{~ And every time we kiss I swear I could fly!~ 92} _{Не будь занудой.}

^{Сейчас правда время для песенных строчек?}

— Назовите своё имя и цель визита, — трещит голос через динамик. Я уже заметила блеск объектива камеры над головой, а ещё тот, что частично спрятан в кусте, так что предполагаю: человек на другом конце динамика наблюдает за мной, но предпочёл бы, чтобы я этого не знала. Ничего страшного, я могу сыграть дурочку. На удивление хорошо могу.

— Здравствуйте, мой добрый сэр. Я личная помощница никого иного, как Пола ВанМарка Третьего, и мы здесь, чтобы выразить благодарность за значительные усилия, которые ваша стая приложила, помогая нашей во время недавних печальных событий. Мы были бы весьма признательны, если бы вы запросили для нас аудиенцию со всеми ближайшими членами семьи Шевалье, поскольку мой работодатель подобрал подарки для каждого из них и желает лично выразить всем свою благодарность.

— Вы правда ожидаете, что я в это поверю?

Похоже, у охранника голова на плечах работает вполне разумно. К счастью, я в основном говорю правду. А у лучшей лжи всегда есть прочное основание из правды.

— Если вы мне не верите, мы более чем готовы подождать, пока вы отправите кого-нибудь подтвердить его личность. Или… — теперь я смотрю вверх, прямо в камеру, глядя в неё так, будто могу заглянуть охраннику в душу. — Вы можете открыть любое количество статей или поискать в своей базе VIP и буквально увидеть, что сам Пол ВанМарк стоит здесь с подарком.

Неудивительно, что наступает небольшая пауза, и я слышу шелест бумаг по интеркому, прежде чем голос охранника снова проступает сквозь треск:

— Открываю ворота. Сейчас к вам прибудет сотрудник с транспортом.

Транспортом? Хм, не думала, что когда-нибудь буду достаточно богатой, чтобы кому-то понадобился отдельный вид транспорта, чтобы добраться до моей входной двери. Наверное, в поместье ВанМарк я этого просто не замечала, потому что Пол всегда подвозил меня прямо ко входу или к огромному гаражу, где машин достаточно, чтобы оплатить не только мой колледж, если я когда-нибудь захочу вернуться, но и обучение в колледже всех моих несуществующих потомков.

— Огромное спасибо, — говорю, прежде чем перейти к кованым воротам и ждать, пока они откроются.

Иногда огромное богатство некоторых людей просто… сбивает меня с толку. Я живу очень комфортной жизнью, в которой мне не приходится особо переживать о деньгах, благодаря тяжёлому труду моей матери, а те крохи, что зарабатывала я сама, лежат в какой-то инвестиционной программе, за которой следит брокер, пятнадцать лет занимавшийся финансами моей семьи. Я не поднимаю на этом миллионы или что-то такое, но этого более чем достаточно.

И да, я понимаю, что некоторым людям нравятся лучшие вещи в жизни, нравятся дорогие бренды, так что им хочется чуть больше ликвидности, чтобы насыщать свои желания, но ведь должен же быть какой-то… предел, верно? Можно стать настолько богатым, что всё более и более высокие цифры просто превращаются в шум.

Эх, может, я просто слишком нейроотличная, чтобы это понять. Это не первая вещь, которую я не понимаю, и, скорее всего, не последняя.

— Не могу поверить, что мы просто заявились сюда, будто соседи, которые пришли попросить сахара… — бормочет Пол у меня за спиной, держа корзину, которая выше всей его верхней половины тела. — Обычно кто-то из наших сотрудников связывается с их сотрудниками, они согласовывают наши расписания, и всё, возможно, приходится переносить три раза.

— Может, вам стоит быть больше похожими на соседей, — предлагаю я, когда к нам катится модный гольф-кар.

— Ты говоришь так, будто это легко.

Я смотрю на него через плечо, приподняв бровь. Пол очень, очень практичен во многих вещах, но в некоторых… не очень.

— Так и есть. Нужно просто попробовать. Когда ты в последний раз писал кому-то просто так, не из-за бизнеса или чего-то такого?

— Возможно, ты права.

— Обычно так и бывает.

На этом мы и заканчиваем, когда служащий подъезжает к нам. Я сажусь спереди, а Пол с корзиной устраивается сзади. После этого мы не разговариваем, потому что поездка до входной двери довольно короткая.

Только мы не едем к входной двери. Мы объезжаем дом сбоку, и от этого во мне вспыхивает тревога. Но в намерениях водителя нет ни злобы, ни двуличия, они плывут над его головой ленивым облаком. Он просто человек, который отрабатывает рабочий день, а не участник зловещего ассасинского плана.

Гольф-кар останавливается перед широкими двойными стеклянными дверями, которые ведут в безумно ухоженный чайный сад с тщательно подстриженными топиариями, кустами роз и фонтаном в центре. Как только мы паркуемся, две горничные открывают стеклянные двери.

Хм, а сколько всего я успевала бы за день, если бы кто-то делал за меня всю домашнюю работу? Мне стало бы скучно жить? Может, стоит подумать о домработнице раз в неделю.

Сосредоточься! Мы, возможно, входим в дом безжалостного убийцы.

Я знаю! Я не забыла.

^{…ты определённо забыла.}

— Monsieur⁹³ Шевалье, его старший сын и две юные леди скоро спустятся, чтобы встретиться с вами. Madame⁹⁴ Шевалье с радостью была бы здесь, но сейчас она за границей.

Уши у меня на это навостряются. Как удобно, что она в другой стране. Она правда там или это уловка?

Насколько это имеет значение, горничная говорит правду, но вполне возможно, что она просто не знает, что это ложь. Не то чтобы это обязательно ложь, но после всего, через что я прошла, полагаю, я стала немного параноиком.

— Конечно, — говорит Пол, снова став своим обычным невозмутимым собой. — Пожалуйста, передайте мою благодарность за то, что они смогли принять меня с таким коротким уведомлением.

— Это не проблема, молодой господин ВанМарк. Шевалье понимают, что сейчас для вашей семьи очень деликатное время, и хотят быть доступны для всего, что вам может понадобиться. Их союз с вашей стаей всё ещё так же крепок, как и сто лет назад.

Пол кивает, и я понимаю, что Джексон был бы лучшим отвлекающим манёвром для того, что мне нужно сделать, но что ж. Когда нужно, я могу изобразить немного дивного высокомерия.

Шагнув вперёд, я прочищаю горло и начинаю говорить:

— Пока молодой господин ВанМарк ждёт, мы были бы вам безмерно признательны, если бы вы принесли ему газированную воду с каплей свежевыжатого лимонного сока, а также какие-нибудь богатые белком hors d’oeuvres⁹⁵. Возможно, steak tartare⁹⁶ или немного золотой осетровой икры, а может, даже редкой белужьей икры «Алмас», если у вас есть, желательно с сыром Saint-André с тройной жирностью, или выдержанным сыром Comte, либо Fontina.

Потратила ли я всё утро на поиски того, что богатые люди любят есть, когда чувствуют себя особенно изысканно? Да. Хочу ли я теперь до смешного сильно есть то, о существовании чего ещё вчера не знала? Тоже да.

— Конечно, Mademoiselle⁹⁷…?

— Мишель, — говорю, подходя к горничной и протягивая руку для рукопожатия. — Мишель Хоук, выдающаяся ассистентка, — она мгновение смотрит на мою протянутую ладонь, прежде чем осторожно пожать её и присесть в реверансе. Оу, вообще-то это даже мило. Я собиралась выбить её из равновесия, но она явно умеет держать удар. — Не хочу быть занозой, но, прежде чем вы уйдёте, если бы вы согласились подсказать мне, где дамская комната, я была бы вам очень благодарна.

— Мисс Гранади вас проводит, — говорит она, жестом указывая на вторую горничную, которая выглядит немного строже и у которой рыжие волосы, но в остальном она в целом похожа на ту горничную, с которой я разговариваю. Они родственницы или Шевалье специально нанимают людей, похожих друг на друга? Вопрос для другого дня.

— Это так мило, но вам не обязательно⁠…

— Пожалуйста, я настаиваю.

Ну вот и приехали. Иметь няньку не идеально, но это не значит, что я всё равно не смогу выкрутиться.

— В таком случае, прошу, ведите, мисс Гранади.

Я оставляю Пола сидеть на безумно дорогом и стилизованном диване в гостиной и следую за второй горничной, пока она быстро идёт по соседнему коридору.

Оказывается, да, проводник мне действительно нужен, потому что в итоге мы дважды сворачиваем и проходим по ещё одному короткому коридору, прежде чем горничная открывает для меня дверь, а затем отступает в сторону, жестом указывая внутрь.

— Желаете, чтобы я подождала, пока вы закончите, и проводила вас обратно в гостиную, или предпочитаете уединение?

— Вы совершенно очаровательны, но я не особо горю желанием, чтобы вы стали свидетельницей грехов, которые мой послеобеденный кофе вот-вот выпустит там наружу, — говорю с сияющей улыбкой.

— Понимаю. С вашего позволения, мадемуазель Хоук, — она слегка кланяется, а потом уходит так же быстро, как и привела меня к ванной. Я с облегчением выдыхаю. Пора потратить две-три минуты, а потом приниматься за разведку.

Проверив телефон, а затем быстро припудрив нос, я решаю, что прошло достаточно времени, и выхожу. Я пытаюсь идти по тонкой грани между видом человека, который здесь на своём месте, и попытками заметить всё, что только могу. Давление немалое, но оно ослабевает, когда я ныряю в боковую комнату и оказываюсь в том, что выглядит как личная библиотека/кабинет.

Белль, обзавидуйся, — думаю я, подходя к столу и начиная открывать ящики. Не уверена, чего именно ожидаю. В комнате так мало эмоциональных отголосков. Сомневаюсь, что кто-то вообще был здесь последние пару недель, но никогда не знаешь, когда одна хлебная крошка приведёт куда-то ещё. Примерно так я и оказалась в своей нынешней ситуации, разве нет?

Неудивительно, однако, что кабинет оказывается пустышкой. Но один неудачный обыск определённо придаёт мне смелости, и я спешу обратно в коридор, к следующей цели.

И тут начинается довольно быстрая череда сцен того, как я перебегаю из комнаты в комнату, изо всех сил изображая шпионку, но без особого успеха. Так продолжается до тех пор, пока я не подхожу к лестнице и не слышу, как, должно быть, две дочери Шевалье спускаются вниз.

— …милашка ведь, правда?

— Ну, типа да, наверное, но разве он не какой-то никто в своей семье? Я думала, у ВанМарков только три сына.

— Ну, теперь-то да.

Я искренне удивляюсь количеству яда, которое поднимается во мне от их слов. Что с людьми такое, почему они всё время забывают о Поле? Хотя я знаю, что необъективна, но не могу не думать, что он правда лучший из братьев. Между зажатостью Криса и его одержимостью стать альфой, которая обернулась против него, и Джексоном, который явно выбирает самолечение вместо того, чтобы разбираться с травмой, которая так очевидно его ранит, Пол просто настоящее чудо!

Однако я придерживаю язык и ныряю за ещё одну дверь, которая оказывается кладовой. На самом деле это даже облегчение — не оказаться в очередной перегруженной комнате, и я жду, пока дочери не уходят за пределы моей слышимости, а потом ещё немного. То, что мои оракульские уши не улавливают звук их шагов, ещё не значит, что их уши перевёртышей не уловят мои.

Когда убеждаюсь настолько, насколько могу, что путь свободен, я поднимаюсь ровно по той лестнице, по которой они спустились, решив, что в более часто используемой части дома у меня будет больше результатов. И почти сразу я вижу куда больше эмоциональных отпечатков, плывущих в воздухе и задержавшихся вокруг предметов.

Окей, думаю, я точно на правильном пути.

Однако я слишком хорошо понимаю: чем ближе я к местам, где обычно ошиваются Шевалье, тем выше вероятность, что меня заметят, будь то они сами или их персонал. Значит, мне нужно быть особенно осторожной и попытаться расширить сознание, чтобы почувствовать, не приближаются ли ко мне какие-нибудь новые, свежие эмоции. У меня не очень хорошо это получается, но я знаю, что это возможно, благодаря летнему лагерю, куда ездила подростком и где мы играли в игру с ироничным названием «ассасины». Нам нужно было подкрадываться к другим игрокам и выводить их из игры, срывая с их пояса цветной кусок ткани.

Первая дверь ведёт в ещё одну гостиную и лаунж-зону, и я не могу не задаться вопросом, сколько гостиных пространств нужно одной семье. Даже с таким количеством детей, родственников и прочих, три — это ведь явный перебор?

Или, может, просто в моей жизни недостаточно гостей и вечеринок. Есть над чем поработать.

Гости означают уборку и поддержание дома в порядке, а ещё кучу планирования и организации, чтобы всё прошло без сучка без задоринки.

^{Фу. Да ну нахер.}

Вторая комната оказывается личным спортзалом, и, как кабинет на первом этаже, она почти полностью лишена каких-либо эмоциональных цветов. Похоже, им давно никто не пользовался. Будь я чуть менее порядочной и чуть посильнее в бицепсах, я, возможно, сунула бы парочку милых лавандовых гантелей в сумочку.

Ну и ладно.

Третья комната оказывается, как я предполагаю, чайной, лишь самую малость отличающейся от гостиной, которая лишь самую малость отличается от жилой комнаты. Эмоциональных следов здесь больше, но они варьируются от скуки до расслабленности и снисходительности, а ничто из этого не особо указывает на убийство или на мысли о найме ассасина. И всё же я роюсь вокруг и, предсказуемо, ни к чему не прихожу.

Четвёртая комната оказывается прачечной, и наконец-то у меня есть помещение, битком набитое эмоциями! Здесь есть раздражение, злость, немного ненависти для остроты, возбуждение. Снова та самая скука, но окрашенная и оформленная иначе, чем в предыдущей комнате, целый спектр. Во мне вскипает воодушевление, пока не понимаю, что прачечная, скорее всего, место, где крутится прислуга, а не сами Шевалье.

Чёрт.

Я быстро спешу прочь оттуда, но в этот момент слышу приближающиеся шаги. Как назло, рядом нет двери, в которую я могла бы быстро нырнуть, особенно с учётом того, сколько вокруг перевёртышей с их слухом, так что я достаю из сумочки маленькую пудреницу и блеск для губ и бесцельно иду вперёд, прихорашиваясь.

И как раз вовремя, потому что из-за угла появляется фигура.

— Excusi⁹⁸, не думаю, что вам положено здесь находиться, нет?

Я удивлённо поднимаю взгляд, для пущего эффекта роняя контактную линзу.

— А? О! Вы просто подкрались из ниоткуда, да? — говорю тоном где-то между удивлённым и приветливым. — Просто возвращаюсь из дамской комнаты. Знаете, как бывает, когда пр…

Я уже собираюсь воспользоваться старым оправданием про месячные и кишечник, которое всегда заставляет людей менять тему, но понимаю: если женщина передо мной перевёртыш, она учует, что я лгу. А если тебя поймали на лжи, доверие потом вернуть чертовски трудно.

За исключением Пола, который, похоже, ангел.

— …послеобеденный кофе начинает действовать, — говорю я, решив вернуться к своему старому оправданию. Женщина выглядит совершенно невозмутимой или незаинтересованной, лицо у неё вежливая маска, и я понимаю, что мой рот начинает говорить быстрее мозга.

Блин, а ведь у меня так хорошо получалось!

— Я вас знаю? — выпаливаю, не подумав. Не то чтобы это меня выдавало, но я стараюсь быть осторожной, а быть осторожной не значит просто болтать всё подряд.

Но женщина и правда кажется знакомой. Не могу сказать, что̀ именно в её тёмных волосах, голубых глазах или статной фигуре, или⁠…

СТОП! Похороны!

Я видела её в очереди на похоронах! Она стояла на несколько человек позади двух других главных семей, но, кроме этого, ничем особо не выделялась. Наверное, поэтому мне так трудно её вспомнить, хотя я столько всего из того дня врезала себе в память.

— Вы сотрудница ВанМарков, да? — говорит она так буднично, что я начинаю чувствовать, будто это меня водят за нос. Нехороший знак. — Возможно, вы узнаёте меня по работе, которую я выполняла в их поместье.

— О, скорее всего! — бодро говорю я. Потому что если бы я правда была сотрудницей поместья Пола, я бы знала, кто она такая. — Я редко выбираюсь из своей офисной каморки, но вы, эм… вы…

— Я занимаюсь кулинарией для особых случаев во всех трёх великих домах, — женщина выпрямляется, и ясно, что она собой гордится. И честно? Жги, сестра! — Моя семья всегда поддерживала все семьи, поровну распределяя между ними наше время, чтобы соответствовать их нуждам.

Ничего подобного я никогда не слышала, но не думаю, что стоит признаваться в своём невежестве.

— Верно, конечно, конечно! Я слышала тут и там случайные комментарии о ваших капкейках! — лгу я. — У вас на ближайшее время запланировано что-нибудь вкусное?

— Разумеется. Semper Optimis⁹⁹ для наших лидеров.

Мой разум перетряхивает все мои знания латыни, пытаясь определить, что именно она сказала.

Semper Optimis…

Semper Fi? _{Нет, несовсем.} ^{Но это значит «всегда верный».}

Так, а что такое Optimis? _{Может, что-то связанное с глазами?} ^{Окуляр?}

Нет, не то.

Оптимус Прайм! ^{«Трансформеры», роботы под прикрытием~}

О, точно, «Optimis» значит «лучшие»!

^{«Трансформеры», роботы под прикрытием~} Всегда лучшее!

— Вот и я так люблю говорить, — соглашаюсь на долю секунды позже. Но любопытство никак не хочет отставать. — Всё же должна спросить: в поместье ВанМарк я, в общем-то, никто. Меня совсем недавно повысили из-за… ну, знаете, ситуации. Как вы поняли, что я там работаю?

Она могла услышать это по сарафанному радио с тех пор, как я тут, но это кажется ужасно быстрым, особенно учитывая, что она находилась на втором этаже и довольно далеко от гостиной, куда проводили нас с Полом.

— Это правда, в поместье я вас никогда не видела, но заметила вас на похоронах до того, как случился весь тот беспорядок.

— Да, событие выдалось то ещё, правда? — спрашиваю я.

— Именно. А теперь, желаете, чтобы я проводила вас обратно к Maestro¹⁰⁰ ВанМарку? Эти коридоры могут сбить с толку тех, кто с ними незнаком.

— И не говорите! Но нет, я справлюсь, если вы укажете мне правильное направление.

Она указывает, и я спешу прочь, но всё это время чувствую на себе взгляд, даже когда уже скрываюсь из её поля зрения.

Определённо жутко.

К тому моменту, как я добираюсь до Пола, он заметно расслабляется, увидев меня. От этого мне становится ещё хуже, когда приходится качнуть головой. Я не знаю, хотим мы, чтобы одна из двух других семей оказалась злодеями, или нет, но всё равно это очень похоже на провал.

Я, блядь, ненавижу проваливаться, что, наверное, иронично, учитывая, что в последнее время я, кажется, только этим и занимаюсь. Я внезапно стала слишком тупой, чтобы жить, или всегда такой была и просто не замечала?

По какой-то причине Пол, кажется, не улавливает перемену в моём настроении. Обычно от него невозможно ничего скрыть, но я пользуюсь возможностью и запихиваю свою RSD¹⁰¹ обратно туда, где ей самое место.

После быстрых, но вежливых (а значит, совсем не быстрых) прощаний нас двоих везут обратно ко входу на гольф-каре, уже без одной огромной подарочной корзины.

Один великий дом позади, остался ещё один.

ГЛАВА 19

ПОЛ

Два страйка — и ты вне игры.

Я уже социально вымотан, и всё же вот я, держу ещё одну гигантскую корзину, пока мы приближаемся к воротам очередного великого дома. Я всё ещё не до конца убеждён, что нам нужно заявляться без предупреждения, но Черри настаивает, что эффект неожиданности с МакЭлрой не даст им подготовить что-либо, если им есть что скрывать.

В этом есть логика, так что я принимаю её план. К тому же слишком бо̀льшая часть моего разума уже занята попытками не вспоминать ночь, которую мы провели вместе, чтобы спорить.

Я правда понятия не имею, как Черри удаётся вести себя так, будто всё нормально, потому что для меня это не так. Я хочу быть ближе к ней. Хочу, чтобы она всё время была рядом. Когда она исчезла в поместье Шевалье, у меня буквально кожа чесалась, угрожая встать и последовать за ней без остальной мускулатуры.

Я намеренно пытаюсь игнорировать это ощущение, потому что знаю, что сейчас не время, и знаю, что на меня, скорее всего, влияет травма, но моему волку плевать на обе эти причины, а из-за этого и мне самому всё труднее за них держаться.

— Назовите своё имя и цель визита, — трещит динамик, и я встряхиваю головой, возвращаясь к реальности. Я даже не осознал, что мы уже добрались до главных ворот поместья МакЭлрой. Мне нужно взять себя в руки. Я не могу рисковать и ходить с влюблёнными глазами во время расследования убийства из-за свободолюбивой и замечательной женщины.

Честно говоря, я бы хотел просто доверить это детективам, но, когда я говорил с ними на похоронах, они не поверили, что это был мой брат или что он ассасин. Они расследовали версию с перевёртышем, у которого есть вендетта против моей семьи.

— Агата Флетчер, менеджер по соцсетям наследников ВанМарк, — гладко говорит Черри. Наверное, меня должно тревожить, как легко она лжёт, особенно учитывая, что уже однажды сделала это со мной, но меня просто… не тревожит. Кто знает, может, когда дело касается неё, я сломан. — Мы здесь, чтобы выразить благодарность вашему отважному старшему сыну, Тадгу-Даррагу, а также остальным членам семьи.

Откуда Черри знает имя альфа-наследника МакЭлрой? Я сам не могу его вспомнить, учитывая впечатляющий выводок этой семьи. Хотя у моего отца было пятеро детей, и, возможно, стало бы шесть или семь, если бы мать не умерла, я почти уверен, что у каждого фертильного МакЭлрой не меньше десяти отпрысков, у некоторых аж пятнадцать, и пугающе часто встречаются тройни. Их правда огромное количество, и единственная причина, по которой стая Марченди больше, заключается в том, что у нас больше подсообществ, разбросанных по разным штатам. Насколько я знаю, все МакЭлрой либо связаны кровью, либо вошли в семью через брак. Никаких усыновлений бесстайных перевёртышей или общин у них нет.

— ВанМарк? — уточняет охранница, и, хотя она звучит куда менее подозрительно, чем прошлый охранник, похоже, она тоже не собирается сразу в это поверить. — У меня в журнале гостей ничего об этом нет.

Учитывая абсолютное безумие, которое произошло на похоронах моего отца, я не могу винить охрану за осторожность. Так что, взяв пример с Черри, я подхожу ближе к динамику и решаю поступить так, как поступила бы она: импровизировать, блядь.

— Глубочайшие извинения от лица моей семьи, но, поскольку мы всё ещё не уверены в мотивах того, кто напал во время похорон моей семьи, мы сочли наиболее благоразумным сохранить наш визит в тайне. Однако я понимаю ваше нежелание верить нам, не увидев нас лично, так что мы более чем готовы подождать, пока вы найдёте кого-нибудь, кто сможет меня опознать. Например, кого-то из самих МакЭлрой или, возможно, даже Паррасида, если они сейчас находятся на территории.

— Паррасида, — шепчет Черри рядом со мной. — Ты уже называл это имя раньше…

Я не успеваю ей ответить, потому что динамик с треском отключается, а потом почти сразу снова оживает, неприятно скребя по моему слуху.

— В этом не будет необходимости, сэр. Вскоре прибудет кое-то из моего начальства, чтобы подтвердить вашу личность и убедиться, что вас безопасно доставят туда, где семья сможет встретиться с вами. Мои соболезнования в связи с вашей утратой, мистер ВанМарк. И если это каким-то образом уловка, будьте уверены: стая МакЭлрой без труда свершит правосудие от имени своего давнего союзника.

Завуалированная угроза, одновременно профессиональная и вежливая. У этой охранницы впереди отличная карьера, если она не собьётся с пути.

— Благодарю. Мы с радостью подождём здесь.

— Мы ценим ваше терпение.

Динамик снова отключается с треском, оставляя нас с Черри одних. Я хотел бы, чтобы мы могли говорить свободно, но мы слишком близко к, без сомнения, десяткам камер и другому оборудованию наблюдения. Но даже если нам приходится молчать, улыбка, которую она мне дарит, заставляет меня почувствовать, будто она вслух делает мне комплимент. Может, у меня и нет таких же магических способностей видеть глубочайшие эмоции людей, но кое-чему у этой хаотичной женщины я всё же научился.

Тишина мне не чужда. До того как моя жизнь перевернулась с ног на голову, я часто тосковал по дням, когда мог сидеть в своём кабинете, не разговаривая ни с кем и не совершая ни одного звонка. Тогда это было передышкой от натиска обязанностей, связанных с моим положением. Но теперь, когда я стою рядом с Черри, тишина другая. Почти умиротворяющая. Уютная. Что, вероятно, совершенно неуместно чувствовать посреди несанкционированного и едва ли профессионального расследования убийства.

Однако мне не дают долго на этом задерживаться, потому что на этот раз к нам приближается не гольф-кар, а «Порше». Это совершенно точно не то, чего я ожидал, как и появление из него никого иного, как альфа-наследника МакЭлрой.

— Тадг, — говорю я, позволяя удивлению проскользнуть в голос. — Не думал, что именно ты придёшь нас опознавать.

Перед тем как мы отправились в наш тур с faux-извинениями¹⁰² и благодарностями, Черри попыталась втиснуть в меня множество быстрых уроков по скрытности и обману, и одно из того, что я запомнил из её слов: «обман работает лучше всего, когда построен на прочном фундаменте фактов».

Опять же, вероятно, ещё один тревожный звоночек относительно её характера, но такими темпами я уже мог бы приварить розовые очки к своему лицу.

— Так уж вышло, что я как раз оказался поблизости.

Я уже готов просто кивнуть, но, к моему удивлению, Черри подаёт голос:

— Под «поблизости» ты имеешь в виду тренировочный спарринг с членами своей охраны?

Выражение лица Тадга становится более чем слегка удивлённым, когда он смотрит на мою предполагаемую помощницу. Хотя мне нравится думать, что я привык к непредсказуемой манере Черри замечать вещи, которые большинство людей упускает, я не могу не гадать, какого хрена она делает. В этой ситуации она должна быть не экстрасенсом, а менеджером по соцсетям.

— Что…

Но она уже шагает вперёд и протягивает ему руку. Я уверен, Черри знает, что для гражданской делать такое с кем-то из нашей элиты перевёртышей — невероятно gauche¹⁰³, и так же уверен, что она делает это нарочно, чтобы выбить всех из равновесия.

Слава богу, она на стороне добра, потому что если бы кто-то вроде неё решил, что моя семья должна умереть, я уверен, весь наш род уже встретился бы с Создателем.

— Из-за драки на похоронах, верно? Ты готовишься на случай, если ВанМарки тебе лгут. Ты не хочешь, чтобы они тебе лгали, но не можешь отрицать тревогу, которая есть, задержалась где-то на задворках разума.

— Как ты⁠…

— Умение работать с соцсетями требует острого понимания человеческой психики или, в данном случае, психики перевёртышей. Ну и огромного рекламного бюджета.

Тадг бросает на меня сомнительный взгляд, но я не вмешиваюсь, потому что понимаю: Черри прокладывает нить, которая, я уверен, куда-то приведёт.

— Кроме того, у твоих троюродных, четвероюродных и неполнородных кузенов совершенно открытые аккаунты в соцсетях. Кажется, это… о, какой там был ник? — она достаёт телефон из сумочки и листает. — А, да, LittleRedRidingWolf выложила вчера фото, где ты борешься в человеческой форме в том, что, как я предполагаю, является твоим личным спортзалом. Возможно, тебе стоит с ней об этом поговорить, это выглядит немного инцестуозно.

Чёрт. Я знал, что Черри любит свои интернет-кроличьи норы, но когда она успела всё это раскопать? Это никак не связано с её эмоциональными способностями, значит, это чистая СДВГ-гиперфиксация. При всём том, что я знаю, как искренне ей с этим тяжело, иногда это кажется сверхспособностью.

— Я… я… — тёмные глаза Тадга перескакивают с меня на неё, затем он качает головой, словно смиряясь с тем странным направлением, которое принял его день. — Я поговорю с ней об этом.

— Прекрасно! А пока, может, зайдём внутрь, где мы не так… выставлены на всеобщее обозрение?

— Да, давайте так и сделаем, — он бросает взгляд на огромную корзину у меня в руках. — Надеюсь, это всё не мне.

