Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Поляков Ю.М., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Нам, полупенсам, тоже снятся эротические кошмары, и даже чаще, чем вы думаете. Полупенс – это полупенсионер. Сам придумал! По старым советским законам я уже заслужил покой – 60 лет, а по новым, буржуинским, еще не заработал право на отдых, так как всем нам, труженикам ЗАО «Россия», в 2016-м добавили по пятерику. Кто не успел, тот опоздал. Но я не жалуюсь, возделываю свой садик, бодрюсь, освежая «возраст дожития» мелкими радостями. Так вот, нынешней ночью я гонялся по лабиринту, похожему на убитую коммунальную квартиру, за голой девушкой с пышными рыжими волосами и вольноопределяющимися ягодицами. Она была совершенно голой, если не считать антиковидной маски на лице.

Иной раз мне почти удавалось настичь бегунью, но в самый последний миг она ускользала, свернув за угол или нырнув в одну из дверей. Прежде чем скрыться, мерзавка оборачивалась и, хохоча, показывала мне оттопыренный средний палец. Я видел ее шалые глаза, смеющийся оскал, велюровый пах и грудь, невероятную, как спелый алма-атинский апорт. Кажется, эту женщину я знал, причем в обоих смыслах слова, хотя не помнил ни имени, ни времени, ни места, ни обстоятельств. Прижав руку к бешено стучащему сердцу, я ловил ее не столько из одеревенелой похоти, сколько из жгучего желания догнать, сорвать маску и понять, кто же она такая. Но чертовка вновь и вновь исчезала в узких, забитых хламом коридорах, оставляя в воздухе дразнящий запах…

От отчаянья я проснулся. Солнце просвечивало красные листья девичьего винограда, густо обвившего решетку на окне. Значит, без чего-то десять. Вот это называется – выдрыхся! Какое счастье – ненормированный рабочий день, когда не нужно мчаться на службу или к началу первого урока! В нашем возрасте главное – хорошо выспаться, иначе будешь бродить до вчера вроде живого трупа, а у меня сегодня очень ответственный день.

В моей филологической голове была обычная утренняя мешанина из странных фраз, цитат, куплетов… Сначала в мозгу, как мокрица, проползло мерзкое слово «мерчандайзер». Ну, это понятно: позавчера я боролся в эфире с англицизмами – сверху пришло указание, так как Сенсей на встрече с учителями посетовал на засорение великого-могучего. «Фудсити», например. А почему не «Пищеград»? Донишевский тут же взял под козырек. Мой бедный друг чувствует, что над ним сгущаются тучи, и старается опережать любые хотелки начальства, как пожилой балерун прихоти дурного постановщика.

Потом ни с того ни с сего по извилинам промчался послевоенный шлягер «Едут, едут по Берлину наши казаки…». Мой однокурсник Петя Шуринов, идейный сталинист и системный антисемит, сразу бы завел свою шарманку про жидо-большевиков, которые настолько изнурили русский народ, что даже о славных донцах, гарцующих в поверженной Германии, уж и некому было сочинить духоподъемную песню, как только двум евреям – композитору Покрассу и текстовику Солодарю.

Следом мне вспомнилось четверостишье блистательного Коли Котомкина, тоже моего однокурсника:

Размышляя, кого мне напоминает приснившаяся бегунья, я осторожно вращал кистями рук и ступнями, как учит доктор Мясников. Мою давнюю подругу Славу Отрубинштейн? Грудью – да. Но Слава не рыжая, а крашеная блондинка. Впрочем, ночная «динамистка» (сейчас это слово, по-моему, совсем вышло из употребления) похожа чем-то на альтистку Данилову, с ней я давненько не общался, и напрасно: женщине, даже слегка поднадоевшей, следует регулярно напоминать, что она желанна. Без нежного вранья интимная связь – как электрический провод без напряжения. Я и собирался ей позвонить, но тут прилетела, крыльями звеня, из Хайфы Птица-Говорун, а позавчера Слава сообщила, что в пятницу будет на «Красносельской», и добавила смущенно, мол, очень-очень-очень соскучилась. Жизнь сразу обрела промежуточный смысл. Только наличие любовницы делает моногамный брак полноценным.

Я повернул голову и посмотрел на Инь. Она, как обычно, спала на спине, чуть похрапывая, ее грудь под одеялом мерно вздымалась, строгий профиль белел, точно лик Тамары в гробу на врубелевской иллюстрации к «Демону». Жена вчера как заведенная до ночи стряпала голубцы, стирала, гладила, словно хотела обеспечить семью чистым бельем и питанием на месяц вперед, и легла гораздо позже меня. В начале первого я закрыл синий том Случевского, а хлопотуньи рядом еще не было. На месте Сенсея я бы учредил награду «Героиня домашнего труда» трех степеней, а Инь бы дал первую.

Когда без малого сорок лет спишь в постели с одной женщиной, почти не замечаешь, как она стареет. Морщины? Ха-ха, кто мешает нам любоваться Моной Лизой, хотя холст сплошь покрыт сеткой трещин, по-научному – кракелюр. Никто. Но однажды ты вдруг прозреваешь, словно удалили катаракту. Так годами незаметно блекнут обои, наклеенные еще при новоселье, но вот ты снимаешь со стены зеркало, а там, под ним, яркий, словно лето в окне, прямоугольник того давнего, почти забытого цвета. Боже, куда что подевалось!

Инь, Инь… В молодости я ловил моменты ее нечаянной наготы, изведанной, но по-прежнему влекущей. Теперь, застав жену неглиже, я просто не гляжу, отвожу взгляд – не хочу видеть, что неумолимое время в подлом сговоре с глумливой природой сделали с плотью, некогда обворожительной. Женщины сами это чувствуют и с возрастом прячут свою голизну, как Миледи лилию на плече. «О, не касайся тайны тлена, влюбленный отрок, никогда!» (Бенедиктов.)

В былые годы я будил Инь, запустив пятерню к ней под одеяло, и бывало, в выходные дни это заканчивалось острым утренним взаимообладанием, но чаще я слышал в ответ: «Потом… вечером, если не устану…» С годами, увы, супружеский интим становится редкостью, и наш брак не исключение. Но привычка будить жену проникновением осталась, и я порой прибегаю к этому жесту доброй воли, в сущности, ни к чему уже не обязывающему обе стороны. Зато по реакции – благосклонной, терпимой или гневной – можно довольно точно определить, какова моя внутрисемейная котировка в данный момент. Если тебя сердито отвергают, соображай, на чем прокололся и как загладить вину, хотя иногда мне кажется – проницательная Инь предчувствует мои будущие грехи и заранее злится. Я решил, коль уж проснулся, проверить гипотезу, и рука, как змей-искуситель, осторожно поползла к цели, но даже не достигла кромки одеяла.

– Я сплю, – не открывая глаз, предупредила жена. – Разбудишь – пожалеешь!

Стоп машина! Полноценный сон в нашем возрасте – особая ценность, разменивать его на эротическое баловство, не имеющее продолжения, верх эгоизма и безответственности. Я с трудом вспомнил, когда мы с Инь в последний раз были единой плотью, и ужаснулся. Как?! Неужели во время трехмесячного ковидного карантина, когда на работу меня возила служебная машина со специальным пропуском, а свидания со Славой и альтисткой Даниловой стали невозможны. Ну нельзя же так! Если есть музей – его следует посещать! В браке, как и в демократии, важны процедура и цикличность. Раз в четыре года хоть тресни, а на выборы сходи, сунь в урну бюллетень и ощути радость исполненного долга! Если тяжеловато так часто, можно и раз в шесть лет, но не реже, иначе все утратит смысл и развалится. Да, секс в браке постепенно и неизбежно из восторга первого выхода в космос превращается сначала в приятную рутину, а потом в утомительный ритуал, точнее, в ритуальную услугу…

Я взял темно-синий томик Случевского из «Библиотеки поэта». У меня всегда на тумбочке рядом с лекарствами лежит чей-нибудь сборник стихов. Очень помогает настроиться на здоровый отдых, прозу перед сном читать рискованно: можно увлечься сюжетом и спугнуть наползающую дрему. Публицистику еще опаснее: можно озвереть от многозначительной тупости автора, взбеситься и окончательно спугнуть привередливого Морфея. Стихи – совсем другое дело!

Я раскрыл книгу на стихотворении, прочитанном вчера на сон грядущий:

Страница была заложена пожелтевшей справкой, которую мне выдали давным-давно в одном предосудительном учреждении, она считалась навек утраченной, и вдруг я случайно нашел ее, когда рылся в семейном архиве, разыскивая документы, подтверждающие наши права на землю в Лысогорье, а чтобы снова не потерять, спрятал в Случевского. Я покосился на Инь, сердитую даже во сне. Из состояния вялотекущего гнева мою жену можно вывести, сильно рассмешив, вот тогда-то и пригодится эта уморительная бумажка. Для семейной гармонии супруги должны знать сильные и слабые стороны друг друга, как спарринг-партнеры в боксе.

Ладно, хватит философствовать! Пора вставать… Не резко, как учит все тот же доктор Мясников (хорошая фамилия для хирурга), а неторопливо, щадя едва проснувшуюся сердечно-сосудистую систему. Дел у меня сегодня куча, хоть записывай, чтобы не забыть, в ежедневник, такие каждый год выпускает для вип-гостей и топ-сотрудников наш богохранимый «АРТ-канал». Слава Отрубинштейн – лишь одна, хотя и самая приятная позиция в сегодняшнем графике.

Кряхтя, я сел на кровати, ожег пятки о холодный ламинат и нащупал ногами меховые тапочки. Исполать вам, братья меньшие! Вы бескорыстно согреваете своими шкурками нас, ваших безжалостных убийц. Давно бы пора соорудить в доме теплый пол, много раз мы принимали решение на семейном совете, прикидывали смету, копили деньги, подыскивали надежную фирму, приценивались, но всякий раз что-то мешало. Дважды спасали Артема от коллекторов, потом дочь записалась в жутко дорогую Высшую школу ландшафтного дизайна, затем грянул мой юбилей, после него осталась груда бессмысленных подарков, вроде механической руки для почесывания спины, и счет в Сбербанке, крошечный, как пенис античного героя. Снова собрались деньгами, но Инь наконец-то решилась заняться зубами. Увы, в нашем возрасте многие могут воскликнуть, подобно Бродскому: «Я, прячущий во рту развалины почище Парфенона!» Думаю, в свое время обнести Москву белокаменной стеной стоило дешевле, чем отремонтировать челюсть современной даме. Снова пришлось теплые полы отложить. Но потом мне подняли зарплату, у Инь появились новые клиенты, в частности Гильдин, владелец сети супермаркетов «Продмагия», мы утвердили смету, вызвали замерщика, но тут началась история с дачным участком: жили не тужили, считали землю своей собственной, а теперь сотки надо срочно выкупать по кадастровой стоимости. В противном случае наш дом признают самостроем и снесут к чертовой матери.

Нет-нет, это не страшилки для слабонервных! В нашем дачном поселке на улице Клары Цеткин один такой незаконный особняк у самой речки уже порушили. Хозяин из братков, уйдя в нулевые на покой, купил латифундию у боевого генерала, но документы выправил липовые, так как на самом деле гектар принадлежал Министерству обороны. Мужик платить отказался, всех послал, забаррикадировался, даже попытался отстреливаться из элитного карабина. Вызвали маски-шоу, взяли штурмом, смутьяна скрутили и увезли с мешком на голове, а хоромы, пригнав огромный экскаватор, смели в назидание остальным. В общем, сегодня надо будет просить в долг у богатенького Дона, он меня всегда выручал и проценты никогда не брал. Правда, настроение у него в последнее время неважное, над ним снова сгустились тучи, но, думаю, отобьется, как обычно…

Воодушевившись, я надел теплый халат и, держась за поясницу, пошаркал в ванную. Чем старше становишься, тем тяжелей преодолевать утренний разлад в теле, но потом ничего, оживаешь, открывается второе дыхание, снова чувствуешь себя молодым и горячим. Не зря же в русском языке есть замечательный глагол «расходиться» – прийти постепенно в функциональное состояние. Как известно, человек изначально был запрограммирован на тысячелетнюю жизнь, вспомним хотя бы библейского Мафусаила. Но Куратор Эксперимента (можно называть его по традиции Богом) со временем сообразил, что столь долгое пребывание на земле внушает человеку гордыню и упертый консерватизм, а это вкупе с редкой сменой поколений ведет к замедлению прогресса, и тот движется со скоростью полупарализованной черепахи.

Тогда людской век был резко сокращен, понятно, за грехи наши, однако базовую модель пересматривать не стали, просто заблокировали витальные резервы организма. Но порой, в минуты опасности, вдохновения или страсти, мы каким-то непонятным способом подключаемся к тайным запасам жизненных сил. Только этим можно объяснить, что я, полупенс, который морщится, держась за поясницу, словно туда вбили пару кровельных гвоздей, сегодня в четыре часа пополудни буду в возвратно-поступательном упоении ублажать даму с редкой сексуальной аномалией, требующей от мужчины особого самообладания.

– И не зависай в ванной! У меня сегодня плотный день! – вдогонку крикнула проснувшаяся Инь. – На втором этаже засор.

– Как засор? Разве Артем не пробил?

– Нет, конечно.

– Вот гад!

Неделю назад верхний санузел у нас «встал», как Москва в час пик. Каждый день зять обещает, что «разберется и решит проблему», а навоз и ныне там. Ну что за бесполезное существо в доме – все делает на «отвяжись» или ждет, когда само собой рассосется.

– И не уродуй тюбик! – напомнила Инь.

Семейное сосуществование – это борьба привычек. Я – человек творческий и выдавливаю зубную пасту как придется, особо не задумываясь, а вот моя верная жена делает это системно, тщательно подворачивая пустеющий тюбик так, чтобы в конце концов он напоминал тугую улитку с круглым ротиком, на который, вроде намордника, навинчен колпачок. Тот, кто побеждает в схватке привычек, получает власть над общим бытом – а это немало. Но, кажется, я безвозвратно потерпел поражение во внутрисемейном сражении за первенство, да и зарабатывает Инь, благодаря своей богатенькой клиентуре, побольше меня – говорящей головы «АРТ-канала». Чем мужчина может возместить такой позор? Только плановой и законспирированной изменой. Ничем другим!

Я, кстати, родился 5 мая – в День советской печати, по гороскопу Телец – отличный знак, если не считать рогов. Положительные качества: упорство, стойкость, сила, склонность к разумному комфорту, земные устремления в сочетании с внутренней духовностью, тяга к гармонии, уравновешенность, надежность, терпеливость, преданность друзьям и близким, хорошая память, жажда знаний. Управляет Тельцами Венера, придавая им дополнительную чувственность и сексуальную притягательность. Они могут быть умелыми любовниками. Тельцы наделены художественным вкусом, одарены многими талантами, тонко чувствуют красоту природы…

И это все про меня! Теперь вопрос: верю ли я в гороскопы? Знаете, уж лучше зависеть от расположения звезд на небе, чем от расположения к тебе стервы-начальницы, вроде нашей Мананы…

Я спустился в нижнюю ванную и включил душ: у нас сначала минут пять идет, постепенно светлея, рыжая муть: «Хлещет ржавая вода из крана, настоявшаяся, но дождусь, когда пойдет настоящая…» (Вознесенский.) Потом изо всех сил я стал давить пустой тюбик, и на зубную щетку нехотя выполз белый мятный червячок. Если соединить всех «червячков» из всех тюбиков, что я опустошил за свою жизнь, то получится… Так, попробую сосчитать в уме, мозг надо тренировать, отдаляя деменцию, которая уже стучится в дверь. Итак: на щетке умещается примерно три сантиметра пасты, в году 365 дней. Умножаем. Сколько выходит? А черт его знает…

На запотевшем зеркале я начертил пальцем цифры в столбик, как учили в школе, перемножил, и вот результат: 1095 см. Без малого одиннадцать метров. Если пренебречь високосными годами и опустить младенчество, я чищу зубы примерно пятьдесят восемь лет. Правда, в раннем детстве, пока не появились тюбики вроде «Поморина» и «Петрушки», мы пользовались порошком в круглых картонных коробочках с улыбчивым розовощеким бутузом на крышке. Стоила такая упаковка всего 6 копеек. Но для простоты подсчетов можно приравнять порошок к пасте. Итак, умножаем. Я снова обратился к мутному зеркалу, как к классной доске:

Что?! Не может быть! 638 метров? Всего-навсего?! Это же расстояние от моего дома до платформы Лысенковская, или в просторечье – Лысая гора. Какая же короткая дистанция от пионера до пенсионера, точнее, полупенса! Конечно, если бы я приучился чистить зубы дважды в день (еще и перед сном, как Инь), вышло бы целых 1276 метров. Но мне это не удалось. На ночь я освежал полость рта всего месяца два после свадьбы, а это меньше двух метров. Статистическая погрешность – даже учитывать не стоит.

Вздохнув, я начал елозить щеткой по «эмалям и камеям», еще, между прочим, собственным, если не считать двух имплантов справа внизу… А вот обе мои бабушки, Анна Панкратовна и Мария Семеновна, жевали вставными челюстями, хотя им не было и пятидесяти. Когда я оставался у них ночевать, то, проснувшись утром, старался не смотреть на стакан, где отмокали, увеличенные водой, как лупой, белые, без изъянов зубы, торчавшие из розовых пластмассовых десен. Эти протезы казались мне хищными мутантами, способными на самую кровожадную дикость. Я даже придумал историю про то, как они по ночам покидают свои емкости, вылетают через форточку и устраивают в темном небе воздушные бои, вроде наших «ястребков» и фашистских «мессеров». Мутанты? Нет, такого слова в ту пору еще не было.

Анна Панкратовна умерла, когда я служил в армии. В строевую часть пришла похоронная телеграмма на специальном бланке, но комбат Попов объяснил: по закону бабушка не считается близкой родственницей защитника Родины, поэтому внеочередной отпуск в связи с ее кончиной, согласно «недавнего разъяснения к инструкции Министерства обороны СССР», мне не положен…

…Я очнулся, вернулся из прошлого в реальность и ощутил во рту мятный вкус зубной пасты. Приступы воспоминаний, ярких, отчетливых и подробных, как пейзажи Клевера, я называю «мемуаразмами». Они стали накатывать на меня, между прочим, после того, как я попал в «Коммунарку» с коронавирусом. Нет, это не значит, что раньше меня никогда не посещали всякие там думы о былом. Разумеется, посещали: человек одновременно живет в текущей реальности и в мире своего прошлого. Однако в последнее время минувшее стало мне интереснее и важнее настоящего. Почему? Вероятно, перед уходом человек, по замыслу Куратора Эксперимента, должен провести подробную инвентаризацию прожитого. Зачем? Свинок, пардон, отец Нектарий, мой одноклассник, считает, что таким образом мы готовимся к Страшному суду, где взвесят все наши грехи и благодеяния. Не понимаю. Допустим, в лихие девяностые имярек, зарабатывая первоначальный капитал, отправил на тот свет дюжину своих конкурентов, а потом, разбогатев, построил детскую онкологическую клинику, где были спасены от смерти несчастные ребятишки, но при этом благотворитель через эту самую больничку отмывал деньги, заработанные на продаже дури малолеткам, однако на доходы от наркоты этот меценат финансировал программу «Достойный закат», поддерживая одиноких старпёров. Ну и кто он после всего этого – праведник или грешник? Как взвешивать? Тупо считать, скольких спас, а скольких погубил? Обязательно спрошу Свинока при встрече!

Я прополоскал рот, стер с зеркала померкшие цифры и всмотрелся в свое отражение. Иногда полезно напоминать себе, как ты выглядишь в реальности, а не на парадном автопортрете, который мы мысленно нарисовали и храним в льстивой памяти. Когда в метро школьница впервые в моей жизни произнесла, указав на свободное место: «Садитесь, дедушка!» – я стал озираться, выясняя, к кому же относится эта редкая в наши дни вежливость на транспорте. Оказалось – ко мне. «Спасибо, внучка…» – пробормотал я и от неожиданности сел, хотя собирался выходить на следующей остановке. Дожил! Пришлось расстаться с седой ухоженной бородой а ля старый Хэм, оставив модную недельную щетину, о чем меня давно просила Роз-Мари.

– Наконец-то! – воскликнула она, когда я в новом облике явился на канал. – То что надо! Влюбился-таки?

– Нет. Но планирую.

– Давно пора!

– Зачем?

– Чтобы глаз в кадре горел!

Хорошенько протерев зеркало, я вгляделся: передо мной стоял немолодой, но подтянутый джентльмен, умеренно злоупотреблявший радостями бытия. Цвет кожи здоровый, освеженный крымским загаром. Пигментные пятна на висках я убрал в прошлом году лазером – совсем не больно. Брови ровные, без инородческого совиного разлета. Глаза серые, небольшие, но умные. Нос крупный, однако до стадии старческого шнобеля еще не дорос. Подбородок волевой, но обидчивый, с ямочкой, как у композитора Евгения Мартынова. Лицо довольно узкое, и это хорошо, так как на экране мордастый ведущий похож на вымя с глазами. Губы чувственные, но с опущенными уголками, что свидетельствует о приобретенном презрении к жизни или (если верить доктору Мясникову) ненадлежащем кровоснабжении головного мозга. Иногда по утрам я чувствую в черепе мягкую тяжесть, словно моя башка – подушка, туго набитая перьями. Однако после крепкого чая с сахаром все проходит. В общем, внешний вид у меня на четверку с плюсом, в свои шестьдесят с хвостиком выгляжу на пятьдесят, даже чуть моложе. Росту бы прибавить не помешало: 176 – это, конечно, маловато для победителя жизни, но Пушкин и Лермонтов были еще ниже, а Александр Македонский – только не смейтесь – метр пятьдесят. Короче, по ту сторону «говорящего правду стекла» (Ходасевич) красовался не юный, но вполне годный еще к употреблению мужчина с роскошной сединой.

Нет, я не льщу себе: с юности главное мое достоинство – это волосы, густые и вьющиеся, они достались мне с фамилией Ригин от отца Ивана Дмитриевича. Кстати, именно из-за своей шевелюры попал на телевидение. Но у папы кудри были цыганистые, с маслянистым блеском, а у меня темно-русые, с возрастом засеребрившиеся. «Дай своей промерцать сединой посреди золотого народа!» Это – Владимир Соколов.

В молодости, если я долго не стригся, моя прическа превращалась в кучерявый шар, как у «черной пантеры» Анжелы Девис, и однажды декан нашего литфака остановила меня в коридоре и отругала за внешний вид, недостойный будущего педагога, я спорить не стал и пообещал сходить в парикмахерскую.

На другой день мы после занятий сидели в пивном баре нашей обычной компанией: Кот, Шурин, Свинок (в ту пору еще Володя Козлов, а не отец Нектарий), Дон и я. Говорили, разумеется, о бабах, хотя большинство из нас только приобщались к большому сексу, а кое-кто (не будем указывать пальцами) оставался девственником. Но о чем же еще разглагольствовать выпившим студентам? Верно сказал Кот, он же Коля Котомкин, поэтическое светило нашего курса:

Распалившись, я вышел на улицу, чтобы позвонить из будки однокласснице Вике Селивановой. С ней у меня в школе были ровные, дружеские, ничего не предвещавшие отношения. Глупые поцелуи после шампанского на выпускном вечере во время медленного танца не в счет. Получив аттестат зрелости, она как-то сразу выскочила замуж за курортного знакомца и, «дела вдаль не отлагая», родила. Несколько раз я встречал ее на Ореховом бульваре с коляской, слушал щебет о здоровье дочери и планах на будущее, почему-то краснея, словно это был мой ребенок. Вдруг Вика мне позвонила и плачущим голосом пригласила в гости – посоветоваться по очень важному вопросу.

Я поехал к ней с тремя гвоздиками на выселки, в Чертаново, где щедрые родители купили молодым кооператив. Одноклассница, сильно располневшая после родов, достала из холодильника вино, всхлипывая, рассказала, что муж бросил ее, нашел себе, подлец, другую, а потом долго рыдала на моей груди, выясняя, почему мы все такие сволочи? Несмотря на то, что я с первого курса был насмерть влюблен в Милу Парфенову, мне пришлось утешать Вику. Так я стал орудием сладкой мести изменщику. Кое-какой постельный опыт для этого справедливого дела у меня имелся, спасибо заводской чертежнице Татьяне, но особенный респект – аспирантке кафедры устного народного творчества невероятной Антонине Филипповне.

В общем, до Селивановой я дозвонился, но она отказала мне якобы по техническим причинам, и только потом стало известно, что как раз в эти дни беглый муж вернулся с повинной, получил прощение, семья была восстановлена и позже скреплена рождением мальчика. Выйдя из будки, я заметил на другой стороне улицы стеклянный куб парикмахерской и, пересчитав оставшуюся мелочь, решился на стрижку. Вот так пиво, лохматость и отказ Вики от дальнейшей мести подтолкнули меня к поступку, определившему впоследствии всю мою жизнь.