— Ну, не совсем тебе, — признаю я. Хотя именно я предоставил свою карту для покупки, Черри руководила персоналом, объясняя, что именно купить. Я не особо понимал смысл, раз все три великие семьи Восточного побережья и так более чем богаты, но она сказала, что важен сам жест.

Наследник МакЭлрой лишь качает головой и подходит к пассажирской двери, которую открывает для Черри.

— Надеюсь, ты не против, — говорит он мне. — Дамы вперёд, как-никак.

— Разумеется, — соглашаюсь я. — Надеюсь, ты не сочтёшь меня параноиком, если я напомню, что союзники не переманивают сотрудников.

— Что ты, я бы и не подумал! — говорит он тоном человека, который очень даже об этом подумывал. Или, может, это я и правда параноик. Забавно, как расследование убийства может такое с человеком сделать.

— Прошу, господа, не нужно сражаться за маленькую скромную меня. Давайте просто поспешим внутрь, хорошо?

Понятия не имею, является ли этот конкретный всплеск напряжения частью планов Черри, но точно знаю, что чувствую себя ужасно территориальным. Ответа я не получаю, потому что мы все уже садимся в машину: Черри впереди с Тадгом, я сзади с огромной подарочной корзиной.

К счастью, поездка до задней части дома быстрая, и на этот раз, вместо того чтобы вежливо изолировать нас во второстепенной гостиной, Тадг заезжает в гараж, не слишком отличающийся от нашего, а потом ведёт нас в фойе.

— Ждите здесь, — говорит он, и я почти физически ощущаю, как Черри рядом со мной вибрирует от возможности. — Пойду позову родителей. Если вам что-нибудь понадобится, пришлю персонал.

— О, тебе не нужно ни о чём таком беспокоиться, — говорю я.

Взгляд, который он бросает на меня, на одну часть убийственный и на две части оскорблённый. Честно говоря, если выражение его лица станет ещё острее, я могу закончить таким же мёртвым, как мой отец.

— Что это за гостеприимство такое? — спрашивает он так, будто я только что плюнул ему под ноги. Хм, может, Черри была права, мы, богачи, похоже, ужасно носимся с собственной важностью.

И всё же беспокойство о том, чтобы быть хорошим хозяином, куда более приемлемый недостаток характера, чем многие из тех, что я видел за свою жизнь.

— Принято. Мы с радостью попросим у персонала всё, что нам понадобится, когда ты пришлёшь их к нам.

— Хорошо. И никаких этих притворств, будто вы не голодны или не хотите пить из вежливости. Я отсюда чую твой аппетит.

Он уходит, а Черри прищуривается на меня.

— Я думала, ты сказал, что завтракал.

— Завтракал, — отвечаю я и, хотя держу тон относительно ровным, мне приятно, что её вообще волнуют такие вещи. Хотя немного раздражает, что она видит такую личную эмоцию. Что ж, тема дня — отвлечение, так что, может, я тоже могу воспользоваться этой тактикой. — А ты ела что-нибудь, кроме кофе, энергетика и снеков из водорослей, которые съела на обед, потому что тебя начало тошнить?

— Ещё я ела крекеры-рыбки, — бормочет она.

Именно такие маленькие моменты не дают мне слишком глубоко провалиться в реальность всего, что раскрылось во время нашей катастрофической ловушки на похоронах.

— Сбалансированный у тебя рацион, — говорю я.

Я вижу, что Черри уже готова вступить со мной в словесную перепалку, но слышу приближающиеся тяжёлые шаги, поэтому прикладываю палец к губам. На миг в голове вспыхивает образ, как я прижимаю палец к её губам, заставляя замолчать, но это не совсем сочетается с моими попытками рассуждать логично о наших интрижках, так что я сдерживаюсь.

К счастью, Черри понимает намёк как раз в тот момент, когда по лестнице спускается перевёртыш средних лет, которого я смутно узнаю̀.

— Чтоб мне провалиться, только не говори, что это младший сын ВанМарк! Крис! Да я тебя не видел с тех пор, как ты мне по пояс был!

А, и очень резко я понимаю, какой именно это дядя. Тот самый, который родился от романа на стороне, и которого отправили жить на ферму семьи его матери. Когда нынешний альфа достиг совершеннолетия, он поспешил вернуть брата домой. Он Джедедайя в море очень ирландских имён, и, хотя я ещё не жил во времена того скандала, отец рассказывал нам об этом, когда мы недоумевали, почему один из МакЭлрой звучит так, будто прямиком вышел из «Сверкающих сёдел»¹⁰⁴.

— Вообще-то Пол, — вежливо говорю я. — Крис мой старший брат.

— Упс, прошу прощения, добрый человек. Всегда было трудно уследить за янки-именами. Пойду позову брата. После такой заварушки на похоронах он просто умирает от желания с тобой поговорить!

Дядя тут же разворачивается, и то, как он поднимается по лестнице, напоминает мне, как Черри делает то же самое, когда ей приходится возвращаться наверх за телефоном, кошельком и подходящей обувью для улицы.

— Он милый, — шепчет Черри, выждав достаточно долго. — Хотя немного похож на голливудский стереотип того, каким там представляют человека с Юга.

Киваю и думаю рассказать ей сокращённую версию его истории, но затем слышу резкий звук каблуков, медленно приближающийся по другому коридору. Глядя в ту сторону, я ожидаю, что наконец появится кто-то из их персонала, но вижу хозяйку дома.

Выражение лица миссис МакЭлрой — чистое удивление, так что у меня складывается впечатление, что сын с ней ещё не говорил. К тому же то, как её запах внезапно смещается в сторону паники, напоминает мне, что она не самая общительная из людей. Не то чтобы в этом было что-то плохое, на самом деле я сам подумываю стать отшельником после того, как весь этот сценарий разрешится и моя семья сможет упокоиться с миром.

— О, боже, — говорит она своим хрипловатым голосом. — Я не знала, что у нас намечался визит!

— Мы, скажем так, не совсем были внесены в расписание, — говорю, слегка качнув корзиной в руке. — Считайте это спонтанным выражением благодарности от моей семьи.

— Как мило! Подождите прямо здесь, я знаю, мой сын просто умирает от желания поговорить с вами!

Прежде чем мы с Черри успеваем объяснить, что именно он нас и привёл, она уже уходит, быстро исчезая за тем углом, из-за которого появилась. Я не знаю, то ли она так стремится сбежать от нас, то ли так воодушевлена мыслью сообщить Тадгу, что мы здесь, но в любом случае её уже нет.

— Начинаю замечать закономерность, — бормочет Черри, когда я снова слышу шаги.

Третий раз должен быть удачным, верно?

К сожалению, нет.

На этот раз входит одна из дочерей, та, что только что окончила колледж. За ней следуют четверо сотрудников, катя тяжёлые чемоданы или неся коробки, рядом с которыми моя корзина выглядит скромной.

— Ого, подождите-ка, разве вы не⁠…

— Один из ВанМарков, — мягко перебиваю, не желая проходить через всё это в третий раз. — Да, я⁠…

— Джексон, да? Самый младший в семье! Боже, какие же дикие истории я о тебе слышала!

Я пытаюсь быть терпеливым, (покой, безмятежность, контроль!) поскольку это всегда было моей сильной стороной, (ещё больше мира, ещё больше безмятежности, ещё больше контроля) но их неспособность запомнить моё имя начинает действовать мне на нервы. Ради бога, они все только недавно пожимали мне руку на похоронах и сбежали после того, как на нас напал ассасин! Самое меньшее, что они могли бы сделать как хорошие союзники, — запомнить, кто я такой!

Хотя, конечно, я сам не знаю всех их имён… но уверен, что знал бы, если бы двое членов их семьи недавно умерли, а подробности этого всё ещё оставались бы очень даже тайной за семью печатями!

— Это Пол ВанМарк Третий, — твёрдо говорит Черри, и я всегда буду ценить то, как она умеет меньше чем за секунду переключаться со своей привычной саркастичной болтовни на безупречный профессиональный тон. — Джексон, младший, сейчас проходит программу реабилитации за границей.

Это неправда, но хорошее прикрытие, чтобы объяснить, почему нашего тусовщика и почти светского льва младшего брата уже довольно давно никто не видел.

— Что, правда? Не помню, чтобы был какой-то Пол.

Да, похоже, никто не помнит…

— Но знаешь, кто обрадуется, что ты здесь? Мой дядя Джедедайя! Уверена, у него к тебе миллион вопросов! Сейчас, я его позову!

Она спешит прочь, и на этот раз мы с Черри даже не пытаемся остановить отступающую МакЭлрой. Вместо этого мы обмениваемся взглядами.

Черри снова выжидает безопасное количество времени, затем встаёт на цыпочки и шепчет мне на ухо:

— Хочешь, я пойду займусь своим делом?

Должно быть, я был более изголодавшимся, чем думал, потому что, когда она упоминает, что займётся «своим делом», мой разум уносится к тому, как она сжимает меня, выжимая мой член, пока я кончаю. И что ещё хуже, я понимаю: она видит вспышку похоти в моих эмоциях, потому что одна её бровь взлетает вверх.

— Под «своим делом» ты имеешь в виду улизнуть и провести расследование?

— Да. А что, по-твоему, я имела в виду?

— Неважно. Но⁠…

На этот раз удача мне улыбается, потому что по ещё одному коридору, примыкающему к фойе, начинают эхом разноситься куда более громкие шаги. Я подаю Черри сигнал, что кто-то идёт, и она закрывает тему как раз вовремя, когда в комнату входит крепкая гора-перевёртыш с чайным подносом.

— Идёмте, — говорит он густым акцентом. — Я отведу вас туда, где вы сможете расслабиться.

— А, благодарю, — бормочу, понимая, что мы, возможно, уже упустили возможность для Черри отделиться незаметно. — Но мы вполне можем подождать здесь.

— Пожалуйста, я настаиваю.

Я мог бы надавить статусом и велеть ему проваливать, но решил, что это вызовет подозрения. Вместо этого киваю.

— В таком случае, прошу, ведите.

— Grazi¹⁰⁵.

Черри снова смотрит на меня, но теперь выражение у неё куда более сомнительное. Надеюсь, мы найдём предлог, чтобы она ускользнула, когда нам подадут чай, а МакЭлрой продолжат самую медленную в мире игру в испорченный телефон.

Чайная находится всего через пару коридоров и несколько дверей, и она довольно уютная, причём явно намеренно. В отличие от Шевалье, у которых декор очень вдохновлён рококо, у МакЭлрой всё больше в духе дорогого «деревенского уюта». И с кучей ирландских образов и мотивов. Я имею в виду не трилистники и не всё то, что можно заметить в День святого Патрика, а ирландский фарфор, кельтские таблички, толстые самодельные свечи и изобилие ирландского кружева.

— Прошу, устраивайтесь поудобнее. И не стесняйтесь позвонить в колокольчик, если вам что-нибудь от меня понадобится, — говорит крупный дворецкий, когда мы садимся за изящный отполированный деревянный стол.

И только тогда я понимаю, что этот мужчина мне смутно знаком, и пытаюсь определить, где я его видел.

Если не считать его впечатляющего роста и бицепсов размером с мою голову, он довольно неприметен. Волосы коротко подстрижены машинкой, татуировок нет, глаза тёмно-карие. Он европеоид, но загорелый, из-за чего я думаю, что он либо много времени проводит на улице, либо, возможно, сицилиец.

Но снова первой говорит Черри, почти слово в слово повторяя мои мысли:

— Вы кажетесь знакомым. Я вас знаю?

Мужчина замирает, хотя явно собирался выйти, а затем серьёзно кивает.

— Скорее всего, вы знакомы с моей сестрой. Она проводит больше всего времени, перемещаясь между великими домами. Я в основном работаю здесь как скрытый сотрудник службы безопасности, но иногда помогаю ВанМаркам и Шевалье, когда у них не хватает людей.

Меня осеняет ровно в тот же момент, когда это понимает Черри.

— О, так вы Паррасида! — весело говорит она, а я пытаюсь вспомнить, рассказывал ли ей что-нибудь об этой конкретной семье. Они ближе всего к фамильярам из всего, что у нас есть, и процветают в этой роли уже пару сотен лет.

— In carne¹⁰⁶, — отвечает он тоном таким же ровным, как у меня, когда я пытаюсь быть нейтральным. От этого мне хочется узнать, что именно видит Черри, но такой разговор мы не можем вести прямо при нём.

— Что ж, очень приятно с вами познакомиться. Знаете, я подумывала сделать серию материалов по некоторым рецептам вашей сестры, так что мне бы очень хотелось поговорить с вами один на один и услышать какие-нибудь тёплые истории из вашего детства. Ничего слишком серьёзного, просто каково это было, когда вокруг всегда были её вкусности, какие-нибудь забавные кулинарные промахи, ну, вы понимаете.

— Я… понимаю.

Очевидно, мужчина не очень расположен к болтовне, но Черри продолжает. У меня складывается ощущение, что она пытается что-то раскопать, хотя я не знаю, что именно, и не могу не гадать, почему она не хочет, чтобы он убрался, чтобы она могла провернуть то же, что у Шевалье, и исчезнуть на какое-то время.

В конце концов Тадг, его сестра Аойфе, его дядя, мать и отец находят нас в течение пары минут, а дворецкий ускользает. Больше всего на свете мне хочется спросить Черри, почему она так зациклилась на нём, но терпение — добродетель, которую я совершенно точно практикую, пока выдерживаю почти допрос со стороны МакЭлрой.

Вопросов слишком много, чтобы запомнить их все, но в целом они звучат так:

— Вы знали, что на похоронах что-то случится?

— Расследование смерти вашего отца и брата уже велось?

— Это правда был ваш брат, с которым сражался Тадг?

— Кто-то охотится за всем руководством перевёртышей или это, похоже, касается именно вашей семьи?

— Мы в безопасности?

Я пытаюсь отвечать настолько честно, насколько могу, не разрушая наше собственное расследование. Я действительно говорю им, что полиция занимается делом, но не рассказываю, что нанял не-совсем-экстрасенса, чтобы помочь мне понять, охотится ли кто-то на меня и моих братьев и сестру, только чтобы выяснить, что так и есть, и что это, возможно, кто-то, использующий запретную некромантскую магию. Разговор даётся нелегко, особенно потому что я вижу, что Тадг поначалу не особо в это верит. Но в итоге МакЭлрой, кажется, удовлетворены.

Естественно, я не упоминаю, что на самом деле мы здесь потому, что не можем быть уверены, не является ли кто-то из них виновником. Не могу представить, как бы это восприняли.

К счастью, Черри удаётся ускользнуть под предлогом, что ей нужно в ванную, и она даже возвращается туда во второй раз, когда якобы «забывает сумочку». Хотя она говорит мне, что её вылазка по поместью Шевалье по сути ничего не дала, мне всё равно очень не терпится получить краткий отчёт о её опыте, как только мы останемся одни.

Это заняло куда больше времени, чем мне хотелось бы, и солнце уже садится, когда нас высаживают у ворот. Как я и ожидал, в пределах видимости и слышимости от моей машины стоят несколько охранников, и я ценю, что у них хватило предусмотрительности убедиться, что никто не трогал мой автомобиль.

Но они не знают, что это ловушка-приманка, набитая несколькими скрытыми камерами, которые транслируют всё прямо обратно в наблюдательный пункт, где прячутся мои братья и сестра.

— Спасибо, ребят, хорошего вечера! — говорит Черри, когда мы садимся в машину. Хотя я чувствую по запаху, что в её настроении больше всего раздражения, я всегда ценю, как добра она к большинству людей из обслуживающего персонала. Я не сказать чтобы особенно мягкосердечный человек в большинстве случаев, но не вижу причины грубить тому, кто просто выполняет свою работу, особенно если эта работа сильно облегчает нашу жизнь.

И всё же я заставляю себя быть терпеливым и жду, пока мы не отъедем на пару минут, прежде чем бросить на неё взгляд.

— Мысли?

— Можешь рассказать мне подробнее об этой семье Паррасида?

Не тот вопрос, которого я ожидал, но на него я с радостью отвечаю:

— Они довольно занятные. Я так привык, что все просто знают их историю, что забыл: это не то, что ты, скорее всего, смогла бы найти. Это было частью сделки наших предков с ними.

— Подожди, что ещё за сделка с вашими предками?

— Видишь ли, их пра-пра-сколько-там-дед на самом деле был первым перевёртышем, который интегрировался с людьми в новом мире. Это было задолго до того, как мы, магические существа, раскрыли себя миру. Он был нехорошим человеком и обманом или силой загонял более слабых магических существ в своё «шоу уродов» ради прибыли. Представь что-то вроде цирка «Barnum and Bailey»¹⁰⁷, только ещё хуже, потому что люди, над которыми он издевался, были разумными.

Даже краем глаза я вижу, что Черри смотрит на меня с захваченным вниманием, и солгал бы, если бы не признал, что быть единственным центром её часто переменчивого фокуса приятно ублажает моё эго. Этого поощрения мне более чем достаточно, чтобы продолжить:

— Это продолжалось пару десятилетий, прежде чем мой собственный предок прибыл на корабле вместе с МакЭлрой и Дернье, которые позже стали Бушар, а потом Шевалье. Всю эту семейную историю я объясню тебе как-нибудь в другой раз. В общем, когда они узнали, что происходит, они выступили против этого мужчины, и драка вышла та ещё, до последнего удара и последнего рывка. Согласно историям, он был очень могущественным альфой, чистокровным из престижной стаи, история которой уходила на тысячи лет назад. Единственная причина, по которой он оказался в Америке, заключалась в том, что он убил собственного брата и захватил контроль над своей стаей, что привело к восстанию против него по всей стране. Единственный способ сбежать у него был — запрыгнуть на корабль и отправиться в Новый Свет.

— О боже, то есть он был настоящей мразью.

— Это ещё мягко сказано. Его поступки были по-настоящему чудовищными и по отношению к людям, и по отношению к магическим существам. Естественно, когда его победили, наказание должно было соответствовать преступлениям. Его казнили, а оставшимся членам его семьи приказали служить тем самым людям, на которых они наживались.

— Подожди, типа рабы?

— Нет, не совсем так.

— Кабальные слуги¹⁰⁸?

— Ты хочешь, чтобы я объяснил, или хочешь продолжать угадывать, пока не попадёшь? — я жду несколько секунд, давая Черри подумать.

— Ладно, рассказывай.

— Первое поколение, вероятно, было ближе всего к кабальному служению. Они должны были помочь каждой жертве своего бывшего альфы встать на ноги. Будь то уход за ранеными, помощь в обустройстве дома или возвращение к семье, из которой их похитили. Они жили в скромных хижинах, разбросанных по Восточному побережью, и получали стандартную недельную плату, пока могли доказать, что добросовестно выполняют свои обязанности.

— О, то есть им платили.

— Именно. И не гроши на выживание. Конечно, и не зарплату богача, но достаточно, чтобы никто не оказался в таком отчаянии, чтобы попытаться отомстить за павшего патриарха или бросить своё возмещение ущерба.

— Когда это закончилось?

— Прошу прощения?

— Я понимаю, что все эти годы назад им пришлось возмещать ущерб, но, когда это закончилось? После следующего поколения? После поколения за ним?

— Полагаю, на самом деле это так и не закончилось.

— Что? — выпаливает Черри так, словно я только что признался, что в кого-то выстрелил. — Они всё ещё заперты в своём служебном контракте?

— Не знаю, правильное ли слово «заперты». Сейчас им платят намного больше, и они считаются поддерживающим персоналом высшего уровня. По правде говоря, между ними и обычным членом стаи не так уж много разницы, кроме внушительной зарплаты и запрета получать власть или политический престиж внутри любой из стай. Разумеется, им разрешено уйти в любой момент, так что нельзя сказать, будто они здесь в ловушке.

— Звучит не очень справедливо. Александрия и её брат не сделали ничего плохого, но их всё равно наказывают.

Что-то в её тоне заставляет меня немного ощетиниться, и собственная реакция застаёт меня врасплох. Не то чтобы я так уж страстно поддерживал то, что Паррасида до сих пор отбывают приговор своих предков.

— Полагаю, это архаично. Но не думаю, что кто-то по-настоящему считает это наказанием теперь. Семья живёт комфортно, три стаи полностью о них заботятся, все их нужды и образование оплачиваются. Им доверяют практически всё, а их родители уже вышли на пенсию.

— Я даже не знаю, что об этом думать.

Теперь, когда она об этом говорит, я тоже не знаю. Но у меня и так слишком много всего на плечах, и мне не очень хочется добавлять в список ещё и вопрос социальной справедливости.

— Когда всё будет сказано и сделано, почему бы нам не поговорить с ними лицом к лицу и не узнать, что они сами об этом думают?

— Правда? Ты готов это сделать?

— Конечно, — искренне отвечаю я.

Но сейчас у нас есть дела поважнее.

ГЛАВА 20

ЧЕРРИБЕЛЛЬ

Нежданные гости.

— Ну, это была пустая затея, — ворчу я, когда мы заходим в убежище, где прячутся все ВанМарки.

Наверное, хорошо, что мы исключили ближайших членов семей двух других стай, но это ощущается как блеклая победа. Ни у кого из них эмоции не сходятся с тем, кто провернул этот план, и никто не умеет закрываться настолько, чтобы выглядеть чистым листом, каким был Лютер-зомби. Но всё равно обидно, что зацепок у нас по-прежнему нет.

Видимо, так мне и надо за то, что решила косплеить настоящего детектива. Мне стоило оставить это профессионалам, потому что вместо того, чтобы продолжать наследие моей матери или хотя бы помогать Полу, я просто трачу кучу времени впустую.

— Я бы так это не назвал, — говорит Пол, когда мы входим в подземную переднюю комнату. В первый раз, когда он привёл меня сюда, я была по-настоящему впечатлена, и не могу не думать об одном квартете рептилий-мутантов, которым бы очень понравились такие шикарные и скрытные хоромы. — Мы исключили около дюжины подозреваемых, разве нет? И теперь можем быть чуть менее параноидальными при взаимодействии с другими семьями.

— Я составила базу данных всех значимых конфликтов с нашей стаей за последние сто лет, — говорит Пенелопа, даже не поднимая взгляда от ноутбука. Хотя у меня не было много времени узнать её получше, хватило и часа, чтобы понять: она безумно умная и целеустремлённая. Иногда из-за этого я начинаю стесняться собственных скромных достижений, но держу это при себе.

И всё же я не могу не восхищаться тем, что она решила остаться, а не позволила отправить себя в безопасность своей модной юридической фирмы в Великобритании.

— Возможно, с этого стоит начать ваше следующее расследование?

От этого настроение у меня светлеет, потому что я ожидала, что ВанМарки накинутся на меня за отсутствие результатов. Но кажется, они верят в мой процесс больше, чем я сама. Если бы Пол не знал правду о моих эмпатических способностях, я почти уверена, что утонула бы в винѐ.

— Не против, если я взгляну? — спрашивает Пол, переходя через водный канал, похожий на канализационный, который занимает середину большой комнаты, по сути разделяя её на две части, если не считать примерно трёх метров медной решётки ровно посередине, соединяющей половины.

— Конечно! Буду рада, если ты поможешь мне сверить это с любыми записями об использовании магии или хотя бы проверить, жив ли каждый из фигурантов.

— Дай я возьму ноутбук, и сразу займусь. Ты загрузила файл на наш защищённый диск?

Сестра бросает на него такой взгляд, какой умеют бросать только младшие сёстры.

— Конечно, загрузила.

Пока эти двое сосредотачиваются на этом, я возвращаюсь к штуке-каяку, на которой мы плыли по тайному водному ходу в переднюю комнату. Я была совершенно поражена огромным множеством туннелей, поворотов и изгибов, пока Пол не объяснил, что всё это место построили из-за сухого закона. Удивительно, на что шли и люди, и магические существа, чтобы добраться до выпивки.

Я вытаскиваю пакет с фастфудом, который мы купили по дороге обратно. Хотя здесь есть полноценная кухня и она хорошо укомплектована, сейчас у меня тот период цикла, когда мне безжалостно хочется соли и жира. Не то чтобы это было удобно. Но эй, если уж дойдёт до сути и коммунисты вторгнутся в мой дом хаоса, пока наше расследование всё ещё продолжается, мы, наверное, сможем отправить одного из подменышей, притворяющихся Полом и Крисом, к входной двери, чтобы забрать мою доставку. Я получу вкусную еду и, может, одним махом выманю Лютера.

— Что это там? — спрашивает Крис, впервые перестав расхаживать туда-сюда. Хотя поместье кишит замаскированными детективами, обычными полицейскими и почти всей охраной, которая ещё готова здесь работать, ясно, что Криса это нисколько не успокаивает. Его тревога — циклон над головой, выбрасывающий случайные, вздымающиеся гейзеры ужаса. Мне приходится очень постараться, чтобы видеть хоть что-то, кроме его всё растущей паники.

— Бургеры и куриные сэндвичи. Немного картошки фри. Хочешь? — протягиваю ему пакет. Это не совсем высокая кухня, и еда уже едва тёплая после нашей дороги сюда, но я рада поделиться.

— Ты правда ешь эту отраву? — морщит нос Крис.

— Ты серьёзно хочешь назвать это отравой, когда кто-то буквально пытается убить тебя и твоих родных? — закатываю я глаза.

— Боюсь, я вижу в этом логику, — тут же парирует он, прежде чем взять пакет и открыть его. — Что-нибудь трогать нельзя?

— Чизбургер с красной наклейкой. Он без кетчупа.

— Кто не любит кетчуп?

— Я, сучка. Он слишком сладкий. Когда я беру жирный бургер, мне нужна соль, соль и ещё больше соли.

— Ну ладно.

Он берёт один из бургеров без наклейки, и это меня радует. Я попросила Пола купить лишнего в надежде, что его братья и сестра позволят себе немного расслабиться. Я знаю, они привыкли к личным поварам и пятизвёздочным блюдам, но иногда немного вредной еды идёт телу на пользу.

Крис уходит в лаунж-зону с огромным телевизором, который шире моего кухонного стола. Не могу не задуматься, когда именно они обновили обстановку, потому что не представляю, как можно было незаметно протащить сюда такую громадину. Его тревога не исчезает, но чуть-чуть отступает, и по бокам его головы тут и там появляется слабый отблеск счастья, когда он откусывает большой кусок бургера.

Довольная, я оглядываюсь, решая, где хочу устроиться. Джексон жутко тихий. Судя по тому, что я слышала от Пола, он громче всех ненавидел своё заточение, но после похорон говорил не так уж много.

И я также не видела, чтобы он пил.

Пол предлагал купить ему что-нибудь, просто чтобы убедиться, что ломка не будет слишком сильной, но, похоже, его личных запасов и ускоренного исцеления достаточно, чтобы он продержался без очевидных симптомов.

Джексон сгорбился над столом в самом дальнем углу, в зоне, которую я окрестила мастерской. Она не то чтобы полностью оборудована, но там хватает инструментов и ламп, чтобы можно было что-нибудь мастерить.

— Эй, тянет закупорить артерии? — спрашиваю, подходя к нему развязной походкой. Он отвечает не сразу, и только когда я оказываюсь рядом, вижу, над чем он работает.

Перед ним лежит оставленная Лютером рука, частично разобранная и лишь изредка шевелящая пальцами. Это, конечно, жутко, и я несколько раз перевожу взгляд с него на конечность, чтобы убедиться: я действительно вижу то, что вижу?

— Ты меня слышал?

— А? — наконец он поднимает взгляд, и, м-да, вид у него такой, будто его жизнь погрызла. Или волк, ха-ха. — О, Черри. Когда ты вернулась?

— Всего пару минут назад. Чем тут занимаешься? Нашёл что-нибудь интересное? Большую улику, которая поможет раскрыть дело?

— Не особо, — говорит он с таким усталым вздохом, что мне становится особенно жалко парня. Я знаю, что он использует легкомыслие и бойкую болтовню как щит ровно так же, как и я, но сейчас в нём нет и следа этой привычки. — На данный момент я точно могу сказать, что это работа артефактора, и, скорее всего, иностранного.

— Иностранного? С чего ты это взял?

— Я нашёл микро-надпись на некоторых деталях, и она на языке, которого я не понимаю. Значит, не французский и не мандаринский. Но, насколько я разобрал, используется английский алфавит, так что… не знаю, итальянский, может?

Мой интерес мгновенно разгорается.

— Не против, если я взгляну?

Джексон фыркает, и впервые с момента нашего знакомства я не чувствую запаха алкоголя у него в дыхании.

— Что, думаешь, рука экстрасенсорно тебе что-нибудь расскажет? Это машина!

— Нет, я так не думаю, — спокойно отвечаю я. — Но я три года занималась мастерским и инженерным делами. Слышал о Project Lead the Way¹⁰⁹?

Он моргает, а с другого конца комнаты раздаётся голос Пенелопы:

— О! Я знаю! Я думала вступить в эту программу, но решила сосредоточиться на AP-курсах¹¹⁰, которые могла бы взять, чтобы продвинуться вперёд по юридическому образованию, — Джексон бросает на неё сомнительный взгляд, а его сестра только ухмыляется. — Это инженерная программа, чтобы привлекать девочек в связанные с этим сферы.