Войдя в салон, я обнаружил там очередь и, пожав плечами, решил уже вернуться к заждавшимся друзьям, но у двери меня догнала девушка с модной стрижкой «гаврош»: чуть старше двадцати, в полупрозрачном рабочем халатике, фирменных джинсах, обтягивающих бедра, а пуговицы блузки едва сходились на груди, обозначая верный третий номер. После нескольких кружек пива мужчину в женщине интересуют по преимуществу первичные половые признаки, хотя для начала можно обойтись и вторичными. Добавлю, что у парикмахерши были каштановые волосы, милое скуластое лицо и смешливые карие глаза. Размахивая металлической расческой, она крикнула:

– Молодой человек, минуточку, вы хотели подстричься?

– Хотел. А что толку?

– Как вас зовут?

– Всеволод, но, увы, не Большое Гнездо, – ответил я, изнывая от пивного остроумия.

– А по отчеству?

– Иванов сын.

– Давно не стриглись, Иванов сын?

– Да уж порядочно. Скоро отчислят.

– Можно я ваши волосы потрогаю?

– Зачем еще?

– Сейчас объясню. – Она провела рукой по моей упругой шевелюре, потом больно зацепила кудри расческой.

– Осторожнее!

– Ой, простите!

– Ничего страшного. Боль – часть наслаждения.

– Прелестно! То что надо!

– Кому?

– Мне. Хотите, я сделаю вам модельную стрижку? Безвозмездно. То есть – даром.

– Почему бы и нет.

– Но только не сегодня, а в пятницу.

– А что, в пятницу у вас тут всех стригут бесплатно?

– Да, но только тех, кто принимает участие в конкурсе. И не здесь, а в «Чародейке» на Калининском. Вы где учитесь?

– Филфак МГУ! – гордо ответил я, хотя на самом деле учился на литфаке пединститута. – Но могу для такого случая отпроситься.

– Отлично! Меня, кстати, зовут Инна.

– А вы знаете поэта Глазкова?

– Не знаю.

– У него есть милые стихи.

– Какие?

– Достаточно! Вы откуда такой… начитанный?

– Оттуда. – Я кивнул на пивную, хорошо видную сквозь прозрачные стены салона.

– Ясно. Всеволод Иванович, не пейте с утра в пятницу, умоляю! – Она по-буддийски сложила ладони перед собой.

– Постараюсь, Инна…

– Викторовна.

Я наврал про МГУ, так как отнесся к знакомству с парикмахершей несерьезно, хотя она мне и приглянулась, но сердце мое было прочно занято Милой Парфеновой. На самом деле в МГУ после школы я не попал, получив двойку за сочинение. На следующий год, убавив амбиции, я подал документы в скромный МОПИ имени Крупской, хотя и туда был конкурс – 19 человек на место. Шурин, когда мы познакомились на картошке, как услышал, что я прорывался в университет, обозвал меня «наивняком», объяснив: там окопалась еврейская мафия, чужаков или заваливают, или нарочно занижают оценки. Я кивал, соглашался и вспоминал, какие глупые ошибки насажал в сочинении.

Отец, чтобы сына-неудачника по весне не забрали в армию, устроил меня в свой «ящик» сначала курьером, а потом и лаборантом – подай-принеси. Зато для подготовки к будущим экзаменам времени было навалом, даже оставалось, и я успел приобщиться к алкоголю, а также утратить невинность. Как поется в песне, «мне, не пьющему тогда еще, попались пьющие товарищи». Однажды я увязался с ними в заводское общежитие, где познакомился с моей первой женщиной. Итак, она звалась Татьяной, работала чертежницей, была лет на десять меня старше, смеялась над моими робкими поползновениями, но потом все-таки сжалилась – «учительница первая моя». Сходились мы на чьей-то хате тайком, ей было неловко перед подругами за мой возраст, она панически боялась «залететь от сосунка», терпеливо объясняла мне, что «умеючи долго», но от встреч не отказывалась. И вдруг из Красноярска явился разведенный техник-испытатель лет сорока, влюбился, позвал замуж, и она уехала с ним в Сибирь.

А я с горя засел за учебники, зубрил немецкий, историю, писал, поставив будильник, чтобы уложиться в два часа, сочинения на прошлогодние темы, а потом носил их на проверку в школу своей учительнице Марине Анатольевне. Раз от раза ошибок становилось все меньше, а тема раскрывалась все полнее. Любимая словесница, огорченная моим неудачным поступлением в МГУ, в хвост и в гриву гоняла меня по экзаменационным билетам, добытым по блату, нажимая на синтаксический анализ. Однажды мама Катя спохватилась, что неудобно как-то получается, и вручила конвертик с 25 рублями, отблагодари, мол, сынок, педагога. О, как же кричала на меня оскорбленная Марина Анатольевна из-за этих дурацких денег! «За кого ты меня принимаешь! Еще раз такое выкинешь – между нами чемодан и рваная шляпа!» В результате я сдал экзамены на пятерки, ликуя, нашел свою фамилию в длинных списках, вывешенных на стендах во дворе института, и, купив у Курского вокзала букет георгинов, помчался в школу. Все бы хорошо, но на сочинении в большой аудитории МОПИ на улице Радио я впервые увидел Парфенову…

– Ты когда-нибудь выйдешь оттуда, черт возьми? – гаркнула из-за двери Инь. – Я тебя убью!

– Как?

– Задушу во сне! И суд меня оправдает.

– Выхожу, выхожу! – ответил я овечьим голосом и встал под душ.

Вода хлынула мне на голову, растеклась, щекоча кожу, по плечам, теплыми ручейками устремилась вниз по животу, распрямляя в паху мокрые, без единой сединки волосы и падая на поддон витой струей, словно из пасти гаргульи собора Парижской Богоматери.

Управление парикмахерских и постижёрных работ проводило ежегодный конкурс «Московский локон» в стекляшке на Новом Арбате – в знаменитой «Чародейке», туда я раньше даже не совался: записываться следовало за месяц, а разве можно знать, что ты будешь делать через целых тридцать дней? Улица полна неожиданностей.

В «Чародейку» я немного опоздал, банально проспав, а потом упустил автобус, шедший до метро «Каширская». К тому времени мы давно уже переехали из Малого Комсомольского переулка, покинув густонаселенную коммуналку, в отдельную квартиру на Ореховом бульваре. У меня появилась своя комната, и в ней, стыдно сегодня сознаться, висела афиша «Машины времени», с которой ухмылялся, обнажив кроличьи десны, Макаревич.

Выскочив на «Арбатской», я помчался по Калининскому проспекту, придерживая рукой кепку, мимо роддома имени Грауэрмана, пивного бара «Жигули» (к нему тянулась небывало короткая очередь), мимо «Новоарбатского» гастронома и ругал себя самыми последними словами. Инна в кокетливом халатике цвета смущенного херувима стояла у входа и смотрела на стенной циферблат так, словно это был часовой механизм атомной бомбы. Но я успел до взрыва.

– Ну, Иванов сын! – задохнулась она и потащила меня вверх по лестнице. – В чем дело? Это же не шутки какие-нибудь…

– Понимаете, Инна э-э-э…

– Викторовна.

– Инна Викторовна, я вечером прочитал, что в волосах заключена вся мужская сила, и заколебался, опасаясь участи бедного Самсона…

– Чушь! Где прочитали?

– В Библии.

– В забавной?

– Нет, в настоящей. Мне она досталась от бабушки. Фолиант в телячьей коже. Можно я буду звать вас Далилой?

– Можно. Господи, такого болтуна у меня еще никогда не было!

– Как, Инна Викторовна, вы ведете беспорядочный образ личной жизни?

– Я имею в виду клиентов.

– Клиентов? О, «погибшее, но милое созданье»!

– Кончай трепотню! Достал! Пошли!

На втором этаже в откидных креслах сидели обернутые простынками мужчины разных возрастов и комплекций, но все как один с пышными шевелюрами – от жгучих брюнетов до противоестественных блондинов, вроде Шурика из «Операции “Ы”». На лицах застыло выражение подопытной покорности парикмахерскому волюнтаризму, не зря же в ту пору слова «оболванить» и «постричь» означали одно и то же.

Возле подопытных наготове стояли мастера, в основном женщины с ухоженными лицами и аккуратными укладками на головах. У Инны был, как я уже сказал, модный в ту пору «гаврош» – мальчишеская «стрига» с завитушками на шее. Впрочем, я заметил еще двух жеманных длинноволосых парней в голубых нейлоновых курточках.

– Братья? – спросил я, почти коснувшись губами «гаврошистых» вихров.

– Можно и так сказать. – Она сердито толкнула меня в единственное свободное кресло и спеленала накрахмаленной простынкой.

– А что такое «постижерные работы»?

– Изготовление париков. Тихо!

– А чего ждем?

– Команды.

– А как вы нас между собой называете?

– Кого?

– Стригомых… Донорами?

– Ты всегда такой остроумный?

– Спорадически.

– Манекенщиками.

– Хорошо, что не манекенами.

– Иванов сын, помолчи, пожалуйста, а то язык тебе заодно подрежу!

– Не люблю ждать.

– Тогда лучше в окно смотри! – Девушка стала раскладывать под зеркалом свои инструменты, среди них опасную бритву, такой же Воробьянинов зарезал талантливого афериста Остапа Бендера.

Вместо окна была стеклянная стена: советским людям нечего скрывать друг от друга. Перед глазами, как на широкоформатном экране, простерся осенний Калининский проспект. Горизонт закрывали новоарбатские башни – «вставная челюсть Москвы». На тротуаре из узорных чугунных решеток, словно из сопл, били вверх золотые фонтаны еще не облетевших лип. Народу на улице немного – начало дня, все трудятся. «Единое счастье – работа, в полях, за станком, за столом…» (Брюсов.) По мостовой ползли, цепляясь штангами за провода, громоздкие синие троллейбусы, а рядом, как вокруг голубых акул, суетились, обгоняя друг друга, разноцветные «жигули», похожие на юркую рыбную мелочь. Это сходство с безмолвным подводным миром усиливалось оттого, что шум трассы почти не проникал в помещение, разве что повелительные сигналы черного кортежа, летящего в Кремль.

– Инна Викторовна, у вас какого цвета машина? – спросил я.

– В шашечку.

– Ясно. А у меня…

– Тихо! Идут! – взволнованно прошептала она, и на ее строгом лице явилось выражение готовности к подвигу.

– Кто идет?

– Жюри. Гаврилова.

В зале появилась группа товарищей. Во главе шла статная дама с идеально уложенной сединой цвета чуть пересиненного постельного белья. На ней была серая тройка-букле: длинная английская юбка, приталенный жакет, жилет и кружевная белая блузка, схваченная у ворота палевой камеей с античным профилем. На груди красовались орденские планки, а на лацкане – красный депутатский флажок. Она ступала, как военачальник в окружении свиты. Парикмахеры, вытянувшиеся в струнку, и манекенщики, замершие в креслах, напоминали пограничников с собаками – все готовы немедленно выступить на охрану рубежей.

– А кто такая Гаврилова? – шепнул я.

– Кто надо. Заткнись! – объяснила добрая девушка.

Члены жюри двигались медленно, внимательно осматривая обреченные шевелюры, иногда даже рылись в них пальцами.

– Насекомых ищут? – тихо спросил я.

– Кончай острить! Проверяют, чтобы волосы были дикими.

– В каком смысле?

– Ну, не подготовленными заранее.

– А-а-а…

– Бэ-э-э! – Инна легонько ударила меня расческой по носу.

Гаврилова остановилась около нас, пахнув пряными духами, с одобрением посмотрела на мою копну, так председатель колхоза оглядывает тучную ниву, прежде чем напустить на нее комбайн, улыбнулась, кивнула и двинулась дальше.

– Понравились? – благоговейно спросила меня Инна.

– Кто? Что?

– Ее духи.

– Ничего себе…

– Ничего? Балда! Это же «Сикким»!

– Я так и подумал.

– Болтун! Пошли?

– Куда?

– Голову мыть.

– Почему только голову? Я весь твой!

– Вот еще – размечтался!

– Можно я буду звать тебя Стригуньей?

– Можно.

На конкурсе «Московский локон» мы с Инной заняли второе место. Сначала я с ужасом наблюдал в зеркале, как на голове под хищно щелкающими ножницами вырисовывается плоскость, похожая на палубу авианосца. Заметив мое отчаянье, мастерица прервалась, внимательно меня осмотрела со всех сторон, щепоткой проверила длину оставшихся волос, улыбнулась и взяла со столика опасную бритву.

– За что? – прохныкал я.

– Так надо, Иванов сын! – успокоила она, шкрябая лезвием по остаткам шевелюры.

– Лучше сразу по горлу!

Как ни странно, «авианосец» на моей башке страшно понравился жюри, и прежде всего самой Гавриловой, скупой на похвалу.

– Порадовала, Абросимова, порадовала! – произнесла она, вручая Стригунье диплом, и как-то странно посмотрела, добавив, что у нашего творческого содружества, судя по всему, большое будущее. Вероятно, у «голубых братьев» перспективы оказались еще лучезарней – они поделили первое место: один превратил голову своего манекенщика в ворсистый бильярдный шар, второй изобразил на доверенном ему черепе «Девятый вал» Айвазовского.

– Смело! – воскликнуло хором жюри. – Свежо!

Кстати, спустя много лет я прочел, кажется, в «Совершенно секретно», что Гаврилова (в девичестве Альткиршбаум) и ее муж были агентами-нелегалами в Бонне, нарыли и передали Центру кучу секретов, а для прикрытия держали рядом со штаб-квартирой бундесвера модный салон мужских причесок, куда захаживали высшие офицеры. Когда мерзавец Гордиевский продал врагам нашу агентурную сеть, немцы самого Гаврилова взяли сразу, а вот жена как-то умудрилась добраться до советского посольства. Ее тайком переправили в СССР, дали очередной орден, большую квартиру и немалую пенсию. Но бывшая разведчица сидеть дома не захотела, попросилась в дело, и с учетом зарубежного опыта ее определили в Управление парикмахерских и постижерных работ. Мужа лет через пять обменяли на американского советника, попавшегося на вывозе музейных икон. Легендарный нелегал вернулся домой и работал консультантом «в лесу» – так разведчики между собой называют известный «объект» в Ясеневе.

Но когда Гаврилова вручала нам диплом, он еще томился в застенке, и отважная женщина, грустно улыбаясь, говорила нам с неуловимо нерусским акцентом (пошпрехай-ка двадцать лет без отпусков!) милые любезности. Наверное, она и по-македонски стрелять умела. А вот любопытно: изменяют разведчицы своим благоверным ради государственных интересов? И если – да, то как это терпят мужья? Или им в утешение присылают свежих и отзывчивых радисток?

На выходе из «Чародейки» мне выдали по предъявлении паспорта восемь рублей с копейками в конверте и справку, что я участвовал в общественно-полезном мероприятии – конкурсе молодых парикмахеров. Забрав в гардеробе верхнюю одежду, я тут же надвинул на голову кепку, чтобы скрыть от насмешливой общественности проклятый «авианосец». Инна, чувствуя вину, предложила отметить полупобеду в кафе «Метелица», что почти рядом с «Чародейкой», у нее там имелся знакомый бармен, который своим людям делал отличные коктейли, а не бодяжил, как обычным посетителям. Но я холодно откланялся, сославшись на занятость…

…Дверь ванной содрогнулась от удара.

– Выметайся, или я за себя не отвечаю! У меня сегодня прорва дел! Я к клиенту опаздываю. Ты русский язык понимаешь?

– К Гильдину? – иронично осведомился я. – Так он же лысый.

Знаем мы этих клиентов-бездельников: обобрали Россеюшку, перегнали бабло в офшоры и отдыхают в Дубаях или в теремах на Рублевке и Новой Риге. Я бросил пригоршню ледяной воды себе в лицо (помогает от морщин), жестко растерся душистым полотенцем, потом, накинув халат, втянул живот и открыл дверь:

– Заходи, дорогая! Не надо так волноваться!

– Я не волнуюсь – я бешусь!

– Правда, милая? – Халат, как нарочно, сполз с моих плеч и лег на пол, вроде мраморного пьедестала.

Она была в своей любимой черной тунике с двумя золотыми драконами, которые, оплетя чешуйчатыми кольцами тонкую (до сих пор!) талию, положили усатые добродушные морды на ее поникшие груди – один на правую, второй на левую, когда-то особо чувствительную к поцелуям. Лицо жены, хмурое, еще не расправившееся от сна, выражало ту всепрощающую ненависть, какую люди обретают только после многих лет совместной жизни. История счастливого брака – это три вопроса, последовательно сменяющие друг друга. Сначала: «Кто кого больше любит?» Затем: «Кто кого первый разлюбит?» И наконец: «Кто кого переживет?» Мы с Инь как раз плавно перемещаемся из второго периода в третий.

– Спятил? Пашка увидит! – Она косо глянула на мой реликт.

Он пребывал в состоянии сморщенного покоя, на первый взгляд вечного, но это далеко не так – иные женщины могут подтвердить, а про то, что мне приходится подстраховываться алтайским снадобьем «Елды-батыр», им знать вовсе не обязательно. Я нагнулся, чтобы поднять халат, и вблизи увидел тонкие лодыжки Инь, сводившие меня в молодости с ума. Как там у старика Гомера в переводе Гнедича:

«А когда же в последний раз мы делали это с Инь?» – снова озадачился я.

Пытливая мысль вонзилась в толщу памяти и потерялась там, подобно буру в бесконечной Кольской скважине.

Я разогнулся, скрипя поясницей, надел халат, запахнулся, завязал пояс и сурово спросил:

– Где этот чертов Артем?

– Убежал, как обычно. – Жена тряхнула спутанной прической, отодвинула меня в сторону и вошла в ванную, громко заперев дверь.

– Спинку потереть?

– Обойдусь.

Лет десять назад не отказалась бы. Старость – это когда вожделение становится разновидностью сарказма. Интересно, ухаживает за ней кто-то из постоянных клиентов, тот же Гильдин? Хотя бы в шутку… А если да, то как она реагирует: сердится, смеется или слегка поощряет – для тонуса? В полноценную измену я не верю – не тот возраст. А там кто ее знает… «Святая тайна женского порока…» (Раич.) В последнее время она довольно часто бывает у Гильдина. Сначала ездила к нему в Дом на набережной, где он купил и соединил две квартиры, в одной прежде жил нарком, а во второй какой-то командарм. Оказывается, будущий владелец «Продмагии» рос в небогатой еврейской семье. Однажды, побывав в гостях у одноклассника, жившего в этом огромном, сером, как линкор, здании, мальчик был потрясен размером жилплощади и поклялся: когда вырастет, поселится именно там. И своего добился. Уважаю! Но в совершенно телячьем восторге Инь вернулась из его загородного поместья:

– Сев, ты помнишь «Светлые дали»?

– Конечно… – кивнул я.

Как забудешь, ведь именно в упомянутом спецпансионате мне довелось впервые увидеть Инь без трусиков, правда, в тот день это никаких последствий не имело: я все еще был как идиот влюблен в Парфенову.

– Представляешь, это теперь все его, собственное, – даже озеро!

– Не представляю. – Я пожал плечами, ибо в самом деле не понимаю, каким образом дачный поселок, где при советской власти отдыхали десятки семей, может принадлежать одному человеку.

– И ведь ничего не предвещало. Обычный снабженец…

– То есть – ловчила?

– Не без этого.

– Ты-то откуда знаешь?

– Я его стригла.

– Когда?

– Когда ты в армии был. У него, кстати, недавно жена умерла…

– Здоровье не купишь.

От ее страстных рассказов о сказочной жизни владельца «Продмагии» в моей душе зашевелилось что-то похожее на досаду и классовую неприязнь. «И станет не до жиру им, как все экспроприируем!» (Демьян Бедный.) Моя голова с юности набита стихотворными строками, как свинья-копилка гривенниками. Нет, надо все-таки выбрать время, настроиться, мобилизоваться, принять таблеточку «Елды-батыра» и сделать с женой то, чему в молодости мы предавались, как голодающие Поволжья, достигнув хлебного места. Есть такое слово: надо. Иначе супруги превращаются в сообщающиеся сосуды без воды. Не зря же Инь так злится! Из-за того, что я замешкался в душе? Чушь! Ну, задумался муж, ну, замечтался… Я же не виноват, что меня одолевают эти чертовы мемуаразмы!

Подумаешь, трагедия! А если я завтра приведу в дом юную деву и скажу: «Знакомься, дорогая, это моя внебрачная дочь!» Именно такой фортель выкинул Котомкин, и никто не убил его каминной кочергой. Жена сперва поистерила и успокоилась: дело-то житейское. А если завтра начнется война с консолидированным Западом или взорвется Йеллоустоун? Бабах – и все мы под десятиметровым слоем пепла. Кстати, в Помпеях нашел гипсовый слепок патриция, пристроившегося по большой нужде. Так вот и сидит, сердечный, раздумывая о смысле жизни, две тысячи лет. Есть версия, что Роден ваял своего «Мыслителя» с помпейского горемыки. К чему я всё это вспомнил? А к тому, что мы теперь не хомо сапиенс, мы хомо комфортус. Наверное, по-латыни это звучит как-то иначе, да и черт с ней, с латынью! У нас в пединституте она была всего один семестр. «Хомо хомини лупос эст». И хватит.

На кухне работала плазма, прикрепленная к стене над холодильником. На канале «Россия-24» шли новости. Знаменитая прежде дикторша, когда-то прехорошенькая, а теперь обрюзгшая, бесстрастно артикулировала вялым ртом, глядя в мир пустыми глазами. Я сам человек телевизионный и все понимаю, но, воля ваша, на экране, как на витрине мясной лавки, все должно быть первой свежести. Да, я сам не молод – так и сижу на нашем задрипанном «АРТ-канале» с аудиторией в три миллиона идиотов, ушибленных культурой. А эта прошлогодняя отбивная вещает на всю страну!

Пошел сюжет об ожесточенных перестрелках в районе Нью-Йорка, это не в Америке, а на Донбассе, хохлы, как ненормальные, переименовывают все, что пахнет Русью. Показали донецкого ополченца в камуфляже, он, скрывая лицо балаклавой, объяснял, что первыми, как всегда, начали «укропы», разнесли школу, где занимались дети, есть погибшие, пришлось отвечать из всех стволов. Чем все это закончится? Думали, вот выберут этого комика Зеленского и он, как человек с юмором, все спустит на тормозах, замирится. А вышло еще хуже. Эх ты, великодушный и глупый Советский Союз, разве можно было искренне верить в дружбу народов? Они, как хищники под угрозой кнута, будут тебе прыгать через обруч, стоять на задних лапах, им иной раз можно даже голову в пасть засунуть, но стоит, входя в клетку, забыть бич или повернуться к ним спиной, пиши пропало…

Я переключился на свой родной «АРТ-канал». Стоп! А это еще что такое? Кошмар! С ума сойти! Нобелевскую премию мира в этом году получил, только не падайте, Дима Муратов, «главнюк» «Новой газеты». Крупным планом дали бородатую рожу с хитрющим взглядом. За что дали? «За усилия по защите свободы выражения мнений, которая является предпосылкой демократии». Ха-ха! Да из «Новой газеты» даже умеренных либералов всегда гнали пинками, не говоря уже о патриотах. Но парни вроде Димы умеют имитировать правдивость натурально, как опытные проститутки каскадный оргазм. Первым лауреатом этой премии был у нас подкаблучник Сахаров, вторым – подкаблучник Горбачев, третьим, значит, Муратов. Если динамика сохранится, дотрахаются до мышей и четвертым нобелиатом станет какой-нибудь прохожий, мужественно разнявший двух подравшихся алкашей. С Димой мы пару раз выпивали, мужик – кремень, на откровенность не пробьешь даже после литра водки.

Нажав кнопку, я надоил из кофемашины «Саеко» большую чашку капучино, подсушил в тостере «Бош» кусок хлеба с отрубями (его продают в герметичной обертке, заранее аккуратно нарезав), достал из трехкамерного холодильника «Либенхер» (напоминает немецкое альковное прозвище!) крошечные упаковки финского масла и джема – как раз на один бутерброд.

О, где ты, где ты, буханка моего детства – мягкая, душистая – за 28 копеек, огромная, как СССР? Ломоть от нее, величиной с независимый Казахстан, не влез бы ни в какой тостер! А где теперь добыть настоящее сливочное масло? Оно желтым, чуть оплывшим кубом возвышалось на алюминиевом разделочном столе, за прилавком. Продавец вежливо уточнял: «Вам какого – несоленого?» – «Да, из серединки…» И он отрезал длинным ножом требуемый кусок, бросал на чуткие весы, застеленные куском серой плотной бумаги, – и вот, получите, будьте любезны! Соленое масло стоило почему-то подешевле, а шоколадное, кажется, чуть дороже. В чем тайна ценообразования? Кого спросить? Некого. Все, кто знал, давно умерли. В прошлом году похоронили мамину сестру – тетю Галю, помнившую, сколько стоил суповой набор костей до денежной реформы 1961-го…

А где ты, сладость моего детства – бабушкино густое малиновое варенье в трехлитровой банке? Зачем, зачем я променял тебя на плевок конфитюра в пластмассовой скорлупке? Чего ради? Скоро через завалы полиэтиленовой шелухи по сибирской тайге не продерешься! В океане сбились архипелаги из синтетического хлама. А стеклотара не только не загрязняла окружающую среду, она еще обладала удивительным свойством: ешь хоть большой ложкой без разрешенья, убыль почти незаметна. Правда, когда через месяц-другой обнаруживалось, что лечиться от простуды нечем, целебного варенья осталось на донышке, вопрос: «Кто сожрал?» – даже не поднимался. И так ясно. Отец мой Иван Дмитриевич, царствие ему небесное, молча качал головой и неторопливо расстегивал брючный ремень, а я без звука, скинув с плеч бретельки, снимал штанишки. Зачем спорить с неизбежным: заслуженное наказание омывает душу. Иначе для чего людей сажают в тюрьму?