— О, ну тогда ладно, — говорит Джексон. Надо отдать ему должное: хотя его трудно убедить в том, что он неправ, он не спорит, когда ему доказывают ошибку. И всё же я хочу, чтобы он понял, насколько он неправ.

— А ещё я участвовала в соревнованиях боевых роботов в предпоследнем и выпускном классах школы.

Он прищуривается на меня, и, боже, в этот момент так сильно похож на Пола.

— Сколько курсов ты вообще прошла?

— Много. Мама ещё пару летних сезонов отправляла меня в алхимический лагерь, чтобы дополнить моё образование на случай, когда мои способности наконец проявятся.

Он выглядит так, будто не знает, смеяться ему или закатить глаза.

— Что-нибудь ещё, мастер на все руки и, судя по всему, мастер во всём сразу?

— Не особо. Разве что мой первый парень был артефактором.

Вот теперь он действительно смеётся.

— Тогда, прошу, бери всё на себя. Я явно тебе не ровня и мог бы выпить чашку кофе, — он соскальзывает с табурета, но останавливается, едва сделав шаг в сторону. — Только держи её крепко. Время от времени она пытается уползти, будто что-то ищет.

— Принято.

Пока он уходит к зоне мини-кухни, я устраиваюсь на месте, подтягивая к себе лупу и руку, чтобы рассмотреть крошечную надпись, о которой он говорил.

Я не успеваю найти её до того, как Пол подходит ко мне сбоку. Я ожидаю, что он спросит о руке или, может, даже о бургере, но нет, из его рта вылетают совсем не эти слова:

— Что это за история с твоим первым парнем? — спрашивает он, на мой взгляд, чуть слишком заинтересованно. — Когда это было?

Я знаю, что он никак не может ревновать, но по-другому истолковать его вопрос не получается, когда из-под его тёмных волос время от времени выглядывают крошечные завитки нефритово-зелёного.

— В шестнадцать лет, чтоб ты знал. Мы иногда держались за руки, а он сделал мне офигенные ускорители для скейтборда.

Эти маленькие зелёные усики почти исчезают, сменяясь весёлыми розовыми пузырями забавы и редкими прожилками шартрезового интереса.

— Звучит как запретная страсть.

— Что-то вроде того. Мы расстались, когда ему пришлось переехать, так что я разобрала ускорители и научилась делать их сама.

— Прости, что говорю это, но это, пожалуй, самая типично черриевская вещь, какую ты только могла сказать.

— Прощать нечего, я воспринимаю это как почётный знак.

Он посмеивается, и у меня складывается впечатление, что он хочет сказать что-то ещё, но сестра зовёт его обратно помочь. Как бы мне ни хотелось находиться рядом с ним как можно чаще, я не против небольшой передышки, чтобы сосредоточиться на руке.

Металл не проводит тепло. Прохладный на ощупь и не нагревается даже спустя несколько мгновений.

^{Боже, это правда было на брате Пола?} Внутри механизмов нигде нет крови, так что маловероятно, что это было соединено с настоящей плотью.

Должно быть, сломалось механическое соединение.

^{Сломалось или отсоединилось из-за его обращения?}

О, смотрите-ка, вот магический резервуар. Параллельно аккумулятору, довольно устаревшая техника.

_{Этот артефактор постарше?}

Подожди!

Вот надпись, о которой говорил Джексон! _{Дай посмотреть, дай посмотреть, дай посмотреть!}

Она такая крошечная, что мне приходится щуриться даже через увеличительное стекло, закреплённое на подвижном кронштейне. Но, когда мне удаётся разобрать всю фразу, я точно понимаю, что это.

— Эй, это латынь.

При этих словах Джексон спешит ко мне, выпив только половину кофе.

— Ты хочешь сказать, что знаешь латынь?

Теперь уже моя очередь моргать на него.

— А разве не все знают?

— Не знаю. Я всегда засыпал, едва мой репетитор по латыни открывал рот.

— Знаешь, — говорит его сестра, даже не поднимая взгляда от ноутбука, — это объясняет гораздо больше, чем тебе, наверное, хотелось бы признавать.

— На данном этапе я скорее удивлюсь, если экстрасенс не окажется экспертом в какой-нибудь теме, — говорит Крис с полным ртом жирного бургера. По крайней мере, перевёртышам не приходится переживать о долгосрочных последствиях для здоровья.

Я посмеиваюсь, не возражая против лёгких подколок, и снова перевожу внимание на надпись.

Libertas a vinculis aeternis¹¹¹.

Но это ещё не всё. На корпусах пальцев тоже есть надписи. Я едва вижу их среди когда-то жужжащих механизмов и проводов, поворачиваю перчатку, чтобы рассмотреть лучше, и читаю их одну за другой.

Semper Puniti¹¹².

Semper Victores Fient¹¹³.

Semper Accipiens¹¹⁴.

Semper Servus Fiet¹¹⁵.

Semper Optimum Familiae Nostrae¹¹⁶.

Я смотрю на эти слова, и в мозгу вспыхивает узнавание, мне нужно несколько мгновений, чтобы его расшифровать. Но когда я понимаю, это прошибает всю мою систему, и я ахаю так громко, что все ВанМарки резко поворачивают головы в мою сторону.

— Что такое? — спрашивает Пол, вставая, чтобы перейти ко мне. — Что-то случилось? Она тебя ранила?

На мгновение я не уверена, что вообще могу говорить из-за всей силы мозгового взрыва, который переживаю, но каким-то образом мне удаётся выдавить слова:

— Я знаю, кто это сделал! Знаю, кто убил вашего отца и захватил тело вашего брата, чтобы это сделать!

От этого все до единого вскакивают на ноги, а Джексон уже оказывается рядом со мной. Но никто не успевает произнести ни слова, прежде чем раздаётся мощный взрыв, и с потолка дождём сыплются кирпичи.

— Что за хуйня?

Я не совсем уверена, кто это крикнул, только потому, что слишком занята тем, что сама кричу и закатываюсь под стол в поисках укрытия. Тысяча мыслей разом проносится у меня в голове: не начался ли над нами незапланированный строительный проект, не произошла ли автомобильная авария с усилением C-4¹¹⁷, или это совершенно непредсказанное землетрясение. Когда тряска прекращается и пыль рассеивается, я различаю фигуру, стоящую посреди комнаты, и луч солнечного света освещает его бледные черты.

Лютер.

И он выглядит взбешённым.

Как он нас нашёл?

Мы были так осторожны: выпускали несколько приманок, пользовались тайными входами и даже меняли машины. И всё же ассасин, причинивший столько боли и, возможно, одержимый или просто чужая украденная кожа поверх механического тела, находится в нашем убежище. Именно тогда я вижу две фигуры в плащах. Должно быть, они спустились через дыру там, где раньше был потолок, и, судя по густому облаку эмоций, клубящемуся вокруг них, они не такие, как Лютер.

Насилие. Решимость. Злость. Долг. Эмоции летучие и коварные в своей густоте и вязкости, липнут ко всему, чего касаются, как случайная слизь. И не та весёлая, из которой появился уже упомянутый квартет рептилий-мутантов.

^{Кавабанга118}.

Нам пиздец!

Знаю, что иногда у меня эго размером с дом, но я не настолько брежу, чтобы думать, будто у меня есть хоть какой-то шанс на открытом пространстве в драке нескольких перевёртышей против нескольких перевёртышей. Но мой разум делает ту штуку, когда время замедляется, позволяя мне видеть слишком многое с каким-то сверхъестественным спокойствием. Будь у меня такое спокойствие в повседневной жизни, быть ответственным взрослым было бы куда легче.

Но когда две фигуры в плащах бросаются вперёд, а все ВанМарки обращаются одновременно, я выкатываюсь из-под стола и несусь к кухне.

Я двигаюсь как одержимая, держусь низко к полу и ныряю в сторону, когда один из диванов пролетает прямо над моей головой. По-пластунски преодолев оставшееся расстояние до раковины, я распахиваю шкафчик под ней и одним движением руки вытаскиваю разные чистящие средства.

Средство для мытья посуды, таблетки для посудомойки, очиститель для стёкол, очиститель для духовки, обезжириватель! Что я могу сделать с чем-то из этого? Думай! Думай!

Чему нас учили: что никогда нельзя смешивать на домоводстве? И на химии?

Что-то ещё пролетает у меня за спиной, и только когда я чувствую резкую медную вонь крови, понимаю, что кто-то ранен. Бросив взгляд через плечо, вижу, что рыжевато-серый пятнистый волк, который, я почти уверена, Джексон, лежит, привалившись к стене, а алый след под ним говорит мне, что он сначала ударился о пол, дважды отскочил, а потом проскользил остаток пути и врезался в перегородку.

Блядь.

Резко повернув голову в другую сторону, я вижу одну из фигур в плаще, более крупную из двух: она приближается с грёбаной серебряной булавой, потрескивающей тёмной, умбровой энергией.

Так. Мозг, самое время включить эту штуку с припоминанием.

Довольно чудесным образом вид ещё одного навороченного ассасина, направляющегося ко мне, оказывается достаточным триггером. Я смотрю на химию, хватаю маленькую бутылку отбеливателя и бутылку медицинского спирта. Учитывая, что нападающих у нас трое и драка только началась, я не хочу использовать всё одним махом, поэтому быстро перекатываюсь к холодильнику, распахиваю его и вытаскиваю бутылку газированной воды.

На самом деле единственная причина, по которой мне удаётся это сделать, заключается в том, что приближающийся ассасин, похоже, полностью сосредоточен на Джексоне и совершенно меня игнорирует. Но меня это полностью устраивает, потому что позволяет вылить эту дурацкую газированную воду, наполовину заполнить бутылку двумя химическими реагентами, а затем швырнуть её, всё ещё без крышки, между прочим, прямо в голову фигуры в плаще.

Никакой грандиозной химической реакции не происходит, и она не воспламеняется, но этого и не нужно. Она пузырится и шипит ровно настолько, чтобы я поняла: всё работает.

Приближающийся ассасин даже не останавливается, но затем издаёт удивительно высокий кашель и отшатывается на пару шагов назад.

Вероятно, потому что его окружает плотное облако хлороформного газа.

Это немного похоже на игру с огнём, потому что хлороформный газ распространяется довольно далеко, примерно на половину футбольного поля, и рассеивается медленно, но в основном держится у земли. Кроме того, я ведь бросила не так уж много.

Быстро смешав ещё одну бутылку с другой парой химикатов, я натягиваю футболку на нос и взбираюсь на кухонную столешницу. Когда уверенно встаю на ноги, поднимаю взгляд и вижу, что ассасин больше не приближается к Джексону, но и уже не кашляет и не давится. Нет, вместо этого он зловеще поворачивается ко мне, тяжело вздымая и опуская грудь. Это из-за химической смеси, которой я в него запустила, или потому что он просто настолько взбешён?

^{Porquenolosdos?119}

^{Правда не думаю, что сейчас время!}

Я не позволяю себе отвлечься на эту мысль. Не сводя глаз с ассасина, я неплотно закручиваю крышку на своей нынешней смеси и поднимаю руку, чтобы бросить. У меня максимум несколько секунд, как я понимаю, но мрачный ассасин уже двигается, чтобы увернуться. Я знаю, что никак в него не попаду.

Спасение приходит, когда Джексон воет, и голова ассасина резко дёргается в его сторону. Джексон запрыгнул на кухонный островок и рычит на него с такой яростью, какой я никогда не видела у младшего ВанМарка.

Вот оно!

Я не собираюсь упускать такую возможность, поэтому швыряю своё импровизированное оружие со всей силы, и на этот раз оно попадает захватчику прямо по башке, пропитывая его чудесный плотный плащ.

И снова наступает мгновение, когда не происходит ровным счётом ничего. Нападающий поднимает булаву, без сомнения, чтобы размозжить Джексона, но затем пошатывается и начинает визжать, когда его голова начинает дымиться.

Перекись водорода и уксус — та ещё динамичная парочка.

— Это перуксусная кислота, сучка! — говорю, цитируя второго лучшего варщика мета из старого сериала¹²⁰.

Ему явно больно, потому что он рвёт на себе одежду, пытаясь убрать её с кожи. Джексон спрыгивает со стола и полосует когтями его грудь. Как бы мне ни хотелось остаться и убедиться, что всё закончено, есть ещё один ассасин и Лютер, с которыми нужно разобраться.

Я смотрю через комнату, где Пенелопа, Крис и Пол делают всё возможное, но кажется, будто Лютер играет с ними. Раз они все на ногах, я предполагаю, что он не использовал на них свой альфа-голос. В этом нет особого смысла, если только он больше похож на кота, играющего с едой, а не на волка, который идёт на убийство.

Вокруг хлещет буря раскалённых эмоций, такая густая, что временами она перекрывает моё обычное цветовое восприятие реального мира, но Лютер в центре остаётся совершенно пустым листом. Ни капли адреналина или жажды крови. Это всё ещё ощущается для меня настолько неестественно, и, честно? Меня это даже злит.

К сожалению, удобной мини-кухни там нет, так что я оглядываюсь, пытаясь понять, что могу сделать. Потому что на этот раз нет скейтборда, который я могла бы украсть/одолжить, и нет места, откуда я могла бы устроить внезапное появление.

Мне нужно быть достаточно близко, чтобы что-то изменить, но достаточно далеко, чтобы им было трудно до меня добраться…

Я отчаянно оглядываюсь, все вокруг движутся почти в замедленной съёмке, пока мой взгляд не падает на кусок крыши, обвалившийся при неожиданном появлении Лютера. Он полностью разнёс маленькую тренировочную зону и часть входа, ведущего к ещё одному водному ходу.

Зато, как удобно, он прислонён к стене, а значит, с него можно допрыгнуть до опорной балки, от которой, в свою очередь, можно допрыгнуть до вычурной кованой подвесной люстры, выглядящей так, будто она выдержит мой вес.

Пора проверить, окупились ли те занятия гимнастикой и клуб паркура!

Двигаясь так быстро, как только могу, я спрыгиваю обратно на пол, хватаю мусорный пакет, забрасываю в него почти всё, что, как мне кажется, может пригодиться, а потом закрепляю пакет на руке. Он достаточно тяжёлый, чтобы сбить мне равновесие, но мне просто придётся думать наперёд и использовать это себе на пользу.

Ха-ха. Думать наперёд. Вот уж моя сильная сторона…

Я игнорирую этот голос и спрыгиваю со столешницы, бросив взгляд на Джексона. Его всё ещё дымящийся противник уже почти на последнем издыхании, а я на полной скорости несусь к обвалившемуся куску крыши. Я вкладываю в это всё, швы на моих классических брюках стонут от атлетизма, на который их явно не шили, мусорный пакет раздражающе сильно бьёт меня по бедру и заднице. Но я не сбавляю темпа, даже когда добираюсь до резко наклонённой груды обломков. Использую разгон, чтобы пробежать по ней до самого верха, пока в дело не вступает гравитация, и мне приходится перепрыгнуть последний промежуток.

Но всё моё катание на скейтборде, танцы на кухне, когда я должна была мыть посуду, и беготня вверх-вниз по лестнице каждый раз, когда я что-нибудь забывала, окупаются, потому что я взмываю достаточно высоко, чтобы ухватиться за край упавшего куска крыши и подтянуться наверх.

Наверное, это занимает всего десять секунд, может, вдвое больше, но ощущается как целая вечность. Когда я поворачиваюсь, я уверена, что увижу всех людей, которые стали мне дороги, мёртвыми, а трёх ассасинов, стоящих над их телами.

К счастью, это не так. Но то, что я вижу, тоже не особо утешает.

Пенелопа лежит на полу, её нога вывернута под неестественным углом, а Крис сражается с ассасином в плаще перед ней. Хотя я знаю, что она исцелится и, вероятно, ей нужна всего минута, чтобы снова быть готовой к бою, у меня всё равно скручивает живот.

А ещё есть Лютер. Судя по всему, Джексон разобрался со своей стычкой с другим ассасином, пока я бежала и карабкалась, потому что теперь он присоединился к Полу. Они кружат вокруг Лютера, у которого кровит единственная здоровая рука.

Они так и не заменили ему протез. Потому что не хотели или потому что не могли?

И то и другое несёт интересные и мрачные последствия, но у меня нет времени раскладывать это всё в голове. Я карабкаюсь к опоре, которую заметила раньше, а потом готовлюсь к самому большому прыжку с тех пор, как мне было четырнадцать. Он дальше и намного выше, чем когда я запрыгивала на навес на чёрном рынке, и на этот раз, если я упаду…

Что ж, это было бы ещё мрачнее.

Этот факт определённо не успокаивает мои нервы, но вскрик Джексона внизу и отчётливый запах серы говорят мне, что нужно собраться и сделать то, что необходимо. Я даже не трачу время на то, чтобы посмотреть вниз и увидеть, какое заклинание Лютер только что использовал. Вкладывая всю силу в ноги, я прыгаю.

Я делаю всё, что могу, чтобы сократить расстояние, включая то, что выбрасываю руки вперёд и даже раскачиваю мусорный пакет, чтобы ещё сильнее толкнуть себя вперёд. И на мгновение я совершенно уверена, что не долечу. Будто зависаю в воздухе, лично наблюдая в замедленной съёмке провал, после которого уже не вернусь.

Но затем я врезаюсь в цепь, удерживающую люстру, и сила удара раскачивает меня, пока я не оказываюсь почти горизонтально. Несмотря на силу столкновения, я обхватываю её руками и держусь изо всех сил, пока угроза быть сброшенной, как с брыкающегося родео-коня, не проходит.

Охренеть! Я сделала это!

Но времени праздновать победу нет, потому что я чувствую, как воздух вокруг меня потрескивает, и понимаю: Лютер вот-вот впервые с того момента, как вломился в наше убежище, использует своё украденное заклинание электричества.

Украденное? Или подаренное?

Опять же, ещё одна вещь, которая сейчас не имеет особого значения. Я снимаю завязки мусорного пакета с руки и цепляю за один из многочисленных рожков люстры, а потом роюсь внутри. К сожалению, обе стороны теперь находятся слишком близко друг к другу, так что я не могу использовать отбеливатель и уксус, чтобы получить хлорный газ, или отбеливатель и аммиак, чтобы получить хлораминовый газ, не навредив ВанМаркам так же сильно, как врагам. Нет, мне нужно что-то более направленное, и, хотя перуксусная кислота возможна, мне также нужно убедиться, что она не брызнет на Джексона или Пола. Да, я знаю, что они исцелятся, но им не нужно отвлекаться на химические ожоги.

Так что я хватаю средство для мытья посуды. Не совсем то, что кто-то ожидает увидеть в наступательном применении, но я делаю всё, что могу, со своими поверхностными знаниями и зависимостью от засыпания под научные каналы на «YouTube».

Вылив половину воды из одной бутылки с газировкой, я выдавливаю туда приличное количество средства для мытья посуды, а потом снова роюсь в пакете в поисках чего-нибудь ещё. Мне требуется несколько попыток, но в итоге я добираюсь до оливкового масла и тоже наливаю туда прилично.

На этот раз я трясу бутылку несколько секунд, убеждаясь, что всё правда смешалось. Зажав горлышко бутылки зубами, медленно перебираюсь вниз, к основанию люстры.

Но я всё ещё немного слишком далеко, чтобы быть полезной. Могу попытаться бросить бутылку, но не думаю, что моя смесь даст много толку при таком применении. Её нужно не швырять, а выливать. Так что я осторожно фиксирую ноги вокруг двух самых крупных ветвей люстры и позволяю себе медленно наклониться, пока не оказываюсь вниз головой.

Вот это прилив крови к голове.

Призывая старые навыки, которыми не пользовалась целую вечность, я напрягаю корпус, чтобы раскачиваться вперёд-назад. Сначала движения маленькие, едва достаточные, чтобы точка крепления люстры заскрипела. Но через несколько попыток мне удаётся раскачаться достаточно далеко и оказаться достаточно близко, чтобы ухватиться за ещё одну балку.

Бью точно в цель! — думаю я, поражённая. И правда удивительно, на что способно тело в ситуации меж жизнью и смертью.

Я чуть соскальзываю, достаточно, чтобы ахнуть, но меняю хватку и затаскиваю себя на балку. Устраиваюсь сидя, перекинув ноги по обе стороны широкой деревянной балки. Не так уж отличается от той, которая чуть не убила Джексона до того, как я присоединилась к веселью с расследованием убийства.

Наконец я в правильной позиции. Крис и Джексон лежат, но Пенелопа снова вступила в бой, и они с Полом делают всё возможное, чтобы никто из них не был выведен из строя окончательно.

Ситуация не идеальная, но Лютер слегка отделён от остальных и выглядит так, словно вот-вот бросится на Пола. Идеальный момент.

Я опрокидываю бутылку в пространство между ними, и жидкость разливается повсюду. Момент я выбираю не совсем идеально, так что часть бесполезно выплёскивается Лютеру на голову, но её хватает, чтобы его ноги выскользнули из-под него, когда он наступает на мокрое пятно. Он размахивает руками, одна рука крутится как мельница, а потом он валится плашмя на спину.

Не могу поверить, что это сработало! Летняя наука водных скольжений — к победе!

^{Оооо, аллитерация!}

Как бы мне ни хотелось безопасно остаться на своей жердочке, которая, возможно, была самой устойчивой штукой подо мной со времён кухонной столешницы, все свои припасы я оставила на люстре. Поднявшись, я заставляю себя прыгнуть обратно на подвесной светильник, а потом карабкаюсь туда, где оставила свой химический арсенал.

Судя по тому, что я слышу, Пол не упускает возможность, которую я ему устроила. Может, я сама слишком упиваюсь собственным успехом, но не могу отделаться от ощущения, что мы с ВанМарками сражаемся вместе чертовски хорошо для группы, которая никогда не тренировалась вместе. Мы ведь не Тадг, который спаррингует со своими сотрудниками, чтобы убедиться, что они действуют как единое целое. Хотя теперь я не могу не думать, что, возможно, нам стоило бы так сделать. Опять это вечное «задним умом все крепки».

У меня в рукаве осталось не так много фокусов, по крайней мере тех, которые сработают в такой тесноте, но я всё равно роюсь в пакете. У меня осталось две бутылки, так что это мой жёсткий предел, как бы изобретательно я ни пыталась мыслить.

Что я могу сделать, чтобы помочь отсюда, с такой высоты?

Мои руки натыкаются на несколько самых мелких предметов, осевших на самом дне пакета, и я вытаскиваю хлопья чили, кайенский перец и острый соус. Ах да, это лежало не под раковиной, а стояло на столешнице после того, как готовила Пенелопа. Я просто сгребла их к своим припасам на случай, если пригодятся.

Что ж, пора проверить, стоили ли они своего веса.

Я хватаю ещё и немного сахара, решив, что он может помочь смеси прилипнуть, и смешиваю всё в очередной бутылке, которую опустошаю только наполовину. Смесь должна раздражать, может, даже временно ослепить, но, в отличие от всех моих остальных изобретений, не думаю, что она полезна на дальнем расстоянии.

Дерьмо.

Хотя я не блестящий военный стратег, мне и не нужно им быть, чтобы понять: придётся либо полностью менять тактику, либо вступать в ближний бой. Как бы мне ни хотелось просто спрыгнуть вниз и выбить из Лютера всё дерьмо, я также знаю, что это должно быть последним вариантом. Отчаянным броском на удачу. Потому что, оказавшись внизу, я вряд ли получу шанс снова подняться наверх.

Господи, никогда ещё мне так не хотелось иметь хоть какие-нибудь боевые способности магических существ. Чего бы я только не отдала за скорость, ускоренное исцеление или силу волков-перевёртышей. И да, для своего роста я довольно сильная, но до чудовищ, дерущихся подо мной, мне далеко.

Значит, мне придётся использовать мозги, и мои мозги говорят мне засунуть бутылку под рубашку на случай, если я смогу использовать её позже, и поискать что-нибудь ещё, что пригодится, пока я под потолком. Не совсем материал для экшен-триллеров, но чем дольше я могу оставаться вне опасности, тем дольше могу помогать.

Может, ещё немного этой скользкой дорожки? Не хочу превращать весь пол в смертельную ловушку, но, когда я в последний раз проверяла, Крис и Джексон всё ещё пытались взять верх над ассасином, с которым разбирались, так что если я смогу освободить их от него, бой с Лютером станет четыре на одного, а не два на одного, как сейчас.

Технически четыре с половиной на одного.

Я наполняю последнюю бутылку, а потом прыгаю обратно на ближайшую балку. На этот раз, однако, я не могу просто остаться там, где приземляюсь, потому что Крис и ассасин дерутся в нескольких метрах от меня. Как я это вижу, я могу ползти, что займёт намного больше времени, или могу подняться и рискнуть пробежать по балкам.

Это не самые узкие балки, на которых мне доводилось бывать, уж точно куда шире гимнастического бревна, так что решаю, что риск оправдан.

Поднимаюсь на ноги и развожу руки для равновесия. Это не сложнее, чем поймать центр тяжести на скейтборде, и не впервые я благодарна себе за то, что никогда не бросила это хобби.

Я несколько раз пошатываюсь, пока бегу, скорее лихорадочно трусцой несусь к второму бою, но ни разу не заваливаюсь в сторону, и большего я просить не могу. Оказавшись в нужном месте, я плюхаюсь вниз и сопротивляюсь желанию поцеловать твёрдую балку под собой, чтобы не закрывать глаза и не упустить следующую возможность помочь.

Почти больно не смотреть на Пола и Пенелопу, но освободить Криса и Джексона, чтобы они могли сражаться вместе с ними, полезнее всего, что я могу сделать, поэтому заставляю себя сосредоточиться, а это никогда не было моей сильной стороной вне гиперфиксации.

Каждая секунда режет по моему терпению и вонзается иглой в сердце, но меньше чем через минуту Крису удаётся отбросить ассасина к перевёрнутому столу. Фигура в плаще резко разворачивается с серебряным мечом, явно собираясь снова пойти в атаку.

Идеально.

Я переворачиваю бутылку между ними, и на этот раз выбираю момент куда лучше. Всё выливается перед нападающим, а не наполовину ему на голову. Падение выходит не таким чистым, как с Лютером, который тяжелее своего подручного как минимум на пятьдесят кило, но всё же ставит его на колени. Крис бросается вперёд и использует скользкий пол, чтобы рвануть к ассасину.

Со стороны это могло бы выглядеть как нелепая комедийная сцена с падением, но весь юмор мигом исчезает, когда крупный альфа широко раскрывает пасть и смыкает челюсти ровно там, где была голова ассасина.

Я напрягаюсь, изо рта вырывается выдох, и я готовлюсь к настоящей кровавой бойне, но у нашего врага блестящие рефлексы, потому что в последнюю секунду он успевает дёрнуться в сторону. Зубы Криса впиваются ассасину в плечо, вместо того чтобы лопнуть его череп, как шарик.

И всё же это совсем не PG¹²¹, и крови куда больше, чем я привыкла видеть. Как бы тошнотворно это ни было, я замечаю мгновенную перемену в Лютере, будто кто-то щёлкнул в нём выключателем.

Он за секунду переходит от того, что прижимает Пола к полу, держа топор и готовясь ударить вниз, к стойке прямой как шомпол, будто его поразила молния. Сердце подскакивает у меня к горлу, когда он резко разворачивается, а потом несётся к оставшемуся ассасину, будто он грёбаная кавалерия.

Что, как я понимаю, вполне точно.

Он врезается в Криса, прямо плечом сбивая волка в ближайшую стену. К сожалению, этот приём также отправляет другого ассасина в полёт, и Лютер спешит его поймать.

Это невероятно странно: его движения и внимание к другим обозначают заботу. Даже беспокойство. Но нет ни единой капли соответствующей эмоции. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что тот, кто им управляет, глубоко переживает за другого ассасина и либо дал приказ держать его в безопасности, либо каким-то образом наблюдает.

Даже… смотрит через Лютера?

Хотя у нас есть его усиленный артефактором протез, это не значит, что другие его части не были изменены. Что, если эти кукловоды правда шпионят за нами через эту связь?

Это вообще никуда не годится.

Но ВанМаркам надо отдать должное: они никогда не упускают открывшуюся возможность. Пока Лютер занят тем, что поднимает раненого ассасина на ноги, все четверо окружают его и бросаются в атаку.

Только происходит то же самое, что и на похоронах. Одну минуту кажется, что мы выигрываем бой, а в следующую все четверо запинаются, как Симс¹²², у которых случайно удалили список задач.

Дерьмо! Это опять та штука с альфа-голосом?

Если да, я понятия не имею, как они вообще должны с этим бороться. По правде говоря, это выглядит как ужасный трюк эволюции перевёртышей и гарантия проигрыша.

Может… Пол смог сбросить это на похоронах. Я так и не спросила подробностей, почему или как, но, может, я смогу выиграть ему достаточно времени, чтобы он сделал это снова. И, возможно, во второй раз будет даже легче?

Надежда слабая, но хотя бы надежда. Так что второй раз за одну неделю я бросаюсь с высоты вниз на Лютера ВанМарка.

В отличие от прошлого раза, когда я врезалась ему в спину и плечи, теперь я приземляюсь прямо на него сверху, его голова оказывается у меня между ног, и вовсе не в весёлом смысле. Больно так, будто меня одновременно ударили по заднице и по лобковой кости, но я заставляю себя игнорировать это и сжимаю бёдра по обе стороны его тупо огромного черепа, зацепив ступни под его подмышками, чтобы, будем надеяться, меня не сбросило.

— Скучал? — удаётся выдавить мне, рока я вытаскиваю бутылку из-под рубашки, сдёргиваю крышку и выливаю содержимое прямо на его запрокинутое лицо.

Кое-кто, вероятно, пришёл бы в ярость из-за того, что я отпускаю шуточки в такой серьёзной ситуации, но так я справляюсь с безумием всего происходящего. Если я шучу об этом, значит, всё не может быть настолько плохо, верно?

Это звучит как классическая логика Черри, — как сказал бы Пол, так что я следую ей, пока довыливаю на Лютера своё последнее импровизированное оружие.

Смесь воды, сахара и разных острых приправ срабатывает куда быстрее, чем остальные смеси, которые я делала. Глаза Лютера мгновенно начинают слезиться, и он рывком подаётся вперёд. Он сбросил бы меня с себя, если бы я не зацепилась ступнями.

Это, конечно, приносит удовлетворение, но моего MacGyver¹²³ pepper spray недостаточно, так что я начинаю вбивать локти ему в череп, не обращая внимания на адскую боль, и одновременно сжимаю бёдра так сильно, как только могу. Хотя я не злодейка из «Бонда», способная убивать людей бёдрами, я надеюсь хотя бы замедлить приток крови к его мозгу, даже если не смогу остановить его полностью.

К моему полнейшему изумлению, он отшатывается назад. Вопреки всему я оказываюсь достойным отвлекающим манёвром, и краем глаза вижу, как Пол поднимается на ноги.

Моё внимание разделяется всего на наносекунду, на микроскопический обрывок времени. Но этого хватает: что-то, ощущающееся как шар для боулинга, врезается в меня, и весь мир подмигивает и исчезает.

ГЛАВА 21

ПОЛ

План даёт трещину.

— ЧЕРРИ!

Даже с того места, где нахожусь, я вижу, что она мгновенно отключается, когда Лютер бьёт её прямо в лицо, тело обмякает, а он хватает её за перед рубашки и сбрасывает с себя.

Я уже боролся с его влиянием, но этого хватает, чтобы полностью вырвать меня из него, и я бросаюсь за ней. Но она летит слишком далеко, слишком быстро, и сначала с силой ударяется о пол, а потом отскакивает в водный канал, разделяющий две половины комнаты, и тонет, пока течение уносит её прочь.

— Черри! Нет! Я иду! Держись!

Мой голос перевёртыша кричит сам по себе, хотя я знаю, что она не способна его услышать. Мне плевать. Я бросаюсь вперёд, чтобы нырнуть в воду за ней.

Но кто-то хватает меня за ногу, раскручивает и с силой швыряет на пол.

Я щёлкаю зубами и царапаю когтями, зрению требуется мгновение, чтобы очиститься от вспыхнувших перед глазами звёзд, и я вижу Лютера, стоящего надо мной на коленях. Его глаза кроваво-красные, но на лице всё ещё нет ни одной эмоции.

— Спи, — приказывает он, и я не могу не гадать, как он вообще способен отдавать приказ на языке перевёртышей, находясь в человеческой форме. В нём столько противоречий и невозможностей, наложенных друг на друга. Мёртвый, но живой. Мой брат, но нет. Волк, но теперь ещё и маг.

— Нет! — кричу, выворачивая голову и впиваясь зубами ему в бедро. Я дёргаю, и, хотя большинство людей закричали бы от боли или попытались заставить меня остановиться, мой брат просто смотрит на меня.

Но я не уделяю этому много внимания. Мой разум снова и снова прокручивает момент, когда Черри исчезает под водой. Она мертва? Она не может быть мертва! Если бы только она убежала!

Хотя, с другой стороны, если бы она убежала, всем нам оставались бы секунды. Для очень хрупкого почти человека оракул снова доказала, что она бесценна для выживания моей семьи.

Но даже с её помощью мы дошли до конца. Потому что Лютер лишь сжимает меня крепче и повторяет свой приказ.

— Спи.

— Спи.

— СПИ!

Я чувствую, как мои братья и сестра теряют сознание, но я борюсь. Всем, что у меня есть, борюсь!

Черри так многим рисковала ради меня и моей семьи, и не раз. Я должен спасти её, — для провала здесь нет места. Так что нет, я не позволю этому самозваному альфе приказать мне провалиться в темноту, пока я ещё могу её спасти.

Я слышу чьи-то слова, и на мгновение мой разум наполняет туманная радость: мне кажется, что каким-то образом это Черри. Но затем понимаю, что это ассасин говорит Лютеру поторопиться, потому что уже «почти пора».

«Почти пора» для чего? Я не знаю. И не утруждаюсь вопросом. Нет, вместо этого я ещё глубже впиваюсь зубами в ногу брата, разрывая сухожилия. Лютер отводит кулак и бьёт меня по голове раз, второй, третий. Но только когда он замахивается для четвёртого удара, мой волк решает, что хватит. Он отступает, моё тело уменьшается, возвращаясь в человеческую форму.

Четвёртый удар достигает цели, и моя часть боя совершенно точно заканчивается.

Последняя мысль, которая у меня остаётся, когда я снова проваливаюсь в небытие, — мы проиграли. После всего, что мы сделали, после всего, что мы с Черри пытались расследовать, мы проиграли.

Всё болит. Хотя за жизнь у меня хватало травм и ноющих мышц, я не привык просыпаться от боли. Полагаю, большинство перевёртышей не привыкли. Но на этот раз, когда сознание начинает медленно расходиться волнами по моему разуму, агония становится одним из первых ощущений, которые меня накрывают.

Что до всего остального, оно возвращается волнами, настойчиво пытаясь вытолкнуть меня обратно на поверхность.

Не могу сказать, сколько времени у меня это занимает, — только то, что ясность приходит ленивыми подъёмами и провалами, пока я наконец не могу мутно открыть глаза.

Сначала всё расплывается, и слабый свет места, где бы я ни находился, мне совсем не помогает. Но затем зрение проясняется достаточно, чтобы я увидел: я и мои братья и сестра привязаны к пяти высоким толстым столбам, таким, какие не выглядели бы неуместно на историческом изображении сожжения ведьмы.

Хм.

Я несколько раз моргаю, чувствуя, будто под веками у меня осколки стекла, но всё равно могу разобрать, что мы находимся в какой-то… колокольне? Или, может, просто башне. Судя по тошноте, бурлящей во мне, жжению в запястьях и онемению в руках, нас связали верёвками, пропитанными аконитом. Просто великолепно. У наших ног магический круг, а это означает, что приятного времяпрепровождения нам не светит.

Но именно тогда мозг включается, а разум спотыкается на ошибке.

Пять столбов?

Вытягивая шею в сторону настолько, насколько могу, я понимаю, что к последнему столбу действительно кто-то привязан, но это не Лютер, не то чтобы имело смысл, если бы это был он. Нет, вместо него там… какая-то незнакомая женщина?

Я моргаю ещё несколько раз, отчаянно желая потереть глаза, но женщина остаётся на месте. Не плод моего воображения. Это хорошо.

Я её совсем не узнаю̀, но выглядит она определённо изрядно потрёпанной. На ней новые, тёмно-фиолетовые синяки поверх выцветающих жёлтых, разбитая губа и рассечённая бровь, а это говорит мне, что она, скорее всего, вообще не перевёртыш.

Кто она и почему связана вместе со мной и моими родными?

Может, её пробуждает один только вес моего взгляда, но она переходит от бессознательности к тому, что смотрит на меня. Сначала лицо у неё совершенно пустое, но затем будто она узнаёт меня.

— Прости, — сипит она, и, боги, звучит это так, будто она кричала часами. Мне страшно думать, что могло вызвать такую травму. — Это всё моя вина.

— Что именно? — не самая моя красноречивая реплика, но не то чтобы мой мозг сейчас работал на полную мощность.

Но её опухшие, покрасневшие глаза снова закрываются, и тело полностью обмякает. Без сомнения, она бы рухнула вперёд, если бы не верёвки, удерживающие на месте.

Я смотрю на неё в замешательстве, но с каждой секундой всё больше прихожу в себя. Вдыхаю, а потом понимаю, что узнаю̀ запах вокруг себя. Он невероятно мне знаком, потому что принадлежит семье, которую я знаю с рождения.

Паррасида.

Осознание ударяет по мне, и какая-то смутная часть памяти вспоминает, что Черри крикнула что-то о том, что знает, кто кукловоды, прямо перед тем, как всё полетело к чертям. Она пришла к тому же выводу?

Полагаю, я уже никогда этого не узнаю, учитывая, что она…

Что она…

Я не могу заставить себя даже подумать об этом, не то что произнести вслух. Внутри мой волк тихо скулит, и я уверен, что он бы выл, если бы не был похоронен под действием аконита.

Затем, словно вызванная моим внезапным прозрением, где-то под нами открывается дверь. Я слышу уверенные шаги, поднимающиеся по лестнице. И точно: это глава семьи Паррасида, его жена, пожилой мужчина, думаю, отец мистера Паррасида, и их дети, Александрия и Серджио.

Я не могу в это поверить. После сотен лет заботы, после искупления по-настоящему чудовищных поступков их предков они теперь всё это выбрасывают?

— Смотрите, кто проснулся. Здравствуй, Крис, мы⁠…

— Пол, — резко говорю я, хотя перебивать его, пожалуй, не лучшая идея. — Я — Пол.

У мужчины хватает наглости выглядеть растерянным.

— Пол? Подожди, с каких пор⁠…

— Ты до моих тринадцати лет время от времени работал управляющим персоналом в моём доме!

— Я… О, Пол! Конечно, тот, который в очках.

Я смотрю на него, совершенно ошеломлённый. Да, я прекрасно понимаю, что, возможно, проживаю последние мгновения своей жизни, но не могу поверить, что эта самая жизнь свелась к тому, что я — тот ВанМарк, который носил очки! Неужели именно такое впечатление я оставляю в мире?

— В любом случае, — мистер Паррасида прочищает горло. — Серджио, разбуди их.

Мой взгляд переходит к крепкому молодому мужчине, который только что довольно неплохо сражался со мной и моими родными, даже не имея возможности обратиться. Никто из семьи Паррасида не мог обращаться уже как минимум три поколения, хотя усиленные чувства и способности к исцелению у них до сих пор оставались.

— Да, отец, — говорит он, поднимая руку, в которой, как я только сейчас понимаю, он держит шланг. Он пару раз дёргает его, что, как я предполагаю, служит сигналом кому-то внизу, и внезапно холодная вода бьёт в Криса, привязанного прямо рядом со мной.

Это определённо неприятный способ привести кого-то в чувство, уверен, но я бессилен это остановить, пока моих братьев и сестру одного за другим насильно возвращают в сознание, и они кашляют и захлёбываются.

Я хочу обратиться, разорвать каждого из них по кускам, конечность за конечностью, пока они больше никогда не смогут никому навредить. Стереть эти тупые торжествующие выражения с их лиц.

Ну, с большинства их лиц. На лице Серджио странное выражение, которое я просто не могу расшифровать, но оно совсем не похоже на то, что я вижу на лицах его родителей или деда. Что до Александрии, она стоит в стороне с пустым лицом, словно пытается отстраниться от происходящего.

Боже, как же я хочу, чтобы Черри была сейчас здесь, в этой комнате с нами. Она бы сказала мне, что они чувствуют, выбила бы их из колеи пугающе точным разбором их внутренней сути, а потом, вероятно, ещё и вставила бы пару фактов о животных между делом. Но Черри никогда здесь не будет, потому что она мертва.

И это они её убили.

— Что это, мать вашу, такое?! — орёт Крис почти сразу, как приходит в себя, в бешенстве плюясь словами так, как я не видел с тех пор, как деловой партнёр попытался присвоить больше миллиона долларов из стипендиального фонда, который мой брат создал для осиротевших перевёртышей. — Винченцо, Арлин, какого хрена вы творите? Выпустите нас отсюда, пока⁠…

Миссис Паррасида поднимает руку, и с пола взмывает камень. Он врезается моему брату в рот. Его голова дёргается в сторону, и я уверен, что слышу треск зуба.

— Ваше время отдавать приказы закончилось. Так что, пожалуйста, молчите и сохраняйте хоть немного достоинства, пока наша семья освобождается от вашего гнёта!

— Но вы ведь перевёртыш, разве нет? Вы вошли в семью через брак, — говорит Пенелопа, и голос у неё звучит немного сорванно. — Откуда у вас магия?

Хотя легенды говорили, что древние перевёртыши когда-то могли творить заклинания и вступать в покровительственные союзы с древними богами или ду̀хами, где-то по пути мы это утратили. Маги были магами, перевёртыши — перевёртышами, и нашим двум видам крови никогда не суждено было смешиваться.

— Я сделала то, что сделала бы любая мать, чтобы защитить будущее своих детей, — говорит она, слегка смещаясь. И, должно быть, это эффект того, что я слишком много времени провожу рядом с Черри, потому что я чувствую, как мой разум цепляется за каждую деталь этого движения и выхватывает микросигналы, которых раньше я бы никогда не заметил.

Она пожимает одним плечом выше другого. Выглядит неестественно. Почему? Травма?

Маловероятно.

Тогда что?

Мой взгляд опускается к её рукам, и я замечаю тяжёлый том, зажатый под одной из них. Он выглядит очень старым, и даже с того места, где я связан, я вижу, что страницы слегка разного размера и пожелтели от времени. Мой разум проносится по курсу магических исследований, который был обязательным для моей степени на втором курсе, и я понимаю, что̀ именно произошло.

— Это гримуар. Вы заключили пакт с сущностью из иного мира.

Хотя в нашем мире существовали самые разные виды магии, с которыми я не был знаком, я также знал, что ведьмы, колдуны, чародеи и им подобные используют природную магию, существующую внутри нашей реальности. У неё есть собственный набор правил и закономерностей, но она такая же часть природы, как сам воздух, которым мы дышим.

Но за пределами нашего мира существуют целые измерения, и древние маги поняли, что с ними лучше не связываться. По той же причине была запрещена некромантия. Когда душа уходит, она оказывается за пределами естественного цикла нашего плана существования. Попытки вырвать её обратно создают всевозможные проблемы в самой ткани реальности.

— Да! — говорит она, вызывающе вскидывая подбородок. — Я отказалась от своего волка, чтобы получить силу исправить несправедливость, которой вы подвергали моего мужа и его семью поколениями!

Мой разговор с Черри возвращается ко мне. В каком-то смысле люди передо мной имеют полное право быть в ярости и пытаться изменить своё положение. Наша семья пользовалась их службой куда дольше, чем было справедливо.

Но это не значит, что мой отец заслуживал смерти, а Лютер заслуживал того, чтобы с ним сделали… что бы они с ним ни сделали.

— И что, вы промыли мозги нашему брату, чтобы убрать нашего альфу? В этом был ваш грандиозный план? — выплёвывает Джексон, и в его словах нет ни намёка на обычную лёгкость или беспечность. И, честно говоря, я сам до краёв полон ярости. Но я ещё и учусь. Я многому научился у Черри, и ещё один урок заключается в том, что люди часто раскрывают куда больше, чем собирались, если дать им как следует выговориться.

— Вы, ВанМарки, всегда были такими ограниченными, — злорадствует Винченцо. — Мы начали этот план десятилетия назад. На самом деле всё пришло в движение ровно тогда, когда ты появился на свет, Джеки, — то, как он произносит имя моего брата, звучит как яд, и я не могу сдержать рык, вырывающийся из горла. Похоже, Крис тоже.

— Спорим, ты этого не знал? — продолжает он. — Спорим, ты всю жизнь винил себя за то, что убил свою мать, а все вокруг уверяли тебя: нет, это была не твоя вина. Что ж, это была она, маленький Джеки. Ты стал катализатором, оборвавшим жизнь твоей бедной мамочки.

Теперь я уже откровенно рычу, а Джексон погружается в полное молчание. Только Пенелопа, кажется, способна говорить, хотя голос у неё звучит разбито:

— Проклятие при рождении? Пожалуйста, скажи, что это было не оно, у нас же стояла защита!

— Прошу тебя, будто я стала бы отказываться от способности соединяться с частью самой себя ради чего-то настолько простого, как обычное проклятие при рождении, — фыркает Арлин. — Это было кое-что куда лучше. Оно должно было прицепиться к судьбе каждого из вас и питаться всей удачей и благополучием, которые вам предназначались, искажая их в противоположность. Оно должно было идти от младшего к старшему и отравлять каждого из вас смертельной антиудачей, пока вы в конце концов не падёте. Ваша семья была первой, потому что у вашего отца не осталось братьев и сестёр, так что ваша линия быстрее всего поддавалась уничтожению. Не то что эти МакЭлрой, которые никак не могут перестать плодиться.

— Они перевёртыши-кролики или волки? — шутит дед этим своим раздражающим голосом, будто выступает в каком-то комедийном шоу.

— Что тогда произошло? — голос дрожит от силы эмоций, вихрящихся внутри меня. — Почему оно не сработало?

— Кто знает? — говорит Арлин, небрежно взмахнув рукой, будто тема ей наскучила. — Может, душа вашей матери инстинктивно защитила её драгоценного Джеки и всех вас, впитав проклятие в себя. Может, я просто ошиблась. Это был первый контракт, который я заключила с духом из-за Завесы, — она улыбается так, словно не обсуждает походя смерть нашей матери, — самой доброй, самой нежной женщины из всех, кого мы когда-либо знали. — Я многому на этом научилась, но теперь могу сказать, что применила эти знания и безупречно провернула идеальное сочетание заклинаний, чтобы привести вас туда, где вы сегодня находитесь.

Я так захвачен её театральностью, что не ожидаю, как Джексон вмешается тихим, раненым голосом:

— Значит… она всё-таки умерла из-за меня?

— Что? — говорю я, сопротивляясь желанию резко повернуться к нему всем телом. Но мне хочется. Ненавижу слышать, как мой брат звучит таким раненым, а мне и так трудно переварить то, что говорит Арлин, и все масштабные последствия. — Конечно нет!

— Нет, умерла. Вы, дамочка⁠…

— Я Арлин Паррасида!

— Да, плевать. Вы говорите, что, если бы я не родился, это проклятие никогда бы не смогло пустить корни, верно? Отец был прав… я стал катализатором, убившим маму!

Я открываю рот, чтобы возразить, утешить, сделать столько всего одновременно, но говорит Крис:

— Нет, Джеки. Это они убили нашу мать. Она умерла, защищая всех нас. Она была настоящим волком до мозга костей, в отличие от этих трусов, у которых их волков выжгли поколениями назад!

— Довольно импровизаций, — говорит Арлин, и рот у неё обиженно кривится. — Реплики с галёрки можете закончить после того, как познакомитесь с результатом второго контракта, который я заключила из-за Завесы. Вашим дорогим старшим братом, конечно!

При этих словах женщина жестом указывает дочери, которая выглядит абсолютно несчастной, хотя лицо у неё пустое. Александрия пересекает комнату и отдёргивает занавес, открывая маленькую нишу, такую, из каких обычно делают уголок для чтения или куда ставят вычурную статую. Вместо вычурной статуи или книжных полок пространство занимает клетка. Клетка, в которой находится Лютер.

Я не сказать чтобы удивлён его увидеть, но то, как его раскрывают, настолько напоминает школьный драмкружок, что я не могу не подумать: Паррасида воспринимают это разоблачение как своего рода представление. Грандиозный финал плана, над которым они работали ещё до рождения Джексона. Жалко, конечно, но это также многое говорит мне о них и о том, как они видят развитие этой ситуации в собственных головах.

— Ваше уничтожение стало неизбежным в тот миг, когда ваш брат решил бросить обязанности перед семьёй ради тайного романа с человеком. Можете поверить? — Арлин Паррасида хихикает, именно хихикает, запрокинув голову и всё такое. Будь она актрисой, режиссёр остановил бы её и велел перестать так безбожно переигрывать. — Человек! Как же до отвращения плебейски. Могущественные ВанМарки из ещё более могущественной стаи Марченди пали из-за жалкого человека!

— О чём ты вообще говоришь? — выплёвывает Крис, но мои мысли тут же возвращаются к тому, как Черри описывала увиденное, когда её затянуло в запертые эмоции Лютера. У нас было куда меньше времени обсудить это, чем мне хотелось бы, но я помню, как она сказала, что там была привязанность. Даже любовь. Это заставило меня надеяться, что у нашего брата каким-то образом всё ещё есть положительные эмоции к нам, но теперь я понимаю: она увидела совсем другое.

Я смотрю на бессознательную женщину у пятого столба, и сразу столько всего встаёт на свои места. То, как Лютер никогда не проявлял особого интереса к брачным контрактам, и как череда странных обстоятельств всегда будто бы мешала любому из них по-настоящему начаться. То, как с возрастом он начал чаще уходить на пробежки, чтобы прийти в равновесие. То, как он никогда особо не интересовался выходами в свет или общением, и как в тихие мгновения, когда не знал, что я за ним наблюдаю, всегда казался немного меланхоличным.

— Вы использовали её, — выдыхаю я, и ужас расходится по разуму концентрическими кругами осознания. — Вы нашли её и использовали, чтобы заманить Лютера в ловушку!

— И это сработало как по маслу, — вмешивается Винченцо, явно устав от того, что жена забрала себе всё внимание. — Всё было просто, правда. У него был выбор. Либо добровольно сдаться нам, либо позволить своей любви умереть и отдать нас правосудию. Он должен был согласиться на заклинание по собственной воле. И он согласился, причём безумно быстро.

— И что, — шипит Пенелопа, — вы его загипнотизировали или что-то вроде того?

— О нет, это было бы куда ниже моих сил, — продолжает Арлин, и я клянусь, что вижу, как муж бросает на неё недовольный взгляд. — Ваш драгоценный брат, якобы могучий альфа-наследник вашей стаи, погребён глубоко внутри себя, в запечатанной тюрьме. Ничто от него не может выбраться на поверхность, так что, по сути, он не более чем марионетка, которой мы полностью управляем.

Это объясняет его безэмоциональное состояние. Мой брат до сих пор в своём теле, вынужден смотреть на то, что он делает, но на самом деле все эти ужасные вещи делает не он.

— Было довольно забавно наблюдать, как он отрезает себе собственную руку, даже не моргнув. Он избавился от вашего отца и безупречно обставил собственное исчезновение. Мы уже были готовы избавиться от него, но потом вы все стали куда наблюдательнее. Ни один сглаз, который мы наложили, ни одно покушение, которое мы подстроили для вас после устранения вашего альфы, не сработали. Никогда в жизни я не видела, чтобы два контракта проваливались после повторных попыток, а один так и оставался совершенно незапущенным просто потому, что мисс Адвокат случайно оказалась за границей.

— Три контракта провалились, — поправляю я.

Винченцо склоняет голову, будто я говорю на каком-то непонятном языке.

— О чём ты?

— У вас провалились три контракта, а контракт моей сестры остался без движения. Один на Криса, один на Джексона и один на меня.

Ни один из Паррасида не говорит ни слова несколько мгновений. Пока дед не наклоняется и не шепчет что-то Винченцо на ухо.

— И чья это вина? — рявкает патриарх, отмахиваясь от старика. — Я не был в поместье целую вечность! Нельзя ожидать, что я буду помнить каждого скучного отпрыска Каспиана!

Я не могу в это поверить.

— Ты хочешь сказать, что забыл среднего сына своего якобы величайшего врага?

— Возможно.

— Неудивительно, что он в итоге стал такой занозой у нас в заднице! — выплёвывает Арлин, её голос полон яда, и она пихает собственного мужа локтем. — Если бы Александрия не подсунула трэкеры в телефоны братьев и сестры, пока была в поместье, он, может, нас бы даже раскрыл!

А. Значит, вот как они обнаружили наше убежище. Нас взломали изнутри. Как после всего случившегося я ни разу не подумал ограничить Паррасида доступ к нашему поместью? Они же нам не кровные!

Полагаю, я просто настолько привык воспринимать их как продолжение нашего персонала, что забыл учесть: они отдельные люди со своими мотивами, и, как оказалось, с по-настоящему злыми.

— Да какая вообще разница?! Теперь они у нас здесь, и, когда их брат прольёт их кровь, наша семейная линия наконец вернёт себе волчьи формы. Мы сможем занять своё место во главе всего Восточного побережья!

Значит, вот и вся суть. Вся боль, которую пережила моя семья, от смерти моей матери до убийства моего отца и не совсем убийства моего брата, нужна была для того, чтобы Паррасида украли у нас наше право перевёртышей по рождению и опрокинули всю структуру власти, которая удерживала войну перевёртышей от Восточного побережья и защищала самых слабых из нас, когда магический народ полностью открылся людям.

Это просто так эгоистично.

Я более чем готов признать, что все три великие семьи были невероятно неправы, продолжая наказание их семьи так, словно в этом нет ничего особенного. Будто это просто само собой разумеется. И я был бы более чем рад выплатить им компенсацию и всё исправить. Но это не способ. И теперь из-за решений, которые они приняли, их нужно остановить.

Но как?

— Ты прав, прав. Полагаю, я немного потеряла нить, — Арлин делает глубокий вдох, чтобы собраться, и выпрямляет осанку. У меня складывается впечатление, что она готовится к своему финальному поклону в этом спектакле. — Ты, бич! Перережь их всех, включая эту свою драгоценную человечишку. Но её обязательно оставь напоследок.

Воздух потрескивает от напряжения, и я не знаю, что мной овладевает, но мне нужно что-то сказать, поэтому, прежде чем я успеваю всё обдумать, из моего рта вырывается крик.

— Подождите!

Все трое старших взрослых усмехаются, но это срабатывает, потому что Арлин поднимает руку, и её дочь перестаёт открывать клетку Лютера.

— Бесполезно молить о жизни, — говорит она, и я вижу, как она наслаждается своей властью. — Милосердия здесь не будет. И не думай, что сможешь тянуть время, пока кто-то из вашей маленькой службы безопасности не придёт вас искать. Моя дочь проделала тщательную работу, ещё до того, как мы активировали Лютера, так что на каждом сотруднике вашего персонала есть трекер. Либо физический, либо встроенный в телефон.

Если бы она не была настолько очевидно порочной женщиной, радостно празднующей нашу близкую смерть, я бы решил, что это мило, как она гордится своим ребёнком.

— Это было гениально, правда. Простая программа-призрак, которую они получили, перейдя по ссылке в письме, отправленном ею для записи в рождественский список выпечки. Вот и всё. Шанс получить свежее печенье и макароны¹²⁴, в итоге стал падением всей вашей стаи.

— Никто не любит кокосовую стружку настолько сильно, — возражаю я.

— Макароны, не макаруны, — быстро возражает Александрия, и это, возможно, самое пылкое, что я когда-либо от неё слышал. — Между ними есть разни… Неважно.

Если бы Черри была рядом, она, без сомнения, отлично провела бы время, слушая подробную лекцию о двух десертах, которые звучат одинаково, но её нет, поэтому я перевожу внимание на Арлин и Винченцо.

— У вас всё ещё есть время это отменить, — говорю, решив не отвечать на замечания Арлин о трэкерах. Я думал, наша кибербезопасность слишком хороша, чтобы допустить нечто подобное, но очевидно, я ошибался. И эта ошибка, скорее всего, будет стоить мне и моей семье жизни. — Если вы заключили пакт с какой-то сущностью за пределами нашего мира и отдали ей своего волка в обмен на всё это, эта сущность не обрадуется, если вы попытаетесь найти обходной путь. Есть вещи, с которыми просто не стоит связываться. Но мы можем найти экспертов, людей с опытом в таких делах, и попытаться вытащить вас из этого, прежде чем что-нибудь пойдёт не так.

— Прежде чем что-нибудь пойдёт не так? — торжествующе выкрикивает она. — Ты говоришь так, будто мы ещё не победили. Игра окончена, и, хотя вы оказали достойное сопротивление, всё уже решено.

— Довольно этой высокопарной болтовни! — рявкает дед, выходя вперёд. — Если вы продолжите произносить монологи, я от старости помру раньше, чем мы хоть что-нибудь сделаем! Александрия, выпусти зверя и покончим с этим!