Недавно я попытался выпороть внука Павлика за зверски сломанный «паркер»: такое впечатление, что золотым пером этот маленький негодяй вворачивал шурупы. И что же? Пацан прочитал мне целую лекцию о личном пространстве, вреде воспитательного насилия и неприкосновенности детских ягодиц. А ведь «паркер» мне подарил к 60-летию сам Донишевский и всякий раз, когда я захожу в его большой кабинет, он спрашивает, улыбаясь в усы: «Ну как самописка? Пользуешься?» – «О, это чудо! Буквально сама бежит по бумаге!» – лгу я с благодарной гримасой. Борис Леонидович, мой однокашник, а ныне начальник и покровитель, тоже любит старые советские словечки: «самописка», «тунеядец», «полпред», «очковтиратель», «верхогляд», «ликбез», «стахановец»…

– Я тебе устрою ликбез, дурища! – орал Борька на Чипу, никогда ничего не слышавшую про писателя Голсуорси.

– А что такое «ликбез»? – поплакав в углу и успокоившись, спросила она у меня.

– Ликвидация безграмотности, деточка!

– Всеволод Иванович, сколько вы всего знаете! А я так и останусь, наверное, дурой…

Зазвонил телефон. На всякий случай я снял трубку. Бархатно-повелительный мужской голос пообещал почти беспроцентный кредит до пяти миллионов рублей под залог недвижимости. Ну вот откуда они знают, что мы живем в собственном доме за городом и нам срочно нужны деньги? Неужели все мы теперь «под колпаком у папаши Мюллера»? Стоит в разговоре вскользь бросить слово «отпуск», как тут же на смартфон прилетает туча предложений от туроператоров. Шуринов уверен, нас чипировали, когда прививали от ковида, и это лишь малая часть секретного проекта «Новый Израиль». Петька вчера позвонил мне перед сном и спросил:

– Смотришь Дубоносова?

– Нет.

– Напрасно.

– Что-то интересное?

– Из семи гостей в студии шесть евреев, включая ведущего. И один армянин. У вас там на телевидении русские остались?

– Я остался.

– А кроме тебя?

– Вспомню – перезвоню.

– Надо срочно увидеться и посоветоваться. Есть очень важная информация.

– Очень? Ну, давай завтра вечером. В «Эрике»? – предложил я, зная, что к шести часам Слава уже придет в себя от счастливого потрясения и отбудет к мужу в Тихославль.

– Договорились. У меня педсовет, может затянуться. Но я буду стараться.

Петя Шуринов со студенческих лет – убежденный юдофоб и сталинист, но не буйный, не агрессивный, а вялый, как бы летаргический. Иногда он, вроде Обломова, просыпается, вскидывается, озирается по сторонам, обнаруживает вокруг «иго иудейское», ужасается и снова уходит в забытье, бормоча сквозь сладкий сон: «Пропала Россия, пропала матушка…»

Съев бутерброд, я, как был в халате, вышел с чашкой кофе на крыльцо. Вот это октябрь: плюс двадцать два, теплее, чем в августе! Небо такое синее, что ломит глаза. Так в детстве после долгой простуды выходишь наконец на лучезарную улицу, и голова кружится от яркого света. Сегодня с утра почти жарко, но воздух уже по-осеннему горчит. Листья, словно бабочки-лимонницы, слетают с веток на землю, и под ними почти уже не видно травы. У забора моя любимая рябина тяжело опустила ветви с рыжими кистями. Ягоды клюют сойки – большие, красивые и наглые птицы. В дальнем углу горит багряный куст бересклета, а яблони стоят совсем зеленые, точно в июле. Огромные шапки гортензии напоминают белые купола многоглавой церкви. Розы цветут как летом, выбрасывая все новые и новые бутоны. В многослойных лепестках, похожих на пачку крошечной балерины, сладострастно роется неведомо откуда взявшийся шмель. И в сердце набухает совершенно весеннее ожидание нечаянной радости. Так и хочется срезать лучшую розу, выйти на людный городской перекресток и подарить цветок первой понравившейся девушке, просто так, без всяких надежд. С годами начинаешь относиться к женской красоте как к произведению искусства. Да, именно так. Вам же не въедет в голову склонять к интиму Венеру Боттичелли? Мне тоже…

Слева под навесом стоял наш семейный транспорт: новенький, без единой царапинки «Пежо» цвета морской волны. Инь купила его в прошлом году и любила до исступления, будто своего внебрачного ребенка. Рядом громоздился мой видавший виды «Ниссан», некогда белоснежный, как советский холодильник. Судя по шинам, заляпанным глиной, и грязным дверям, зять брал машину без разрешения и куда-то ездил. Мог бы и спросить у владельца! Ну ладно, хорошо, сгонял втихоря – тогда хоть помой на обратном пути. (О доливе бензина я даже не мечтаю.) Нет. Никогда! Экономный парень нам попался!

По боковой дорожке, выложенной тротуарной плиткой, прибежал Павлик, на конопатом лице охотничий восторг, в руках шампур с нанизанной добычей – огромными оранжевыми слизнями. Эти чудовища появились на участке лет пять назад, говорят, их завезли к нам с фруктами из Испании, и они жутко размножились, потому что наши птицы их не клюют – противно, а ежи не жрут – вредно. Руками их тоже брать не рекомендуется, они покрыты ядовитой слизью, можно ожечься, как о медузу. Сначала я с ними сражался в одиночку, подхватывал с земли каминными щипцами и бросал в банку с соленой водой, они ее не переносят. Но тут подрос внук, увлекся моей борьбой и предложил новый способ: он протыкает прожорливых тварей, нанизывая на проволоку, потом поджаривает, как шашлык: после термической обработки пернатые с удовольствием расклевывали испанский деликатес. Инь, правда, беспокоится, не спровоцируем ли мы у Павлика синдром детской жестокости. Но Гингема позвонила своей однокласснице Амалии, ставшей после университета интернет-психотерапевтом. Я ее помню: блеклая, зашуганная, она всегда приходила к нам в гости со своими тапочками и каждые пять минут бегала мыть руки. Амалия успокоила: в сравнении с компьютерными «пулялками» ликвидация вредных садовых слизней – занятие невинное и даже в чем-то полезное, приучает бороться со злом. За консультацию Гингема заплатила по таксе, правда, со скидкой.

– Видел? – Павлик гордо тряхнул шампуром.

– Маленький гигант большого бизнеса! – похвалил я.

За каждого уничтоженного вредителя ему полагалось десять рублей. На этом настоял Артем, считая, что ребенка к коммерческому мышлению и законам рынка надо приучать сызмальства. Более того, поскольку внук еще не решил, на что именно копит, ему на руки деньги не выдавались, а просто записывались в столбик карандашом на обоях, рядом с черточками, которыми отмечали в дни рождения его рост. А за то, что средства до поры до времени остаются в семейном бюджете, пацану был обещан при расчете бонус – десять процентов от общей суммы. Это тоже придумал мой зять – выдающийся финансист-теоретик. Он, между прочим, хотел назвать сына Степаном в честь одного из своих дедов. Гингеме, как обычно, было до фени. Но Артем в ту пору увлекся горными лыжами, денег на экипировку не хватало (хобби не для безработных), и мы с Инь фактически купили у него для внука имя Павлик.

– Сегодня всего на девяносто рублей набрал, – вздохнул внук.

– Посмотри еще под шифером! – посоветовал я.

– Точно! – обрадовался он и убежал.

Налетел ветер, и бабочки-лимонницы золотым ливнем хлынули с ветвей на землю. Боже, до чего же красиво! Какое счастье, что мы живем на природе. «Распахни мне объятья твои, густолистый, развесистый лес!» (Афанасий Фет.)

Однажды, еще при советской власти покойной теще Зинаиде Николаевне, всю жизнь проработавшей в бухгалтерии Сельхозакадемии, повезло: она выиграла участок в дачном поселке на станции Лысенковская. Когда умер один из сподвижников народного академика, его гектарную латифундию поделили на пять частей, самую большую с трехэтажным домом оставили наследникам, а еще четыре надела разыграли между сотрудниками, так как желающих получить безвозмездно, то есть даром, пятнадцать соток в сорока минутах езды от Москвы оказалось выше крыши – человек сто.

Конечно, в былые времена казенную земельку распределили бы по-тихому на совместном заседании парткома и профкома между активистами и передовиками, но в ту пору началась гласность, и руководство академии поступило в духе времени – устроило лотерею. Дело было в актовом зале, и, к всеобщему изумлению, тихая Зинаида Николаевна, тщательно скрывавшая свои дворянские корни, вытащила из деревянной миски, расписанной хохломскими узорами, бумажку «Участок № 3». Он граничил с литфондовскими угодьями. Таким образом, в дополнение к очень приличной квартире у родителей Инь появилась еще и фазенда, так советские люди, посмотрев сериал «Рабыня Изаура», величали свои садово-огородные сотки.

– Ну вот, Зинка, и ты дождалась от советской власти компенсацию, – шутил тесть, намекая на имение возле Егорьевска, отобранное после революции у помещиков Мещериных.

Вообще-то добытчиком у Абросимовых всегда считался мой тесть Виктор Тимофеевич – передовик и орденоносец, его портрет бессменно висел на Доске почета экспериментального завода «Вымпел». Трешку возле метро «Динамо» он получил еще в семидесятые, такие хоромы в те годы семье из четырех человек давали только за ударный труд на одном месте в течение многих лет. Четвертый – мой шурин Тима, отличный парень: когда мы с Инь были молодоженами и обитали какое-то время у них в запроходной комнате, он из деликатности перебрался к приятелю, чтобы не мешать нашему бурному счастью, сказав, правда, перед отъездом сестре: «Не думал, что ты у нас такая шумная…»

Ее родители весь наш медовый месяц отсиживались на фазенде. Там постепенно, благодаря премиям за рацпредложения и тринадцатой зарплате, появились сарайчик, избушка, банька, уличный сортир, слаженный не в виде телефонной будки, а в форме сказочного теремка. Под Смоленском еще доживал свой век Тимофей Егорович, фронтовик, а участникам войны партия и правительство даровали право приобретать дефицитные стройматериалы без проволочек, точнее, по ветеранской, укороченной очереди. Пользуясь льготной оказией, неугомонный тесть впрок запасался кирпичом, брусом, тесом, шифером, планируя построить на пятнадцати сотках еще домик для детей и внуков.

Но сын Тима вот уже четверть века живет в Вене. Думаете, дипломат? Ничего подобного. У них в семье вообще уважают только «людей с руками». Когда Виктор Тимофеевич узнал, что дочь собирается замуж за студента-филолога, будущего педагога, сильно огорчился. Инь привезла меня знакомиться с родителями на «Динамо»: мы выпили с будущим тестем водки под хорошую закуску (теща бесподобно солила рыжики, а собирала их в егорьевских лесах, родовых владениях), и глава семейства спросил напрямки, переходя на «ты»:

– Сколько тебе еще, парень, учиться?

– Годы. Но я уже работаю в школе.

– Добро́! А руками-то что-нибудь делать умеешь?

– Пожалуй, ничего… – сознался я, решив, что выпиливание лобзиком не в счет.

– Зря, Сева! Вот у Зинаиды Николаевны дядя был с университетским образованием, пять языков знал, но когда за голубую кровь и длинный язык упекли его в места не столь отдаленные, знаешь, чем спасся? Не поверишь: книги искусно переплетал, а начальник лагеря библиофилом оказался. Так и выжил. А вот тебе, парень, моя семейная быль. Батя мой загремел в Соловки – избил уполномоченного по хлебозаготовкам, чудом не расстреляли: председателем комбеда был его двоюродный брат – отмолил, выкупил за четверть первача. И что? Дед столярничал, мог одним топором сладить резной буфет с горкой. А начальство везде, хоть в тюрьме, хоть на луне, хорошую мебель уважает. Вернулся целехонек, еще повоевал. Давай выпьем, парень, за рукомесла! Жену берешь с хорошей профессией! Я настоял, а то, дуреха, на Иняз собиралась.

По тому, как вздохнула Зинаида Николаевна, я понял, что у нее по этому поводу совсем другое мнение, но она держит его при себе.

Так вот, шурина Тимофея, хорошего паркетчика, однажды направили от фирмы «Заря» (была такая, если помните) стелить полы в австрийском посольстве, и подрядчик-немец, оценив мастерство, забрал парня к себе, на берега голубого Дуная. Так что видимся теперь редко…

А вот сам Виктор Тимофеевич нежданно-негаданно дожил до черных дней. После 91-го новый директор завода акционировал «Вымпел» с помощью ваучеров, обанкротил и продал частями под склады, офисы, рестораны и казино. Место козырное, Ленинградка, возле «Войковской». Тесть как член профкома сопротивлялся, организовывал пикеты, ходил на зюгановские митинги, писал лично Ельцину, напоминая беспробудному гаранту про обещание лечь на рельсы, если реформы повредят трудовому народу, но все бесполезно: для начала уволили, а потом неизвестные качки в черных кожаных куртках отметелили правдолюба в подъезде. Оправившись от побоев, он на почве торжества всеобщей несправедливости слег еще и с инфарктом. А «прихватизатор» распатронил завод, отъехал за границу, прикупив замок в Баварии, где через пару лет изнемог и помер от злоупотребления немецким пивом, ирландским вискарём и ядреными шлюхами, которых гуртами выписывал с Украины.

Зинаида Николаевна ненадолго пережила мужа. Никогда не жаловалась на здоровье, делала по утрам зарядку, пила натощак отвар шиповника, бегала по Ходынскому полю на лыжах, но есть такая болезнь – рак, и кого в следующий раз эта сволочь схватит своими смертоносными клешнями – неведомо. Когда я в последний раз видел ее в больничной палате на «Каширке», несчастная напоминала узницу Освенцима, так и не дождавшуюся Красной армии-освободительницы. Она завещала квартиру и фазенду детям. Ах, какая была у меня теща, мудрая, заботливая, незлобивая, все правильно понимавшая, внучку обожала, с меня пылинки сдувала, а готовила покойница – пять звезд от Мишлен. Такую можно только в лотерею по имени «жизнь» выиграть. Однажды я случайно услышал разговор на кухне (мы жили тогда с ними). Инь жаловалась, что я стал заглядываться на других женщин, а Зинаида Николаевна ответила:

– Дочка, семья для того и нужна, чтобы от грехов отдыхать.

Трешку сначала сдавали, и это была серьезная прибавка к семейному бюджету, но Тимофей настоял на продаже и, получив половину от выручки, купил себе убитый домик в Гринциге, пригороде Вены, своими руками со временем сделав из развалюхи времен Франца-Иосифа конфетку – ее даже иногда туристам показывают. Наша старшая внучка сейчас живет у него – якобы совершенствует свой немецкий, а на карманные расходы зарабатывает покером по интернету. Зинке долго везло. Поверив в свою удачу, стала играть по-крупному, но как доложил на днях шурин, фортуна отвернулась от нее, и она продулась в пух и прах, развели лохушку, как в гоголевских «Игроках». Ладно бы еще местным профукала, они люди цивилизованные, даже если и шулеры, так нет же – нашим кавказцам, а с этими не поспоришь. Часть долга он вернул и выпросил месяц, чтобы собрать остальное, а всего (страшно вымолвить) – десять тысяч евро. Инь еще ничего не знает. С ума сойдешь с этим потомством!

Хлопнула калитка – вернулся с пробежки Артём. Лицо лоснится счастьем, ранняя лысина (он постарше Гингемы) блестит от заслуженного пота. Зять словно сошел с рекламной картинки: серая футболка, тайтсы цвета маренго, обтягивающие ляжки, будто балетное трико, и еще черная жилетка со светоотражающими полосками, на поясе подсумок с флягой, а на ногах кроссовки, похожие на игрушечные тракторы. Вся экипировка фирменная, с непременной галочкой фирмы «Найк» в самом видном месте. На запястье часы размером с банку икры, они показывают не только время, но и все процессы, происходящие в организме во время целительного бега: пульс, давление, тонус… С зятем вернулся и наш ризеншнауцер. Ницше. Он в самом деле своей заросшей с проседью мордой похож на великого философа. Немолодой пес (по собачьим меркам мой ровесник, полупенс), тяжело дыша, доплелся до крыльца и рухнул на бок, косясь на меня умирающим карим глазом, мол, пристрели, хозяин, чтобы не мучился! А нечего с молодыми бездельниками равняться, старый дурак!

– Пятнадцать километров! – снисходительно посмотрев на ризена, доложил Артем с таким гордым видом, точно вернулся из забоя, поставив мировой рекорд по добыче угля.

– Поздравляю! – кивнул я, сдерживаясь, чтобы не сказать какую-то гадость.

Во времена моей советской молодости граждане, нигде не работающие, бегали в основном от милиции, ведь за тунеядство могли и срок впаять: кто не работает, тот не ест. Только не рыдайте мне сразу о Бродском! Там совсем другая история. Во-первых, его не посадили, а выслали на свежий воздух в северном направлении. Во-вторых, кто ему мешал вступить в ленинградский профком литераторов, где состояли на учете все местные бумагомаратели, не принятые в Союз писателей? Поди плохо: трудовой стаж идет, бюллетень оплачивается и всегда наготове бумажка для участкового. Так нет же, он нарочно нарывался, биографию рыжий делал, как догадалась умная Ахматова, тоже большая мастерица сочинять о себе небывальщину.

Вот, к примеру, наш сосед Яша Ямбов, живущий в литфондовской халупе, бузил, пьянствовал, развратничал, вел антиобщественный образ жизни, но чуть что – справку от профкома, как охранную грамоту, в нос милиционеру, а тот под козырек: «Извините, товарищ писатель, неувязочка вышла!» Чтобы всерьез поссориться с советской властью, надо было отчубучить что-то вроде Даниэля и Синявского, который под псевдонимом Абрам Терц хаял в зарубежной прессе СССР, а сам тем временем, будучи научным сотрудником Института мировой литературы им. Горького, строчил статьи о триумфальном шествии метода социалистического реализма. Вот за такое двурушничество строго наказывали и правильно делали. Как справедливо заметил Шолохов: не гадь в корыто, из которого ешь!

Впрочем, у осведомленного Пети Шуринова есть своя версия посадки Бродского, позаимствованная из мемуаров Евгения Рейна, опубликованных в «Литературной газете». Тот пишет, что упек под суд будущего нобелиата его же соплеменник по фамилии Лернер, председатель профкома института, где Иосиф учился. Этот тип по совместительству возглавлял еще и районную народную дружину, а значит, был вхож в местные правоохранительные органы. От него-то и прилетело Бродскому. Резкий по натуре, поэт надерзил старшему по званию еврею, тот поклялся отомстить и обещание выполнил. Впрочем, Лернера и самого вскоре «закрыли» за ношение чужого боевого ордена и хищение из вузовского клуба бархатного занавеса, который за хорошие деньги он продал цеховикам, строчившим вечерние дамские платья.

– И еще я отлично пропотел, – добавил стайер, жмурясь от удовольствия.

– Очень хорошо! А что у нас с засором на втором этаже?

– Я залил «Тирот». Если будет время, посмотрю, – поморщился он так, словно я спросил его о чем-то совсем неприлично-сокровенном – качестве утреннего стула или яркости последнего внебрачного оргазма.

– Какой к черту «Тирот»? Там земснаряд нужен. Сидишь дома, так сделай хоть что-нибудь!

– Я вас услышал.

Да, зять у нас – фрукт! А чем еще взрослая дочь может отомстить отцу за свое недоласканное детство, за прогулы родительских собраний, за поздние возвращения в семью с пирушек и пропущенные обязательные поцелуи в лобик на сон грядущий, за обиды матери, чующей измену, как служебный пес наркоту, за обещанные и не подаренные игрушки, за опоздание домой к моменту задувания свечек на торте в день рожденья… Чем, чем? Разумеется, замужеством.

Булькнул мобильник: это Кот сбросил мне свой очередной шедевр с припиской: «Привожу в порядок архив. Вот нашел – зацени! Проведаешь друга?»

Коля Котомкин плодит рифмованные непотребства с неутомимостью кролика. В институтские времена на скучных лекциях он передавал свои «эростишья», пустив по рукам адресованную мне записку. И горе было однокурснице, развернувшей из любопытства плотно сложенную бумажку: щеки у нее потом горели от стыда до конца пары, а то и дольше.

Когда я из-за Парфеновой загремел с четвертого курса в «непобедимую и легендарную», Кот присылал мне свои творения в армию в конвертах без марки, и я откупался его паскудствами от суровых «стариков», они ржали на всю казарму, записывали лихие строчки в дембельские альбомы и угнетали меня вполсилы. Позже, когда я вернулся домой, восстановился в институте, пошел работать в школу и взялся за ум, Котомкин декламировал мне «эростишья» по телефону или при встрече вживую, под рюмочку. А едва наступила эра мобильной связи, он начал бомбардировать меня эсэмэсками с текстами, вроде того, что прилетел минуту назад:

М-да, в мастерстве автору не откажешь, говорю как специалист-филолог. К тому же это абсолютно в традициях отечественной поэзии. Не будем брать такие крайности, как Барков или Тиняков, но у большинства классиков есть немало строчек «не для дам-с», и Пушкин тому – живейший пример. В ответ я написал другу: «Заценил: смешно! Особенно хороши рифмы. Давай на следующей неделе?» И присовокупил дурацкий смайлик.

На дорожке появился со своим шампуром гордый Павлик, он даже не подозревает, что чуть не стал на всю жизнь Степаном, а сейчас, когда на Украине вовсю распоясались бандеровцы и бомбят Донбасс, за такое имечко и в глаз получить можно.

– На сто сорок пять рубчиков! – сообщил внук.

– Почему?

– Один совсем маленький – детеныш, – признался честный мальчик.

– Может, надо было его отпустить – подрос бы…

– Ага, а если он к соседям уползет?

– И то верно! – удивился я железной детской логике. – Иди – порадуй отца!

Мальчуган с топотом взлетел по ступенькам крыльца, увитого краснеющим девичьим виноградом, и скрылся в доме вместе с Ницше, очухавшимся после пятнадцатикилометровой пробежки. А я неспешно пошел по участку, хозяйским глазом окидывая наши владения и запоминая, что надо бы сделать до снега. Всё сам, всё сам… На зятя надежды никакой – трутень с рельефной мускулатурой.

Огород уже пора перекапывать под зиму, вносить положенные удобрения и наконец-то обнести рабицей, а то весной пес носится по засеянным грядкам, и они потом выглядят, точно по ним прошла тяжелая тевтонская конница. Ругаешь вредителя, объясняешь: так делать нельзя, смотрит умными карими глазами, даже виновато кивает, ерзая по полу обрубком хвоста, а потом снова делает то же самое, даром что похож на философа. Впрочем, Фридрих Ницше в конце концов спятил и вытворял черт знает что. Смородину и крыжовник надо бы срочно обрезать, яблони и груши подкормить, чеснок, посаженный под зиму, хорошо бы укрыть.

Миновав огород и заглянув в парник (там на чахлых лианах висели последние огурцы-закорюки, а в самом углу алели перчики сорта «Огонек»), я пошел дальше, к баньке, выстроенной покойным тестем в лучших традициях «ропетовщины». Тут все вроде бы штатно: нижняя ступенька подгнила, но до весны продержится.

Я зашел внутрь, вдохнул запах березовых веников, достал из буфета большую жестянку: там, под слоем рассыпного черного чая, таилась коробочка с чудодейственными пилюлями «Елды-батыр», их с Алтая возит мне тамошний поэт, которого я изредка приглашаю в студию, вызывая зубовный скрежет у прочих виршеплетов. Снадобье из трав и корешков по секретному рецепту предков готовит его брат, шаман и индивидуальный предприниматель, живущий в урочище вдали от людей. Он расфасовывает изделия в красивые фирменные коробочки и рассылает по почте постоянным покупателям, озабоченным эректильной дисфункцией.

Я проглотил таблетку, запив вчерашним чаем. Этот природный афродизиак действует не сразу: сначала, часа через два, ты чувствуешь прилив сил, радость жизни, творческую энергию, что очень полезно, когда работаешь в кадре, и Роз-Мари в таких случаях говорит с одобрением: «Молодец, Сева, глаз горит! Влюбился, что ли?» И только часа через три-четыре по телу разливается томительная похоть, а еще позже кровь как бешеная наполняет пещеристое тело, обозначаемое в народной языковой практике словом из трех букв, украшающим заборы Отечества. Значит, к 15:30, прибыв к Славе на Русаковскую, буду как огурчик, точнее – длинноплодный огуречный гибрид.