— Но Nonno¹²⁵, а вдруг они правы? Стоит ли нам так обманывать daemonium¹²⁶? Что, если никому не нужно умирать?

— Ты с ума сошла, дитя? Открывай клетку!

Она вздрагивает и спешит подчиниться, и Лютер делает два тяжёлых шага наружу, затем замирает.

— Чего ты ждёшь? Убей их! Убей их всех, чтобы стая Паррасида снова возвысилась к нашей славе! Semper⁠…

Он так и не успевает договорить, внезапно отшатывается назад и хватается за горло, задыхаясь. Мы все ошеломлённо смотрим, как он падает на пол. Пена пузырится у него на губах, пока он скребёт горло когтями.

— Какого хрена?

Ещё одна струя воды бьёт сверху, попадает старику в грудь, и он кричит, пока от него поднимается дым. Все головы в комнате одновременно дёргаются в сторону воды. Мокрая Черри сидит на корточках в одном из самых высоких окон башни, держа в руках комично огромный водяной бластер.

— Личная помощница!

— Менеджер соцсетей!

— Та девка с похорон!

— Как ты здесь оказалась? — рявкает Винченцо, его лицо багровеет. — У нас стоят оповещения, если хоть один из ваших трэкеров приближается к нашему дому!

Черри дважды накачивает своё игрушечное ружьё, прежде чем снова прицелиться.

— Вот так потеха: я никогда не помню ни о своём телефоне, ни о кошельке.

ГЛАВА 22

ЧЕРРИБЕЛЛЬ

Последствия плохой сделки.

Никогда в жизни я не думала, что буду сеять хаос сверху, распыляя смесь рябины, святой воды, аконита, соли, сушёного шалфея и ещё пары вещей, но именно это я и делаю. Я стреляю в Александрию, её брата и двух оставшихся взрослых, заставляя их разбежаться.

Когда они уже по-настоящему бросаются врассыпную, я спрыгиваю с окна, группируюсь в перекат, который причиняет моему плечу куда больше боли, чем мне хотелось бы, и вскакиваю за спиной Пола. Я начинаю резать его путы острым куском металла, который засунула в бюстгальтер, когда выбралась из канализации.

— Черри! Я думал, ты мертва! Не то чтобы я не был благодарен, но как ты здесь оказалась?!

Да, тут его особо не в чем винить. Мне самой до сих пор трудно поверить, что я выжила, но, если только у меня не очень убедительная предсмертная галлюцинация, я справилась.

— Не волнуйся, я тоже так думала. Расскажу тебе всю историю, когда мы вытащим вас всех отсюда к чёртовой матери, — говорю, начиная пилить верёвки. Я сильно удивлена, что перевёртышей можно удерживать чем-то настолько простым, как толстые путы, но решаю, что в них должно быть что-то магическое, может, даже серебро или аконит, и именно это делает их слабыми. Но всё равно, пока я пилю, вся ситуация кажется до ужаса сюрреалистичной.

Если бы вода в том зале не была такой холодной, я почти уверена, что утонула бы. Но всё сложилось так, что резкий перепад температуры привёл меня в чувство до того, как это произошло, и я смогла выплыть на поверхность достаточно надолго, чтобы выкашлять лёгкие и глотнуть воздуха, прежде чем меня снова утянуло под воду.

Я правда думала, что мне конец. Лицо болело, грудь горела, и каждая часть меня была в мучительной агонии. Но когда меня наконец вынесло в старое складское помещение времён сухого закона (все эти разбитые бочки там мне на это намекнули), я поняла, что мне нужно срочно мчаться к Паррасида.

Не могу поверить, что именно латынь навела меня на мысль, но сходство было слишком сильным, чтобы оказаться совпадением. И как только я провела эту связь, мой разум легко сшил воедино всё остальное, особенно с учётом того, что я узнала во время нашей вылазки с троянским конём.

Безумие, что всего пару часов назад я была уверена: всё это — полный провал. Но теперь я знаю, что, если бы той вылазки никогда не было, я понятия не имела бы, кто такие Паррасида и какова их история, а значит, не знала бы, куда направиться после того, как пережила утопление.

— Серджио! Александрия! Сделайте что-нибудь! — крик матриарха привлекает моё внимание, но едва-едва, потому что я уже готовлюсь выстрелить из своего водяного бластера в кого-нибудь из её детей. Но, к моему удивлению, здоровенный сын будто застывает, переводя взгляд с всё ещё бьющегося в судорогах деда на мать и Лютера.

— Нападай, здоровый идиот! — орёт мистер Паррасида, его лицо каким-то образом становится ещё более багровым, чем ярчайшая магма ярости, которая, кажется, льётся у него из ушей. — Защити нас! Защити нашу семью!

Да, вот он, мой сигнал.

Ещё одним последним движением я освобождаю Пола, затем отпрыгиваю в сторону и выливаю весь свой резервуар на Лютера. В глаза, в рот, по груди. В общем, везде, где открыта кожа, и заодно по всей одежде. Поскольку он заколдован, ему не хватает соображения прикрыться, и он валится на пол.

Я всё-таки ощущаю мимолётную грусть, потому что знаю: он там, внутри, и не может ничего поделать с тем, что делает, но надеюсь, что он болел бы за меня. Он кажется из тех, кто скорее умрёт, чем навредит своим родным.

Однако я не позволяю этому чувству меня замедлить, потому что, как только он падает, я бросаюсь к Пенелопе и начинаю её освобождать. Я знаю, что Пол помог бы мне, если бы мог, но сомневаюсь, что он справится с путами, поскольку уверена, что они пропитаны аконитом. Кроме того, он всё ещё немного нетвёрдо стоит на ногах и трясёт головой, словно пытается вытряхнуть воду из ушей.

— Что у тебя там за смесь? — спрашивает Пол, и, хотя голос у него звучит хрипло, я всё же слышу, как в нём крепнет сила.

— Почти всё, что может понадобиться, чтобы уложить сверхъестественного врага. Разумеется, добыто на кухне вашего второго поместья. И в заднем саду. И в церкви, куда я заскочила по дороге сюда.

Он моргает, глядя на меня, и я знаю, что он умирает от желания спросить, как я это провернула, но понимает, что надо подождать. А вот Джексон далеко не так хорошо знаком с терпением.

— И как именно ты поняла, что тебе для этого нужно?

— Лагерь алхимии, — одновременно отвечают двое его братьев и сестра, находящиеся в сознании.

Что ж, быть понятой, конечно, приятно.

— А-а?

Тихий, едва слышный голос долетает до моих ушей как раз в тот момент, когда заканчиваю освобождать сестру ВанМарк, и я недоумеваю, услышав женщину. Я влезла сюда где-то ближе к концу монолога этой парочки, и, хотя сама успела понять приличную часть их мотивов, я всё же услышала что-то о том, что Лютер выбрал человека?

Должно быть, это и есть женщина, на которую я сейчас смотрю. Я почти уверена, что Лютеру приказали убить её последней, но это было до того, как началась драка. И хотя я свалила его в судорожную кучу трясущихся конечностей и пенящейся слюны, он уже перестал биться и пытается сесть, хотя от него всё ещё идёт дым.

Да ты издеваешься!

Но он, совершенно точно, не издевается. У меня такое чувство, что эта версия Лютера не смогла бы пошутить, даже если бы захотела. Зато я полностью уверена: без гримуара у нас почти нет шансов самостоятельно вырвать Лютера из-под заклятия. На самом деле, хотя я совершенно не разбираюсь ни в какой магии, я слышала только об одной вещи, способной разрушить подобное зачарование.

— Пол, Пенелопа! — кричу я. — Развяжите женщину и отведите её к Лютеру, пока он не поднялся! Я освобожу Джеки и Криса!

Они слушаются меня мгновенно, а это огромное доказательство того, что я заслужила их доверие. Мы прошли долгий путь за то короткое время, что знакомы, но я собираюсь сделать так, чтобы у нас впереди было куда больше времени вместе. Чтобы у всех них впереди было куда больше времени вместе.

Начинается бешеная суматоха, пока я группируюсь и перекатываюсь к Крису. Пол подходит к женщине и разрывает её путы, не пропитанные аконитом, а Пенелопа бросается к Александрии, которая распахнула сундук с оружием и вытаскивает оттуда длинный серебряный клинок толстой защитной перчаткой.

Я яростно пилю путы своим куском металла и успеваю увидеть, как Пенелопа обращается прямо в прыжке, её конечности искажаются и хрустят, пока мех одной большой волной прокатывается по телу. На мгновение её скрывает пар, но только на мгновение, а потом она вцепляется зубами в ткань на спине Александрии и резко швыряет её в сторону.

— Я держу тебя, не волнуйся, — слышу я голос Пола. — Ты поможешь мне спасти моего брата, хорошо?

— Н-но как? — захлёбываясь, спрашивает женщина.

— Сделав то, что ты всегда делала, и то, что моя семья слишком долго забывала делать. Сказав ему, что ты его любишь.

С этими словами он подхватывает её и со всех ног несётся к Лютеру, который уже сумел поставить обе руки на пол и почти сел. Наконец я заканчиваю освобождать Криса, шлёпая его по руке, чтобы он понял, что свободен.

— Иди! Прикрой брата!

Он бросается вперёд, тоже взрываясь обращением прямо в воздухе. Башня, в которую я взобралась, внезапно становится очень тесной. Александрия уже на ногах, хотя и хромает, и снова держит меч в руке. Её мать произносит заклинания, то выглядывая из укрытия, то снова ныряя обратно, и я благодарна, что она не поняла: мой антимонстровый сок закончился, а мистер Паррасида всё ещё выкрикивает проклятия и приказы из-за шкафа для белья, где прячется.

Что до Серджио, он стоит между нами и своими родителями, время от времени швыряя склянки с пояса, прямо как Лютер во время драки на похоронах.

По крайней мере, теперь я знаю, откуда у них были эти особые припасы!

Но я не могу просто стоять в стороне и смотреть на это веселье, поэтому бросаюсь к своей последней цели и начинаю пилить путы Джексона.

— Лучшее напоследок, да? — шутит он, и, как бы сейчас ни было не лучшее время для этого, приятно видеть, что его сверкающая личность всё ещё при нём. После всего случившегося я бы не стала его винить, если бы он немного ушёл в мрак и угрюмость.

— Конечно, продолжай себя в этом убеждать.

— С удовольствием.

Пока пилю путы, я оглядываюсь вокруг. Женщина-человек полностью притягивает Лютера к себе, не обращая внимания на то довольно чудовищное существо, в которое он превратился. Между нарывами и волдырями от моего водяного бластера, оторванной конечностью и грубо обкорнанными волосами он далёк от того блистательного мужчины, которого я видела на фотографиях на его похоронах. Но она будто вообще ничего этого не видит, и сердце у меня сжимается, когда она рыдает.

— Вернись ко мне, Лютер! Вернись! — дрожащей рукой она вытирает его пенящуюся слюну. — Я знаю, ты можешь найти себя. Знаю, ты никогда не оставил бы меня одну. Я люблю тебя, Лютер, и ты любишь меня. Вернись ко мне и обними меня, как всегда обнимал!

Ничего не происходит.

По крайней мере, ничего хорошего. Лютер продолжает вырываться в руках своей возлюбленной, пар и дым ядовито поднимаются от него. Миссис Паррасида вышла из укрытия. В одной её руке потрескивает молния, из другой короткими вспышками вырываются фрактальные лучи. Крис пытается добраться до неё, но Серджио всё ещё стоит защитой между ним и родителями, пока Пенелопа изо всех сил справляется с Александрией. Эта женщина, должно быть, в молодости брала очень много уроков фехтования, потому что знает, как обращаться с этим мечом.

Лютер резко поднимается на колени, его возлюбленная поднимается вместе с ним, всё ещё умоляя, всё ещё моля его вернуться к ней, и я впадаю в панику, думая, что, возможно, ошиблась.

— Ты должна разрушить заклятие! — кричу я, понимая, что так и не сказала ей всю свою мысль, решив, что она просто сделает это естественно.

— Я не знаю как! Я всего лишь стоматологический гигиенист!

— Знаешь! — с ворчливым усилием я заканчиваю освобождать Джексона, и он прыгает вперёд, взрываясь собственным волком, чтобы помочь Крису свалить Серджио, прежде чем тот бросит в драку ещё больше нестабильных склянок с заклинаниями. — Это поцелуй истинной любви!

— Что? — выпаливает Пол. Это первый раз, когда он останавливается, чтобы усомниться во мне, что само по себе безумие, учитывая, что я явилась спасать положение с детским водяным пистолетом. — Черри, это не настоящее!

— Да, настоящее. Должно быть настоящим! — спорю я, снова смотря на женщину. — А если я ошибаюсь, разве ты не хочешь поцеловать его ещё один раз?

Кажется, это её убеждает, и женщина смотрит в расфокусированные, налитые кровью глаза Лютера. Её любовь к нему излучается наружу и заполняет всю башню.

Я смотрю, более чем слегка ошарашенная, как она расцветает мягкими оттенками, все они смешиваются и расширяются друг за счёт друга в прекрасной оркестровке эмоций. Теперь я понимаю, что та буря, в которую меня затянуло, когда я коснулась Лютера на похоронах, была лишь слабейшим привкусом того, что они чувствовали друг к другу.

Розовые облака проливаются призматическими блёстками, нежные барвинковые ветра пускают по воздуху пузырьки мерцающего золота. Мягкие голубые волны доверия, маленькие лепестки насыщенно-синей твёрдости вздымаются между ними.

Это красиво. Так красиво, что я не могу подобрать слов, которые отдали бы этому должное.

Вот как выглядит настоящая любовь!

Это последняя мысль, которая у меня появляется, когда из них двоих вырывается вспышка, и всех в комнате сбивает с ног.

Со всеми этими химическими веществами «бей или беги», которые носятся по моему организму, я удивлена, что сердце не лопается от такого резкого рывка. Я уверена, что на нас только что напали, но, когда перекатываюсь на бок и ищу угрозу, вижу: мы все замерли. Ну, все мы, кроме Лютера и его возлюбленной, которые ещё целуются. Однако кое-что действительно изменилось. Вместо того чтобы она отчаянно цеплялась за него, пытаясь удержать его в своих руках, огромный альфа сам заключает её в объятия!

— Чёрт святой! Это правда сработало! — кричит Пол, поднимаясь на ноги.

Я даже не обижаюсь.

— Сработало! Правда сработало!

Несмотря на всё, что произошло, несмотря на всю боль, все мучения, несмотря на то, что я уверена: у меня не хватает зуба, а лицо покрыто тёмно-фиолетовыми синяками, меня захлёстывает радость, а затем чувство триумфа, которое я и представить не могла. Паррасида попытались превратить прекрасную любовь во что-то ужасное и злое, но даже с древним пактом с могущественной потусторонней сущностью кое-что победить невозможно.

Но, конечно, они не могут просто признать поражение. Нет, это было бы слишком просто.

Матриарх издаёт по-настоящему оглушительный визг, поднимаясь с пола и видя, как Лютер прижимается к своей спасённой возлюбленной, словно к спасательному кругу, которым она и является. Они с мужем определённо два сапога пара, потому что её бледное лицо становится откровенно бордовым.

— Глупцы! Вы правда думаете, что всё так просто?! У меня всё ещё есть магия! У меня есть обещание сущности!

Она вытаскивает из пучка изящную шпильку, открывая маленькое лезвие, похожее на то, что я видела на выставке исторической моды. Оно такое маленькое, что я представляю, будто им едва ли можно причинить кому-то из нас серьёзный вред, но, как выясняется, резать нас она и не собирается.

Вместо этого она разрезает собственную ладонь ^{(что вообще-то одно из самых глупых мест, где можно себя резать)}и начинает читать заклинание, прежде чем с силой впечатать кровавый отпечаток руки в пол. Внезапно по периметру магического круга, в котором мы стоим, вспыхивает барьер мерцающего света.

Ой-ой…

У магии, похоже, правда есть проблема с миллениальными паузами в самом начале событий, потому что какое-то мгновение ничего не происходит. Но потом, очень медленно, зато неумолимо, барьер начинает сжиматься внутрь.

Нас сейчас что, спрессует, как мусор?! ^{Чувак, это прямо как в «Звёздных войнах»!}

^{Да, но это не Звезда Смерти, и я очень сомневаюсь, что в этом магическом круге есть аварийный люк!}

_{Зануда. Я просто сказала…}

— Что это? — слышу я вопрос Джексона, прежде чем он тянется к надвигающемуся барьеру. И, конечно же, тот бьёт его разрядом, физически отталкивая назад. — Ай! Если эта штука нас коснётся, будет очень больно.

— Да что ты? — огрызается Крис, и, будь у меня силы, я, возможно, вздохнула бы. Старшие братья и младшие братья всегда останутся старшими и младшими братьями, да?

— Черри, я хочу, чтобы ты забралась мне на плечи и попыталась подняться на один из столбов, а потом выбраться в безопасное место, — говорит Пол, придвигаясь ко мне ближе и понижая голос. Влюблённые голубки до сих пор целуются, и я понятия не имею, осознают ли они, что барьер движется внутрь, чтобы медленно нас раздавить. — А потом я хочу, чтобы ты бежала в безопасное место и рассказала детективам всё, что узнала здесь.

— А как же ты? — если и есть троп, который я терпеть не могу, так это «благородная жертва». И, может, я ошибаюсь, но от перевёртыша, к которому я успела сильно привязаться, сейчас прямо-таки веет мучеником. Мы в самом буквальном смысле прошли через ад и обратно, и я не собираюсь бросать его, когда мы так близко к финишу.

— Не волнуйся обо мне. Ты должна предупредить всех. Как только наша кровь прольётся на этот круг, Паррасида не просто вернут себе волчьи формы, а я бы ещё поставил деньги на то, что они смогут использовать приказ альфы на всей стае Марченди. Помнишь, сколько людей было на похоронах? Умножь это в разы, и вот такая армия внезапно окажется у них в руках. И я сомневаюсь, что они остановятся на перевёртышах. Они перейдут к другим магическим существам, а потом к людям, и мы все знаем: если этот договор будет нарушен, последствия ощутит каждый магический человек в мире.

Желудок у меня падает вниз, пока разум рисует картину именно такого исхода. Она полна крови, страданий невинных и множества ужасных вещей, но в то же время я не могу заставить себя бросить самых близких к семье людей, которые у меня есть с тех пор, как умерла мама.

— Пол, если бы мы могли так легко перебраться через верх барьера, вам всем достаточно было бы просто его перепрыгнуть. Вы волки-перевёртыши, я уверена, вы бы справились. Ты знаешь не хуже меня: просто перелезть сверху не выйдет.

Я блефую. Нет, я лгу, именно так, как обещала Полу больше никогда ему не лгать. Но что он сделает? Припомнит мне это в загробной жизни? Суть в том, что, если ВанМарки сейчас идут ко дну, мой корабль потонет вместе с ними.

И не то чтобы комната оставалась неподвижной, пока мы спорим. Барьер подходит всё ближе и ближе, пока мы все не оказываемся в центре круга, почти касаясь друг друга локтями. Пройдёт совсем немного времени, прежде чем нас прижмёт тело к телу, а потом раздавит окончательно.

Блин, мы были так близко. Обидно споткнуться прямо у финишной черты.

— Мама! Остановись! — кричит Серджио, бросаясь к матери, и его отчаяние окутывает его, как колючее одеяло цвета рвоты.

— Заткнись, ты, здоровенный дурак! Мы вложили в этот план всё, годы подготовки, а вы с сестрой оказались бесполезны! Надо было отбраковать вас ещё в детстве, когда мы впервые поняли, насколько сломанным был твой мозг с рождения!

Я никогда не ожидала, что оскорблюсь за Серджио, но именно это и происходит. Ещё я не ожидала, что Александрия резко развернётся от стены, о которую опиралась.

— Не смей с ним так разговаривать!

— Кто ты такая, чтобы отдавать мне приказы? — кричит миссис Паррасида, пока удерживающий нас барьер сжимается всё сильнее. Что ж, по крайней мере, мы уходим с чертовски эффектным шоу. Я никогда не любила мыльные оперы, но, как оказалось, они куда интереснее, когда происходят в реальном времени.

— Хватит, мама! — говорит Серджио, и его отвратительное одеяло растворяется в фейерверке ядовитой злости и решимости, смешивающихся между собой. — Всё зашло слишком далеко! Александрии нравилось печь торты. А мне нравилось иметь собственную работу. Мы не хотели больше быть слугами, но и не хотели, чтобы ради этого кто-то умирал! Зачем ты довела всё до такого?

— Ты смеешь сомневаться во мне? Твой IQ ниже моего размера обуви, и ты думаешь, что знаешь лучше меня? Нет, я не остановлюсь. И твой отец тоже! Мы потратили слишком много лет на тяжкий труд, жертвы, а теперь ты и твоя слабовольная сестра хотите⁠…

Она издаёт визг, ещё более болезненный, чем предыдущий, и мне приходится закрыть уши. Я даже представить не могу, насколько больно это перевёртышам вокруг меня. Впрочем, мне сложно сильно переживать из-за собственного дискомфорта, потому что женщина орёт из-за того, что её сын отрубил ей руку!

Это произошло так быстро, что мне приходится протереть глаза, чтобы убедиться, что я вижу всё правильно, — плохая идея, потому что оба глаза у меня в синяках. Но всё так и есть: женщина отшатывается назад, хватаясь за кровоточащее предплечье, а её сын пинком отправляет её кисть подальше от края круга.

Барьер падает, и внезапно нас больше ничто не сдерживает.

— Предатель! Идиот! Ты хоть понимаешь, что натворил?

— У меня много мыслей, мама. Ты просто никогда не считала нужным их слушать.

— Нет, не понимаешь… — она выплёвывает несколько злых проклятий, и я смотрю, более чем немного заворожённая, как кожа медленно затягивает открытую рану. Это не похоже на быстрое исцеление, которое я видела у волков, но всё равно гораздо быстрее, чем заживаю я.

— Я убью тебя! — говорит мистер Паррасида, наконец выскакивая из-за бельевого шкафа и бросаясь к сыну с чем-то похожим на кинжал. Блин, их планы было бы куда сложнее сорвать, если бы они решили использовать огнестрел.

Никто из нас особо не обращает внимания на всю кровь, которую пролила миссис Паррасида. А с чего бы? Но когда этот медленно расползающийся алый поток ^{о, ещё одна аллитерация! Ура!} достигает края магического круга, каждая частица комнаты вспыхивает, и крыша башни над нами разрывается надвое.

— Что теперь? — стонет Крис, и я полностью с ним согласна.

Однако это конкретное световое шоу не для нас. В основном потому, что мать Паррасида по-настоящему начинает визжать, отползая назад и заваливаясь то в одну, то в другую сторону из-за отсутствующей кисти.

— Нет! Ты не можешь! Ты не выполнил свою часть сделки! Мы ещё не победили!

Небо над разрушенной крышей становится чёрным как смоль, и вниз начинает тянуться призрачная рука с острыми ногтями длиной с моё туловище.

Это похоже на что-то из моих самых безумных снов: одни участки руки совершенно прозрачные, другие яростно мечутся между цветами, почти как видеокарта, глючащая в игре. В одно мгновение это чернильная, бешеная миазма, а в следующее — полупрозрачная, едва заметная на краю моего зрения.

— Нет! Нет! Ты обещал!

И вот тогда оно заговорило.

Я видела в своей жизни много безумных вещей, так уж бывает, когда твоя мать была известным экстрасенсом с даром предвидения, а бабушка умела говорить с мёртвыми, но ничто не могло подготовить меня к дрожащим, распускающимся и в то же время поющим словам, которые эхом разносятся в воздухе:

— Ты нарушила пакт.

— Что? Нет, не нарушала! Я отдала тебе своего волка, принесла в жертву собственную кровь! — Стоп, сейчас? — Ты ещё не дал мне обещанную победу!

— Ты забываешь. Я вижу твоё сердце. Вижу твои мысли. Ты искала… лазейку. Чтобы нарушить наш договор.

— Нет, не искала! Клянусь, не искала! Мои враги! Они… о-они⁠…

— Довольно, мне скучно.

Крики, которые вырываются из миссис Паррасида, по-настоящему леденят душу, но я не могу отвести взгляд, пока рука медленно, даже неторопливо, опускается. Это бог? Дух? Демон? Я не знаю. Мы можем только смотреть и быть свидетелями, когда она тянется к женщине.

Я готовлюсь к тому, что она схватит её или, может, даже прихлопнет, как жука, но этого не происходит. Вместо этого один из игольно-острых ногтей мягко касается макушки её головы.

И всё.

В одно мгновение женщина визжит и молит о пощаде, в следующее начинает светиться и мерцать так же, как рука, прежде чем полностью застыть. Её голос обрывается жутко резкой остановкой, а потом, словно мимо пролетает порыв ветра, она превращается в пепел и осыпается на землю кучкой пыли.

Святой-КАПИТАЛЬНЫЙ-ПИЗДЕЦ!

— Нет! Моя дорогая! Моя Арлин!

Мистер Паррасида падает на колени, рыдая, но бестелесная рука, тянущаяся вниз с небес, не обращает на него никакого внимания.

— Контракт завершён.

Это выглядит жутко-неестественно сразу по нескольким причинам, но так же внезапно, как всё произошло, рука поднимается обратно, и небо очищается, оставляя звёздную ночь, опустившуюся с тех пор, как Паррасида напали на наше убежище. Долгое-долгое мгновение стоит тишина, если не считать рыданий мистера Паррасида и слабого хрипа его отца, который, видимо, ещё жив.

— Полагаю, на одну жизнь она уже достаточно всем ножей в спину навтыкала, — бормочет Серджио, прежде чем посмотреть на нас. — Перемирие?

Лютер медленно, с трудом подаётся вперёд, протягивая культю там, где когда-то была его рука. Удивительно, но Серджио кладёт на неё свою ладонь, почти так, будто принимает ответственность за это увечье.

— Перемирие, — соглашается Лютер.

ГЛАВА 23

ПОЛ

Красиво завязанный финал.

— Есть вообще хоть какой-то шанс, что это галлюцинация, вызванная, возможно, самым грандиозным запоем в истории перевёртышей? — размышляет Джексон, крепко кутаясь в одеяло.

Парамедики выдали нам всем аварийные одеяла, потому что, хотя мы, волки, можем исцеляться невероятно быстро, всем нам немного досталось, а Лютеру больше всех.

— Если у тебя галлюцинация, она каким-то образом перекинулась и на всех нас.

— Можешь себе представить? — он издаёт очень усталый смешок. — Знаешь… Думаю, мне стоит начать ходить к психотерапевту. Может, пойти на дневную программу, чтобы я не был так зависим от желания упороться, лишь бы пережить жизнь.

Я киваю, очень довольный этой идеей, но у меня нет ни сил, ни лишнего ресурса, чтобы по-настоящему это выразить.

Всего за несколько часов последнее убежище моей семьи подверглось вторжению, я оказался втянут в жестокую драку, думал, что видел смерть Черри, а потом мне раскрыли личность того, кто стоял за убийством членов моей семьи, пока я был связан в вертикальном положении. О, и я видел, как рука божества/первозданного существа опускается с неба и превращает кого-то в пыль. Разумеется, ничего особенного.

Но важнее всего то, что я получил обратно своего брата, вернувшегося из мёртвых.

Я перевожу взгляд туда, где парамедики уложили его на носилки, на которых он едва помещается, с капельницей уже в руке и всевозможными мониторами, прикреплёнными к груди. Его возлюбленная, чьего имени я всё ещё не знаю, лежит на каталке рядом с ним, почти скрытая под целой батареей помощи, которую на неё навесили медицинские работники.

Но они живы. Несмотря ни на что, они живы, и у нас есть второй шанс стать настоящей семьёй без такого количества глупых отвлекающих помех на пути.

И всё благодаря Черри.

— Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде, — при звуках зачитываемых прав я оглядываюсь и вижу, как всё ещё рыдающего Винченцо выводят из подножия башни. Контраст между его заплаканным, хнычущим лицом и высокомерным выражением, которое было на нём меньше получаса назад, комичен. Как бы ни было приятно видеть его в таком положении, я физически вздрагиваю, когда замечаю, что Александрия и Серджио тоже в наручниках и идут гораздо спокойнее позади него.

— Воу, воу, воу, — говорю я, отбрасывая в сторону одеяло и шагая вперёд, несмотря на протесты своего тела. — Почему вы их арестовываете? Они спасли наши жизни. Если бы они не…

— Всё в порядке, мастер ВанМарк, — произносит Александрия, её голос звучит совсем устало. Возможно, мне кажется, но я не могу избавиться от мысли, что также слышу в её тоне некоторое облегчение. — Мы были частью ужасного заговора, и помогли убить вашего отца. Как и наши предки, мы должны загладить вину.

Я киваю, немного застигнутый врасплох её откровенностью, но она права. Тем не менее, я не могу отделаться от мысли, что она в то же время абсолютно не права.