Выйдя из бани, я направился к беседке, похожей на абрамцевский теремок. Это уже наше с Инь произведение, и с ним надо что-то делать: недавний тропический ураган, невиданный прежде в Подмосковье, отогнул и задрал железные листы крыши: набьется снег – пиши пропало. Потом, уговаривая себя не принимать случившееся близко к сердцу, я побрел на край участка, там ветер повалил соседскую осину на забор, который мы сладили только в прошлом году. Картина страшная: новенький штакетник разлетелся в щепу, прожилины из отличного бруска пополам! Да, по закону за эту сторону ограждения отвечаем мы, но ствол-то рухнул с территории Ямбовых. Однако заставить соседей вложиться в восстановительные работы – дело безнадежное. Сам-то Яша – мужик неплохой, и я, как могу, его поддерживаю, зато жена Елизавета за копейку удавится. Муж за глаза зовет ее Ильзой Кох или Бухенвальдской волчицей, подразумевая злобную эсэсовскую даму, делавшую абажуры из человеческой кожи.

Чтобы утешить сердце, я открыл калитку в лес: тропинка, петляя между деревьями, вела к речке Ирге, неширокой и неглубокой, но остудиться в жаркий день вполне достаточно. Неоднократно обитатели поселка пытались скинуться, чтобы построить плотину, превратив овраг за околицей в пруд, и всякий раз какие-нибудь жмоты отказывались вносить пай, надеясь проскочить дуриком, но следом охладевали и остальные. А ведь с появлением водоема ценность дачевладения резко возрастет. Нет у нашего народа здорового чувства наживы и рыночного мышления, хоть убей. Если бы не евреи, считает Шуринов, мы бы до сих пор жили в вялотекущем патриархальном благолепии.

Пошарив в траве, я нашел полдюжины молоденьких польских грибов, как раз на суп, они всегда появляются под раздвоенной березой в начале октября. Рыжая белочка юркнула по стволу, замерла, косясь на меня бусинками глаз, и молниеносно скрылась в ветвях, балансируя хвостиком, похожим на ершик для мытья бутылок. От сердца отлегло. Какое это счастье жить на природе, в «висячем золоте дубравы и серебре березняков»! (Заболоцкий.)

К тому времени, когда тесть умер, так и не добившись социальной справедливости, мой отец уже лежал на Домодедовском кладбище, что у черта на куличках, не доезжая до аэропорта. Знаменитый «ящик», где он проработал полжизни, дослужившись до заместителя начальника цеха, скукожился, ведь надобность в самонаводящихся ракетах отпала, казалось, навсегда: мир, дружба, жвачка… Производство ужали, людей валом увольняли или досрочно отправляли на заслуженный отдых. Батя особо не переживал, пенсия хорошая, сиди на природе или уди в Москве-реке рыбку.

Маму Катю, работавшую в ОТК на том же заводе, сократили, и она на время устроилась в химчистку рядом с домом на прием и выдачу заказов. Но как раз появились чудесные китайские пятновыводители, и клиентов почти не стало. Потом Егор Гайдар прохрюкал что-то про реформы, началась дикая инфляция, окрестное старичьё собирало пустые бутылки в скверах и рылось по помойкам – пенсии хватало на один поход в гастроном. Мы с Инь, конечно, помогали, но и нам приходилось туго. Родители, чтобы ни от кого не зависеть, брали у оптовиков корейскую «ангорку» – шапочки, береты, шарфы, перчатки – и продавали на огромной барахолке, в которую превратился Стадион имени Ленина, где когда-то мы болели за «Спартак». На зимних сквозняках отец простудился и вскоре умер от воспаления легких в больнице, куда я носил ему помимо бульона и соков препараты, прописанные врачом, включая аспирин: никаких лекарств, кроме марганцовки и зеленки, у докторов тогда не было, полная разруха в здравоохранении, как, впрочем, и везде.

Продав трешку на «Динамо», мы всей семьей перебрались к маме Кате на Ореховый бульвар: в тесноте – не в обиде. Тогда-то и возник план переезда за город, в Лысогорье, но для этого надо было перестроить садовую хибарку, рассчитанную на летнее проживание. На какие шиши? Мы едва сводили концы с концами, а свою долю, полученную за квартиру, давно проели. Для начала выставили на продажу родительские шесть соток со щитовой хижиной и хозблоком. На вырученные деньги, пользуясь материалами, запасенными тестем, начали стройку, вкладывая все, что удавалась заработать.

Мне в институте платили сущие копейки, но взяток за экзамены и зачеты я, конечно, не брал, пробавляясь тем, что за мзду писал курсовые и дипломные работы бестолковым, зато обеспеченным студенткам. Инь тоже выбивалась из сил. «Чародейка» к тому времени закрылась, и жена арендовала кресло в частном салоне на Воздвиженке, однако клиент, даже приезжавший на крутой иномарке, пошел прижимистый, не то что советские щедрые цеховики и расхитители социалистической собственности, живущие одним днем.

На объекте работали хлопцы из Ивано-Франковска, угрюмые, неспешные, трудолюбивые греко-католики, говорившие на украинском и пившие только по большим церковным праздникам. Я однажды неловко пошутил при них про Бандеру и словил такой взгляд, что потом несколько дней боялся получить ночную гранату в окно. Обошлось…

Расширили первый этаж, надстроили второй, но на внутреннюю отделку, сантехнику и газификацию денег не хватило. Тогда продвинутый Тима, приехав на побывку из Вены, предложил нам смелый бизнес-план: продать квартиру на Ореховом бульваре, снять жилье поближе к даче, сконцентрировать средства и оперативно закончить стройку. «Нутрянку» делали уже молдаване, веселые, шумные, плутоватые, норовившие при расчете приписать и завысить квадраты уложенной плитки, настеленного ламината, поклеенных обоев, покрашенных стен, побеленных потолков… Но с Инь, державшей всё под контролем, такой фокус не прокатывал: она вооружалась складным метром, калькулятором, пересчитывала объемы, сверяясь со сметой, и дивным образом уменьшала сумму едва ли не на треть. Молдаване смеялись, цокали языками, хвалили хозяйку за бдительность и советовали ей перейти на работу в налоговую инспекцию. Вскоре мы переехали в новый дом.

И теперь это счастье под угрозой! А началось все с того, что «Росгосучет» затребовал у правления нашего поселка правоустанавливающие документы, и выяснилось, что таких бумаг у нас нет. Тут надобно объяснить: после войны академик Трофим Денисович Лысенко обратился к Сталину с просьбой выделить участки под дачи лучшим специалистам ВАСХНИЛ, и мудрый вождь, впечатленный тем, что сделали лысенковцы для обеспечения хлебом фронта и тыла, землицу дал, причем возле опытных полей и делянок, где аграрники ставили опыты, выводя морозостойкие сорта: южные пахоты оказались под немцем.

«Поближе к работе. Зачем на дорогу драгоценное время терять?» – заботясь о простом человеке, молвил мудрый отец народов, пыхнув трубкой.

Воспользовавшись удобной ситуацией, дачные угодья там же в Лысогорье попросили себе еще Союз писателей под водительством Фадеева, оборонное ведомство и Наркомфин. Всех генералиссимус наделил. Как же иначе: военные кровь проливали, литераторы воспевали их подвиги, а финансисты следили за тем, чтобы на все денег хватало. Но по праву первенства весь поселок, а потом и железнодорожную платформу 37-й километр назвали Лысенковец. Хрущев, ополчившись на Трофима Денисовича за то, что тот резко выступил против тотальных посевов кукурузы, истощавшей почву, погнал академика отовсюду и повелел всё срочно переименовать, но пока тянулась административная процедура с бумажной волокитой, Никитку самого сняли со всех постов за волюнтаризм и разные глупости, вроде разделения райкомов партии на промышленные и сельские, а также за хулиганское поведение во время зарубежных визитов на высшем уровне. Разве это дело – башмаком по трибуне ООН стучать и орать про «кузькину мать»? Ядерная держава должна говорить шепотом.

В 1991-м развалился Советский Союз, а в 92-м бесследно исчез ВАСХНИЛ, и дачники, пользуясь оказией, землицу спешно приватизировали, так как, прожив на ней сорок лет, считали ее своей собственностью. Когда же после создания Большой Москвы, похожей на колобок с огромной грыжей, стали наводить порядок в документации, выяснилось, что распоряжения о выделении наделов военным и финансистам в архивах имеются, а вот у писателей и лысенковцев нет, затерялись, и теперь выходит: литераторы и аграрии вроде как пришлые самозахватчики. Чтобы узаконить права, надо участки, сопутствующие строениям, выкупить, а в наших местах сотка идет минимум за 600 000 рублей. 15 соток обойдутся нам примерно в девять миллионов, да еще Зинкин долг. Итого: с нас по нынешнему курсу без малого 100 тысяч евро! Где взять такие деньги?

Расчет у тех, кто заварил эту кашу, был простой: большинство наследников – люди небогатые и не смогут собрать такие суммы, тогда им компенсируют стоимость халуп (копейки, с учетом износа), освободится земля, которая станет золотой после того, как на Лысой горе оборудуют подъемник и лыжные спуски, а наш овраг превратят в пруд. Настоящий подмосковный Куршевель! Сноси старье, строй современные коттеджи и продавай. Клондайк!

Писатели по привычке побежали жаловаться в Кремль, накатали Сенсею слезную цидульку, напомнив о своем недооцененном вкладе в сокрушения тоталитаризма, их услышали и пока приказали не трогать. Мы последовали примеру жалобной творческой интеллигенции, составили петицию, но тут в «Новых ведомостях» появилась разгромная статья «Ни пяди!»: автор гневно вопрошал, как смели подать голос презренные и бессовестные наследники монстра-академика, сгубившего великого Николая Вавилова и возглавляемую им науку о наследственности?!

А Сенсей как раз накануне открыл генетикам-страстотерпцам памятник в виде пятиметровой мушки-дрозофилы прямо возле нового здания Академии наук, прозванного в народе «Золотыми мозгами». «Да отсохнет, – истерил журналист, – соответствующая конечность у того, кто подаст руку помощи этим мракобесам!» В заключение подлец, скрывшийся за псевдонимом «Правдоруб», рекомендовал выделить нам землю на краю Бутовского полигона, поближе к костям жертв сталинизма, чтобы тени невинно убиенных кошмарили нас по ночам.

Надо ли объяснять, что наше письмо положили под сукно, и тогда мы, лысенковцы, решили судиться. Для начала, собрав деньги, нашли хорошего, по слухам, адвоката – Лию Павловну, дамочку ростом с цирковую лилипутку, но очень деловую, в свое время она защищала Мавроди и добилась для прохиндея минимального срока. Созвав лишенцев, Дюймовочка (так мы ее прозвали меж собой) велела нам перерыть домашние архивы в поисках любых, самых на первый взгляд незначительных документов, касающихся получения или покупки участков, принадлежавших ранее ВАСХНИЛ.

Я перебрал все квитанции и жировки еще советских времен, но не обнаружил ничего путного, кроме пожелтевшей, в клеточку, бумажки, где фиолетовыми чернилами было выведено: «Участок № 3». Покойная теща хранила счастливый билетик в старом конверте с изображением академика, Героя Социалистического Труда Т. Д. Лысенко, лицом похожего на писателя Андрея Платонова. Попутно я нашел много чего интересного, забавного и забытого, например оранжевую клеенчатую бирку с фамилией роженицы и весом младенца, впоследствии названного Верой, обрел считавшуюся утерянной вкладку с оценками из моего диплома, а также наткнулся на справку из предосудительного лечучреждения. Теперь она ждет своего часа между страницами томика Случевского.

В общем, собрав кое-какие документы, мы пошли в суд первой инстанции, процесс длился долго, мы проигрывали, подавали апелляции, получали отказы, начинали все сызнова, переиначив исковое заявление. Я ходил на заседания, будто на работу: как «медийную, узнаваемую персону» товарищи-лишенцы просили меня выступать в прениях сторон: «Ваша честь, необходимо принять во внимание…» Бесполезно. Людям в черных мантиях было абсолютно все равно, кто стоит перед ними, такие же равнодушные лица я встречал только у патологоанатомов. Наша Дюймовочка билась, подобная карликовой львице, и наконец мы дошли до Верховного суда.

Хорошо помню последнее, роковое заседание. Постный законник по фамилии Мамонтов, пряча глаза, протараторил, что оставляет в силе решения нижестоящих инстанций, и убежал в боковую дверь, точно боялся, что мы закидаем его тухлыми яйцами, как тенора, давшего петуха. В ответ раздался коллективный стон истцов: для большинства это был смертный приговор, высшая мера. Любимого ученика Трофима Денисовича, девяностолетнего академика, перебежавшего после хрущевской опалы к вейсманистам-морганистам, увезли с инфарктом. Наша деловая пигалица громко заявила, что такого беззакония она еще не видала, пожала плечами и улетела в Омск защищать ветерана труда, который выбил из рогатки глаз главе местной администрации за ненадлежащее исполнение служебных обязанностей.

К слову сказать, новое здание Верховного суда на Поварской улице имеет многоярусный внутренний атриум, и, выходя из зала заседаний, ты внезапно оказываешься на высоте семиэтажного дома у невысоких перил, а внизу открывается пропасть, куда тянет шагнуть, решив разом все свои проблемы. Поговаривают, именно так поступил уже не один потрясенный гражданин, потеряв всякую надежду. В учреждении даже есть специальная служба, в срочном порядке устраняющая последствия падения живого тела с верхотуры. Давно поставлен вопрос о радикальном наращивании перил в Верховном суде, но Минфин, как обычно, медлит с выделением средств.

Выйдя после оглашения на улицу, я оглянулся и, к своему изумлению, обнаружил: огромная бронзовая Фемида на фронтоне храма юстиции отличается от античного канона тем, что у нее на глазах нет традиционной повязки, гарантирующей непредвзятость. Какой же справедливости можно ждать от такой богини правосудия? Не зря наша проницательная Дюймовочка предлагала всем истцам скинуться и занести судье Мамонтову крупную сумму, но мы пожадничали, уверенные в своей правоте. Видно, ловкачи, задумавшие превратить Лысогорье в Куршевель, были предусмотрительнее.

Но хватит о грустном, пора, пора одеваться к выходу, иначе можно опоздать на тракт, а Роз-Мари этого не любит, да и Манана после нашего последнего конфликта отслеживает каждый мой поступок, как ФСБ вражьего резидента.

…Возвращаясь в дом, я снова встретил внука с шампуром, он шел, внимательно, как сапер, вглядываясь в траву по бокам дорожки.

– Павлик, потерял что-нибудь?

– Нет, папа сказал: нужно двадцать штук для ровного счета…

В прихожей я больно споткнулся о большую клетчатую сумку из синтетической дерюги – в таких родители, обнищав после начала реформ, возили из Польши товар, чтобы перепродавать с копеечным прибытком на Стадионе имени Ленина. В бауле что-то звякнуло. Вот, значит, зачем он брал машину. Не дай бог новый бизнес затеял!

Чертыхаясь, я поднялся в нашу гардеробную – комнатку со скошенным потолком и мансардным окном, здесь до самой смерти обитала мама Катя, последние годы жизни посвятив внукам, огородничеству и лесному собирательству. Посмотреть на ее тыквы, немного недотягивающие до размеров дирижабля, приходили соседи, а ее картофельная запеканка с белыми грибами и подливкой из лисичек была фирменным блюдом, когда мы собирали гостей. Заразилась коронавирусом она, скорее всего, в поликлинике. Слегла, думали, грипп, но как-то я зашел к ней и сразу почуял неприятный запах, потом оказалось, кабачок под кроватью подгнил, но мама Катя ничего не чувствовала и даже обиделась, когда я заставил ее проветрить комнату. Про потерю обоняния мы уже знали и вызвали участкового. Он все сразу понял, прицепил к ее пальцу приборчик, напоминающий прищепку, увидел выскочившие на экранчике цифры и вызвал скорую помощь. Мама Катя умерла в больнице от пневмонии, поражение легких почти 90 процентов. Тело рекомендовали кремировать, а на похороны никого не звать. Помянули по-семейному, и я потом, после карантина, отвез урну с пеплом (кстати, тяжелая, килограммов семь) к отцу на Домодедовское кладбище.

На второй этаж, где живет молодежь, я карабкаюсь в двух случаях – одеться для выхода или взять с полки нужные книги: они у нас по всему дому, ставить уже некуда, а все равно покупаю. Говорят, блокадники не могли наесться досыта до конца жизни. А я со времен советского дефицита не могу избавиться от книжного голода. Проходя мимо стеллажа, я горестным взглядом скользнул по зеленым корешкам собрания сочинений Куприна, где не хватало пятого тома с «Ямой», зачитанной кем-то лет двадцать назад. Если успею, надо перед «Эриком» заглянуть в лавку на Старом Арбате, там иной раз можно поймать все что угодно, самые неожиданные и редкие издания.

Но сейчас важно другое – «выглянд», как говорят поляки, удивительная нация, которой гонор заменил национальную идею.

Самоизнурение внешним видом появилось у меня недавно, лет десять назад. Раньше я одевался на бегу, кое-как и мог, торопясь, выскочить на улицу в чем попало. Однажды в студии мы сели с литературоведом Лёней Истриным в кресла у электрокамина (новшество программного дизайнера) и заговорили о невыносимых муках Довлатова под пятой тоталитаризма. Я внимательно кивал, делая вид, что соглашаюсь, хотя если этот способный алкоголик из обеспеченной советской семьи и страдал при коммунистах, то исключительно от тяжелого похмелья и своей неряшливости, отталкивавшей женщин. Во всем остальном его судьба ничем не отличалась от жизни других начинающих авторов тех лет, веселых бездельников золотой эпохи застоя.

Вдруг мне бросилось в глаза, что у речистого доцента, вольно положившего ногу на ногу, гольфы такого же цвета, что и брюки. Переведя взгляд на свои щиколотки, я обомлел: один носок полосатый, как у папы Карло, второй однотонный – черный. Кошмар! После эфира я метнулся к Роз-Мари, даже не зная, как оправдаться.

– Не волнуйся, Сева, – ответила она, поняв меня без слов. – Тебя брали выше колен. Пасхальный план. А чего ты всполошился? Влюбился, что ли?

– Нет, просто неудобно как-то.

– Не бери в голову! Лучше влюбись!

– Зачем?

– Чтобы глаз горел. В кадре это главное!

Внезапное, как приступ стенокардии, желание выглядеть «комильфо» было только отчасти связано с тем, что я телеведущий и меня изредка узнают на улице или в метро. Ну, как узнают… Иной прохожий посмотрит, мучительно соображая, где он мог видеть этого неюного джентльмена со знакомой рожей. Большинство так и остаются в недоумении, но кое-кто смекает: «Да это же Всеволод Ригин с “АРТ-канала” собственной персоной!» Приходится кивать, улыбаться, соответствовать, выслушивая критику, переходящую в поношение. Нет, уж лучше оставаться инкогнито, хотя есть такие знаменитости, что буквально заболевают, если их никто вокруг не узнает.

Как-то у меня в эфире пролетом из Оклахомы на станцию Зима был Евгений Евтушенко. Мы пили чай в комнатке для гостей, ожидая, пока выставят свет и набьют титры. Поэт рассуждал об искусственности метафор Бродского и удивлялся, что Иосиф, перебравшись в Америку, стал намного хуже писать, как подменили.

– Это, вероятно, потому, что он перешел на английский, – предположил я.

– Возможно. Вот Бунин – он гениально чувствовал русское слово, полжизни прожил во Франции, но так и не выучил язык Бодлера. Понимал, насколько двуязычие опасно для писателя. А Йося ни черта не понимал, да и вообще он переоцененная фигура…

О давней взаимной неприязни двух поэтов знали все. Нобелиат за океаном распространял слухи, будто автор «Братской ГЭС» – платный агент КГБ, что, разумеется, чушь: Евгений Александрович за свои патриотические услуги денег, разумеется, с государства не брал, ему хватало заоблачных гонораров с гигантских тиражей и комфортных путешествий по всему миру за казенный счет. Евтушенко разглагольствовал о Бродском так раскатисто, будто слушали его не я, грешный, с Роз-Мари, а как минимум полный стадион в Лужниках. Одно слово – громкий поэт!

И тут в комнату заглянула помрежка Леночка Чепрак, глуповатая худышка с большой головой и короткими кривыми ножками. У нее на макушке, как всегда, торчал пучок волос, перетянутый цветной резинкой, отчего она удивительно смахивала на мультяшного Чиполлино – героя моего детства, утиравшего нос в классовых боях самому синьору Помидору и даже герцогу Лимону. Леночку у нас так и прозвали – Чипа.

– Ой, извините, – робко спросила она. – А как вас титровать?

– Поэт! – рявкнул Евтушенко и застыл, точно позируя для памятника ваятелю Церетели. – Можно еще добавить: режиссер и фотохудожник.

– Это я знаю, – пропищала наша студийная дурочка. – Фамилия-то у вас какая?

– Что! Фамилия? – Лицо классика исказилось так, словно ему наступили на мошонку.

– Евтушенко, – тихо подсказал я.

– Пошла вон, дурища! – заорала Роз-Мари.

Пискнув «ой!», Чипа скрылась. Потрясенный классик скорбно окаменел минут на десять, потом разразился получасовым монологом. Если коротко: Россия духовно мертва, покрыта коростой невежества и паршой убожества, это его последний приезд на Родину, больше никогда он не ступит на твердь неблагодарного Отечества. Закончив речь, изгой наотрез отказался идти в студию и засобирался в аэропорт. Перед ним извинялись, каялись, умоляли остаться, повели в кабинет к Дону, где отпаивали 30-летним французским коньяком, но смягчился Евтушенко лишь в тот миг, когда к нему, умирая от благоговения, приблизилась старенькая наша бухгалтерша Ирина Савельевна, пользовавшаяся до сих пор деревянными счетами вместо компьютера, и, млея, протянула книжку для автографа. Увидев зачитанный до дыр древний сборник «Катер связи», пиит смилостивился, буркнул, что у России есть еще шанс на возрождение, и дал-таки интервью, стеная и жалуясь, что поэзия умирает, а он ее последний реаниматолог. М-да, видно, большому таланту удобнее вить гнездо в пустой голове – там просторнее.

Перед уходом Евтушенко, не до конца еще нас простив, хмуро спросил:

– Откуда у вас эта жертва инбридинга?

– Чипа? Девочка из хорошей семьи. Очень попросили… – отводя глаза, объяснил Дон.

– Очень-очень просили, – подтвердила Манана.

– Оно и видно.

По совести сказать, на телевидении таких, за кого очень-очень просили, добрая половина, а то и больше. Они бесят зрителей, огорчают начальство, губят интересные задумки, но избавиться от них невозможно, хотя все давно уже позабыли, кто именно когда-то за них хлопотал.

Тем же вечером созвали совещание. Повестка: «Что делать с Чипой?» Это был не первый ее прокол, и градус некомпетентности, как говорится, нарастал. «Уволить!» – потребовала Роз-Мари, в чью творческую группу входила эта недотепа. «Ну нельзя же так сразу…» – вздохнул Борис Леонидович, и было ясно, что он чем-то обязан семейству Чепраков. По непроверенным слухам, с Линдой Вениаминовной, мамашей Чипы, у него в молодости был бурный роман в загранкомандировке, кажется, на Венецианском биеннале. «Дать испытательный срок – месяц. Потом, если снова перепутает Стржельчика со Стриженовым, выгнать к чертям собачьим!» – предложила Манана, замша Донишевского. Повисла пауза, и тут очнулся от алкогольной полудремы мудрый Митя Кувандыкин, наш серый кардинал: «Давайте лучше отправим ее на учебу!» И он объяснил, что при «Вышке» созданы топ-курсы телевидения, пришла бумага из Администрации президента, они предлагают направить туда для повышения квалификации молодого, хорошо зарекомендовавшего себя сотрудника. Все переглянулись. «А что? Это мысль! – просветлел Дон. – Так и сделаем!»

Ну, вот, опять на меня накатил мемуаразм. Я посмотрел сначала на часы (еще не опаздываю, но пора ускоряться), потом – на себя в зеркало. Собираясь к подруге, пусть и давней, мужчина, ясное дело, старается выглядеть получше. Конечно, это не идет ни в какое сравнение с истошной и дотошной подготовкой женщины к свиданию, но все-таки… Однако позавчера никакого рандеву у меня не было, а я так же мучился, меняя галстуки и сорочки. Прежде я напяливал, торопясь, первое попавшееся, ведь на студии в высоком стенном шкафу висят мои эфирные комплекты: два однотонных костюма, светло-серый и темно-синий, два пиджака – маренго в крупную клетку и бежевый твидовый. Там же – полдюжины рубашек, белых и тонированных, а также галстуки на все случаи жизни, включая черный, если помрет кто-то из светочей культуры: «Сегодня пришла скорбная весть: не стало…»

На каждого крупняка у нас заранее заготовлен некролог, его изредка обновляют, вносят новые звания, титулы, регалии… За известным человеком, как за кометой, тянется длиннющий яркий информационный хвост, и он чаще всего не соответствует крошечному и пустяковому «ядру». Смерть все ставит на свои места, не сразу, но неумолимо. Если я вдруг уйду «в дальнюю область, в заоблачный плёс» (Светлов), брык – и нету, обо мне, показав на экране мой жизнерадостный портрет, скажут так: «Умер честный чернорабочий эфира, труженик вранья, верный товарищ, любящий муж, отец, дед…» И если расщедрятся, покажут какую-нибудь мою семейную фотографию… А что еще? Достаточно. «А там наследник в добрый час придавит монументом вас…» (Лермонтов.)

Я снова посмотрел на себя в зеркало. Откуда же взялась у меня эта придирчивость к одежде? То галстук не тот, то брюки неправильно внизу заминаются, то воротничок налезает на лацкан пиджака, то ботинки выглядят по-клоунски… Подозреваю, виновата близкая старость, подло уродующая плоть. Вот уже на правом виске снова наметились пятна, похожие на гречку, да и, встав с постели утром, я некоторое время хожу как старик Хоттабыч из одноименного фильма. Странно, что джинну не пришло в голову вырвать волосок из бороды, пробормотать заклинание и снова стать молодым, как наследный принц из «Тысячи и одной ночи»: «Он протянул руку, и низ живота ее был как сливочное масло…» Нет, вы мне скажите: если человек создан по Божьему образу и подобию, почему Творец забыл поделиться с нами бессмертьем? Мог бы, Предвечный, расщедриться: подобие, так уж подобие, а не симулякр. Но нет, получите тлен и гноище на выходе. «Вот эти скрепы рук червь жадно сгложет. Пять строк историка – смысл бытия» (Брюсов). И, возможно, мое трепетное отношение к одежде есть подсознательный протест против грядущего распада. Неплохая версия. Эх, почему я не психоаналитик вроде Амалии – озолотился бы! «Что вы почувствовали, когда впервые мужчина положил вам руку на ягодицу? Вспомните – на левую или правую? Очень важно! От этого зависит стратегия лечебного курса!»

Я наконец оделся и перед тем, как спуститься на первый этаж, приоткрыл дверь верхнего санузла: в нос шибанул запах нечищеного вольера, а в раковине, будто в старой городской луже, стояла темная вода, подернутая жирной серой пленкой. Заглянуть в унитаз у меня недостало мужества, я лишь схватил с полки «мойдодыра» «Кензо» и прыснул себе на подбородок. Слава подарила мне этот одеколон лет пять назад на день рождения (жене я сказал: коллеги расщедрились), и флакон все никак не кончается, ибо наши свидания нечасты, как грибные дожди над Каракумами. Бывают, знаете, такие редкопостельные дамы. Она в моем телефоне значится под своим именем, даже не надо шифроваться на случай, если на Инь накатит приступ ревности, чего, кстати, давненько не случалось. А раньше чуть что:

– Слава О. Кто это?

– Так, один мужик. Составитель сборника «Мистификаторы Серебряного века», – отвечать следует быстро, не задумываясь, придавая лицу выражение легкой скуки.

– Ладно, поверим…

Перед свадьбой надо проводить с парами, подавшими заявление в загс, краткий курс «бесконфликтного брака» и отдельное практическое занятие посвящать теме «Этика измены». С этой проблемой сталкивается рано или поздно любая чета за редкими исключениями. Между прочим, там на полочке «мойдодыра» стоят еще «Богарт» – его обожает альтистка Данилова – и пузырек One man show – любимый аромат Птицы-Говорун. Инь же предпочитает старый-добрый «Арамис», который я при необходимости ношу в портфеле, чтобы слегка опрыскаться перед возвращением в семью. Сегодня запах дня – «Кензо»!

Я нашел в мобильнике «Славу О» и кликнул, но в ответ услышал искусственный голос: «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Попробуйте позвонить позднее!» Странно, раньше она всегда откликалась сразу, особенно в день свидания. Видно, готовит свой сложный дамский организм к предстоящему счастливому потрясению…

С Брониславой Трубиной-Штейн мы познакомились давным-давно. Я, защитившись, преподавал на родном литфаке, вел семинар по Серебряному веку и делал первые шаги на телевизионном поприще. Она была иногородней аспиранткой и писала диссертацию об Амфитеатрове. Как-то я читал в большой аудитории лекцию «Блок и эсеры», народу набилось много, наверное, из-за того, что кто-то пустил слух, будто я обнародую новые материалы о болезни великого поэта, сведшей его в могилу. Хворь, что и говорить, пикантная, хотя в те времена она встречалась не реже подагры или геморроя, чуть проигрывая, возможно, популярной чахотке. Недуг этот не зря называли французским, весь цвет парижской литературы переболел льюисом, Шарль Бодлер считал, что только мозг, пораженный бледной трепонемой, способен выдавать шедевры, и молодые виршеплеты, равняясь на гениев, радостно сообщали собратьям, что наконец-то им удалось в заведении мадам Ля Бурдон подхватить перспективную инфекцию. Несчастные идиоты! Скажу по собственному опыту: один только страх перед этой заразой способен довести до изнеможения.

Но вернемся к той лекции. Вещая с кафедры студентам, ощущаешь себя чем-то вроде друида, беседующего с деревьями: шелестят в ответ – и на том спасибо. Вдруг я почувствовал горящий взор, устремленный на меня из зала, присмотрелся и обнаружил в третьем ряду интересную блондинку, судя по виду, аспирантку или соискательницу не старше тридцати – благословенный возраст, когда тело еще молодо и соблазнительно, но уже достаточно искушено, а следовательно, в его расположение можно проникнуть без пароля «любовь», ко многому обязывающего. «Как заманчивы и страстны поцелуи без любви!» (И снова – Брюсов.) После лекции она подошла ко мне, чтобы задать вопрос об Иванове-Разумнике, но прежде представилась:

– Бронислава Генриховна. Можно – просто Слава.

– Всеволод Иванович.

Она смущенно призналась, что давно следит за моими публикациями о послереволюционном Блоке, а на прощанье пожала мне руку так, будто с помощью неведомой тактильной азбуки хотела сообщить время и место нашего скорого нежного свидания. И я не ошибся. Мы стали видеться. Кафе. Вернисажи. Парки. Прогулки по Москве. Речные трамвайчики. Однако Слава умело уклонялась от объятий, виновато шепча: «Нет-нет, я еще не готова!» Или: «Ах, это очень важный шаг! Ты просто не понимаешь, что это значит для женщины!» Конечно, не понимаю, я же мужчина. Прав тысячу раз искрометный Котомкин:

Мне уже начали надоедать бесперспективные встречи, Слава чувствовала это и наконец сдалась, пригласив меня в квартирку, которую ей, избавив жену от общежития, снимал в Москве щедрый муж Геннадий, директор гимназии в Тихославле, откуда они оба были родом. И вот она, окончательно раздетая, прервав предварительные лобзания и закрыв ладонью тщательно подбритую тропинку к счастью, отстранилась и, смиряя дыхание, пристально посмотрела мне в глаза:

– Погоди!

– Что?

Слава сбивчиво зашептала, мол, прежде, чем это случится, я должен узнать ее страшную тайну, а там уж мне самому решать, стоит ли продолжать наши едва начавшиеся близкие отношения или сразу прекратить, разойтись навек. Когда такое тебе говорит красивая разгоряченная женщина, оставшись в одних капроновых подследниках, можно вообразить черт знает что, и я невольно отшатнулся, заподозрив самое страшное: «Неужели СПИД? А ведь мы уже целовались, причем страстно!» Моя кожа покрылась пупырышками, такими твердыми, что на них можно было бы натереть морковь. Вернувшись из армии, где одурел от двухлетнего воздержания, я пустился с Котом во все тяжкие, попал в очень неприятную переделку, поэтому ужас перед заболеваниями, передающимися половым путем (ЗППП), засел в моем мозгу навсегда, как ядовитая заноза.

– В чем дело? – превозмогая горловой спазм, спросил я.

– Главное, не вызывай скорую помощь, – потупившись, прошептала она.

– Зачем? – изумился я и догадался: у нее открытая форма. «Кошмар!»

А Слава, как-то по-американски ломая наведенные брови и тонкие пальцы, созналась, что во время оргазма теряет сознание. Нет, это не заболевание, а гиперчувствительность, такая редкая особенность организма, однако несведущему партнеру может показаться, будто она умерла, не выдержав экстаза, но речь идет лишь о глубоком обмороке, он длится не больше пяти минут и совершенно не опасен, хотя на всякий случай у нее в сумочке наготове нашатырь и визитная карточка доктора, посвященного в интимную тайну, врач подскажет, как поступить, если беспамятство затянется.

– Вот и все… Теперь ты можешь уйти… Я не обижусь…

– А как же муж? – зачем-то спросил я.

– С ним у меня до кульминации почти никогда не доходит. И за это я его особенно ценю! – грустно улыбнулась она.

В ответ я, как писали в романах двести лет назад, закрыл ей рот поцелуем. И мы «сплели тела, как пара жадных змей». (Снова Брюсов…) Я ожидал от аспирантки бурного финала, чего-то среднего между извержением вулкана и приступом эпилепсии, но ничего такого не случилась, она прерывисто застонала, содрогнулась, словно ей пощекотали пятку, и отключилась. Совсем. Я приник ухом к груди – сердце едва билось. Нашел в сумочке пудреницу, раскрыл и приложил зеркальце к губам: оно запотело. Дышит! На лице Славы застыло выражение сосредоточенной отрешенности, я осторожно сдвинул ее веко, но увидел лишь голубоватый белок. Вскоре она глубоко вздохнула, ее ресницы затрепетали, глаза открылись, и бедняжка прошептала:

– Испугался?

– Вовсе нет.

– Мне так хорошо! Спасибо тебе! Почему ты улыбаешься?

– Рад, что это наконец случилось.

– Правда?

– Конечно! – Но смех меня разобрал по другой причине: я придумал моей трепетной подруге прозвище – Слава Отрубинштейн.

С тех пор мы стали встречаться, но не часто. Во-первых, для нее это была довольно сильная встряска, требовавшая длительной передышки в бережных объятьях мужа. Во-вторых, защитившись, она вернулась к себе в Тихославль, где преподавала в педвузе, а ее супруг и однокурсник Гена Трубин сначала работал директором коммерческой гимназии, потом руководил народным образованием в районе, в городе, в области и дорос до вице-мэра. Он имел, если не считать пары замятых коррупционных недоразумений, безупречную чиновническую репутацию, постоянно мотался в столицу на совещания, стараясь обернуться за день, но приходилось иной раз ночевать в столице, и тогда Трубин купил жилье в Москве на Русаковской улице. Там, недалеко от станции метро «Красносельская» есть занятные дома в итальянском стиле. Я и не знал, что в середине 20-х советская власть выстроила образцовый квартал для рабочего люда, но въехали туда в основном сотрудники НКВД. В нулевые коммуналки расселили, перепланировали помещения и выставили на продажу. Там мы и свили свое изредка посещаемое гнездышко.

Осторожная Слава завела в квартире небольшую оранжерею, чтобы иметь повод изредка наезжать в столицу для ухода за растениями. Орошение производилось автоматически с заданными промежутками по команде компьютера, но, как говорится, свой глазок – свой смотрок. Накануне свидания она обычно звонила мне, назначая время. Позавчера моя подруга вышла на связь, и мы условились: сегодня в половине четвертого – от «АРТ-канала» мне до Русаковской две остановки на метро, а эфир к трем часам должен закончиться.

Не знаю, как это устроено у женщин, но у нас, мужиков, намеченная интимная встреча – это что-то вроде похода в цирк, обещанного родителями. Сидишь на алгебре, изнывая от мертвых формул, или убираешься в комнате, так как подошла твоя очередь, а в сердце теплым солнечным зайчиком прыгает веселое знание: впереди у меня рыкающие львы, летающие акробаты, гибкие циркачки, закладывающие пятку за ухо, факиры в чалмах, достающие из жилетных карманов живых голубей… Да, ты все это уже не раз видел, но цирк никогда не надоест, в нем есть какая-то первобытная новизна, и, вступая в его таинственные пределы, сразу ощущаешь трепетными ноздрями животный запах загадочного зверинца…

Вторая попытка дозвониться до Славы тоже ничего не дала. Абонент все так же недоступен. Странно, обидно и непонятно. Допустим, Гену срочно вызвали в Москву… Однажды такое уже было, и мы чуть не попались. Трубин заскочил на Русаковскую, чтобы сменить перед внезапным совещанием галстук: пижон вроде меня. Услышав скрежет ключа в замке, я сграбастал в охапку свою одежду, нырнул в оранжерею и залег за кадками, предчувствуя инфаркт. К счастью, Слава уже очнулась, пришла в себя и встретила мужа с приветливым хладнокровием. Он схватил галстук, выпил на ходу стакан кефира, поцеловал жену в щеку, привычно хлопнул по ягодицам – и я узнал, что в семье мою тайную подругу зовут Броней. Испуг из-за внезапного появления супруга был настолько силен, что, едва захлопнулась дверь, бедняжка рухнула в истерике, а я накапал валокордину себе и ей. Мы не встречались почти полгода.

Тогда-то и возникла в моей жизни Птица-Говорун, ибо я скорее однолюб, нежели бабник, но жизнь – это лютый враг моногамии. Потом все пошло по-старому с одной поправкой: едва я появлялся в гнезде, она звонила мужу и с помощью хитроумных вопросов выясняла, где тот находится и какова вероятность его внезапного приезда. И вот, пожалуйста, – Слава не отвечает! Что же случилось? Ладно, допустим, встреча отменяется по техническим или бытовым причинам (однажды у ее «мерседесика» на Калужском шоссе пробило сразу два колеса), но позвонить-то можно – почти рассердился я. Даже если вдруг расхотелось (так тоже бывает, все мы живые люди), для таких случаев есть веками отточенные интимные эвфемизмы: «Ах, я страшно соскучилась, но у меня жутко болит голова. Вероятно, магнитные бури. Давай, пупс, в другой раз!» Или: «Сгораю от отчаянья, но мне пришлось подменить заболевшую преподавательницу. Буду читать лекцию об эросе Серебряного века, а думать о тебе! Ах…» Странно, очень даже странно… А я уже принял чудодейственный «Елды-батыр».

Не дозвонившись, я спустился вниз. На кухне Артем жрал борщ, щедро покрошив туда чеснок: после своих пробежек он всегда ест «первое». Если бы я был моей дочерью, то заставлял бы его потом целый день ходить в респираторе или, еще лучше, в противогазе, чтобы заодно и рожу не видеть. Замужество дочери – террористический акт против отца, так считал Фрейд, и я с ним полностью согласен. Но зять – это объективная реальность, данная нам в неприятных ощущениях, и с ней приходится считаться.

– Твое барахло в прихожей? – сурово спросил я.

– Мое.

– Убери!

– Без вопросов.

– А машину почему не помыл?

– Послезавтра ливни обещали.

– Понятно… – пробормотал я, обезоруженный такой предусмотрительностью.

Ницше высунулся из-под скатерти и посмотрел на меня карими просящими глазами, я в ответ показал кулак, и пес, все поняв, скрылся. Сидеть под столом он приохотился еще щенком, так как Зинка тайком подкармливала его котлетами и сосисками. Отвадить ризена от этой дурной привычки не смог даже специально нанятый собачий тренер. В конце концов мы смирились с тем, что во время питания у ног постоянно шевелится нечто теплое, шерстяное и вздыхающее, а из-под скатерти время от времени выныривает лохматая морда с пастью, как у некрупного динозавра. Зато на иных гостей это производило неизгладимое впечатление, пугало до полной утраты аппетита, и некоторые перестали откликаться на наши приглашения.

Я налил себе еще одну чашку кофе и разогрел в микроволновке остатки вчерашней овсянки, сдобрив кашу ложкой башкирского меда, его мне из Уфы привозит моя приятельница Дарина Алимовна. Познакомились мы с ней давным-давно, еще до Славы, на научной конференции, посвященной 200-летию со дня рождения Аксакова-старшего. Я приехал с докладом «Иван Аксаков и Александр Блок: странные сближенья». Она же делала сообщение «Аксаков во главе Константиновского межевого института». После пленарки мы разговорились, погуляли по городу, она, как заправский экскурсовод, показывала мне достопримечательности Уфы, потом пригласила в гости на чай с настоящим липовым медом. «Пчелиный дар благословенный» (не помню кто), вероятно, в силу натуральности ударил нам в голову, и мне пришлось впервые изменить Инь. Своей новой знакомой я дал прозвище Клио, имея в виду, во-первых, профессию историка, а во-вторых, некий излишек ее дамской анатомии, про который из скромности умолчу. Дарина была немного старше меня, полукровка: отец – башкир, мама – русская. Дочь от первого, неудачного брака жила в деревне с бабушкой и дедушкой. Клио недавно защитила диссертацию и работала научным сотрудником в Доме-музее Ленина.

Наша связь с редкими встречами во время ее командировок в Москву длилась довольно долго, потом Дарина вторично вышла замуж и предложила наши отношения перевести из постельного в дружеский режим, я охотно согласился, так как в ту пору увлекся Славой. В последний раз мы виделись с Клио буквально на днях, посидели в кафе около Красных Ворот, повспоминали лихие девяностые и с удивлением обнаружили, что намедни исполнилось тридцать лет нашему знакомству. Я шлепнул себя, забывчивого, по лбу, сбегал в ближайший цветочный магазин, преподнес ей букет алых роз, а на прощанье поцеловал «сморщенную руку, что ручкой нежною была…» (Евгений Винокуров.)

Чтобы не угваздаться кашей, я повязал вокруг шеи полотенчико и сел рядом с Артемом, шумно высасывавшим мозговую кость, извлеченную из борща. Некоторые люди употребляют пищу настолько некрасиво, что их надо отправлять на принудительные курсы пристойного питания. Вдобавок к жадным всхлипам зятя вчерашняя каша, даже приправленная медом, огорчила мои вкусовые рецепторы.

– Вроде бы пахнет оладьями? – предположил я, превозмогая чесночный дух.

– Да, теща испекла.

– Надо попробовать.

– Она сказала – Павлику. Он любит.

– Все любят.

Я поднял крышку фаянсовой блинницы (настоящая гжель, подарок жене к 8 Марта), деликатно подцепил вилкой из промасленной стопки пару ноздреватых солярных символов. Зять последовал моему примеру, но был не так скромен в желаньях, а затем еще ухнул в тарелку полбанки липового меда, который Клио привезла мне с мемориальным намеком на нашу первую близость. Странный все-таки парень Артем, словно бы ему из башки удалили какой-то мозговой аппендикс, ведающий чувством меры.

…Однажды за ужином Вера как бы между прочим сообщила, что познакомилась в интернете с перцем под ником Гепард, сначала они переписывались, потом встретились, и он не вызвал у нее отвращения, как обычно случалось прежде с другими мужскими экземплярами, а это по шкале оценок нашей привереды почти похвала. Мы с Инь, давно понимая друг друга без слов, переглянулись, предчувствуя перемены.

– Кто кому написал? – спросила жена.

– Конечно, он мне. Ему понравился мой ник, тоже на «Г» начинается.

– А какой у тебя ник? – поинтересовался я.

– Гингема – пора бы запомнить.

– А нормальное имя у него есть?

– Артем.

– Сколько ему лет?

– Тридцать.

– Не мальчик. Чем занимается? – полюбопытствовала Инь. – Рукастый хоть мужик?

– Ясное дело, не пингвин, как некоторые. – Дочь с укором глянула на меня. – Собой он занимается. Тем и интересен.

– Профессия-то у него хотя бы есть? – уточнил я.

– Наверное.

– А работа?

– Надо полагать. Он на эту тему не распространялся.

– Можно задать наводящий вопрос: на какой машине ездит твой гепард – на «Ягуаре»? – тонко улыбнулась жена.

– Какие вы скучные и пошлые! Железка с мотором вам дороже человека! Он предпочитает ходить пешком.

– Похвально! А где вы встречаетесь?

– Какая разница…

– Надеюсь, ты не потащила его сразу в постель? – насторожилась Инь.

– Что я, дура, что ли! – отозвалась дочь с таким негодованием, что никаких сомнений у нас не осталось.

– Но вы для начала хотя бы куда-нибудь сходили – в музей, в театр, в кино?

– Конечно, были в «Макдоналдсе».

– Кто платил?

– Я.

– Почему?

– У него заблокировали карточку.

– Навсегда?

– Нет. Когда вернет кредит – разблокируют. Деньги не главное.

– Деньги на втором месте. На первом хорошее пищеварение, – неудачно пошутил я и получил в ответ уничтожающий взгляд дочери.

Мы сразу встревожились. Во-первых, какой нормальный мужик будет искать подругу через сайт знакомств? То же самое, что собирать грибы не в лесу, а на рыночном прилавке. Во-вторых, допустим, у тебя заблокировали не только карточку, а наложили арест на все имущество, но если ты идешь на первое свидание с девушкой, займи, урви, укради где получится. Кровь из носу – явись к даме хозяином жизни и дарителем радостей. Потом можешь всю остальную жизнь сидеть у нее на шее, свесив ножки. В-третьих, чувак, в тридцать лет не имеющий машины, потому что любит, видите ли, ходить пешком, напоминает мне паралитика, который вместо прогулок предпочитает нежиться в кровати на матрасе с антипролежневой вибрацией. В-четвертых, человек, берущий кредит, сродни безумцу, продающему на органы почку в надежде, что вырастет новая…

– Кто у него родители? – продолжала допрос Инь.

– Отец – целитель.

– Врач?

– Вам русским языком объяснили: целитель. Он лечит по методике Бронникова.

– Кто это?

– Неучи! Гений. Корректирует энергетическое тело.

– Ясно, – посерела жена. – А мама?

– Она живет со вторым мужем в Екатеринбурге. У них обувной магазин.

– Уже легче. Значит, вы к ней в гости собрались или ты уже переезжаешь к нему? – спросил я.

– С чего ты взял?

– А что за сумка стоит в прихожей?

– Мы едем с Артемом на Грушинский фестиваль.

– Гепард еще и бард… – невесело срифмовал я.

– Бард, а точнее, рокер – его друг Жора Уткин. Слышали?

– Нет.

– Реликты. Артем увлекается историческими реконструкциями, но еще не выбрал эпоху – викинги, Ливонская война или Ледяной поход…

– И где же вы будете там жить? – содрогнулась Инь.

– В палатке, как все.

– Ясно. – Я почему-то вспомнил четверостишье прозорливца Котомкина:

Я был как-то на Грушинском фестивале, мы готовили передачу о бардовской песне, и вернулся оттуда еле живой, печень упиралась в кадык, организм пришлось потом долго восстанавливать после дикой интоксикации. Больше, чем там, на Мастрюковских лугах, пили только революционные матросы в 1917-м, когда захватили винные подвалы Зимнего дворца, и то я не уверен. Естественно, под влиянием алкоголя утратив скромность, я проснулся утром в палатке с полураздетой «бардессой» средних лет, правда, между нами лежала ее гитара. Когда она все-таки очнулась, я с туманной деликатностью поинтересовался, насколько безопасным было то, что, судя по всему, случилось с нами ночью. В ответ исполнительница показала мне свой рюкзак со стратегическими запасами презервативов: ответственная все-таки генерация – не то что мы, советские простофили. Похмелившись чьим-то отменным самогоном, я решил: что сделано, то сделано, а повторный грех с одной и той же дамой нельзя считать новой супружеской изменой, и убрал гитару, разделявшую нас.

В отношении Веры интуиция меня не подвела, Провидец Кот оказался прав, хотя бы отчасти: я сильно сомневаюсь, что моя дочь к моменту встречи со своим Гепардом была невинна. Девушки ее поколения теряли целомудрие рано и без сожалений, точно срывали пластиковую пленку с экрана нового смартфона. У нас было все-таки иначе, хотя и мы внесли посильный вклад в расшатывание светлого сталинского домостроя.

Через месяц после возвращения с Грушинского фестиваля Инь заметила, что запасы огурчиков, выращенных в нашей теплице и засоленных по рецепту незабвенный Зинаиды Николаевны, стали стремительно убывать. Сначала подозрение пало на меня, так как и я, грешный, люблю посолониться. Но вскоре на месте преступления была застукана Гингема, она в один присест слопала пол-литровую банку, закатанную женой с соблюдением всех предосторожностей, исключающих ботулизм.

– Верка залетела, – доложила мне Инь.

– Вся в тебя!

– Чья бы корова мычала.

– А что Гепард?

– Сделал ей предложение.

– И какая же у тебя будет теперь фамилия? – спросил я дочь за ужином.

– Ригина.

– Почему? – удивилась Инь.

– Пальчиковой я не буду никогда!

Однако за месяц до свадьбы случился жуткий скандал. Выяснилось, что Верка втихаря забрала документы с журфака, куда я с трудом ее засунул благодаря давнему знакомству с деканом Ясеном Засурским, странным дедком, похожим на тройного агента. Так вот, Артем убедил нашу дуру, что журналистика – это отстой, приспособленчество, уходящая натура и глупо тратить жизнь на подобную чепуху. Сам он ушел с третьего курса МИСИ и не стал заморачиваться такими пустяками, как дипломные корочки. Дочь к тому времени нахватала хвостов (тут она, грешен, пошла в папочку) и тосковала, понимая, что надо всерьез садиться за учебники. А тут вдруг такой простой выход…

– Идиотка! – орал я на нее. – Ты понимаешь, как было трудно тебя туда пристроить, да еще на бюджет?! Почему молчала? Я бы организовал тебе академический отпуск.

– Дура! – вторила мне Инь. – Зачем ты это сделала? Тебе же так и так в декрет идти!

– Меня тошнило от этих уродов! И потом, журналистика – это проституция.