— Родители заставили вас пойти на это, верно?

— Они имели… влияние. Но в конечном счёте мы взрослые люди. Мы пошли неверным путём. Мы хотим искупить вину. И когда это сделаем, надеемся, счёт будет закрыт.

Никогда в жизни я бы не подумал, что у меня заболит сердце за эту парочку, но оно болит. Они оказались втянуты во что-то куда большее, чем они сами, после того как поколения их семьи наказывали за то, чего они никогда не совершали. В этой ситуации так много несправедливого.

Но в то же время мой отец заслуживал справедливости. И Лютер тоже. Они помогли спланировать ловушку, в которую он впервые попался, и были соучастниками тех пыток, которые пережила его возлюбленная.

— Да. Когда всё это будет сказано и сделано, мы похороним конфликты тех, кто умер задолго до рождения любого из нас. Мы передавали всю эту травму и ненависть из поколения в поколение, но в конечном счёте мы люди. Мы заслуживаем права вырезать собственную судьбу за пределами наших фамилий и наследий.

Как Лютер сделал ранее, я протягиваю руку, и хотя руки брата и сестры скованы перед ними, они оба тянутся вверх и кладут по ладони поверх моей.

— Спасибо вам, Пол ВанМарк Третий. Наши родители, возможно, забыли о вас в своём заговоре, но мы никогда не забудем, как вы и та ваша странная подруга показали нам, что лучше быть смелыми, чем соучастниками.

Серджио серьёзно кивает.

— После того как мы отбудем срок, пусть старые порядки закончатся на наших родителях, а мы будем работать ради чего-то более… более…

— Равного, — с теплотой в голосе отвечает его сестра.

— Да. Равного.

— А я тем временем займусь другими семьями. Как бы далеко это ни было в будущем, я с нетерпением жду нашего следующего разговора.

Александрия лишь качает головой.

— Вы слишком великодушны, мастер Пол. Не дайте этому причинить вам боль.

Это не угроза, скорее беспокойство, и это ещё одна странная перемена, учитывая, что мой брат едва не вырвал ей плечо зубами.

— Не волнуйтесь, у меня полно людей, которые за мной присматривают.

Полицейские, которые довольно терпеливо ждут нас, обмениваются взглядами, и я понимаю, что они хотят, чтобы мы с этим закончили. Я уверен, предстоит сделать множество фотографий и зафиксировать улики, не говоря уже о свидетельских показаниях всех, кто способен говорить, то есть всех нас, кроме старого деда, которого уже увезли в первой скорой.

Я смотрю, как офицеры сажают Александрию и Серджио в патрульную машину. Их отца уже затолкали в его собственную. Я рад, что офицерам хватило сообразительности не держать его рядом во время разговора, который у меня состоялся с его детьми, потому что уверен, он бы не добавил в него ничего полезного.

— Сэр, нам нужно, чтобы вы отпустили её руку достаточно надолго, чтобы мы могли погрузить вас обоих в скорую. Мы привезли удлинённую, поскольку диспетчер сообщил, что это магический инцидент, но правила безопасности позволяют нам загружать вас только по одному.

— Нет! — слышу я голос Лютера, непривычно неуверенный. — Не хочу отпускать! Я не могу выпустить тебя из виду, ещё нет!

Я тороплюсь к нему, но женщина, которой он так явно дорог, уже справляется сама.

— Всё хорошо, обещаю. Это всего на миг, чтобы они могли отвезти меня к врачу. Ты ведь хочешь, чтобы меня осмотрели, да?

— Конечно хочу, мой сапфир. Когда я думаю о том, что они…

— Ш-ш-ш, пока не надо об этом. Ты здесь, и я здесь, и мы оба можем исцелиться, если ты позволишь им отвезти нас к врачу. Думаешь, сможешь сделать это для меня?

— Да, смогу.

От этого у меня на сердце становится теплее ровно настолько же, насколько больнее. Выражение на лице женщины совершенно влюблённое, несмотря на то что само её лицо выглядит так, словно по нему прошлись тёркой для сыра, а потом слишком много раз ударили бейсбольной битой. Вообще-то единственный человек, который выглядит хуже неё, — это Черри.

Боже, я испытал такое облегчение, когда увидел её сидящей на том подоконнике, словно горгулья, что даже не заметил, что её нос куда толще, чем обычно, и резко свёрнут вправо. Один её глаз тоже распух, как мячик для гольфа, торчащий из лица, с едва заметной щёлкой, через которую она может смотреть, а второй выглядит так, будто кто-то залил ей под кожу целую кучу расплавленных восковых мелков, а потом прошёлся по ней резаком для бумаги.

Я бы никогда не понял, что ей больно, судя по тому, как она себя ведёт, словно какая-то супергероиня, которую невозможно остановить. Я бесконечно благодарен ей за всё, что она для нас сделала. Она в основном человек с особыми способностями, брошенный в драку между перевёртышами, пользователями магии и сделками с лавкрафтовскими ужасами из-за пределов нашего измерения, не говоря уже о дриаде и всех её приспешниках, но Черри выстояла.

Нет, не просто выстояла. Она спасла положение.

Я искал её, отчаянно желая увидеть её избитое лицо и взять его в ладони. Нас разлучили почти сразу после прибытия медиков и копов, и, насколько мне известно, детективы задавали ей вопросы.

Как бы мне ни претило выпускать её из виду, я знал, что медицинская помощь ей очень пригодится, поэтому парамедики занимались ею, пока детективы выслушивали её версию. Я занимал себя тем, что проверял остальных своих родных, и именно так оказался закутанным в аварийное одеяло рядом с Джеки.

Но теперь Лютера и его возлюбленную закатывают в скорую, а Пенелопа сидит в крошечном клочке свободного места для дополнительного успокоения. Не говоря этого друг другу, я знаю, что мы все решили не выпускать Лютера из виду ещё очень долго. Больше никто никогда не заберёт его у нас снова.

Когда скорая оказывается на полпути по скромной подъездной дорожке Паррасида, вспышка света едва не ослепляет меня. Я вздрагиваю и скалю зубы, подсознание подсказывает, что я под атакой, но потом понимаю, что это не заклинание летит в мою сторону, а вспышка камеры по другую сторону забора.

О, отлично. Журналисты здесь.

Я отчасти ожидал их прибытия, но думал, что это займёт гораздо больше времени. Разве что прошло больше времени, чем я осознал.

— Слушайте, я знаю, всего очень много, но нам придётся с этим закругляться. Такое чувство, будто моё лицо вот-вот расколется надвое, а я просто хочу лечь.

Измученный голос Черри привлекает моё внимание, и я забываю обо всех этих гончих прессы, пытающихся добыть свою историю. Резко повернув голову, я замечаю её бледно-розовые волосы по другую сторону машины детектива Правого и спешу к ней.

— Вот наша визитка. Мы хотели бы связаться с вами, чтобы как следует разложить всё это по полочкам.

— Ладненько. Просто⁠…

— Черри? — перебиваю я, обходя машину сбоку, и, господи, она отрада для глаз. Парамедики очистили её лицо от засохшей крови и перевязали худшие из рассечений на её мягкой коже. Конечно, она выглядит побитой, но для меня она выглядит как долбаное откровение.

— Вот ты где, — говорит она, улыбаясь так широко, как позволяет её раненый рот.

У меня появляется искушение броситься к ней с раскрытыми руками, подхватить в объятия и закружить, но я сдерживаюсь. Хотя эмпат — невероятно сильная женщина с полосой удачи шириной в километр, сейчас ей не помешает немного бережного обращения. Не то чтобы я когда-нибудь сказал ей это в лицо, конечно. Если бы сказал, она могла бы запрыгнуть на скейтборд и сделать какой-нибудь Triple 5000 Ollie Lux¹²⁷ или как там это называется, просто чтобы доказать, что я неправ.

— Я здесь, — говорю вместо этого, раскрывая руки и медленно идя к ней.

Когда мы встречаемся, вместо столкновения происходит мягкое соприкосновение наших тел, её голова ложится мне на грудь.

— Спасибо, — бормочу я, осторожно гладя её по голове, помня о любых порезах, которые могут быть у неё на коже головы.

Я чувствую, как её челюсть пару раз шевелится у меня на груди, словно она собирается что-то сказать, но не может решить, что именно произнести вслух, однако у неё не остаётся времени разобраться, потому что эти проклятые вспышки снова бьют нам в лицо.

— Да чтоб вас, — рычу я.

Появилось не только больше журналистов, теперь они ещё и собрались у главного входа. Они не худшие из тех, кого я видел в своей жизни, они держат дистанцию, выстроившись у ограждения, как фанаты на концерте, но и лучшими их точно не назовёшь, потому что они выкрикивают вопросы и делают столько снимков со вспышкой, что кажется, будто передо мной стоит гигантский стробоскоп.

— Вы можете рассказать, что именно произошло здесь сегодня ночью?

— События, произошедшие здесь, как-то связаны со смертью вашего отца и брата?

— Крис! Теперь, когда вы альфа-наследник своей стаи, что вы скажете тем, кто считает внезапную кончину тех, кто стоял перед вами в линии наследования, крайне подозрительной?

— Его зовут Пол! — огрызается Черри так громко и ядовито, что я удивляюсь, откуда у неё после всего пережитого осталось столько сил. — И вам стоит это запомнить!

Журналисты обмениваются неуверенными взглядами, которые мне к этому моменту уже до раздражения знакомы.

— Кто, чёрт возьми, такой Пол?

И тут подаёт голос ещё один журналист:

— И вообще, кто, чёрт возьми, вы такая?

Черри выглядит так, будто вот-вот сорвётся, поэтому я решаю вмешаться. Обычно я игнорирую журналистов за пределами официальных пресс-конференций, но это требует немедленного внимания.

— На самом деле мой брат, Лютер ВанМарк, очень даже жив.

Я почти физически чувствую этот голодный толчок в журналистах, поэтому спешу продолжить, пока они совсем не озверели:

— К счастью, обстоятельства его смерти были сильно преувеличены. Однако ни он, ни остальные мои родные не остались бы на этой земле, если бы не блестящая детективная работа мисс Черрибелль Донму, дочери невероятной покойной Офелии Донму, которая стоит прямо здесь, рядом со мной.

Черри сияет, глядя на меня, уголки её опухших глаз морщатся. Господи, как бы я хотел заставить её улыбнуться так, когда она полностью исцелится. Это прекрасное выражение, ставшее ещё прекраснее из-за всплеска вспышек.

Я ценю свою приватность и не хочу, чтобы кто-то из этих похожих на папарацци журналистов лез мне в лицо, но я не забыл изначальную причину, по которой Черри лгала о своих настоящих способностях. Она больше всего на свете хотела продолжить наследие своей матери и дать людям лучше понять, что не все магические люди способны творить заклинания или превращаться в гигантских волков. Иногда они просто обычные люди с одним-единственным даром, который меняет всё.

А иногда у них ещё и СДВГ.

Итак, хоть мы и встретились впервые при ложных обстоятельствах, она отказалась от всего этого и рискнула жизнью, чтобы помочь мне и моей семье. Самое меньшее, что я могу сделать, — дать ей известность, чтобы она могла помогать другим так же, как помогла мне.

И, возможно, чтобы ей было чем меня помнить.

Потому что теперь, когда моя семья в безопасности, я понимаю: это конец наших профессиональных отношений. Она больше не будет приклеена к моему боку. Мы больше не будем сидеть, склонив головы друг к другу, поздно ночью, выстраивая следующий этап нашего плана, и не будем отправляться в приключения, для которых у нас нет никакой квалификации.

— Офелия Донму?

— Вы экстрасенс, как ваша мать?

— Мисс, вы часть сверхъестественного отдела нашего местного полицейского управления?

— Мистер ВанМарк, вы хотите сказать, что экстрасенсы на самом деле реальны?

— Подождите, Офелия умерла?

— Мисс Донму, вы хотите сказать, что использовали свои экстрасенсорные способности, чтобы помочь раскрыть дело об убийстве?

Черри кивает, и я отпускаю её, чтобы она могла подойти к ним, если захочет, хотя всё же оставляю руку слегка обвитой вокруг её талии, на всякий случай.

Но затем я чувствую в ней лёгкое колебание, и этот кивок превращается в отрицательное покачивание головой.

Приподняв подбородок, она поворачивается ко мне, впиваясь в меня своими прекрасными разноцветными глазами.

— Я оракул, как и моя мать, но я не экстрасенс. Вместо дара предвидения я была благословлена эмпатическими способностями. Но да, я помогла раскрыть заговор против ВанМарков, а на самом деле — против всех великих семей. Не сомневаюсь, вы очень скоро об этом услышите!

Из галёрки взрывается новая волна вопросов, но я могу только с изумлением смотреть на невероятную женщину рядом со мной.

В конце концов, я понимаю, почему она мне лгала. Почему куда сложнее объяснить эмпатические способности обычному человеку и проще позволить людям считать, что она экстрасенс. Но всего несколькими предложениями она развеяла всё это и позаботилась о том, чтобы каждый, кто прочтёт газеты или посмотрит новостные каналы, узнал правду.

— Я эмпат, и я продолжу использовать свой дар, чтобы помогать всем, кто в этом нуждается.

Следует ещё один град вопросов, среди которых несколько человек спрашивают, что, чёрт возьми, такое «эмпат», но ни Черри, ни я не отвечаем. Я так горд, так невероятно горд, что язык кажется слишком тяжёлым во рту, чтобы вообще говорить.

После всех сложностей, связанных с продолжением наследия родителя, Черри наконец принимает себя такой, какая она есть: по-настоящему невероятной женщиной. Даже если я больше никогда её не увижу, меня утешит знание, что она наконец поняла, насколько она потрясающая.

Но что, если я смогу увидеть её снова? То, что мы больше не работаем вместе, не значит, что это должен быть конец… ведь так?

Может, пришло время последовать её примеру и честно признаться самому себе, чего я хочу. Даже если это делает меня уязвимым.

— Черри, — бормочу я, пока детективы начинают оттеснять журналистов.

— Да?

— Теперь, когда всё это закончилось, я больше не твой клиент, а ты больше не оказываешь мне профессиональную услугу.

Из-за быстрых смен света и того, насколько опухло её лицо, это трудно понять, но, клянусь, она выглядит немного разочарованной.

— Наверное, да.

— В таком случае, раз у нас больше нет деловых отношений, не хочешь сходить со мной на свидание? И под этим я имею в виду настоящее свидание, с цветами и всем прочим.

— Ты серьёзно? — её ответная улыбка такая яркая, что губа снова трескается.

— Больше всего на свете, — меня утешает тот факт, что даже если я не веду себя изящно или красноречиво, она видит мои эмоции и то, какую картину они для неё рисуют.

— Я думала, ты никогда не спросишь!

ГЛАВА 24

ЧЕРРИБЕЛЛЬ

Triple 5000 Ollie Lux à Deux ¹²⁸.

Я так нервничаю, что могла бы съесть носок.

Хотя это был бы текстурный кошмар, так что, может, и нет.

Вдох, выдох.

Мой наряд нормальный?

^{Погодите, я приняла лекарство?}_{О БОЖЕ! Свидание, свидание, свидание!}

Мой наряд выглядит нормально?

Я одета слишком повседневно?

_{Он подумает, что я не воспринимаю это всерьёз?}

Я одета слишком официально?

^{Он подумает, что я строю из себя позёршу?}

Мне двадцать шесть, а ему за тридцать, мы оба слишком взрослые, чтобы быть позёрами.

^{Но не слишком взрослые для кринжа!}

_{Очень полезно.}

Я снова смотрю на время в телефоне, уверенная, что с прошлого раза, когда я проверяла, прошёл как минимум час, но вижу, что прошло всего десять минут.

Чёрт!

Полная всевозможной нервной энергии, я начинаю расхаживать туда-сюда, потом останавливаю себя, потому что не хочу вспотеть и испортить макияж.

— Мррррррр?

— Знаю, знаю, моё хождение заставляет тебя нервничать, — говорю я Хадсон, которая вьётся у меня под ногами.

Будь я крошечной трёхкилограммовой штучкой, из которой полтора — просто мех, я бы тоже не стала ластиться к великану, который топает вокруг с, по сути, ножами, пристёгнутыми к обуви.

— Мррррпп!

— Ты права, мне стоит поберечь ноги.

Хотя у меня есть коллекция туфель на высоких каблуках, я редко их ношу, так что я достаю пару для своего первого свидания за… боже, за сколько уже?

Как минимум за пару лет. И несколько из них будто уместились в прошедшую неделю.

Я не планировала рассказывать тем журналистам правду о своей способности, но и не особо планировала, что там будут журналисты. Что довольно иронично, учитывая причину, по которой я изначально пролезла в эту ситуацию.

Но это привело к такому всплеску заказов, какого я никак не могла предсказать. Моя голосовая почта переполнена, а электронная почта забита до отказа. Я была так уверена, что если кто-то узнает, что я эмпат, а не экстрасенс, это уничтожит мои шансы продолжить наследие матери, но оказалось, что я не могла ошибаться сильнее.

— Кто бы мог подумать, а, Хадсон?

Моя кошка не отвечает, а когда я смотрю вниз, она уже оставила мои ноги, чтобы устроиться на ближайшей кошачьей лежанке и вылизывать себе задницу.

— Прости, не поняла, что я тебя утомляю.

Она не отвечает.

Но не то чтобы я сама особо рвалась разговаривать, пока принимаю душ, так что я сажусь и пытаюсь набраться терпения.

Каким-то образом, даже после всего безумного роста, который, как мне нравится думать, произошёл со мной за последний месяц, терпеливее я всё равно не стала.

Ну и ладно, у всех нас есть недостатки.

Но даже если терпения у меня не особо много, у меня есть рилсы, так что придётся обойтись ими. Я бездумно листаю примерно семь минут, прежде чем даже видео с котами, запугивающими собак в четыре раза больше себя, перестают меня отвлекать, а потом встаю и направляюсь вниз.

Ну и где моя временна̀я слепота? — думаю я, доходя до нижней ступеньки. Я остро осознаю каждую проходящую секунду.

К счастью, Пол не из тех, кто опаздывает, и за две минуты до нашего оговорённого времени встречи я слышу стук в дверь.

О боже! Он здесь!

Конечно, он здесь!

Я ждала его и предвкушала это всю неделю!

Кажется, меня сейчас стошнит.

^{Может, мне отменить?}

^{Нет! Ни за что!}

_{Разве мне не нужно открыть?}

Ох… точно.

В последний раз взглянув на себя в зеркало в прихожей, я делаю последний шаг вперёд и открываю дверь.

Разумеется, хотя сомнений и не было, там действительно стоит Пол с по-настоящему впечатляющим букетом цветов.

— Вот это да! Я не знала, что ты принесёшь целый цветочный магазин! — говорю я, радостно принимая их в руки.

— Если они тебе не нравятся, ты не обязана их оставлять, — говорит он. — Я не против.

Он протягивает руку, такой же искренний, как всегда, но я игриво шлёпаю по ней.

— Если не хочешь стать вторым ВанМарком, которому отрежут конечность, оставь мои цветы в покое!

Иногда ^{(то есть всё время)} мой рот двигается быстрее, чем мозг, поэтому я понимаю, что сказала, только когда слова уже полностью вылетают у меня изо рта.

— О боже, прости! Ещё слишком рано?

Но Пол уже смеётся и качает головой.

— Знаешь, мне не нужно ничего, что ещё больше усложнит людям задачу отличать меня от моих братьев. Конечность я оставлю при себе.

Он поворачивается и предлагает мне руку, как классический джентльмен.

— Если только ты не хочешь её взять.

Я ценю тонкий каламбур и ухмыляюсь, обвивая его руку своей.

— Не откажусь.

— Прекрасно.

Вместе мы идём по моей короткой подъездной дорожке к его машине. Чувствую себя немного странно: наряженная и при полном параде, я выхожу куда-то до двух часов дня, но именно это время попросил Пол.

Когда после всей суматохи с дачей показаний, поездкой в больницу и организацией выписки Лютера на домашний уход вместе с его невестой Джем мы наконец добрались до планирования свидания, Пол в основном задал несколько вопросов, а потом попросил меня оставить всё ему. Разумеется, мне было любопытно, и я даже спросила, что он планирует, но когда он сказал, что хочет сделать сюрприз, я решила плыть по течению. К тому же это определённо была куда более приятная загадка, чем те, которые мы в последнее время решали (или не могли решить).

Так что, несмотря на яркий дневной свет, я остаюсь в неведении, пока он ведёт машину. И всё же я не против. Хотя мы все привыкаем к нашей новой нормальности, этот маленький кусочек обычной жизни приятен. Ну, настолько обычной, насколько может быть свидание с мужчиной, к которому я всё это время начинала испытывать чувства и пыталась это отрицать.

Когда он впервые пригласил меня на свидание, под вспышками всех этих журналистских камер и под лай детективов на заднем плане, я думала, что мне это мерещится, что это галлюцинация из-за сотрясения или другой травмы, которую я пережила в тот день. Но нет. Это было по-настоящему. И даже сейчас, когда уже сижу с ним в машине, всё ещё трудно поверить, что это действительно происходит.

В конце концов, технически я его обманула, когда мы впервые встретились, и богатой меня никак не назовёшь. По крайней мере, если сравнивать с любой из великих семей. Я не утончённая. Не дебютантка. Не перевёртыш. Не кроткая скромница. Я не похожа ни на одну из кандидатур, которые ему, вероятно, предлагали для брачного контракта.

Но его это, похоже, не волнует, так что я решаю не позволять этому волновать и меня. Мне нравится Пол за его доброту, его храбрость, за то, как он заботится о людях вокруг, за то, как он со мной подшучивает и принимает меня такой, какая я есть.

И то, что он ещё и охренительно горяч, тоже не мешает.

А раз уж речь зашла о подшучиваниях, именно этим мы и занимаемся, пока не подъезжаем к модному заведению с послеобеденным чаем. Не совсем понимаю, что об этом думать, пока мы не заходим внутрь и я не понимаю, что у них есть ещё и устричный бар, а также крабы и лобстеры.

— Ешь сколько хочешь, — говорит Пол, когда мы усаживаемся за изысканный столик, и ни одной кабинки вокруг не видно.

Кажется, я влюблена?

Впервые за… ну, вообще за всю жизнь, я ем столько дорогих морепродуктов, сколько могу в себя вместить, и это даже не заведение с неограниченным количеством еды за фиксированную плату! Это довольно-таки прожорливый опыт, и я начинаю стесняться и переживать, что Полу станет противно, но, когда смотрю на него, он выглядит довольным как слон.

И именно тогда я вспоминаю, что он вообще-то волк-перевёртыш. Он не только может не отставать от моего ненасытного поглощения восхитительных морских козявок и жуков, но, скорее всего, способен превзойти меня втрое и даже не почувствовать неприятной тяжести в животе.

О да.

После этого я определённо чувствую себя изысканно и очень сытно, но, к моей огромной благодарности, Пол, похоже, никуда не торопится. Я знаю, что могла бы просто попросить его посидеть немного, пока перевариваю еду, но для меня многое значит, что мне даже не приходится этого делать.

— Так каково это теперь, когда секрет раскрыт?

Я допиваю глоток заказанного вина. Я не самая большая любительница выпить, потому что мне не очень нравится, как алкоголь взаимодействует с моим лекарством, но место настолько модное, что прямо просится медленно потягивать те несколько унций rosé¹²⁹, с которыми я могу справиться.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что ты больше не притворяешься экстрасенсом-предсказателем и показываешь миру, насколько невероятным может быть эмпат.

Я благодарна своей плотной тональной основе за то, что она скрывает, насколько сильно я краснею. Обычно я умею принимать комплименты с благодарностью и остроумной ответкой, но обычно комплименты исходят от людей, в которых я не влюблена по уши.

— Это интересно, это точно. Я получила несколько писем от бывших клиентов, которые были в ярости из-за того, что я их обманывала, и я просто сразу вернула им деньги, потому что они были правы. А потом было несколько человек, которые написали мне, потому что им было любопытно, как я могла знать столько всего, если я не традиционный экстрасенс.

— Я сам через это прошёл. Когда ты впервые сказала мне правду, я был уверен, что это уловка, потому что ты никак не могла знать всё то, что сказала обо мне при нашей первой встрече, если бы не была экстрасенсом.

Блин, вспоминать тот момент, когда я впервые увидела этого мужчину, почти как вспоминать совершенно другую жизнь. Я сразу отметила, что он красив, тут мне пришлось бы быть слепой, чтобы этого не заметить, но заинтересовала меня та невероятно плотно выложенная кирпичная стена защиты. Безумно думать, что теперь между нами не осталось ни одного кирпича. Он открыт как книга, и я не отношусь к этому легкомысленно. То, что он так сильно мне доверяет, всё ещё заставляет меня хотеть стать лучше, но теперь я чувствую, что действительно нахожусь в процессе.

— Очевидно, теперь я знаю, что у оракулов может быть много разных сил, но тогда мне было сложно уложить это в голове.

— То есть это ещё могло быть потому, что в тот момент за нами гнались кровожадные преступники.

Он усмехается, серебристые нотки веселья танцуют у него над головой и поднимаются сквозь потолок. Мне нравится думать, что тот, кто сядет за этот столик после нас, тоже сможет почувствовать мягкое гудение его смеха.

— Знаешь, это, возможно, тоже сыграло свою роль. Кстати, как там Шёпот? Кажется, она что-то упоминала о том, чтобы поставить на ком-то из нас клеймо?

Теперь уже моя очередь смеяться.

— Нет, это была брендинговая сделка. Оказывается, она давно хочет открыть общественный сад в заброшенной части парка в своих краях, но не могла выйти на нужных людей. Видимо, в её положении это сделать немного сложнее. Так что она связалась со мной, с эмпатом, о котором сейчас все говорят, и хотела узнать, не заинтересована ли я в том, чтобы поставить на это своё лицо, чтобы проект одобрили.

— Дриада хочет общественный сад. Кто бы мог подумать?

К этому моменту мы оба улыбаемся, и это так приятно.

— Она довольно точно соответствует типажу, правда?

— Правда. Я просто рад, что она не стала винить нас за то, что её сожгли. Какое-то время я боялся, что все её разговоры о союзе в тот день сгорели дотла вместе с ней.

— Не-а, она всё равно уже почти полностью исцелилась. Она же не человек, — отвечаю я. — Будь она человеком, всё ещё лежала бы в реанимации.

— Я за это благодарен, — кивает Пол.

Мы ещё немного болтаем, ни о чём слишком серьёзном, и это, наверное, самый обыденный разговор, который у нас когда-либо был. Никаких обсуждений убийств, контрактов на ликвидацию, врагов или чего-то серьёзного. Просто весело.

Это доказывает мне, что связь, которую я чувствую с Полом, не подпитывается только адреналином и интригой. Меня не просто захватило возбуждение от раскрытия дела, как настоящего детектива, и он не ищет какую-то передышку в аду, в который случайно вляпался.

Мы просто Черрибелль и Пол.

И этого достаточно.

Однако в конце концов я понимаю, что мы уже три часа оккупируем столик официантки. Хотя я надеюсь, что в таком ресторане высокого класса она получает достаточно хорошие чаевые и это не станет большой проблемой, я всё же спрашиваю Пола, не стоит ли нам поехать домой. Не хочу, чтобы свидание заканчивалось, но ведь нет правила, запрещающего мне сразу попросить о втором.

Однако, едва вопрос слетает у меня с губ, Пол бросает на меня какой-то озадаченный взгляд.

— Это была всего лишь первая часть свидания. Я совершенно уверен, что говорил тебе, что запланировал целый вечер.

— Говорил, говорил. Я просто не знала, входит ли в план то, что мы болтаем здесь столько, сколько захотим. Это тот момент, когда ты раскрываешь свой гениальный план?

— Нет, пока не совсем. Думаю, я позволю тебе немного потомиться в… — он замолкает, и воздух пронизывают маленькие мерцающие искры озорного лазурного. Это трудно, но я жду, какую бы ударную реплику он там ни готовил. — Предвкушении.

— Ты только что украл это из «Шоу ужасов Рокки Хоррора»¹³⁰.

— Прошу прощения, я узнал это от легендарного актёра Тима Карри.

Справедливо.

— Ладно, мистер Загадка, вези меня в нашу вторую локацию!

Хотя я в полном восторге от того, как всё складывается, я понятия не имею, куда он вообще может меня везти. И хотя я человек весьма творческий, ^{(по крайней мере, на мой взгляд)} — даже дай мне целый век, не думаю, что смогла бы точно предсказать, куда он в итоге меня привёз.

Слава богу, мне больше не приходится притворяться экстрасенсом!

— У меня галлюцинация после сотрясения? — спрашиваю, когда мы останавливаемся. — Или мы правда у настоящего скейт-парка?

Пол усмехается, выходя из машины, и открывает мою дверь.