– Все в мире проституция, – философски заметил я. – Мне тоже приходится врать в эфире.

– А кто тебя заставляет?

– Очень кушать хочется! Да и ты, дочка, не утренней росой питаешься.

В результате она собрала вещи и съехала от нас к Артему, оказавшемуся женихом с жилплощадью. Почти месяц мы не общались, хотя Инь, конечно, тайком позванивала дочери, узнавала новости, возила им, оглоедам, домашние котлетки и голубцы. На свадьбу нас все-таки пригласили. Гуляли в каком-то питейном подвале, бывшем бомбоубежище, где играла группа «Утконос» Жоры Уткина. Жених был в рогатом шлеме и кольчуге викинга (похоже, определился с эпохой), а невеста в холщовой поневе с руническим орнаментом, босая, но в венке из синтетических ромашек. Пили только пиво, закусывая чипсами и вяленым желтопузиком в слюдяных пакетиках – это была, так сказать, фенечка мероприятия: дешево и сердито.

– А помнишь, какую воблу мы купили в «Светлых далях»! – зажмурился я.

– Еще бы… – кивнула Инь.

– Между прочим, то, что я тогда увидел, мне потом в армии каждую ночь снилось! – приврал я.

– Не сомневаюсь.

– Кстати, как там у нас дела? – Я незаметно, под столом, юрким движением погладил жену.

– С ума сошел? Увидят… – возмутилась она не без удовольствия.

М-да, тогда мы еще интересовались друг другом и, воротившись домой, тряхнули стариной: арабская кровать ходила ходуном, как во время ташкентского землетрясения. К тому же Инь вошла в пору, когда противозачаточные средства не нужны, а безответственность способствует постельному разгулу.

…Грохот в подвале стоял невообразимый, казалось, нас жестоко бомбят, еще чуть-чуть – и бетонные перекрытия рухнут, придавив свадьбу. Моя бедная мама, дожившая, в отличие от тещи, до свадьбы внучки, сидела, вжав голову в плечи: в раннем детстве она пережила страшный авианалет немцев на Москву, целые кварталы превратились в руины. От Пальчиковых никого не было. Отец Леонард Максимович отбыл в Тыву на международный фестиваль камланий, где заряжался сакральной энергией, необходимой для целительства. Мать Лариса Вадимовна так и не выбралась из Екатеринбурга, она еще не оправилась после внезапной смерти второго мужа, оставившего ей обувной магазин и трешку в обкомовском доме с окнами на огромный пруд. Свою старшую сестру Артем даже не пригласил: с ней он был в пожизненной ссоре из-за домика где-то на Оке близ Тарусы. Фазенду им оставил дед-профессор. Оба родителя ограничились видеотостами: Леонард Максимович, лысый холерик, соригинальничал и поздравил молодых, сидя голым в целебной ванне на фоне гор. Лариса Вадимовна, увядшая красавица с усталым лицом, пожелала новобрачным лада и детишек побольше. Затем группа «Утконос» исполнила композицию в стиле тяжелого рока, сочиненную специально к бракосочетанию. Как потом со смехом рассказывал зять, грызуны, преспокойно обитавшие в этом подвале десятилетиями, потрясенные грохотом и чудовищной вибрацией, покинули помещение навсегда.

Вскоре выяснилось: двушка, где свили гнездо новобрачные, принадлежит не Артему, а Жоре, просто рокер прикупил старую дачку в Немчиновке, оборудовав там себе студию, а квартиру уступил другу под медовый месяц, затянувшийся почти на полгода. Но расходы на аппаратуру, аренду залов, рекламу концертов не покрывались выручкой от билетов, да и кокс с бухлом стоили недешево. Тогда, чтобы расплатиться с долгами, лабух решил продать жилплощадь и поселиться на природе в ближнем Подмосковье. В результате Гингема переехала к нам. Она была уже на сносях, и я даже не предполагал, что у беременных женщин вырастают такие большие животы. Инь, будучи в интересном положении, выглядела гораздо компактнее. «Верочка вся в меня!» – констатировала, улыбаясь, мама Катя.

Артем же в это время скрывался неведомо где, так как не расплатился по кредиту, взятому на свадебные расходы: после гулянки в бомбоубежище молодые уехали в средиземноморский круиз, где ни в чем себе не отказывали. Меня всегда удивляли нищие с запросами среднего класса! Коллекторы в ту пору лютовали, по телевизору в уголовной хронике вещали об искалеченных, убитых, замученных до смерти должниках, замешкавшихся с возвратом займов. Раскаленный электроутюг, шипящий на животе жертвы, стал символом времени и напоминал о неизбежной расплате. Вера смотрела эти жуткие сюжеты, гладила свое огромное чрево и тихо плакала, а я, вспоминая довольно скромную пивную свадьбу, недоумевал, куда зять угрохал такую прорву денег! Видимо, раздал прежние долги, а остальное ухнул на комплект аутентичных доспехов и вооружения викинга, да и лобстеры в круизе стоят недешево. Красиво жить не запретишь…

– Моя внучка не будет сиротой, – не выдержала Инь. – Мы поможем, но ты, Верка, получишь диплом, хоть какой-нибудь!

– Я пойду в Высшую школу ландшафтного дизайна.

– Иди куда хочешь! Хоть в академию яйцеварения! – вскипел я.

Мы созвонились с родителями Артема. Леонард Максимович, сам только что женившийся на юной раскосой мигрантке, объявил, что денег у него нет, но он готов усилием воли таким образом перенаправить астральные энергии, чтобы у сына-лузера появились средства в валюте. Лариса Вадимовна, поняв опасность ситуации, заплакала и обещала поучаствовать в спасении непутевого отпрыска. Так как обувной магазин сразу после смерти мужа у нее отобрал рэкет, она спешно продала треху в обкомовском доме и переехала в двушку. Основную часть долга погасили мы, потратив почти все сбережения и оставшись без теплого пола. Наличку приехал забирать коллектор с рожей Фредди Крюгера, таких монстров, наверное, специально выискивают по всей стране и нанимают, чтобы у неплательщиков стыла в жилах кровь.

Наконец молодая семья смогла воссоединиться. Зять примчался на такси, вбежал на веранду, пал на колени перед Верой, приложил ухо к животу и со счастливой улыбкой прошептал: «Шевелится! Чует папу!» Оказалось, Артем прятался недалеко, в Немчиновке у Жоры Уткина. Вскоре родилась Зина, она достойно продолжила отцовский обычай жить не по средствам и теперь должна австро-кавказским бандюкам 10 тысяч евро. Кстати, Пальчиков хотел назвать ее Хильдой в честь одной из валькирий, но я напомнил, кто заплатил его долги, и он нехотя согласился на Зину в честь покойной бабушки. Отец из него получился суетливо-восторженный, порой он сбегал со второго этажа, радостно крича: «Мы покакали!» – и предъявлял нам, сидящим у обеденного стола, горшок с долгожданными фекалиями: внучка в младенчестве страдала запорами. А вот Гингема оказалась матерью нордической, она в мыслях уже строила висячие сады Семирамиды на рублевских гектарах нуворишей, ограбивших Россию-матушку.

Зять долго потом не мог найти применение своим талантам. Одно время он был коммерческим директором группы «Утконос», но завалил ответственные гастроли, не забронировав вовремя залы и номера в гостиницах. Оно и понятно: Артем привык все просьбы и задания выполнять с четвертого напоминания, и то неохотно. Свободолюбивый пацан! Уткин его вскоре уволил, спасибо, что на счетчик не поставил: друг все-таки. Года полтора Пальчиков занимался собой, потом как-то поехал смотреть участок, на котором Вера еще в качестве стажера осваивала искусство ландшафтного дизайна, и произвел там впечатление – это он умеет. Общаясь с хозяевами фазенды, очковтиратель представился строительным подрядчиком, так понравившись своей рассудительностью и экономным подходом к делу, что они заказали ему под ключ гостевой домик в два этажа с верандой и подземным гаражом.

– Ты же этим никогда не занимался, – предостерег я самозванца. – Может, все-таки не надо?

– Я учился в МИСИ на отделении гидростроительства. Плотины! Понимаете, ГЭС! Неужели я им какую-то загородную халупу не слеплю!

Сначала все шло хорошо, он купил себе костюм от Бриони, модный прикид для утренних пробежек, черный мундир каппелевца времен Гражданской войны, подержанный джип, чтобы ездить на объект, и уже присматривался к суперновой модели «Мерседеса», когда построенная им коробка с крышей рухнула из-за неправильных расчетов и преступной экономии на качестве бетона. Домой после разборки с заказчиками он вернулся с подбитым глазом, сообщил, что его опять поставили на счетчик, и залег по своему обыкновению в Немчиновке у Жоры Уткина, тот давно простил непутевого одноклассника.

Опыт спасения зятя от безжалостных коллекторов у нас уже был. Мы выложили все то, что успели скопить, продали джип и «Бриони», но черный мундир оказался никому не нужен, кроме нашего бесполезного идиота. Леонард Максимович обещал усилием воли подкачать в астральное тело никчемного сынка кармической энергии, а Лариса Вадимовна, поплакав, переехала из двухкомнатной квартиры в однушку на окраине. Пришлось еще призанять у щедрого Кота, он как раз заработал кучу денег, удачно проведя в Госдуму тамбовского афериста с непогашенной судимостью. Злополучного депутата нашли потом в Сокольниках, его труп со следами жутких пыток висел на дереве. Тоже, наверное, кому-то задолжал…

– Я возьму вашу машину? – утвердительно спросил зять, доев блинчик, плавающий в меду, как Австралия в океане.

– Зачем тебе? – полюбопытствовал я: в позапрошлый раз он вернул мой старый добрый «Ниссан» с треснувшим задним бампером, так как, сдавая назад, в зеркало принципиально никогда не глядит.

– Надо еще кое-какие вещички от Жоры Уткина забрать.

– Переезжает?

– Переехал. Насовсем.

– Не понял.

– Помер.

– Когда?

– Неделя.

– Как? Он же твой ровесник.

– Передоз.

– Кошмар! Жалко парня! Похоронили?

– Нет. Завтра.

– А что так долго?

– На криминал проверяли.

– Где похороны?

– В Донском крематории. А пепел он завещал развеять в том месте, где погиб Цой.

– Ты там особо на чужое барахло-то не налегай, – предупредил я, зная, как он падок на халяву. – С наследниками проблем потом не оберешься.

– Все в ажуре! Жорж мне сто раз говорил: если загнется, я могу взять на память все, что понравится. А наследники приезжали, плюнули и уехали: ничего там путного не осталось, все на кокс спустил. Немного убитого винила, старая посуда, ноты, книги… Да кого книги теперь интересуют?

– Не скажи… Если будет что-то интересное, вези сюда – разберемся. А дача кому достанется?

– Он эту халупу продал под снос с отсрочкой. Тем и жил. На днях сломают. Хозяин большую стройку затевает, торопится, хочет до снега на землю выйти. – Зять щегольнул профессиональным выражением, оставшимся со времен его подрядной авантюры, дорого нам обошедшейся. – Мужик со средствами. Хостелы для мигрантов держит.

– Хостелы? Красивое слово. По-русски – ночлежки. Ты, надеюсь, ему свои услуги не предлагал?

– Нет, – коротко соврал Артем.

– Дом-то пустой стоит? Не растащили бы книги…

– Почему пустой? Жорик к себе гастарбайтеров пустил. Они еле по-русски волокут, книгами не интересуются.

– А ты-то откуда знаешь?

– Проведывал – друг все-таки… – ответил Гепард, отводя глаза.

Легко догадаться – он возил к приятелю своих подружек, пускал пыль в глаза: «Утконоса» еще помнили, к тому же там всегда наготове дармовая койка для внебрачных шалостей, а лишних денег на номер в почасовом отеле у зятя нет. Но я сделал вид, что ни о чем не догадываюсь: у него с Веркой после многих лет брака, принесшего двух детишек, похоже, заключен пакт о невмешательстве в личную жизнь друг друга. Пусть сами расхлебывают.

На кухню явилась Инь, причесанная и накрашенная к выходу, в джинсовом брючном костюме, который обычно надевает в дорогу. Жена подняла крышку, заглянула в блинницу и, обнаружив серьезную недостачу, сердито посмотрела на нас.

– Как не стыдно! Это же Павлику!

– А мне, значит, нельзя? – осерчал я и вообразил пышногрудую и крутобёдрую деву, несущую мне в постель кофе и целое блюдо ванильных оладьев с изюмом.

– Тебе нельзя. Ты и так уже в телевизор не влазишь. Все спрашивают: «А что это твой Сева так разожрался?»

– Хорошего человека должно быть много…

– Хороший человек, ты сегодня поздно? – спросила она, явно уловив запах «Кензо».

– Не рано. Сначала на работу, потом стендап для «Театрального разъезда» записываем, – привычно соврал я.

– Где?

– В «Табуретке».

– А на прошлой неделе?

– На прошлой неделе была «Табакерка».

– Да, верно… Смотри, заразу в дом не принеси!

– Ты про ковид, что ли?

– И про него тоже. Значит, в шесть будешь?

– Нет.

– Почему? – равнодушно нахмурилась Инь.

– С Шурином встречаюсь.

– Ну-ну… Не нажрись!

– А ты? – молвил я, чмокая ее в щеку, пахнущую утренним кремом. – Ты, кажется, опаздывала?

– Клиент перенес время. У него возникли какие-то проблемы…

– У него или у «Продмагии»? – с чуть заметным сарказмом уточнил я, намекая на слухи о скором банкротстве этой торговой империи, лишь недавно выпутавшейся из громкого налогового скандала.

– Тебе-то какая разница? – огрызнулась жена. – Лучше подумай, где взять деньги!

– У меня идея: попроси у своего Гильдина! Для него это мелочь.

– Я подумаю.

Инь, равнодушно оценив мой «выглянд», нажала кнопку на кофемашине и хмуро наблюдала, как пенная струя с шипением наполняет чашку. Жена изменилась в последнее время, во взгляде появилась мечтательность, странная в таком возрасте, и однажды, готовя фарш для голубцов, она напевала из «“Юноны” и “Авось”»: «Ты меня на рассвете разбудишь, проводить, необутая, выйдешь, ты меня никогда не забудешь, ты меня никогда не увидишь…»

Со второго этажа, скрипя ступеньками, спустилась заспанная Вера в белой майке до колен, на груди изображен кулак с характерно оттопыренным средним пальцем, а ниже надпись: «Fuck off!» Русые волосы спутаны, на лице – утренняя ненависть к человечеству.

– Здорово, Гингема! – улыбнулся я.

– Здорово, Го-го! – отозвалась дочь.

Такой ник (в честь злой волшебницы из книжки «Волшебник Изумрудного города») появился у дочери не случайно: в интернете ее считают одной из самых свирепых блогерш. А Го-го – это я, «говорящая голова», безобидная милая аббревиатура. Дочь склонна к полноте, видимо, в бабушку Катю, поэтому постоянно сидит на диете, героически голодает, что делает ее раздражительной, нетерпимой, резкой, но как раз эти качества привлекают пользователей, у нее уже столько подписчиков, что на Веркином блоге «Отвали, урод!» кое-какие фирмы размещают рекламу, и она – с ума сойти – зарабатывает приличные деньги, даже выдает на карманные расходы Гепарду. Ландшафтный дизайн давно забыт, и наш дачный участок скоро станет похож на северные джунгли.

– Чем это воняет? – поморщилась она.

– Вот – испекла! – Инь бросилась к ней с блинчиками.

Но дочь гневно отвергла материнский порыв, скривившись так, словно ей предложили на завтрак крысу, фаршированную тараканами. Затем она, как малознакомого покойника, поцеловала в щеку мужа, с плохо скрываемым отвращением приняла ответное лобзание, такое же ритуальное, и достала из холодильника йогурт нулевой жирности. Бедное дитя! Как же мне ее жалко! Ведь жизнь – это еда и секс с перерывами на вынужденное служение обществу.

– Слышал, Го-го, про могилу Малевича? – спросила Гингема, съев ложку простокваши как лекарство, вроде гадости моего детства – рыбьего жира, он теперь называется «Омега-3» и стоит недешево.

– Пока нет.

– Интернет бурлит.

– Надо посмотреть. У меня как раз сегодня сюжет о «Синем квадрате».

– Кто придет?

– Мулова и Абрамцев.

– Жесть! Как ты можешь с этими дебилами разговаривать?

– Работа такая, дочка.

– А чего это ты сегодня так вырядился? – поинтересовалась она с понимающей усмешкой.

– Ничего я не вырядился, оделся как всегда…

– Влюбился, что ли? Хотя ты на это уже неспособен. Скорее всего, плановый левак.

– Вера, подбирай выражения, с отцом разговариваешь! – Инь одобрительно одернула дочь.

Мы с зятем грустно переглянулись, как терпеливые самцы, вовлеченные в многовековой, освященный традицией, но безуспешный эксперимент по сохранению моногамного брака.

– Как там Зинка? – спросил я, чтобы перевести разговор на другую тему.

– Час с ней вчера по скайпу говорила, – ответила Гингема. – Все хорошо. Учит немецкий. У нее там какой-то мальчик появился – филиппинец. Дядя Тёма привет всем передавал, особенно тебе – Го-го!

– Угу… – кивнул я, понимая, что шурин таким образом напоминает мне про 10 тысяч евро.

– Филиппинец? Негр, что ли? – вскинулся Артем.

– Сам ты негр, Пальчиков! А хоть и негр, это ее жизнь, – буркнула Верка, с ненавистью доедая нулевой йогурт.

– Не хотелось бы черного внука… – вздохнула Инь.

– Ну, филиппинцы, скорее, не черные, а коричневые, – успокоил я. – В хорошем смысле. А расовый тип у них – южномонголоидный.

– Час от часу не легче! – озаботилась жена. – Откуда ты все это знаешь?

– У нас на канале был цикл «Какого мы роду-племени?». Но ты же не смотришь мои передачи.

– Когда есть время, смотрю.

– А я против коричневых монголоидов, – твердо произнес Гепард.

– Тебя, Пальчиков, если что, никто даже не спросит, – скривилась Гингема. – И с чего вы взяли, что она замуж собралась?

– Я отец!

– Отец, будешь жрать столько чеснока – я тебя отселю! Понял? Девочке всего шестнадцать лет. Мне в этом возрасте вообще нравился Майкл Джексон.

– Бывает, – согласился я, вспомнив ее первую любовь – громадного фитнес-тренера с выпученным лицом, словно он взял на грудь штангу и не знает, что теперь с ней делать.

В это время вбежал на веранду раскрасневшийся Павлик: на шампуре корчились оранжевые слизни.

– Двадцать! – гордо доложил внук.

– Молодец, сынок, двести рублей заработал! – похвалил зять.

– Сто девяносто пять, – поправил я.

– Почему?

– Один совсем маленький, только на пятерик тянет…

– Убери сейчас же эту дрянь! – закричала Гингема. – Меня и так тошнит!

– Ну что ты истеришь! Ребенок борется с вредителями, учится зарабатывает деньги, – возразил Артем.

– Да уж, ребенок, в отличие от отца, уже зарабатывает…

– Вера! – снова вмешалась Инь. – Пойдем, надо поговорить. А ты, Павлик, отнеси червяков на крыльцо, вымой руки и покушай блинчики!

– Нет, я сначала их поджарю. Дайте спички!

– Потом поджаришь, блинчики остынут.

– Ладно, мне пора… – Я допил кофе и встал.

– Ты не видел наши загранпаспорта? – спросила жена с лестницы. – Они в трюмо лежали.

– Теперь в красной коробке. Зачем тебе?

– Хочу посмотреть, когда у нас «шенген» заканчивается. Есть интересное предложение на Новый год. Почти даром. У вас же каникулы на канале будут?

– Будут. А деньги?

– Говорю же, почти даром.

– Надо сначала за землю рассчитаться.

– Попроси у своих дружков! Они у тебя зажиточные, – тонко улыбнулась Инь, снова принюхиваясь к «Кензо». – Шурину привет!

Ничего не скроешь от бабской бдительности! Если верить редкому вруну Юлику Семенову, в девичестве Ляндрусу, тихушник Штирлиц за границей жене не изменял и порочащих связей не имел. Супругу один раз ему доставили тайно из СССР в Берлин и на расстоянии предъявили, чтобы разведчик не забыл, как она выглядит. Но его стабильное мужское одиночество лично у меня вызывает недоумение. Странно, что папаша Мюллер ничего такого не заметил. Неужели почти двадцать лет Штирлиц, он же чекист Владимиров, не прикасался к женщинам? Не верю, хоть убейте! В бордель-то наверняка время от времени заглядывал. Если бы он намертво воздерживался, ему бы давно из Центра шифровку прислали: «Юстас, ты охренел?! Срочно заведи себе бабу! Примут за гомика, а это после “ночи длинных ножей”, когда покончили с голубыми штурмовиками Рэма, – провал!» Пришлось бы через расовый отдел подыскивать дебелую арийку, чтобы отвести подозрения в мужеложстве, за это в Третьем рейхе сурово карали. Но, имея под боком немецкую жену или сожительницу, картошку в камине не испечешь и «Полюшко-поле…» не споешь – фрау сразу же в гестапо побежит. Значит, все-таки – бордель. Но если бы Татьяна Лиознова показала нам хоть один эпизод, где штандартенфюрер, оставив в наемной постели утомленную блондинку, натягивает на мускулистые плечи помочи эсесовских галифе, кто бы тогда доверил ему радистку Кэт с двумя младенцами? И кто бы рыдал, глядя на его нежно-трагическую встречу без прикосновений с женой в кафе «Элефант»?! Никто. Вот это и есть искусство!

– Артем, убери отсюда этот чертов баул! Не пройти… – крикнул я из прихожей.

– Всенепременно!

– И бензин на обратном пути залей!

– Полный бак! – пообещал он несбыточным голосом.

– Гингема, не забудь про Малевича! – напомнил я дочери.

– Уже скинула, Го-го!

– Где, ты сказал, паспорта? – снова спросила Инь вдогонку.

– В красной коробке. У тебя склероз, что ли?

В прихожей меня настиг последний приступ пижонства. С замшевой курткой я определился сразу, однотонный шарф выбрал со второй попытки, а вот с кепками пришлось повозиться. В первой, букле, я выглядел простовато, как передовой колхозник из фильма «Свадьба с приданым». Во второй, клетчатой, смахивал на беглого клоуна Олега Попова. Только третья, твидовая, в цвет кашне, нежно-коричневая, легла на голову, как заслуженный нимб. Я всунул ноги в рыжие мокасины, перекинул через плечо сумку из одомашненного крокодила, подаренную мне на 60-летие Котомкиным, втянул живот, глянул в зеркало – и остался собой доволен.

Боже, зачем человеку столько одежды?! Древних вождей хоронили с оружием, слугами, конями, колесницами, запасами жратвы, вина и любимыми наложницами, чтобы на том свете не скучал. А меня, хорошо сохранившегося полупенса, я попрошу зарыть в шар земной со всем моим гардеробом! Закидайте гроб барахлом, а сверху присыпьте землицей!

…Когда я после института недолго подрабатывал сторожем-консультантом в мемориальном кабинете Брюсова на проспекте Мира, у меня были одно-единственное пегое пальтецо, шарф, свитер, связанные тетей Галей из зеленой шерсти, смешная фетровая шляпа с узкими полями и ботинки «Турист», натиравшие каменные мозоли на ступнях. И я еще считался модником! Научный сотрудник Алексей Феликсович Китлин вообще ходил в старом кителе, офицерском плаще без погон и в солдатской ушанке из искусственного меха, а ведь он знал шесть языков, включая иврит, и мог по-немецки без запинки прочесть наизусть «Фауста», правда, только первую часть. А мы? Зачем и куда мы идем со всей этой мягкой рухлядью? Человечество скоро погребет себя под отходами приятных излишеств.

Ницше смотрел, как я привередничаю у зеркала, с печальной надеждой, словно гадал, что и ему перепадет какая-то ненужная мне шмутка. Четвероногие друзья всегда тоскуют, если хозяева собираются куда-то уходить. Правильно: «И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг…» (Александр Кочетков.)

Размышляя – а не завести ли мне вдобавок и резную трость с медным набалдашником, – я вышел на волю. Пес проводил меня до калитки, с собачьим простодушием веря, что его возьмут с собой в лес – погулять или в город – на работу. Но нет, чудес не бывает. Я оглянулся: безутешный ризен смотрел мне вслед, как Пятница, брошенный Робинзоном Крузо на необитаемом острове. Не грусти, собакевич, я скоро вернусь, и, возможно, с искусственной костью, слепленной хрен знает из чего, но дивно вкусной.

Закрыв калитку, я услышал призывный свист: с хлипкого балкончика ветхой литфондовской дачи мне подавал знаки поэт Яков Ямбов, ветеран советского андеграунда. Он одной рукой показывал на пластиковую крышку компостной ямы, а второй, растопырив пальцы, умолял: пять минут!

Легенда сопротивления непонятно чему, Яша лет сорок назад сочинил нечто, так и не опубликованное, но заранее обруганное в «Правде», и потому проснулся настолько знаменитым, что писать ему больше не пришлось, вражьи голоса и без того постоянно поминали его через запятую после Солженицына, Войновича, Владимова, Аксенова, Максимова и генерала Григоренко. Оставалось только не портить впечатление. Он и не портил. Жуткий гуляка, выпивоха, бабник, много раз женатый и разведенный, Ямбов дважды эмигрировал: сначала как жертва тоталитаризма, потом просто как еврей, взыскующий исторической родины, но неизменно возвращался, ведь только у нас в Отечестве, ничего толком не написав, можно слыть гонимым гением, которого светлые люди всегда приютят, накормят, напоят, уложат спать, да еще пристроят под бочок вольноопределяющуюся даму, готовую интимно побороться за нашу и вашу свободу.

Некоторые из разовых подруг на какой-то срок становились его женами, он их никогда не бросал, они сами сбегали, не выдержав такого образа жизни, когда, вернувшись из магазина с провизией, можно было обнаружить в супружеской постели голую незнакомку, самоотверженно скрашивающую одиночество витязю демократии, пока законная жена ушла в продмаг. Иногда конфликт заканчивался тройственным союзом, распадавшимся со временем на счастливую лесбийскую пару и одинокого волка потаенной отечественной словесности. К детям, появлявшимся от окказиональных соитий, Ямбов относился с нежным недоумением и вскоре покидал очаг, ссылаясь на то, что плач младенца и воспитательная суета мешают ему обдумывать новый гипертекст. Матери не преследовали беглеца, так как получить с Яши алименты было так же невозможно, как взять сок простаты у египетской мумии.

Однажды я пригласил его в передачу «Свидетель века», и он очень живо рассказывал, как они с Бродским путешествовали по Крыму автостопом, купались голышом в ночном море, умудряясь каждый вечер не только устроиться на бесплатный ночлег, но и задарма хорошо поужинать с домашним вином, а иной раз загорелые нимфы, разомлев от стихов двух странствующих гениев, щедро дарили им свою бескорыстную вагинальную благосклонность. Как тут не вспомнить вещего Котомкина:

Правда, сболтнув про податливых дам, Ямбов осекся, поймав на себе волчий взгляд супруги, она настояла на своем присутствии в студии и сразу же потребовала вырезать из записи кусок про курортный разврат. Потом на меня чуть ли не с кулаками набросилась Манана и приказала, чтобы больше никогда не видела «этого мерзавца и подонка» на «АРТ-канале». Позже всезнающая Роз-Мари растолковала, что у Арамовой в молодости был с Ямбовым бурный роман, они даже сожительствовали, собираясь зарегистрироваться, но Яша буквально накануне загса сбежал, да еще якобы прихватив с собой какую-то домашнюю реликвию. Однако заявлять на него не стали, чтобы не привлекать интерес сплетников и клеветников к знаменитому семейству.

…Отвечая на жалобные призывы, я показал Яше на часы, мол, опаздываю, и успокоил движением ладони, означавшим: вечером непременно исполню все его незамысловатые желания, обычно ограничивавшиеся сигаретой, рюмкой коньяку, ржаным хлебцем и какой-нибудь историей из его бурной творческой биографии. Например, как, будучи в эмиграции, он жил в Париже у знаменитого абстракциониста Саши Доскина и, пока тот мотался с вернисажа на вернисаж, писал за него картины. Поняв мой жест, Ямбов расплылся в жалкой улыбке и в благодарность приложил руку к сердцу. Угораздило же мужика попасть в зубы Бухенвальдской волчицы!

Посочувствовав бедняге, я двинулся к станции. Воздух был прозрачен, как стекла новых очков, только что полученных в салоне «Оптикон-Парацейс». Ажурная паутина трепетала от ветерка между планок ограды. Лиловой толпой меня встречала разросшаяся по обочине недотрога. На участке Инь велела искоренить это красивое растение, покорившее меня в далеком детстве: созревшие плоды, похожие на ребристые торпедки, взрываются, едва к ним прикоснешься, разбрасывая, словно шрапнель, свои семена. Когда у меня плохое настроение, я выхожу за забор или в лес и щелкаю, щелкаю, радуясь, как седой мальчик…

Осеннее оплывающее солнце поднялось над поселком, над двугорбой Лысой горой, увенчанной арматурой подъемника: этой зимой обещают запустить оборудованный спуск. Теплый ветерок молодил сердце и звал в жизнь. Хотелось любви и покоя. Да, это несочетаемо, но счастье таится как раз где-то там, в этой несовместимости. Я еще раз набрал номер Славы, снова – абонент недоступен. Что же это такое?! Меж тем в моем теле уже появилось пока еле ощутимое волнение – «Елды-батыр» начал свое возбудительное действие. «И кричит душа моя от боли, и молчит мой черный телефон» (Заболоцкий).

Наш тупик Урицкого упирается в березняк, где вчера мы набрали с Ницше целый пакет польских грибов и услышали редкую в нашей семье похвалу – «добытчики». До вечера Инь успела засолить их под гнетом. Вот черт, забыл отдать ей утреннюю порцию, оставил на крыльце! Ну, ничего, заметит и оприходует. Жена у меня наблюдательная, даже слишком.

Свернув на улицу Розы Люксембург, я прямиком направился к платформе Лысенковец. Машина в будние дни мне ни к чему, мой заслуженный белый «Ниссан» стоит под навесом, дожидаясь своего часа, а жена разъезжает на маленьком юрком «Пежо» цвета морской волны, и то в основном по окрестным имениям, где обитают ее богатенькие клиенты. За последние двадцать лет в округе понастроили немало элитных поселков с затейливыми названиями: «Райские кущи», «Новый Вавилон», «Солнечный город»…

Инь умеет дружить с нужными людьми, иногда они зовут ее на барбекю или фейерверки. Несколько раз она брала меня с собой, мы заезжали на строго охраняемую территорию по заранее заказанному пропуску, и я с классовой тоской рассматривал дома, похожие на правительственные резиденции, – с бассейнами, кортами, лужайками для гольфа, конюшнями, даже компактными ипподромами. Боже, сколько же украдено в Отечестве за 30 лет капитализма! За эти деньги два коммунизма можно было бы построить…

Но особенно впечатлила меня латифундия Гильдина. Наверное, потому, что я бывал там при советской власти и хорошо запомнил пансионат «Светлые дали» с большим прудом и скромными дачками для номенклатуры среднего уровня. От былого там остались только водоем да трехэтажный корпус для обслуживающего персонала, остальное изменилось до неузнаваемости. Дощатые домики с номерами на фронтонах снесены, и построен настоящий Версаль с фонтанами и куртинами. Отмечали очередную годовщину торговой сети «Продмагия».

Сначала над обширной английской лужайкой стоял всхлип массового поглощения сотен живых устриц. Официанты так часто хлопали пробками шампанского, словно здесь шла ожесточенная перестрелка, как на Донбассе. После разнообразных закусок, холодных и горячих, когда желудок, казалось, не мог вместить уже ни кусочка, принесли барашка, целиком зажаренного на вертеле, и осетра размером с безэкипажный катер. Хозяин не спеша обходил гостей с бокалом, вежливо, но кратко общаясь. Одет он был в льняную пару, примерно такую же носил махатма Ганди. Внешне магнат смахивал на старшего научного сотрудника, почти облысевшего от умственных усилий, но следящего с собой. В молодости он был, судя по всему, шевелюристым красавчиком, похожим на какого-то советского киноактера.

Около нас Гильдин задержался, и мы общались под ревнивыми взглядами прочих гостей.

– О, Инна Викторовна! Душевно рад вас видеть в моем захолустье! – Он улыбнулся металлокерамикой, замечательно имитирующей молодые зубы и стоящей невероятных денег.

– Спасибо за приглашение, Даниил Захарович! – расплылась Инь. – Хочу вам представить моего мужа…

– Помилуйте, кто же из нас, недобитых советских интеллигентов, не знает Всеволода Ригина с «АРТ-канала»! Очень, очень рад! – Он протянул мне руку, с удивлением оглядывая мою густую прическу, выгодно отличающуюся от его волосяных остатков.

– Обоюдно, – ответил я.

– Смотрю, смотрю ваши передачи, если удается. Но вы, воля ваша, часто что-то недоговариваете, скрываете свое подлинное мнение…

– А вы разве от налогов не уходите? – парировал я.

– О, хитрец! Я к вам еще подойду. Давайте выпьем за молодость и любовь, которую не вернешь ни за какие деньги!

– Я за рулем… – попыталась уклониться Инь.

– Ерунда, с каких это пор вы стали перестраховщицей? Пейте! Я дам вам человека из моей охраны, он отвезет вас с супругом на вашей машине домой, а потом вернется на такси.

– Ну если так…

Мы чокнулись, и жена безоглядно налегла на розовую «Вдову Клико». Я предпочел 18-летний ирландский односолодовый вискарь.

…Когда молчаливый парень в черном костюме вез нас домой, я тихо спросил:

– Слушай, откуда ты его знаешь?

– Здрасте – забор покрасьте! Я уже лет пять Гильдина стригу и всех его домашних.

– А раньше? Мне показалось, вы и раньше…

– Раньше? Ну, да, он ходил ко мне в «Чародейку», работал в «Новоарбатском», рядом, а потом его перевели в другое место. Надолго. Ревнуешь, что ли?

– Ну вот еще… – хохотнул я, подумав: «А не за него ли, голубушка, ты замуж собиралась?» – но промолчал, все равно не скажет.

«Никто не вырвал имени на свет ни верностью, ни мужеством, ни словом…» (Юрий Кузнецов.)

У Инь крепкая нервная система, она может долго стоять в пробках, хотя у поворота на федеральное шоссе всегда жуткий затор и заранее рассчитать время прибытия в пункт назначения невозможно. А если еще крякающим кортежем поедут «слуги народа» с мигалками, пиши пропало: остается скрипеть зубами и тепло вспоминать штурм Зимнего, памятный нашему поколению по советским фильмам. Зато на электричке – милое дело: через сорок минут ты на Комсомольской площади, одна остановка на метро, пять минут пешком, и вот он, особнячок «АРТ-канала» в Большом Харитоньевском переулке, рядом с еврейской спортивной школой, где во времена моего отрочества был Бауманский райком комсомола, а до революции приют для девочек-сирот с обучением швейному ремеслу. Интересно, что начнется, если где-то прибить крошечную табличку «Русская спортивная школа»?

Я шагал по укатанной щебенке, напевая под нос почему-то «Гренаду». Ах, эти старые песни, они так въелись в мозг, что и в предсмертном бреду наши люди будут хрипеть: «Широка страна моя родная, много в ней лесов полей и рек…» Почему? Потому что музыка отменная и стихи внятные. Государство, где не сочиняют патриотических песен, которые можно затянуть хором за столом после хорошей выпивки, обречено на гибель.

Размышляя таким образом, я шел к станции. Из-за заборов справа и слева поднимались старые корявые яблони с поздними желтыми плодами, видимо, антоновкой, торчали зеленые кусты сирени с ржавыми охвостьями, которые в июне были белыми или лиловыми душными гроздьями. Сквозь старый редкий штакетник рябили игольчатые шары астр. Старичок, одетый наподобие огородного пугала, перекапывал под зиму грядку. Иван Петрович, генерал-лейтенант в отставке, когда-то нажатием кнопки мог стереть в пыль пол-Европы, а теперь, с трудом разогнувшись и держась за поясницу, машет мне старой обвислой шляпой. В ответ я, вспомнив армейскую молодость, бодро перехожу на строевой шаг, приложив подрагивающую ладонь к козырьку кепки.

– Вольно! – весело разрешает вдогонку бывший полководец.

Настроение у ветерана прекрасное, еще бы: его участок приписан к Генштабу, а там все документы на землю в полном порядке. Счастливчик! Интересно, что чувствуют люди, утратившие власть, – досаду или облегчение? Скучает Иван Петрович по своей ядерной кнопке или счастлив, что теперь нажимать ничего не надо, пусть об этом голова болит у других. Пора как-нибудь зайти к нему на чай (давно зовет), поговорить, расспросить, он обещает почитать кое-что из своих секретных записок, но ведь главного все равно никогда не расскажет. Знаю я эти воспоминания бывших начальников, что-то вроде мемуаров знаменитых дам общего пользования, они описывают все до мелочей: кто как был одет на приеме, у кого какие бриллианты сияли в ушах, что подавали на десерт, что сказал на прощанье известный острослов, но о том, кто и за сколько их тараканил, ни одним словом не обмолвятся…

Я шел, с грустью разглядывая уходящую натуру. Скоро, очень скоро вся эта дачная семейственность закончится: от нас, лысенковцев, останутся единицы, да и другие тоже исчезнут под напором времени. Старых низких штакетников остается все меньше, сносят темные, покосившиеся дома с верандами… Безуспешные потомки баловней советской власти продают дачи нынешним воротилам на слом. Земля здесь золотая, а после того, как заработает лыжный спуск с Лысой горы и наполнится водой овраг, станет платиновой. Дальше все по отлаженной схеме: сначала вокруг участка возводят временный забор из профиля, роют котлован, как для бомбоубежища, завозят жуткое количество стройматериалов, пригоняют ораву гастарбайтеров, отдыхающих сидя на корточках, и ударными темпами городят готический замок, викторианский особняк, шале, модерновую кубатуру или, кто поумней, супертерем из оцилиндрованного бруса – да такой, что царь Алексей Михайлович Тишайший взбесился бы от зависти и порубил головы зарвавшейся челяди. В последнюю очередь возводят почти крепостную стену – не ниже трех метров, с автоматическими воротами, поверху вьется колючая проволока под напряжением. Оно и понятно: награбленное надо охранять. А на каждой чешуйчатой крыше, как зеркало во лбу отоларинголога, – спутниковая «тарелка».

Потянуло гарью. Кто-то, несмотря на строжайший запрет, жжет на участке опавшие листья. Не боятся, сукины дети, сгореть: у каждого в офшорах запасено на десяток таких дачек. Я миновал перекресток с Розой Люксембург и вышел на финишную прямую. Тут старых домов совсем не осталось. Когда-то это была милая, почти сельская улочка со скамейками у калиток и кустами золотых шаров, а теперь она напоминает ущелье между высоченными стенами, с них, точно хищные птицы, смотрят вниз камеры, записывающие все, что происходит внизу. Клара упирается в Пристанционный проезд, носивший когда-то имя Ворошилова. Там прежде было скромное сельпо с вечно беременной продавщицей Нюрой, а теперь аж целый «ВкусВилл».

Мне вот что неясно: назвать улицу именем Ленина – это еще понятно: вождь, как-никак, мирового пролетариата. Но Урицкий тут при чем? Я читал, что и застрелил-то его полоумный Канегисер из-за каких-то там кокаиново-голубых разборок. Марафета и мужеложства в те годы было выше крыши. «Все мы бражники здесь и блудницы». А Роза Люксембург зачем нам в краю родных осин? За что ей-то такая честь? Революцию в Германии эта хромоножка вместе со своим недоделанным рыцарем Либкнехтом профукала. Можно сказать, из-за их провала увозили на «марусях» твердокаменных троцкистов, так и не дождавшихся мирового пожара, а следом из казенных дач исчезала шумная местечковая родня, перескакивавшая с ломаного русского на родной идиш.

Из ленинской гвардии тут остались только потомки Льва Добина, старого большевика, управлявшего цементным трестом. Нет, его тоже посадили, кажется, за «пересоленный» бетон, из-за чего прорвало плотину и утонули строители. Он был человек небедный, служил одно время в Концессионном комитете у Троцкого и дачу построил за свой счет, а личную собственность редко конфисковали даже тогда. К тому же Добин сразу разоружился перед партией, свалив вину на главного инженера из бывших, его-то и расстреляли в конце концов. Проштрафившегося Льва подержали на Лубянке, понизили и назначили начальником Тоболлага, где он ввел строго научную организацию труда, получив за это орден.

Его младшая дочь, восьмидесятилетняя Этерия Львовна, и доныне бродит по нашему поселку, нацепив все семейные бриллианты: боится оставлять в доме без присмотра. Прежде она со мной тепло здоровалась, каждый раз сообщая, что с интересом смотрит все мои передачи. Но вот недавно, даже не ответив на приветствие, эта карга глянула на меня с ненавистью и спросила скрипучим старушечьим басом:

– Как вы посмели?

– Что? – оторопел я.

– Назвать его по имени-отчеству?

– Кого?

– Сталина!

– А как я его должен был назвать – Коба?

– Палач! Пахан! Убийца! Тиран!

– Учту на будущее, – кивнул я, решив не напоминать разъяренной бабке о заслугах ее собственного папаши.

С тех пор Этерия Львовна со мной не здоровается, проходит мимо с таким видом, будто я служил в расстрельной команде, а вот Добин-старший руководил детским туберкулезным санаторием, а не Тоболлагом. Черт их, пламенных революционеров, разберет! Как говорит системный антисемит Петя Шуринов: «Не пытайся понять евреев, они сами себя не всегда понимают…»

Показалась платформа, а на ней фигурки ожидающих пассажиров. Я остановился и резко, так, что хрустнула шея, оглянулся. Бездомная собака, понуро шедшая следом, села и посмотрела на меня с выжидательной тоской, но отвела глаза в сторону, чтобы не встретиться взглядами. Деликатный зверь! Безлюдная дачная улица просматривалась насквозь. Снова не успел!

Давным-давно я где-то прочитал, что мир, который мы видим, слышим, обоняем, осязаем и так далее, в реальности не такой, как мы воображаем, исходя из ощущений. Он совсем другой. Какой именно? Никто не ведает. Возможно, без наблюдателей он вообще не существует, ведь небо голубое, пока на него смотрят мои глаза, а какое оно на самом деле – черт поймет. Воздух пахнет лиственной гарью, пока его вдыхает мой нос. Вороны каркают, пока испускаемые ими звуковые волны воспринимает мое ухо. А вот эта маленькая рыжая ягодка на рябине горчит лишь потому, что я оторвал ее от кисти и положил в рот. Если бы не пожевал – не горчила бы. Впрочем, после заморозков она станет слаще, но лишь в том случае, если я снова ее попробую. В общем, без наблюдателя нет внешнего мира. Это как в музее: когда мы входим в зал с картинами, смотрительница включает свет, а когда выходим – гасит. И Главный Смотритель делает то же самое ежесекундно для всех нас, ибо Он вездесущ. Однако если очень быстро обернуться, то можно застичь врасплох то самое Нечто, которое невидимо стоит у нас за спиной. Я давно уже так вот оглядываюсь – резко, внезапно, стремительно, почти молниеносно, еще чуть-чуть – и шею себе сверну, но всякий раз опаздываю: Главный Смотритель успевает зажечь свет.

Пес все-таки глянул мне в глаза, мол, ты уж, человек, определяйся: кормить будешь или камнями швыряться? Интересно, если люди исчезнут все до единого, а из «наблюдателей» останутся лишь собаки, Смотритель и для них будет щелкать выключателем? Надо спросить у Свинока, но только до того, как он махнет третий стакан, потом теологические споры с ним невозможны, как половая гармония дельфина и русалки.

Я глянул на часы, ужаснулся и помчался, а точнее – потрусил к платформе. Конечно, расписание электричек тоже существует лишь тогда, когда на него смотрят, но если я не успею на 11:16, следующая придет через полчаса, а значит, я опоздаю на тракт, на грим и получу втык от Роз-Мари, а то и от Дона. Кстати, он хотел сегодня со мной серьезно поговорить. Скорее всего, о моей стычке с этой старой стервой Мананой, а может быть, и о перспективах… Слухи о его отставке давно витают в коридорах «АРТ-канала». Это очень плохо, особенно для возрастных сотрудников, – начнется кадровая революция. Теперь принято являться на хозяйство с командой своих собственных идиотов, а всех прежних работников, несмотря на опыт и заслуги, гнать поганой метлой. Так, поголовно, меняют персонал только в традиционных борделях в связи с переориентацией на голубую клиентуру.

«Куда пойду, где преклоню колени, к какому алтарю прижмусь горячим лбом?» (Кажется, Надсон.)

С детства люблю, стоя на платформе, загадывать: если двери подъехавшей электрички замрут напротив меня, значит, день будет удачный. Это как игра в рулетку. Мелькающая зеленая стена, грохоча, замедлилась, заскрежетав, и встала. Вот это да! Будь я Буратино, мой длинный деревянный нос уперся бы точно в резиновый створ, с шипением разъехавшийся передо мной. Ух, да еще мне подали новый чистый вагон, пахнущий юным кожзаменителем! Что-то сегодня непременно случится. Надеюсь, что-то хорошее… Я встречусь со Славой, утру нос Манане и найду деньги, чтобы расплатиться с долгами.

Еще недавно в древних ржавых тамбурах стоял вековой прогорклый запах, как в уличном сортире. Теперь веет химической свежестью. Оказывается, людей можно отучить почти от всего, например курить и мочиться в тамбуре. Я, правда, завязал с табаком лет двадцать назад: несчастный случай помог, а когда в последний раз справлял нужду на мелькающие в просвете шпалы, целясь мятущейся струей в подвижную стальную щель, даже не припомню… Кажется, в тот вечер я возвращался из пивной, что на углу Колпачного и Маросейки, а ее закрыли в конце девяностых. Боже мой, какую же дрянь бережно хранит дырявый депозитарий мозга!

Достав из портфеля свежую маску и привычным движением нацепив ее на лицо, я вошел в вагон, там было немноголюдно, поток трудящихся схлынул до вечера. Я сел к окну: вдоль насыпи лет десять назад высадили через равные промежутки кусты рябины, в этом году они обсыпаны рыжими гроздьями. Ягодный год – не к добру… Грибов тоже уродилось прорва, но почти все насквозь червивые. К войне, что ли?

Когда электричка тронулась, набирая ход, кроны осенних деревьев слились в сплошную оранжевую гирлянду, протянутую вдоль путей. Оборвалась она только при подъезде к платформе 33-й километр. Там буквально за год вырос целый микрорайон бело-желто-голубых высоток. Как же быстро теперь строят! Раньше какую-нибудь восьмиэтажку лепили чуть ли не две пятилетки, даже слово было такое – «долгострой». Сначала рыли котлован, и он вскоре превращался в пруд с головастиками, а то и карасями, потом, спохватившись, под зиму заливали фундамент, клали стены, но так медленно, точно каждый кирпич выпекали в домашних духовках. Наконец дом подводили под крышу, и он стоял без отделки, зияя пустыми проемами. К какой-нибудь важной дате объект благодаря круглосуточной штурмовщине под светом прожекторов заканчивали и с оркестром заселяли счастливыми жильцами, но они потом еще несколько лет добирались от автобусной остановки к подъездам по доскам, проложенным через мусорные хляби, оставшиеся после нерях-строителей.

Покойный отец впервые привез меня к огромной яме на Ореховом бульваре, забрав пораньше из старшей группы детского сада, и гордо объявил: «Здесь мы будем жить!» Но в школу я пошел на Чистых прудах, а въехать в новую квартиру нам удалось, когда я уже заканчивал четвертый класс, и все ликовали: как быстро сдали обещанный дом! Мать на радостях, едва войдя, принялась мыть полы, пыльные после циклевки, и паркет вспучился так, что я прыгал на нем, как на батуте. А в наши дни стройка превратилась в какое-то сказочное столпотворение! Еще нет крыши, а уже раскатывают газоны, лепят детские площадки, вкапывают деревья. Да и саженцы теперь совсем другие, это не скелетики с охвостьями, похожими на щупальца вяленого кальмара. Нет, они напоминают картинку из любимой книжки моего детства – «Маленького принца». Помните мощные баобабы, пронзившие корнями насквозь планетку венценосного мальчугана? Таким деревьям и приживаться на новом месте не надо, их привозят вросшими в огромные комья черной земли, обмотанной влажной мешковиной.

Я оглядел вагон: половина пассажиров без масок (разболтался народ!), все сидят, уткнувшись в телефоны, а раньше держали в руках газеты, журналы, книги… Боже, сколько я всего прочитал, когда ездил из Орехова-Борисова в центр. Уму непостижимо! Одним глазом по страницам скользишь, а другим озираешь хорошеньких пассажирок, не смея подсесть или просто приблизиться для знакомства из страха, что отошьют. Гордые были – комсомолки! Ныне красивые девушки ездят с папиками в лимузинах. Общественный транспорт не для них. Да и бог с ними, женщинами-то, подозреваю, обморочная Слава, неумолчная Птица-Говорун и мускулистая альтистка Данилова – это последние познавательные эпизоды моей мужской биографии. Пора, пора на заслуженный покой! «И старческой любви позорней сварливый старческий задор…» (Тютчев.)

Но нет, не все тихо уткнулись в мерцающие экранчики. Бритоголовый мужик, похожий на комдива Котовского, громко руководит из вагона торговой точкой, объясняя, что просроченный йогурт надо ставить вперемешку со свежим. Учтем на будущее! Бабуля с внешностью заслуженной доярки смотрит на смартфоне какую-то комедию и в голос гогочет, откидывая седую голову: «Ой, не могу!» Объяснить ей, что так в общественных местах себя не ведут, практически невозможно. Я, когда работал в школе рабочей молодежи, таких веселых простушек насмотрелся. По соседству с ней нахмуренная дама в массивных очках отчитывает кого-то, видимо мужа, за то, что кусочничал ночью и забыл закрыть холодильник. «Растяпа» и «болван» – были, пожалуй, самыми нежными словами в гневном речевом потоке. Но все-таки ей далеко до Ильзы Кох.