— После тебя, — говорит он с поклоном.

— Но я даже доску не взяла!

Но эти его серые глаза искрятся, и я не могу не замереть в восхищении от сияющего зрелища вокруг него. Я вижу барвинковые ленты, которые приходят вместе с выполненной задачей. Вижу мерцающую сетку глубокого сливового удовлетворения и сверкающего аметистового возбуждения. Лучи арбузно-розового сияют сквозь ветви, румянящиеся ягодным предвкушением.

Это красиво и чудесно одновременно, и он чувствует всё это из-за меня.

В восторге, я даже не пытаюсь сдержать вырывающиеся смешки, когда выпрыгиваю из машины и обхожу её сзади. Разумеется, когда он открывает для меня багажник, я вижу не только свою доску, но и запасную, сумку, из которой сверху вываливается защитное снаряжение, и сменную одежду для нас обоих.

— Я…? Ты…? Охренеть, ты сейчас серьёзно?

Очевидно, я Шекспир.

— Настолько серьёзен, насколько могу быть, — говорит он, и шедевр его эмоций становится ещё ярче, когда сквозь него простреливают искры сапфирового счастья. — Но теперь моя очередь задать тебе кое-что очень важное.

— Да? — спрашиваю я без дыхания.

— Черрибелль Донму, ты научишь меня кататься на скейтборде?

Я смотрю на него не моргая и знаю, что у меня отвисла челюсть. Как в каком-нибудь мультике, мне приходится рукой закрыть рот. Это движение снова запускает мой мозг в работу.

— Пол ВанМарк Третий, я ещё никогда в жизни так не возбуждалась!

Я обвиваю его руками и целую изо всех сил. Наши губы движутся друг к другу, пока он держит меня, и так соблазнительно забраться обратно в его машину и посмотреть, как быстро нас смогут выгнать отсюда навсегда, но как бы сильно я ни горела изнутри от влечения и радости, я действительно хочу научить его кататься на скейтборде. Или хотя бы показать ему основы.

Как ни жаль прерываться, я хватаю вещи и спешу в туалет переодеться.

— Надеюсь, ты съел достаточно морепродуктов, чтобы хватило энергии! — кричу через плечо. — Потому что, когда мы здесь закончим, я буду скакать на тебе, пока моя кровать не сломается.

— Есть, мэм! — похотливый оттенок сангрии красиво растекается по краям его эмоций.

ГЛАВА 25

ЧЕРРИБЕЛЛЬ

Идеальное завершение вечера.

БАХ!

Моя входная дверь ударяется о стену так сильно, что я слышу, как одна из многочисленных рамок с грохотом падает на пол, но мне плевать. И, вероятно, потому что зубы Пола покусывают мои губы (самые нежные укусы), пока мы, спотыкаясь, вваливаемся в мой дом.

— Прости, — бормочет он мне в рот, но я отвечаю лишь тем, что толкаю его своим телом, пока он не оказывается прижат к стене.

Я знаю, что он примерно в миллиард раз сильнее меня и мог бы поднять меня с пола и усадить на буфет, если бы захотел, но он позволяет мне оттеснять его ровно столько, сколько нужно, пока вслепую тянется рукой и закрывает дверь.

— О, значит, вот как всё будет? — спрашивает он, когда я пытаюсь вжать его в стену, а мои ногти уже впиваются ему в бока.

Должна признать, с моими человеческими пальцами сквозь его одежду это куда менее интенсивно по сравнению с когтями, которые, как я знаю, он может отрастить.

— Да, именно так, — отвечаю, разрывая поцелуй, чтобы дерзко улыбнуться ему снизу вверх. — И что ты с этим сделаешь?

— Вот это, — говорит он, прежде чем подхватить меня и развернуть так, что уже я оказываюсь прижата к стене.

Если я была в восторге, когда мы приехали в скейт-парк, то сейчас я на седьмом небе, практически пьяная от коктейля гормонов счастья после нашего времени вместе, когда мы пытались заставить Пола удержаться на доске, да и просто от возможности проводить время и смеяться, словно мы обычные люди. Если я считала Пола безумно горячим, когда мы бегали повсюду и раскрывали преступления, то каким-то образом он становится ещё горячее, когда мы играем, будто мы самые обычные люди. Это говорит о будущем, которое, как я никогда не думала, предназначено мне, и которым (как я тоже никогда не думала) я вообще интересуюсь.

Боже, как же я ошибалась!

— Ну давай, это всё, на что ты способен? — дразню я, обхватывая ногами его талию и сжимая мускулистые бёдра так сильно, как только могу.

Для большинства людей это было бы довольно больно. Но когда встречаешься с перевёртышем, оказывается, можно быть куда грубее, чем ты думаешь.

Повезло мне!

Рокот, вырывающийся из груди Пола, ничуть не хуже любого вибратора, который у меня когда-либо был, но он ещё и может целовать меня и говорить, что я хорошая девочка. И именно это он и делает, превращая трепет в моём животе из восхитительного ощущения в самый настоящий пожар.

Понятия не имею, сколько времени мы проводим в моей прихожей, пока я прижата к стене, а мои ногти скребут вниз по его спине, пока он подчиняет себе мой рот, но это чертовски хорошо. И это удовольствие становится ещё лучше, когда он наконец отрывает меня от стены и несёт к моему столу для видений.

Я не пользовалась им с тех пор, как впервые встретила Пола, и теперь в нём действительно больше нет необходимости, учитывая, что я больше не притворяюсь тем, кем не являюсь. Так что, когда он усаживает меня на него, а мой хрустальный шар сбивают с подставки, и он откатывается в сторону, чтобы с грохотом разбиться об пол, я могу только рассмеяться.

— Прости… снова, — бормочет Пол, уже прокладывая поцелуями путь вниз по моей шее и скользя зубами по месту, где она встречается с плечом.

— Не переживай. Он мне больше не нужен.

Потому что правда не нужен. Я слишком долго верила, что моих способностей недостаточно, что я должна соответствовать примеру, которого моя мать никогда для меня не хотела. Странно, как она всегда была только полностью поддерживающей, а именно я убедила себя, что меня недостаточно. Что эмпат никогда не сможет пойти по следам предсказателя.

Я была глупой. И если однажды мой дух всё-таки воссоединится с матерью, я обниму её и извинюсь за то, что была так недобра к дочери, которую она любила и вырастила.

Но сейчас я надеюсь увидеть рай совсем другим способом.

И Пол — тот, кто выдаёт мне билет туда и обратно.

Он сосёт мою шею, и у меня складывается отчётливое впечатление, что ему нравится оставлять на мне метки, поскольку для перевёртышей такого на самом деле не существует вне брачных уз. Это просто ещё один способ, в котором мы совместимы, потому что я люблю эти маленькие синяки куда сильнее тех, что всё ещё прячутся у меня под тональной основой. Вместо признаков насилия это физическое, цветное доказательство удовольствия и наслаждения.

И, боже, как же я наслаждаюсь.

Я стону, и хотя мы всего в третий раз участвуем в этом конкретном занятии, я уже знаю, какие звуки нужно издавать, чтобы он совсем озверел. И хотя понимаю, что острые зубы, когти и его доминантная натура не всем по вкусу, для меня они лучше любого энергетика, о каком я только могла бы попросить. Он заземляет меня ровно в то же время, как стимулирует. Он заливает мой мозг дофамином, но одновременно позволяет моим мыслям наконец успокоиться, чтобы они больше не наслаивались друг на друга и не спутывались, как клубок пряжи.

Это больше, чем я когда-либо могла просить, но он открывает дверь, позволяя мне всё равно попросить.

Ну, скорее потребовать, но в этом же половина удовольствия быть врединой!

— Ещё, — подгоняю я, когда его зубы снова призрачно скользят над тем местом, которое так много значит в его культуре.

И неважно, что у меня на самом деле нет железы, которую он мог бы там прокусить. Важно то, что он хочет.

— Укуси меня. Укуси сильно.

— Черри, — рычит он, и ух, девушка могла бы привыкнуть к тому, как он произносит моё имя, как и к клубам стольких цветов, что я даже не смогла бы перечислить их все. Это больше чем радуга эмоций, это целый калейдоскоп, простирающийся от самых бледных пастельных оттенков до самых насыщенных неоновых, и всё это для меня.

— Сделай это. Я большая девочка, я справлюсь.

— Ты не знаешь, о чём просишь, — говорит он мне в шею.

На этом я ловлю его за подбородок, оттягивая от изгиба своего горла, чтобы посмотреть ему в глаза. Знаю, он мог бы сопротивляться мне, если бы захотел, даже глазом не моргнув, но он поддаётся движению.

— Знаю, — говорю со всей серьёзностью, какую могу собрать. — Точно так же, как знала про твой узел. Так что, когда я говорю «укуси меня», я от всего сердца обещаю тебе, что действительно это имею в виду.

У меня нет слова для звука, который Пол издаёт в ответ, но он определённо заставляет мой мозг вспыхнуть, как рождественская ёлка, когда он снова захватывает мои губы. Кусая. Оставляя синяки. Успокаивая. Заботясь. Это всё сразу, и я с энтузиазмом позволяю себе утонуть в этом потоке.

Захваченная всем этим трепетом и приливом счастливых эмоций, я даже не понимаю, что его рот снова оказывается у того особого места на моей шее, пока его зубы не вонзаются в кожу. Это больно, но так восхитительно. Это не похоже на разные шишки и синяки после похорон или убежища. Это что-то идеальное и драгоценное между нами двумя.

Я знаю, что некоторые люди этого не поймут, но это нормально. Им и не нужно. Важно то, что мы с Полом это понимаем, и он понимает меня лучше любого, кто ходит по земле.

Запрокинув голову, я таю в нём, пока всего этого не становится слишком много, а потом начинаю срывать с него одежду. Попытка получается неуклюжей, моя координация падает прямо пропорционально тому, насколько охренительно я возбуждена, но Пола это всё-таки заставляет усмехнуться. Он делает шаг назад, и я, возможно, устроила бы настоящий бунт из-за потери контакта, если бы он не поймал мой подбородок рукой и не приподнял мою голову так, чтобы я смотрела ему в глаза.

— Ты этого хочешь? — спрашивает он, и его вопрос больше хрип, чем настоящие слова.

— Да, — отвечаю я, такая же запыхавшаяся и вдвое более отчаянная. — Пожалуйста.

— Тогда будь хорошей девочкой и приди за этим.

Хотя для нас это уже не первый и даже не второй раз на этом родео, это первый раз, когда нам позволено что-то большее, чем просто выпустить пар и найти утешение друг в друге. Это игриво. Это ради удовольствия. Это потому, что мы хотим, а не потому, что не можем признать настоящую природу своих чувств и способны найти оправдание только в чистой похоти.

И я, со своей стороны, в восторге от перемены.

Я соскальзываю со стола, благодарная себе за то, что решила раскошелиться на такой мягкий ковёр, когда мои колени прижимаются к нему. Руками, дрожащими от возбуждения и нервов, я расстёгиваю его брюки и стягиваю их достаточно низко, чтобы освободить его из белья.

В своём нетерпении я, возможно, стащила бы их до конца, если бы на нём всё ещё не были наколенники из скейт-парка. Но поскольку у меня нет ни сообразительности, ни терпения их расстёгивать, они и мои противозачаточные станут нашей защитой на эту ночь.

Отлично, потом придётся украсть их, чтобы ходить в них по дому! Налог девушки и всё такое.

^{О, так мы теперь его девушка?}

^{Заткнись, мозг! Не твоё время.}

Он вздрагивает, когда я обхватываю его пальцами, и я не могу не чувствовать себя могущественной от того, насколько сильно могу на него влиять. За свою жизнь я слышала, как разные друзья любого пола упоминали, что не любят делать минет, потому что считают это унизительным, но мало что заставляет меня чувствовать себя в спальне настолько сильной. Сама мысль о том, что я могу заставить Пола, такого умного и собранного мужчину, полностью потерять контроль чем-то настолько простым, как мой рот, пьянит.

Я не теряю времени. Провожу языком по его влажной головке, наслаждаясь его вздохом и тем, как он сжимает макушку моей головы. Поначалу давление почти не ощущается, и я понимаю, что он пытается быть джентльменом. Я не в настроении для этого. Будет время для мягкости, сладости и нежности, но не сейчас. Сейчас время для грубого, для настоящего.

Я хватаю его руку, заставляя сильнее прижаться к моей голове, и он понимает намёк. Уверившись, что он держит меня крепко, я тщательно ласкаю его ртом, убеждаясь, что он как следует скользкий, а мой рот достаточно разогрет. Хотя я бы не назвала себя королевой глубокого горла, у меня достаточно опыта, чтобы знать: всё получается лучше, когда он предварительно смазан, и я достаточно возбуждена, чтобы не волноваться, если он не настолько влажный, насколько мог бы быть.

Так что да, возможно, я немного спешу, но трудно об этом переживать, когда он наполняет мой рот, а его хватка на моей голове удерживает меня на месте, пока мои ногти впиваются ему в бедро. Может, это нейроотличная штука, может, я просто немного извращенка, но необходимость сосредоточиться на дыхании через нос и ощущение, как моя челюсть растянута так широко, дают мне покой, которого я больше нигде не могу найти. Мир сужается до ощущений и привязанности, до нехватки воздуха и свежих рваных вдохов. Нет тревоги. Нет переживаний о завтрашнем дне и нет циклона мыслей, который часто разносит меня в миллион разных направлений.

Есть покой.

Потеряться в нём нетрудно. Мои глаза закрываются, пока он завладевает моим ртом, а мои губы опухают и становятся скользкими от слюны. Но кажется, будто всё заканчивается почти сразу после начала, когда он отстраняет меня от себя.

Я начинаю возражать, но он снова осторожно приподнимает мой подбородок, и я смотрю на него слезящимися глазами.

— Ты так хорошо справилась, — шепчет он. — Я уже почти сорвался.

Он говорит это почти извиняющимся тоном, но для меня это одна из самых горячих вещей, какие он только мог произнести.

— Сделай это, — бросаю я вызов.

— Хочу быть внутри тебя, когда кончу, — качает он головой.

Блядь, я за!

— Ладно, — говорю я.

Пол помогает мне подняться на ноги. У меня складывается впечатление, что он, возможно, собирается снова подхватить меня на руки, как невесту, но я чувствую себя слишком необузданной, слишком жаждущей и слишком свободной для этого. Мне так весело, что я хочу насладиться всей этой непочтительностью.

Так что, едва устойчиво встаю на собственные ноги, я разворачиваюсь и опираюсь локтями на стол, прежде чем оглянуться через плечо так кокетливо, как только могу.

Я ничего не говорю, но мне и не нужно. Пол облизывает губы, разглядывая меня, и от этого я чувствую себя самой сексуальной женщиной на свете.

— Ты уверена? — спрашивает он, звуча так, будто едва себя сдерживает.

Блядь, как же я люблю этот одурманенный тон в его голосе. Люблю, что это я с ним делаю. И ещё я люблю, что, как бы глубоко он ни погружался в происходящее, он всегда по три раза убеждается, что я полностью согласна.

Но прямо сейчас я в основном хочу, чтобы он был глубоко во мне, поэтому киваю, отворачиваясь вперёд. Это делает предвкушение ещё сильнее, так что, когда он наконец пристраивается к моему входу и начинает погружаться, весь воздух выбивает из моего тела.

— Охренеть! — вскрикиваю, не испытывая ни капли стыда из-за того, насколько громко себя веду.

И, судя по пульсации, проходящей по члену Пола, а затем и сквозь меня, ему очень нравится, какая я громкая.

Сантиметр за сантиметром он наполняет меня, посылая противоречивые ощущения: слишком много и недостаточно. Это идеальная смесь экстаза, и вместе с этим я позволяю себе полностью сдаться нашей страсти.

Но, делая это, я не могу не думать: если наше первое настоящее свидание уже настолько хорошее, то второе будет по настоящему убийственным.

ГЛАВА 26

ПОЛ

Будущее вместе.

Когда я впервые приехал к дому Черри, чтобы забрать её на наше свидание, я был весь на нервах. Но теперь, когда я погружён в неё, мне трудно вспомнить, о чём я так переживал.

Даже без угрозы смерти мы всё равно прекрасно подходим друг другу. Она заставляет меня смеяться, заставляет чувствовать, что меня видят, и заставляет ценить всё то в жизни, чем я пренебрегал в своём стремлении быть идеальным средним сыном. Никогда не доставлять слишком много хлопот, никогда не бороться за внимание. Просто всегда быть спокойным и рассудительным.

Нахрен это.

Не то чтобы я отказываюсь от своих принципов покоя, безмятежности и контроля. Скорее я наконец позволяю себе быть цельным человеком. Не ограничивать себя представлениями о том, каким, как мне казалось, я должен быть, чтобы заслужить благосклонность своего несколько отстранённого отца и поддерживать репутацию своей семьи, а принять себя со всеми недостатками, всеми навыками и всеми легкомысленными слабостями.

— Вот здесь, — задыхается Черри тем своим голосом, который всегда сводит меня с ума. — О боже, вот здесь!

Я замираю в своём размеренном скольжении в неё, слегка двигая бёдрами, чтобы потереться о то место, из-за которого она подаётся назад ко мне. Хотя ни одна из наших близостей не была совсем уж кроткой, сейчас в этом есть что-то совершенно дикое и свободное.

Мне нравится думать, что это потому, что это наш первый раз, когда никто из нас не отрицает романтики. Я потратил столько энергии, упорно притворяясь, что химии и связи между нами не существует, используя логику как щит против того, что чувствую, и это добавило слой сложности, который нам был не нужен.

Может, в итоге у нас ничего не получится. Может, она слишком дикая, а я слишком чопорный. Но на самом деле сейчас это не важно. Несмотря на ложь, которую она сказала мне вначале, никто из нас не умеет предсказывать будущее. Так что всё, что мы можем, — жить настоящим, а моё настоящее сейчас — входить в Черри так глубоко, как только могу, и доводить её до оргазма на моём члене.

Поистине благородное начинание.

Я двигаюсь у того самого места, наслаждаясь тем, как Черри сжимает меня, пока этого не становится слишком много, и я не вхожу в неё глубже. Но, как обычно, эмпат слишком охотно принимает меня, её стенки такие же тёплые, скользкие и горячие, как всегда.

Я в раю, иначе это не назвать. И это ошеломляет — думать, что у нас двоих может быть это, когда угодно, если у нас всё сложится. Я намерен сделать всё, чтобы так и было. Моя жизнь перевернулась вверх дном и наизнанку, когда я наткнулся на жуткую картину гибели отца в поместье, но Черри каким-то образом снова поставила её на место, превратив во что-то гораздо лучшее.

И я не единственный, чью жизнь она улучшила. Хотя все мы, ВанМарки, ходим к психотерапевту, чтобы справиться с горем и проработать всё, что успели в себе запереть, мы стали ближе, чем когда-либо. Мы осознали, как близко подошли к тому, чтобы потерять друг друга, и какими глупцами были, позволив расстоянию между нами стать таким огромным.

Однако думать о моих братьях и сестре не совсем то, чем мне хочется заниматься, пока мой член погружён в женщину, в которую я стремительно влюбляюсь, поэтому я убираю эту мысль подальше и позволяю себе наслаждаться её хваткой, погружаясь до самого основания.

— Вот так, Черри. Ты так хорошо меня принимаешь. Словно создана для этого.

— Так и есть, — выдыхает она в ответ, и, боже, если это не тешит моё эго. Я видел, как эмпат творит безумные вещи. Преодолевает любые препятствия на своём пути. С лёгкостью заводит друзей и улучшает жизни людей, даже не задумываясь. — Я создана принимать тебя.

Это становится моей погибелью, и мы теряемся в нашей страсти и удовольствии, пока я вхожу в неё. Это движение вперёд и назад электризует, и не в первый раз я жалею, что не могу видеть так, как видит она. Но я не могу, поэтому мне приходится довольствоваться тем, что я слушаю её крики и чувствую, как её тело реагирует на меня. Чертовски неплохой утешительный приз.

Мой узел наливается жаром и тяжестью, но я стискиваю зубы и заставляю себя сдержаться. Черри всегда проще принять меня после первого оргазма, а пока что я серьёзно проваливаю эту миссию.

Так что я склоняюсь над ней, прокладывая поцелуями путь вверх по её спине, прежде чем перейти на другую сторону её шеи, туда, где уже оставил метку своим укусом. Она великолепная женщина, но с отметинами моих зубов на ней она ещё прекраснее, и мой волк полностью с этим согласен.

Обнимаю её рукой, пальцы находят её набухший клитор и скользят по нему так, как ей нравится.

Я уже так много узнал о её теле и не могу не думать обо всех потрясающих вещах, которые мы продолжим открывать вместе. Черри правда приносит в мою жизнь такую полноту и цельность, которыми я по глупости пренебрегал столько лет.

Но прошлое есть прошлое, а настоящее есть настоящее, и сейчас моё настоящее вращается вокруг того, чтобы услышать, как Черри кончает, пока я вбиваюсь в неё сзади.

Это идеальный баланс между животным и гедонистическим, без всяких оговорок. Мне нравится, что Черри пробуждает во мне раскованную сторону. Ту сторону, которая не боится быть неидеальной, любящей или совершать ошибки. И я надеюсь, что даю ей стабильность, которая помогает с хаосом в её голове, иногда таким подавляющим.

— Кончи для меня, детка. Кончи для меня, чтобы я мог как следует наполнить тебя, как ты хочешь.

У меня всегда было подозрение, что мой более первобытный голос что-то с ней делает, и эта теория подтверждается, когда её вздох превращается в стон удовольствия, а я чувствую, как она сильно пульсирует вокруг меня, пока её мышцы сокращаются.

Мне стоит огромных усилий не сорваться прямо здесь и сейчас, пока она выжимает меня. Я перестаю двигаться и думаю об электронных таблицах, чтобы не кончить. Мне удаётся продержаться всё то время, пока Черри теряет голову, и лишь потом я медленно останавливаю руку, когда она приходит в себя.

— Вот моя девочка, — бормочу я, снова прокладывая поцелуями дорожку вниз по её плечу и спине. Успокаивая, утешая и до безумия гордясь. — Ты так красиво кончила.

Она что-то бормочет, её тон совершенно развратный, но слова теряются, потому что лицо у неё практически прижато к столу. Я бы, возможно, усмехнулся, если бы всё ещё не сосредоточивался на том, чтобы не слишком наслаждаться её после-волнами.

— Что ты сказала? Я не совсем понял.

На это она поворачивает голову в сторону и смотрит на меня через плечо полуприкрытыми глазами.

— Я сказала: почему ты остановился?

— О, мой жадный, жадный эмпат.

Кто я такой, чтобы отказывать в такой просьбе? Глубоко вдохнув, я начинаю снова, сперва делая движения неглубокими, но постепенно углубляя их, пока мой узел не начинает проситься к её входу.

— Ты уверена, что готова к этому? — спрашиваю я с настоящим беспокойством.

Как бы сильно мне ни нравилось теряться в моменте, я всегда хочу убедиться, что моя партнёрша физически готова и полностью хочет двигаться дальше. Особенно учитывая разницу в нашей анатомии.

— Да, да, да! — умоляет она. — Я смогу принять его! Знаю, что смогу!

И я знаю, что она сможет. Я сомневался в тот первый раз, когда мы переспали, когда наша связь стала возможной из-за шока и адреналина после того, как мы едва спаслись из смертельно опасной ситуации. Но теперь я знаю, что могу безоговорочно доверять Черри. Когда она говорит, что может что-то сделать, она действительно это имеет в виду.

Так что я толкаюсь вперёд, преодолевая сопротивление и сохраняя ровное давление, пока мой узел не проскальзывает между её скользких губ. Боже, как же я люблю видеть, как она растягивается вокруг меня, как я почти могу заметить выпуклость от себя между её сильными бёдрами.

— Пол, о боже!

Нет, я не божество, но она определённо заставляет меня чувствовать себя им. Особенно когда моя рука снова находит её клитор, а я медленно двигаю бёдрами, наращивая скорость и давление так, как, я знаю, ей нравится.

Я долго не продержусь, поэтому пускаю в ход всё и начинаю осыпать похвалой женщину подо мной. Не просто как средство достижения цели, а потому что я действительно всё это имею в виду. И если бы у меня была вся оставшаяся жизнь, чтобы придумывать бесконечное количество новых фраз для похвалы, я счёл бы такую жизнь прожитой не зря.

— Я близко! — практически кричит она, насаживаясь на меня ещё сильнее.

Я люблю это, люблю то, как от этого трясётся её задница, люблю пот, стекающий по её спине и блестящий в слабом свете, просачивающемся через дверной проём. Она — видение, в этом нет никаких сомнений.

— Я тоже, — признаюсь, полагая, что она чувствует признаки моего тела так же, как я чувствую её. — Думаешь, мы сможем сделать это вместе?

Понятия не имею, как мне удаётся довольно внятно общаться, потому что такое чувство, будто мой мозг тонет в собственном удовольствии. Каждый нерв, каждый синапс полностью захлёстывает абсолютное блаженство.

— Да! Да! Вместе. Ты и я, вместе!

Её энтузиазм становится тем самым катализатором, который мне нужен. Я хватаю её за бёдра и рывком насаживаю обратно на себя, погружая себя и свой узел в неё так глубоко, как только могу. Её спина выгибается, и она сжимается вокруг меня.

— Ох, блядь! Черри! — выкрикиваю в противовес её крику удовольствия.

И вот так мы оба достигаем пика вместе: я изливаюсь в неё, а она держится изо всех сил, пока я провожу нас через наши оргазмы.

Когда мы заканчиваем, мы едва не валимся на пол, и только настойчивость моих альфа-инстинктов удерживает меня на ногах.

— Воу, полегче, — говорю между тяжёлыми вдохами. — Я держу тебя, всё хорошо. Просто дыши для меня.

Черри так и делает, дрожа, пока я держу её. Когда кажется, что она немного больше вернулась в настоящее, я подхватываю её и несу к дивану в её крошечной гостиной.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю, устраиваясь с ней на диване.

Она кладёт голову мне на грудь и трётся носом о мою шею.

— Идеально, — её голос едва громче шёпота, но звучит так глубоко удовлетворённо. — А ты?

— Так же, — отвечаю я, целуя её в макушку.

В конце концов я отнесу её наверх, в ванную, чтобы она могла сделать всё, что ей нужно, но сейчас мир состоит только из нас и её послевкусия.

— Абсолютно идеально.

ЭПИЛОГ

ЧЕРРИБЕЛЛЬ

Хадсон мурчит у меня на коленях, пока я довольно стучу по клавишам. Я бы предпочла быть снаружи и прыгать на батуте, который недавно поставили мои соседи, но, увы, мне нужно закончить отчёт по моему последнему крупному делу.

Я не ожидала, что оно превратится в такую безумную случайность, растянувшуюся на месяц, но когда ко мне пришёл лепрекон, пытающийся найти вора, укравшего его горшочек золота, откуда мне было знать, что всё в итоге приведёт к культу, которым руководит буквальный волк с Уолл-стрит?

Но спорно-девственные жертвоприношения ради финансов или нет, дело закрыто и забыто: лепрекон получил золото своего клана обратно как раз вовремя, чтобы оплатить обучение в колледже для своих племянниц-тройняшек, которые решили, что станут врачом, стоматологом и юристом соответственно.

Может, я просто допечатаю это завтра.

^{Ты говоришь это последние две недели.}

^{Правда.}

Но это не значит, что я не сделаю это завтра…

Я сегодня принимала лекарства?

Вопрос справедливый, и я встаю, чтобы пойти проверить маленький календарь, который Пол повесил для меня на кухне. Однако я не успеваю туда добраться, как в дверь раздаётся стук.

Заинтересовавшись, я замираю, пытаясь почувствовать, есть ли по ту сторону двери враждебность. К сожалению, за год с тех пор, как я призналась в вечерних новостях, что я эмпат, я узнала, что не всякая компания — хорошая компания. У нас есть определённые меры предосторожности: камеры безопасности и тому подобное, ставни, которые могут закрыться поверх каждого входа и запереть дом наглухо, но, когда Пол предложил нанять мне постоянную охрану за счёт ВанМарков, я вежливо отказалась. Конечно, возможно, это было бы мудрым решением, но я не могу представить более удушливого способа существования. И не в весёлом смысле.

— Хэй? — спрашиваю, напрягая мозг в попытке понять, кому принадлежит энергетический след. Такое чувство, будто он прямо на самом краю моего сознания, но память меня совершенно подводит.

— Мисс экстрасенс? — спрашивает по другую сторону двери юный голос, который я почти узнаю̀.

— Эм, вообще-то мисс эмпат, — говорю, подходя к двери и открывая её, чтобы увидеть юного подростка и его безумно огромную собаку. — А я тебя… подожди-ка!

Меня осеняет ровно в тот момент, когда он открывает рот, показывая полноценную улыбку вместо той щербатой, что была у него чуть больше года назад.

— Привет. Я просто выгуливал собаку и подумал, что вы, может, захотите познакомиться с парнем, которого помогли спасти!

— Святое де… гуакамоле! — быстро исправляюсь я. — Ты что, вырос на целых пол метра?

Парнишка смеётся так, словно я невероятно смешная, а это автоматически делает его хорошим в моей книге.

— Нет, но доктор говорит, что во мне точно есть ещё больше! Простите, что не заходил раньше. Моя тётя сделала жизнь немного… ну, вы знаете.

Я киваю, слишком хорошо знакомая с тем, как дисфункциональная семейная динамика может расплескаться на всех вокруг.

— Понимаю. Время правда может ускользнуть. Но раз уж ты здесь, почему бы тебе не зайти и не рассказать мне, как вся эта ситуация в итоге разрулилась? То есть, если твоя мама не будет против.

Потому что хотя я и знаю, что, по сути, я хороший человек, для него я всё равно какая-то рандомная взрослая, с которой мальчик познакомился в интернете.

— О, это она меня и отправила. Она увидела что-то о том, что вы спасли каких-то лебедей, которых украли из зоопарка для безумного жертвоприношения?

— Вообще-то нене.

— А? — лицо мальчишки морщится так, как часто бывает у детей, когда они не уверены, взрослый делится с ними какими-то малоизвестными знаниями или дразнит их.

Блин, я совершенно не скучаю по тому возрасту.

— Это были нене, они же гавайские гуси. Самые редкие в мире.

— Зачем кому-то вообще приносить в жертву гуся?

— Ну, это немного абстрактно, но ты когда-нибудь слышал о золотой гусыне из «Джек и бобовый стебель»?

— Джек и кто?

Он не знает «Джек и бобовый стебель»?

Чему вообще сейчас учат детей?

Наверное, «Акулёнок»¹³¹ и Cocomelon¹³². ^{~Baby sharkdoodoodododo~}

О нет.

Зачем я активировала этот вокальный стим?

^{~Baby sharkdoodoodododo~}

— Эм, объясню позже. А пока я хочу услышать, как ты вернул своего лучшего друга!

Мы заходим внутрь, и лохматая дворняга невероятно вежлива. Он ни разу на меня даже не прыгает. Даже спустя год после воссоединения его обожание и энергия, кажется, предназначены исключительно мальчику рядом с ним. Или, по крайней мере, так и есть, пока Хадсон не вплывает в комнату своей обычной походкой дивы.

Дерьмо! Я думала, она спит наверху! ^{~Baby sharkdoodoodododo~}

Безответственно!

^{Оооо, боооольшаяпотягушка!}

_{~Baby sharkdoodoodododo~}

Не СЕЙЧАС, мозг!

_{…~Baby sharkdoodoodododo~}

— Прости! Я сейчас просто уберу её!

— Не волнуйтесь, он любит кошек!

И правда, пёс падает на живот так быстро, что я удивляюсь, как из него не выбивает отрыжку, его лапы расползаются в стороны, будто он трофейная шкура. Учитывая его размер и безумную шерсть, он и правда немного похож на поверженного медведя.

Хадсон тут же замечает движение, на мгновение окидывает его взглядом с головы до лап, а потом, к моему огромному удивлению, идёт к нему и садится прямо перед мордой дворняги, лениво помахивая хвостом.

— Вау, ты очень хорошо выдрессировал своего щенка.

— Я не особо это делал. Он просто очень-очень любит кошек. И маленьких собак. И куриц… наверное, но это был единичный случай.

Будто доказывая его слова, лохматая гора-дворняга переворачивается на спину, его висячие брыли комично обвисают, пока он смотрит на Хадсон самыми очаровательными перевёрнутыми щенячьими глазками, какие я когда-либо видела (буквально).

— Ты не шутишь, да?

— Не-а!

Я наблюдаю, жутко развеселённая, как Хадсон медленно встаёт, потом важно проходит прямо по челюсти пса и дальше по его шее, прежде чем свернуться клубком у него на животе и тут же замурчать.

Это… это моя кошка только что завела лучшего друга?

— Блин, тебе повезло, что этого парня не забрали, когда он был в том приюте. Он такой дружелюбный!

И разве не так бывает со многими огромными, здоровенными собаками?

— Знаю! Мы его чипировали, чтобы никто больше никогда не смог так сделать!

Я киваю, не позволяя знанию о том, что сестра его матери может быть такой жестокой, испортить наш момент.

— Знаешь, прости, что я так и не спросила, но как зовут твоего друга? Мою кошку, кстати, зовут Хадсон.

— Майкрофт, — отвечает он буднично, словно только что сказал Спот или Бруно.

— Подожди, ты сказал Майкрофт? — повторяю я, не уверенная, что правильно услышала.

— Ага!

— Слушай, я не из тех, кто осуждает, но это довольно необычное имя. Откуда ты его взял? Из книги?

— Не-а. Мне было шесть, когда мы его взяли, и я хотел назвать его в честь моей любимой видеоигры. Мама сказала, что я могу, в подарок, потому что я очень расстроился из-за того, что папу отправили за границу, но с правописанием у меня было не очень, так что получилось Майкрофт вместо названия видеоигры, которое я хотел.

Я не уверена, нормально ли смеяться над детской ошибкой в написании, но мне очень хочется.

— И твои родители просто оставили так?

— Да, видимо, они подумали, что я говорю о персонаже из их любимых детективных книг, и мама вся расчувствовалась. У меня так и не хватило духу сказать ей, что речь была об игре с кубиками.

— Ну, со мной твой секрет в безопасности.

Он рассказывает мне ещё немного о приключениях, связанных с возвращением его собаки, и я успеваю уловить чуть больше взрослого конфликта между его матерью и её сестрой. В конечном счёте я рада, что смогла ему помочь, и никогда бы не подумала, что всё закончится тем, что огромный ковёр в виде собаки будет пускать слюни от удовольствия, пока моя кошка превращает его в свою личную лежанку.

Когда приходит время ему уходить, я вижу, что Майкрофту ужасно не хочется, потому что он скулит так, как не скулил с тех пор, как они пришли.

— Простите, — говорит мальчишка.

Странно ли, что я знаю имя его собаки, но не его?

— С ним иногда такое бывает. Он очень хочет кошку дома, но не может менять кошачий лоток, так что мама говорит, пока он этому не научится, это не вариант.

— Забавно, я знаю много собак, у которых не было бы никаких проблем с уборкой всего, что осталось в лотке.

— Фу!

— Знаю, да?

Мы вместе смеёмся, и хотя я не очень люблю детей, кажется, в этом мальчишке есть что-то особенное. Он был первым «делом», за которое я взялась и которое не было сеансом в доме, так что он правда занимает дорогое место в моём сердце. Плюс его пёс классный.

— Слушай, почему бы тебе не поговорить с мамой, и если она будет не против, мы можем устроить встречу для совместной игры для наших питомцев, чтобы они потусовались. А если захочешь, пока будешь здесь, я могла бы платить тебе за помощь с организацией вещей. Уверена, ты и сам видишь, но порядок — не совсем моя сильная сторона.

Хотя Пол очень помог с календарём таблеток, организацией моего онлайн-расписания и тем, что добыл мне достаточно мест для хранения в комнате для рукоделия, беспорядок всё ещё остаётся тем, с чем я регулярно борюсь. Особенно теперь, когда веду отчёты и файлы по всем своим делам, особенно по тем, где официально консультирую полицию.

— Правда? Вы не против, если мы будем рядом?

— Ни капельки, и, очевидно, Хадсон наслаждается своей новой подогреваемой подставкой для лап.

— Тогда да! Договорились!

Мы пожимаем друг другу руки, и он торопливо уходит, практически утаскивая за собой опечаленного Майкрофта.

Мне правда стоило спросить, как его зовут.

^{~Baby sharkdoodoodododo~}

Я возвращаюсь к текущей задаче, и под этим я имею в виду, что брожу на кухню проверить, действительно ли приняла сегодня лекарства, потом хватаю энергетик и даю Хадсон лакомства за то, что она была такой великодушной хозяйкой. Всё это, конечно, невероятно важные шаги в моём процессе.

Естественно, не так уж удивительно, когда Пол возвращается со своей встречи как раз в тот момент, когда я снова поднимаюсь по лестнице в кабинет. Забавно, год назад эта комната в основном была просто кладовкой. Но опять же, благодаря Полу теперь это чистое и аккуратное пространство, где я могу (пытаться) быть организованной в своей теперь уже официальной карьере.

— Как же приятно тебя видеть, — говорит он, едва заметив меня, и в воздухе вокруг него шипят крупицы розового, лавандового и золотого.

Даже после всего нашего времени вместе мне никогда не надоедает видеть такую положительную реакцию на само моё существование.

— Тяжёлая встреча?

Он кивает, заключая меня в объятия.

— Возникло сопротивление некоторым мерам, которые я хочу ввести для изгнания людей из стаи. Сейчас альфе или кому-то у власти слишком легко дискриминировать кого угодно. Других молодых альфа-самцов, в которых видят потенциальных конкурентов для продолжения рода, бесплодных женщин, ЛГБТ, латентных перевёртышей, перевёртышей с инвалидностью, кого угодно.

— Почему кто-то вообще стал бы этому сопротивляться? — спрашиваю я раньше, чем мозг успевает меня догнать.

— Потому что многие люди не любят перемены, а некоторые воспринимают свою неспособность причинять вред другим так, будто это на них нападают.

К сожалению, это слишком хорошо мне понятно. В глубине души я правда верю, что большинство людей хорошие и просто хотят жить сами и давать жить другим, но, блин, жестокие люди определённо умеют оставлять на других свой след.

— Ну, я горжусь тем, какого прогресса ты уже добился. Особенно учитывая, что Крис альфа всего около девяти месяцев.

А теперь Пол — его альфа-наследник. Когда Лютер сложил полномочия, полностью отказавшись от своей роли, чтобы восстановиться и жениться на любимой, которую у него едва не отняли, поднялся немалый шум, но теперь люди это приняли.

— Спасибо, Черри. Я ценю это сильнее, чем ты знаешь.

С этими словами он целует меня, и, как всегда, суетливый и часто чрезмерно стимулирующий мир цветов, который я вижу, сужается до нас двоих и любви, которую мы разделяем.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — бормочу, вкладывая в это всё сердце.

И, может, я начинаю немного распускать руки, а может, и нет, но Пол усмехается и ловит меня за запястья прежде, чем они успевают добраться до чего-нибудь слишком весёлого.

— Никаких шалостей, пока ты не отправишь этот отчёт детективам в Нью-Йорк.

Я стону, и знаю, что это не самая зрелая реакция, но Пол уже привык к моим выходкам.

— Я сделаю это позже! Правда!

— Это говорит демон СДВГ.

— Беру свои слова обратно, я тебя больше не люблю.

— Как будто ты можешь мне соврать, — смеётся он, затем целомудренно целует меня.

Я краснею от этого, чувствуя, что меня так видят, так понимают. Когда я с Полом, я не какая-то странная инопланетянка, чей мозг работает не так, как у всех остальных. Я просто Черри.

— Хотя, — продолжает он. — Если закончишь сейчас, я с радостью дам тебе любую награду, какую захочешь.

Вот это определённо мотивирует.

— Договорились!

Я бегу вверх по лестнице. Добираюсь до самого кабинета, искренне настроенная закончить работу, только чтобы понять, что оставила энергетик в гостиной, где разговаривала с мальчишкой и его псом.

— Чёрт.

Снова вниз по лестнице, но на этот раз меня прерывают, когда я почти дохожу до низа.

— А, вот ты где, — говорит Пол. — Я как раз шёл тебя искать. Похоже, у нас потенциальная клиентка.

— О?

— Да. Её нет в расписании, но она стоит у двери и выглядит крайне расстроенной.

Звучит интригующе.

— Я пойду в приёмную. Впусти её.

— Сделаю.

Я тороплюсь в комнату, которая когда-то была моей комнатой для чтений, а теперь стала местом, где я беседую с людьми, которым нужен официальный эмпат и частный детектив, чтобы раскрыть дело, что их мучает. Я сажусь и подтягиваю к себе блокнот, щёлкая концом ручки необходимое чётное количество раз, когда темноволосая женщина стремительно входит и садится напротив меня.

— Вы тот экстрасенс, о котором все только и говорят? — спрашивает она, и её тон такой же пустой, как стена у неё за спиной.

Но вместо кирпичей защиты, уложенных друг на друга, как когда-то у Пола, у неё ряды и ряды прутьев, бесконечно тянущихся сквозь мою крышу в небо за ней.

— Вообще-то эмпат. Но можете называть меня оракулом, если так проще.

— Эмпат, оракул, провидица, мне всё равно, как вы это называете. Меня волнует только, можете вы мне помочь или нет.

— С чем именно вам нужна помощь? — нейтрально спрашиваю я.

Если женщина собирается не давать мне ничего, то и я не собираюсь давать ей слишком много. По тому, что я вижу, она в очень хорошей одежде, часть даже винтажная, но на её ногтях есть следы укусов, говорящие о стрессе, а помада слегка затекает в то, что, я почти уверена, является следами от того, как она кусала губу. Этой женщине по-настоящему тяжело, и она изо всех сил старается этого не показывать.

— Видите ли, меня подставили за убийство мужчины.

— Это никогда не бывает особенно весело.

— Нет, не бывает. Особенно когда этот мужчина оказывается связан с одной из крупнейших преступных семей среди магического народа на Западном побережье.

Я была права, это интригующе!

— Подставили, говорите? Хорошо, я готова вам помочь. Но давайте начнём с вашего имени.

— Богемия. Богемия Э. Айрин. Это традиционное имя, поэтому я предпочитаю своё второе.

— И какое оно?

— Эддисон. Сокращённо я принимаю Эдди.

Я быстро записываю её имя как Айрин, Эдди, прежде чем посмотреть на Пола. Хотя я ничего не говорю, мне и не нужно, чтобы понять: мы на одной волне.

Похоже, у нас новое дело!

КОНЕЦ

DARK DREAM

Спасибо, что прочитали.

Обратная связь будет крайне приятной.

ТРИГГЕРЫ

Глава 11

Глава 12

Глава 16

Глава 17

Глава 25

Глава 26

Notes

[

←1

]

рекомендуемые программы для чтения: ReadEra, Moon+ Reader, FBReader, eBoox. Из эл. книг точно поддерживается в ONYX BOOX, Kindle.

[

←2

]

The VanMarches go Marching One by One, Oh No! — игра слов с фамилией VanMarche и названием детской песенки The Ants Go Marching One by One — «Муравьи идут маршем один за другим». Здесь вместо муравьёв «маршируют» ВанМарки.

[

←3

]

Брейнрот — от англ. brain rot, буквально «гниение мозга». Интернет-сленг для контента или манеры речи, которые кажутся бессмысленными, абсурдными или «разжижающими мозг».

[

←4

]

Факбой — сленг от англ. fuckboy / fuckboi: легкомысленный, самовлюблённый парень, склонный к беспорядочным связям и несерьёзному флирту.

[

←5

]

Браунстоун — городской таунхаус из коричневого песчаника, типичный для старых районов Восточного побережья США.

[

←6

]

Тест Роршаха — психологический тест с абстрактными симметричными пятнами, в которых человек должен увидеть какой-либо образ.

[

←7

]

Capiche — разговорное «понял?» / «ясно?» / «усёк?», заимствованное из итальянского capisci. Часто используется с лёгким мафиозным оттенком.

[

←8

]

Haus de Donmoue — название семейного дома/салона оракулов. Haus — нем. «дом», de Donmoue — стилизованная фамильная часть названия «де Донму».

[

←9

]

Фамильяр — в магической традиции дух или животное-помощник ведьмы, мага или другого человека с даром.

[

←10

]

Кэмп — эстетика нарочитой театральности, преувеличения и слегка китчевой эффектности. Часто выглядит «слишком», но именно в этом её обаяние.

[

←11

]

Эмпат — человек, тонко воспринимающий эмоции окружающих.

[

←12

]

Синестезия — смешение разных видов восприятия, когда, например, звуки, буквы или чувства могут ощущаться как цвета, формы или образы.

[

←13

]

Просто для инфы. Тут фигурирует слово: née — фр. «урождённая», используется перед девичьей фамилией или прежним именем женщины. Это не передать на рус., но хотелось, чтобы вы знали.

[

←14

]

от идиш (еврейское): «номер», «приём», «фишка» — сценический образ и рабочая легенда.

[

←15

]

Кэтфишинг (catfishing) — вид онлайн-обмана: человек выдаёт себя в интернете за другого, часто ради романтической аферы, манипуляции или мошенничества.

[

←16

]

Алопеция — частичное или полное выпадение шерсти/волос. У животных может быть вызвана, например, паразитами, стрессом, болезнью или раздражением кожи.

[

←17

]

Попурри — смесь высушенных цветов, трав и специй, которую используют как ароматический декор для дома.

[

←18

]

Скрапбук — декоративный памятный альбом, куда вклеивают фотографии, записки, засушенные цветы, вырезки и другие дорогие сердцу мелочи.

[

←19

]

Оригинал играет с пословицей Fool me once, shame on you; fool me twice, shame on me — «обманешь меня раз — стыд тебе, обманешь дважды — стыд мне». Здесь её переиначивают в криминально-комедийном ключе.

[

←20

]

Апоплексия — устаревшее медицинское слово, обычно означающее внезапный удар, чаще всего инсульт.

[

←21

]

калька с англ. cost an arm and a leg, то есть «обойдётся очень дорого», «влетит в копеечку» — думаю, не надо объяснять, почему идиома переведена дословно =)))

[

←22

]

Adderall — рецептурный препарат, который часто назначают при СДВГ.

[

←23

]

muumuu — свободное широкое платье или домашний халат, изначально гавайского происхождения.

[

←24

]

отсылка к выражению the walls came tumbling down, которое часто связывают с библейской историей о падении стен Иерихона. Здесь также обыгрываются эмоциональные «кирпичные стены» героя.

[

←25

]

Филистимляне — народ, часто упоминаемый в Ветхом Завете как противники израильтян. Шутливая библейская гипербола о «сокрушительной» силе её скул.

[

←26

]

В оригинале Пол сбивается с мантры «Peace. Serenity. Control»: вместо peace («покой») у него мелькает созвучное peach («персик»), что в сленге ассоциируется с задницей. =)

[

←27

]

по-английски cherry означает «вишня» или «черешня».

[

←28

]

Полидактильный — с лишними пальцами на лапах. У кошек это врождённая особенность, из-за которой лапы выглядят шире обычного.

[

←29

]

Фенрис — в скандинавской мифологии чудовищный волк. Здесь имя особенно говорящее, учитывая волчью природу семьи.

[

←30

]

Криптиды — существа из легенд, слухов и криптозоологии, существование которых официально не доказано: например, снежный человек, Несси, чупакабра. В фэнтези-тексте это обычно общее название для редких или полумифических существ.

[

←31

]

Mad Men — американский сериал о рекламщиках 1960-х. Имеется в виду стиль «под старую деловую эстетику»: строгий костюм, узкий галстук, выверенная винтажная презентабельность.

[

←32

]

Madam Cleo — сценический образ американской телеведущей и телефонной «ясновидящей» 1990-х — начала 2000-х. Имя используется как насмешка над дешёвыми телевизионными гадалками.

[

←33

]

Gen Z — поколение Z, люди, родившиеся примерно с конца 1990-х до начала 2010-х.

[

←34

]

Селки — существо из кельтского/шотландского фольклора: тюлень, способный сбрасывать шкуру и принимать человеческий облик.

[

←35

]

Дриада — древесная нимфа из древнегреческой мифологии, дух дерева или леса.

[

←36

]

Леший — лесной дух из славянской мифологии.

[

←37

]

Англ. CBT (cognitive behavioral therapy) — когнитивно-поведенческая терапия.

[

←38

]

cock and ball torture — БДСМ-практика с болевым воздействием на мужские гениталии.

[

←39

]

Шомпол — металлический стержень для чистки канала ствола оружия.

[

←40

]

прибылые пальцы у животных: дополнительные пальцы выше основной лапы, которые обычно не касаются земли. У собак/волков они бывают на передних лапах, иногда и на задних.

[

←41

]

Бугимен — от англ. boogeyman: «страшилка», «чудовище из-под кровати», образ некоего зловещего незнакомца, которым пугают детей. В переносном смысле — безликий пугающий злодей.

[

←42

]

per diem — лат. «за день». Суточная ставка или дневная оплата работы и расходов.

[

←43

]

Видоизм — предвзятое отношение к существам другого вида. Здесь героиня обыгрывает выражение «логово волков», потому что ВанМарки буквально волки-перевёртыши, и тут же иронично спрашивает, не звучит ли это дискриминационно по отношению к виду.

[

←44

]

PVC — поливинилхлорид. Синтетический материал с гладкой, часто блестящей поверхностью.

[

←45

]

Креденца — низкий шкаф или сервант для хранения посуды, вещей или декора.

[

←46

]

лат. «следовательно», «значит».

[

←47

]

sleeper build — сленг: внешне человек может не казаться особенно накачанным, но на деле у него сильное, хорошо развитое тело.

[

←48

]

elevator gaze — взгляд, который медленно скользит по человеку сверху вниз, будто «проезжает лифтом». Часто оценивающий или флиртующий.

[

←49

]

Игра-аббревиатуры «СДВГ».

[

←50

]

rideshare — сервис совместных поездок/такси через приложение.

[

←51

]

фр. «туше» — «укол принят», признание удачного замечания в споре.

[

←52

]

Сесамовидные кости — маленькие кости внутри сухожилий возле суставов. В кисти они есть, но обычно не входят в стандартный подсчёт 27 костей.

[

←53

]

Пястные кости — пять длинных костей средней части кисти, расположенные между запястьем и фалангами пальцев. Именно они образуют основу ладони.

[

←54

]

Плюсневые кости — пять длинных костей средней части стопы, расположенные между костями предплюсны и фалангами пальцев. Проще: это «пястные кости», но в стопе, а не в кисти

[

←55

]

Pogo stick — это прыгунок / палка-прыгалка: такая палка с пружиной и подножками, на которой прыгают, отталкиваясь от земли.

[

←56

]

Василиск — мифическое змееподобное или ящероподобное существо, чей взгляд, яд или дыхание могут быть смертельно опасны. В фэнтези его часто изображают с рептильными чертами.

[

←57

]

Фурри — человек, которому интересны антропоморфные животные, то есть животные с человеческими чертами: внешностью, поведением, речью. В шутливом/сексуальном контексте слово может намекать на влечение к персонажам или существам с животными чертами.

[

←58

]

Hitachi — японский бренд. Намёк на вибратор «Hitachi Magic Wand».

[

←59

]

Медведь — в гей-сленге крупный, часто волосатый мужчина.

[

←60

]

Прим. пер.: всё никак не могу поймать момент перехода с «вы» на «ты», поэтому давайте-ка сделаем его тут =)

[

←61

]

Твинк — гей-сленг: молодой, стройный, обычно гладко выбритый парень.

[

←62

]

Рабочий стол, за которым можно работать стоя, часто с регулировкой высоты.

[

←63

]

интернет-шутка о том, что кошки сами «назначают» себе хозяев.

[

←64

]

от англ. cheese — «сыр».

[

←65

]

PB and Jay — игра слов «PB&J», сокращением от peanut butter and jelly, классического американского сэндвича с арахисовой пастой и джемом. Черри подгоняет псевдонимы под созвучие: «Phoebe-Bobbi» = PB, «Jay» = J.

[

←66

]

Kreinik — бренд декоративных, часто металлических нитей для вышивки.

[

←67

]

Приманка-соблазнительница. Человек, которого используют, чтобы заманить или отвлечь цель.

[

←68

]

Шуточная женская версия имени Эркюля Пуаро, знаменитого детектива из романов Агаты Кристи…

[

←69

]

отсылка к капитану Гастингсу, другу и помощнику Эркюля Пуаро в книгах Агаты Кристи.

[

←70

]

Уодсворт — имя дворецкого из детективной комедии «Clue» («Улика», 1985 г, на основе игры «Клуэдо»), а МакГи добавляет абсурдности.

[

←71

]

Фернандо Ренальдо — выдуманное имя с нарочито романтическим звучанием, отсылающим к мыльным операм.

[

←72

]

Энни Белла и Чакстер — шуточные искажённые имена хоррор-кукол Аннабель («Проклятие Аннабель», 2024 г., первое появление в «Заклятие», 2013 г.) и Чаки («Детские игры», 1988 г.)

[

←73

]

Отсылка к детской песенке John Jacob Jingleheimer Schmidt (при. пер.: ХЗ что это, но пусть инфа будет. Подумаешь, на одну сноску больше — делов-то, хехехе).

[

←74

]

фр. «ошибка», «неловкий промах» в поведении.

[

←75

]

ЭкстаДевуляНавсегда

[

←76

]

ВесёлыеФактыОЖивотных69

[

←77

]

наркотик для обездвиживания/усыпления.

[

←78

]

лат. «рыбий пузырь»

[

←79

]

состояние восторга, экстаза, почти музыкального упоения.

[

←80

]

французское миндальное печенье

[

←81

]

Флоренс Найтингейл — британская медсестра, реформатор сестринского дела. Символ самоотверженного ухода за больными.

[

←82

]

Субгармоники — очень низкие, почти вибрирующие звуки, которые перевёртыши издают для успокоения.

[

←83

]

Трипофобия — неприятное или тревожное ощущение при виде скопления мелких отверстий или повторяющихся дырчатых узоров.

[

←84

]

Национальная футбольная лига США.

[

←85

]

персонаж серии «Assassin’s Creed».

[

←86

]

болевой приём на руку с воздействием на локтевой сустав.

[

←87

]

яп. жанр с гигантскими роботами и механизированными конструкциями.

[

←88

]

повтор одинаковых или похожих согласных звуков в соседних словах.

[

←89

]

то есть невероятно сильный, почти сверхчеловеческий.

[

←90

]

фр. «ещё», «на бис»

[

←91

]

Brazilian Butt Lift — бразильская подтяжка ягодиц, популярная пластическая операция.

[

←92

]

«И каждый раз, когда мы целуемся, клянусь, я могу взлететь!», из трека «Everytime We Touch» — Cascada.

[

←93

]

фр. господин

[

←94

]

фр. госпожа

[

←95

]

фр. закуски

[

←96

]

фр. тартар из сырой говядины

[

←97

]

фр. мадемуазель, обращение к незамужней девушке.

[

←98

]

искаж. excuse me — «простите»

[

←99

]

лат. «всегда лучшее»

[

←100

]

итал. «маэстро», уважительное обращение к мастеру/господину.

[

←101

]

англ. rejection sensitive dysphoria — болезненную чувствительность к отвержению/критике.

[

←102

]

фр. faux — «фальшивый»

[

←103

]

фр. неловко, неуместно, бестактно.

[

←104

]

«Сверкающие сёдла» — комедийный вестерн, 1974 г.

[

←105

]

итал. «спасибо»

[

←106

]

лат./ит. «во плоти»

[

←107

]

знаменитый американский цирк, исторически связанный с П. Т. Барнумом.

[

←108

]

люди, обязанные отработать определённый срок за долг, переезд, содержание или по договору.

[

←109

]

американская образовательная программа по инженерии, технологиям и прикладным наукам.

[

←110

]

Advanced Placement — углублённые школьные курсы, дающие зачёты для колледжа.

[

←111

]

лат. «Свобода от вечных оков»

[

←112

]

лат. «Всегда наказанные»

[

←113

]

лат. «Всегда станут победителями»

[

←114

]

лат. «Всегда принимающий»

[

←115

]

лат. «Всегда станет слугой»

[

←116

]

лат. «Всегда лучшее для нашей семьи»

[

←117

]

пластичная взрывчатка

[

←118

]

боевой клич Черепашек-ниндзя.

[

←119

]

исп. «почему не оба?»

[

←120

]

«Во все тяжкие», отсылка к Джесси Пинкману.

[

←121

]

parental guidance — возрастной рейтинг с рекомендацией родительского контроля.

[

←122

]

серия видеоигр-симуляторов жизни

[

←123

]

англ. отсылка к персонажу Макгайверу, который мастерил полезные штуки из подручных средств.

[

←124

]

Печенье, а не паста =)

[

←125

]

итал. «дедушка»

[

←126

]

лат. «демон»

[

←127

]

выдуманное, нарочито нелепое название сверхсложного скейт-трюка

[

←128

]

фр. «вдвоём/на двоих»

[

←129

]

розовое вино

[

←130

]

«The Rocky Horror Picture Show», культовый музыкальный фильм 1975.

[

←131

]

«Baby Shark»

[

←132

]

детский YouTube-канал/мультсериал

[

←133

]

Под «космическим ужасом» подразумеваются мотивы, характерные для произведений Говарда Филлипса Лавкрафта.