Каким образом безответственный бабник и бродяга Ямбов попал в лапы Бухенвальдской волчицы, это отдельная история, леденящая душу. Дело было так: однажды после товарищеского застолья в ресторане «Воронежская вырезка» Яша и художник-концептуалист Рома Тунгусов решили выгулять обед и пошли вдоль Москвы-реки. Проходя мимо Галереи на Набережной, Рома гордо сообщил, что там сейчас выставлена его знаменитая инсталляция «Сук». «Я хочу видеть это!» – воскликнул нетрезвый Ямбов. «Пошли!»

И верно: в зале, где висела авторская копия «Боярыни Морозовой», появился новый стенд, а на нем в пяти веревочных петлях покоился отпиленный березовый сук с ветками, усеянными сморщенными листиками, как на использованном банном венике. Народ, шедший к Сурикову, невольно останавливался у невиданного экспоната, диковато озирая странный артефакт: кто поинтеллигентнее, тяжело вздыхал, ища тайные смыслы, а они есть во всем, кто попроще, матерился и двигался дальше.

– Ну, как? – гордо спросил автор.

– Гениально! Прорыв! Пощечина густопсовому реализму! – ответил Яша, любивший в искусстве провокацию.

И вдруг Тунгусов взревел, как оскопленный альфа-самец.

– Безобразие! Тут не хватает четырех листиков! Яша, будешь свидетелем! Куда девалась листва? – заорал взбешенный авангардист.

– Уборщица вымела… – пролепетала невзрачная смотрительница зала, побледнев, сжавшись и став от этого еще некрасивее.

– Что-о? Яша, ты слышал? Директора сюда! Немедленно!

Дурнушка что-то пробубнила в шипящую рацию, и вскоре явилась сама Мулова в окружении охраны:

– В чем дело? Нельзя ли потише, вы в музее!

– Эда Германовна, – утробно взвыл Тунгусов, – принимая в галерею мой шедевр, вы гарантировали полную его сохранность. И что я вижу? Нет, что мы видим вместе с Яковом Ямбовым, другом Бродского? Вместо 37 листьев – осталось 33. Вы понимаете, что это принципиально искажает первоначальный художественный замысел?

Охранники сначала угрожающе ухмыльнулись, шагнув к буйно помешанному посетителю, но, глянув на начальницу, сразу посерьезнели и отступили.

– Дура, где листья? – Мулова повернулась к несчастной смотрительнице.

– Уборщица вымела.

– Как допустила?

– Я… я… думала, так и надо…

– Скотина! Уволена! Сдай форму и рацию!

– Нет, Яша, ты слышал – вымели! Я немедленно собираю пресс-конференцию в ТАСС! – неистовствовал Тунгусов.

– Погодите, Роман Леопольдович, погодите, я готова обсудить разумную компенсацию.

– Никогда! Ни за что! Не здесь…

– Поговорим в моем кабинете. Прошу! – Она нежно взяла художника под руку, потом обернулась к дурнушке: – Ты еще здесь? Вон!

Мулова, Тунгусов и свита ушли улаживать спор хозяйствующих субъектов, а Яша остался успокаивать рыдалицу, ранившую своим безутешным горем нежное сердце поэта. Утешая, он повел бедняжку в знаменитую пельменную на Ленивке. Чтобы зайти в более приличное заведение, денег у несчастной женщины не нашлось: музейные зарплаты оскорбительно скромны.

Утром Ямбов проснулся у своей новой пассии в крошечной квартирке на окраине Подольска, встал, стараясь не шуметь, и начал тихо одеваться, чтобы по своему обычаю покинуть опробованную даму, оставив ей счастливые воспоминания, а при известном стечении обстоятельств и свой генетический код, что особенно важно, ведь талант, как доказала наука, передается исключительно по мужской линии. У двери герой андеграунда хватился своего паспорта, который всегда носил во внутреннем кармане, так как, имея несколько бомжеватый вид, нередко привлекал к себе внимание бдительной милиции, а теперь вот уже и полиции.

«Вчера, как сукин кот, напился с этой замухрышкой и потерял!» – мелькнула мысль, неприятная, вроде мокрицы.

И тут Яша увидел, что дурнушка не спит, она, непривлекательно голая, сидит на кровати, похлопывая пропавшим документом по ладони, и смотрит на негаданного любовника с хищной симпатией. Ямбов по-соседски не раз рассказывал мне свою печальную историю, и, будь я писателем, непременно сочинил бы по ее мотивам роман ужасов с продолжениями…

Я снова оглядел своих попутчиков. Молодящаяся дама в розовой маске с шанелевыми колечками из бисера задержала на мне туманный взгляд, видимо, соображая, откуда ей знакомо мое лицо: я как раз сдернул марлевый намордник на шею, чтобы немного продышаться. А чего бояться: кто-то, вроде меня, уже переболел, остальные привиты-перепривиты. Шурин считает, что нас с помощью вакцины чипируют по приказу Большого кагала. На мой вопрос: «Зачем?» он в ответ только загадочно поиграл бровями. А искрометный Котомкин, сам чуть не сдохший от ковида, посвятил коронавирусной напасти целый цикл. Ну вот, например:

А пассажирка продолжала заинтересованно поглядывать в мою сторону. Можно, конечно, подсесть, завести разговор, намекнуть, что мы знакомы и тесно общались некогда на курорте. Порядочная женщина, изменявшая мужу считаные разы и только по любви, конечно, смутится или даже возмутится. А вот особа, относящаяся к внебрачному сексу как к гастрономическому туризму, начнет мучительно вспоминать место и время, намереваясь – почему бы нет – возобновить контакт. Лет двадцать назад я бы так и сделал, без конечной цели, просто из озорства, но с возрастом все реже хочется покупать новую обувь, старая привычней и удобнее. Интересно, а что женщины видят мысленным взором, припоминая давнее приключение: лицо мужчины, общую его конфигурацию или же им грезится оплетенный набухшими венами «лихой сообщник грешной неги»? Кто знает… Но мужская память устроена так, что мы никогда не забываем милые интимные причуды и занятные анатомические подробности даже мимолетных подруг.

Надо будет сегодня аккуратно спросить об этом у Славы после того, как очнется в хорошем настроении. Почему, кстати, она не звонит? Я вынул из кармана телефон и кликнул ее номер: линия занята. Странно! Очень странно. Чтобы не скучать в дороге, я решил прочитать текст о Малевиче, перекинутый мне Гингемой. Может, там есть что-то новенькое и это пригодится мне сегодня во время разговора о «Синем квадрате» с этой старой заразой Муловой и профессором Абрамцевым. Открываем ссылочку…

Итак, великий русский художник (а по мне, способный проходимец, вроде Остапа Бендера, тоже, кстати, пытавшегося рисовать) Казимир Северинович Малевич умер 15 мая 1935 года в Ленинграде, судя по всему, от рака простаты. Бедняга мучился, страдал и весь высох. До последнего мига с ним рядом была его третья жена – красавица Наталья Манченко. Маститый беспредметник завещал себя кремировать, а для гражданской панихиды попросил друзей изготовить гроб в виде креста, чтобы лежать в нем, раскинув руки, как бы обнимая Вселенную. Он предполагал, что в таких домовинах впредь и будут хоронить всех супрематистов. Но столяр со сложным заказом не справился, тогда задачу упростили, гроб сладили уступчатым, вроде горизонтального архитектона. В сечении он выглядел вот так:

Любимые ученики усопшего Суетин и Рождественский раскрасили изделие в супрематические цвета: черный, белый, зеленый. Ленинградское отделение Союза художников выдало на похороны две с половиной тысячи – немалые по тем временам деньги, если учесть, что средняя зарплата тогда равнялась 200 рублям, а жирный гусь, мечта Паниковского, стоил всего-то десятку. Власти обеспечили отдельный вагон для транспортировки забальзамированного тела в Москву, почти как Ленину. Малевича принято считать жертвой, мучеником, гонимым советской властью, но это далеко не так, он был активным участником революции, бомбистом, а потом крупным ответработником Наркомпроса, председателем художественной секции Московского совета, комиссаром по охране памятников культуры, руководил вместе с Шагалом Витебским художественным училищем нового революционного образца (ВНХУНРО), возглавлял Ленинградский институт художественной культуры (ГИНХУК). Правда, позже, когда начальство взяло курс на традиционное искусство, Малевич оказался в оппозиции и лишился всех постов.

Любопытны его отношения со свояком, талантливым художником-реалистом Кацманом. Если в 20-е годы тот, бедствуя, страшно завидовал беспредметному родственнику, катавшемуся как сыр в масле, объедавшемуся в голодную пору деликатесами, то в 30-е годы они поменялись местами, и Казимир, сидя без заказов, постоянно канючил у Кацмана взаймы.

Прощание с покойным гением началось на ленинградской квартире, гроб поместили в большой комнате головой к знаменитому «Черному квадрату». Играли музыканты. Толпились сподвижники. Затем тело на три дня выставили в Союзе художников. Был почетный караул, много венков и речей…

«Ничего себе затравленный властью изгой! – подумал я. – Гражданская панихида – как члену правительства!»

Даниил Хармс прочитал собравшимся, а потом положил в гроб специально сочиненные по печальному поводу стихи:

Ну, и так далее, как говаривал Хлебников. Видимо, у Хармса случилось весеннее обострение. Не зря все-таки закончил он свои дни в дурдоме: бродил по улицам блокадного Ленинграда, спрашивая у прохожих: «Простите, не подскажете, когда же, наконец, придут немцы и наведут порядок?»

Не отстал от обэриута и знаменитый стихарь Давид Эсмархов:

Затем похоронная процессия двинулась по Невскому до Московского вокзала. Гроб медленно везли на грузовике с опущенными бортами, также раскрашенными в супрематические цвета. К кабине прикрепили «Черный квадрат». Многие прохожие присоединялись к шествию из любопытства, потихоньку спрашивая, мол, кого так пышно хоронят, вроде после Кирова из больших начальников пока еще никого не убивали. На перроне покойника торжественно перенесли в товарный вагон, на котором тоже изобразили черный квадрат, а семья усопшего поехала в мягком купе.

В Москве тело сожгли в новом крематории возле Донского монастыря. Николай Суетин, главный художник Ломоносовского фарфорового завода, успел изготовить особую урну. Вместилище праха представляло собой черный куб с ребром длиной 31,41592653589… см. Поняли? То-то! В верхнюю плоскость был вписан белый круг – плотно притиравшаяся крышка с красной монограммой «КСМ» и тремя зелеными цифрами 660: такой маркировкой метили изделия по эскизам великого беспредметника, например чайник, из которого нельзя наливать, и чашка, из которой невозможно пить. Зато выглядел сервиз супрематично!

Суетину разрешили наблюдать через глазок процесс кремации, и он до конца жизни шепотом рассказывал, что Казимир зашевелился в охваченном пламенем гробу, сел и подал ему особый знак! Потом, получив теплый прах, ученик ссыпал его в урну и, как завещал Малевич, торжественно зарыл в подмосковной Немчиновке, где титан жил примаком в доме тестя у своей второй жены Софьи Рафаилович, приведя туда новую супругу Наталью. Высокие отношения! Гениям по традиции прощают семейно-бытовую чехарду и половую неразбериху, не то что нам, простым смертным греховодникам. Неглубокую могилку вырыли возле большого дуба, под ним Казимир любил отдохнуть во время долгих пеших прогулок по дачным окрестностям. Там и прикопали черный фарфоровый куб с белой крышкой. А к стволу дерева прибили табличку:

Позже все тот же неуемный Суетин (вот и говори после этого, что значащие фамилии придумывают писатели) соорудил временный памятник – белый дощатый куб, одна сторона которого была выкрашена в черный цвет. Позже собирались воздвигнуть нечто грандиозно-каменное, огромный полый архитектон, но времена поменялись, власть вконец разочаровалась в авангарде, покровители великого беспредметника утратили былое влияние, многие кубисты, футуристы и супрематисты спешно вернулись к старому доброму реализму, конечно, лишь те, кто умел рисовать. Кстати, Малевич перед смертью тоже баловался натуральными портретами, но как-то у него хило получалось. У Павла Филонова выходило гораздо лучше.

Увы, еще до войны местные мальчишки, пасшие возле мемориального дуба коз, разрыли могилу, видимо, надеясь найти клад. Вскрыв урну, сорванцы высыпали пепел беспредметника в канаву, а потом спешно избавились от улики, смекнув, что за такое озорство не просто надерут уши, а могут услать в колонию к педагогу-новатору Макаренко. Так бесследно исчез фарфоровый супрематический куб, стоимость которого сегодня оценивается примерно в три миллиона евро. Кто потревожил прах великого человека, стало известно лишь через полвека: один из постаревших бедокуров перед смертью покаялся в давнем грехе, но куда именно они выбросили урну, так и не вспомнил.

В 1941-м на дубе устроили наблюдательный пункт противовоздушной обороны, а деревянный куб, скорее всего, зенитчики пустили на дрова, греясь после боевого дежурства. В 1942-м в дерево ударила молния, и оно сгорело. После войны, расширяя колхозные поля, обугленную корягу выкорчевали, а землю распахали. Еще при советской власти Немчиновка из дачного Подмосковья превратилась в ближний пригород, а когда колхоз, не выдержав рыночных отношений, разорился, сельскохозяйственные угодья отдали под жилую застройку, и на месте могилы беспредметника выросли многоэтажные дома поселка Ромашково. Попытки отыскать урну Малевича результатов не дали, и где она теперь находится – неизвестно…

«Сукины дети! Вот так у них всегда: в заголовке обещают сенсацию, а в результате – пшик…»

Я вышел из «Дзена» и, чувствуя, как «Елды-батыр» завладевает организмом, снова набрал номер Славы. Абонент недоступен. Что же случилось? А вдруг, просквозила мысль, она изменяет мужу и мне с кем-то третьим? Не вынесла лавины новых ощущений и умерла? Нет, нельзя пускать в голову такие мрачные фантазии…

В вагон тем временем строго по очереди входили заждавшиеся в тамбуре коробейники с баулами и рюкзаками на колесиках. Чего только они нам, пассажирам, не предлагали: вечный клей, средства от клещей и муравьев, грозди носков по цене бутылки пива, бытовые держатели на присосках… Мужичок, продававший их, прилепил такой крючок к своему лбу и обещал тому, кто оторвет, подарить изделие. Желающих не нашлось. Он так и ушел в следующий вагон с присоской между глаз. Реклама – двигатель торговли. В ассортименте у разносчиков имелись: посудные щетки, универсальные пятновыводители, самозатачивающиеся ножи, удалители накипи и ржавчины, мелки, убивающие тараканов, но благотворно влияющие на здоровье домашних любимцев, фонарики, подзаряжающиеся от тепла рук, особые кульки, сохраняющие свежесть продуктов, лунный календарь огородника, непровисающие бельевые веревки, железные перчатки «Домашний мастер», предохраняющие пальцы от удара молотка, ножницы из дамасской стали, которыми можно стричь все что угодно – от усов до пружин, вылезших из обивки старого кресла…

С ножниц-то все и началось, а точнее, продолжилось…

…Перед увольнением в запас озабоченные солдаты часто заходят в военторг: без подарков, пусть даже дешевеньких, домой возвращаться не положено: главное ведь – внимание к родным и близким. Сто дней до приказа уже отметили, я отдал за завтраком свое масло салаге и стал «дедом», следовательно, пришла пора задуматься над дембельскими сюрпризами.

На витрине среди металлической галантереи лежали ножницы, стоившие целых 15 марок, денежное довольствие рядового за месяц, по-нашему выходило без малого пять рублей. Продавщица Тамара по прозвищу Тамар-заде объяснила: изделие завезли давным-давно, три раза уценивали, сама она «эти два конца, два кольца, посредине гвоздик» получила в наследство, принимая товар по описи от своей предшественницы, уехавшей рожать сына полка в Союз. Стоит раритет так дорого даже со скидками, потому что сделан из особой, нетупящейся стали для профессиональных парикмахеров. Каким образом это чудо занесло в гарнизонный военторг – понятия никто не имел. Загадка торговли.

Поколебавшись, я купил их в подарок Инне, хотя она тоже отчасти была виновата в том, что я после четвертого курса загремел в ряды, но Стригунья хотя бы писала мне в армию, а это особенно важно в первые полгода службы. Дедовщина в батарее была крутая, и то, что описывает Поляков в своих «Ста днях до приказа», детский сад по сравнению с тем, чего пришлось хлебнуть мне.

Теперь все по порядку. После конкурса «Московский локон» я даже не позвонил Абросимовой и на следующий день решил «перестричься», но в цирюльне рядом с домом была, как обычно, очередь. В понедельник утром, вымыв голову и причесавшись так, чтобы проклятый «авианосец» не слишком бросался в глаза, я отправился в институт, ожидая насмешек от друзей. И тут случилось чудо чудное, диво дивное: моя однокурсница Мила Парфенова, по прозвищу Парфенонова, волновавшая мои мечты с первого курса, проходя мимо во время перерыва между парами, бросила с улыбкой:

– А тебя классно подстригли, Ригин! Раньше ты ходил, извини, – жуть в полосочку.

Ах, Мила, Мила! Легкоатлетическая гордость факультета, рослая блондинка с плечами баскетболистки и ногами марафонской чемпионки. Ее грудь первой налетала на финишную ленточку, даже если сама бегунья отставала от соперницы на полкорпуса. И ведь ни о каком силиконе тогда понятия не имели, все от матушки-природы: каким родился, таким сгодился! Я загляделся на красивую абитуриентку еще во время вступительных экзаменов, когда писали сочинение в большой аудитории: оторвался от проштампованного листка, вспоминая правила выделения прямой речи, и увидел Милу. Она откинулась на спинку стула и смотрела в потолок, тоже, вероятно, ища там какое-то непроверяемое слово. Ее латунные волосы рассыпались по плечам, искрясь в лучах летнего солнца, пробивавшегося сквозь старые липы в высокие окна бывшего института благородных девиц.

Три года я потом встречал Парфенову на факультете, мы даже иной раз перекидывались ничего не значащими словами.

– Мил, а чего тебя вчера на лекциях не было?

– Тренировка.

– Зря! Богохул – это театр одного актера. Он про тебя спрашивал.

Прозвище ей придумал профессор Георгий Васильевич Богохульский, наш факультетский остроумец, точнее, он намеренно оговорился, вызывая ее для ответа на семинаре, и с той минуты она стала Парфеноновой!

Входя в аудиторию, я первым делом отыскивал невольным взглядом Милу, отмечая перемены в прическе, новый свитерок или фирменные джинсы, обтягивающие ее умопомрачительные выпуклости. Нет, это была не любовь, предполагающая хотя бы малую надежду на взаимность, это больше напоминало болезнь – навязчивое состояние, когда для того, чтобы стать на минуту счастливым, достаточно, здороваясь, коснуться ее руки, почувствовать на себе равнодушный взгляд голубых глаз или уловить запах волос. Постепенно безответное влечение к Парфеноновой перешло в хронику с сезонными обострениями, что не мешало мне встречаться с другими девушками, а если повезет, как это там у Беранже: «платье прочь и тело к телу».

Летом после первого курса мы поехали в диалектологическую экспедицию в прелестный городок Юрьев-Польский в двухстах километрах от Москвы. Группой руководила ассистентка кафедры устного народного творчества Антонина Филипповна, за глаза мы звали ее Филей. В ее броской внешности было что-то плотоядное. Она вела у нас семинар по областным говорам: «С рукама, с ногама, с большими сапогама…» Жили в большой избе у старухи-колхозницы, подслеповатой, глухой, почти не слезавшей с печи. В тот день ребята после завтрака разбрелись по округе с вопросниками, чтобы узнать, как в этой местности называется тот или иной предмет быта, орудие труда или растение. А меня Филя оставила в доме – прибираться, колоть дрова, топить печь, носить воду из колодца с журавлем. То был, наверное, единственный случай в моей жизни, когда не я, а женщина овладела мной так решительно и умело, что я даже опомниться не успел. Как тут не вспомнить талантливого на всю жизнь Котомкина:

От воплей интеллигентной дамы, истомившейся в научном одиночестве, даже глухая старуха слезла с печи, решив, что началась война. Вернувшись из экспедиции, мы стали с ней изредка встречаться, к счастью, Антонина Филипповна обитала не в аспирантском общежитии, а снимала квартирку в Печатниках. Иногда я воображал, что делаю это с Милой, и был особенно счастлив. Однажды, приехав к Филе, я перепутал оговоренный день и чуть не столкнулся нос к носу с Котом, он выходил из ее подъезда с сытым лицом. Мне стало все ясно: в Юрьеве-Польском после меня именно Кольку она оставила в избе для помощи по хозяйству, и мы чередовались. Шуринова Филя после первого же дежурства отвергла, бросив в сердцах, что парень, судя по всему, ни разу топора не видел, отчего наш товарищ покраснел, как маков цвет. Поняв, что меня держат за сменщика, я оскорбился и перестал проведывать любвеобильную ассистентку. Но тут позвонила одноклассница Вика Селиванова и пожаловалась, что ее с ребенком бросил негодяй-муж. Мстительные женщины особенно изобретательны в постели.

Но вернемся к моей недоступной однокурснице. Она часто уезжала на сборы и соревнования, в основном на юг, к морю, откуда возвращалась загорелая, веселая, загадочная. После «авианосца» Парфенова стала выделять меня среди немногочисленных парней нашего курса. Иногда мы с Милой между парами курили на лавочке в соседнем дворе, где нас как-то застукал крепкий старик лет сорока с седым спортивным бобриком на голове и отругал ее за нарушение спортивного режима, а мне обещал в следующий раз надавать по шее. Обычно он встречал ее после занятий и увозил на «семерке» с тонированными стеклами. Девчонки судачили, что это Милин тренер, но слово «тренер» произносили с особым, томным смыслом. После третьего курса на летних сборах Парфенова получила серьезную травму, порвала сухожилия, и с большим спортом пришлось завязать, теперь она не пропускала лекций и семинаров, лишь на выходные уезжая в свою Коломну. По-моему, ей было скучно среди сутулых филологов и очкастых филологинь. На занятиях легкоатлетка грустно смотрела в окно или тихонько, положив на колени, листала журналы вроде «Бурды», «Экрана», «Америки».

Однажды Милу подкараулила крашеная пожилая выдра, и они долго говорили о чем-то на лавочке, без перерыва курили, потом обнялись и заплакали. Тренер с тех пор не появлялся, а моя однокурсница ходила на лекции с вдовьим выражением лица, никого не замечая, но для меня все-таки делала исключение, а в тот памятный день бросила на ходу:

– Ригин, тебя опять классно постригли. Не теряйся!

За этот фасон мы с Инной получили в Калинине первое место. Прическа называлась «маллет»: коротко спереди, но зато длинно сзади, и мы специально долго ждали, пока волосы отрастут почти до плеч.

После занятий, догнав прихрамывавшую Милу у метро «Бауманская», я спросил, как нырнул в полынью:

– Ты сейчас куда?

– Не знаю. В «Историчку» хотела… А что, есть другие предложения? – удивилась она: до «степухи» оставалась неделя, и все друг у друга сшибали последние рубли.

– Есть! – гордо ответил я: премия за наш калининский триумф лежала в кармане целехонька.

С кафе-мороженого «Космос», что на улице Горького, и началась эта невозможная любовь, перекособочившая всю мою жизнь. Первый поцелуй в последнем ряду кинотеатра «Новатор» подтвердил: на сборах Парфенова совершенствовалась под руководством тренера не только в беге и прыжках. Я сам был далеко не юниор, а с Филей окончил ускоренные курсы повышения квалификации, но теперь понял, что, имея, скажем, третий мужской разряд, состязаюсь как минимум с кандидаткой в мастерицы. Облизнув улыбающиеся губы, она шепнула: «Ничего – научишься!»

Однажды однокурсница пригласила меня в Лосинку, в общежитие на день рождения подруги, учившейся на биофаке. Я со стипендии купил венгерское шампанское «Заря» и торт «Птичье молоко». Комната была как проходной двор: то и дело заглядывали соседи с бутылками и поздравлениями, они весело рассказывали, кто чем занимался на каникулах, я чокался и сам не заметил, как, поплыв, вырубился, а когда очнулся, вокруг никого не обнаружил, все четыре кровати пустовали, хотя совсем недавно на них сидели тесно, точно куры на насесте, студенты – девочки и мальчики. Дверь открылась, и вошла Мила в длинном тонком халате, явно привозном, рельефно облепившем влажное тело: женский душ был конце коридора.

– Проснулся? – спросила она, одной рукой поворачивая в скважине ключ, а другой выключая свет, оставив гореть лишь ночник на тумбочке.

– Ага… А где все?

– Разошлись по интересам. Назюзюкались – жуть в полосочку.

– Сколько времени?

– Час ночи. Мамочке не надо позвонить?

– Вот еще!

– Ого, ты, значит, у нас самостояк?

Это было модное в ту пору словечко, означавшее среди прочего полную независимость от «предков».

– Конечно!

– Посмотрим.

Мила лениво развязала пояс и рывком распахнула халат… Да-а-а, прозвище «Парфенонова» она получила не зря: казалось, я сплю и вижу музей с античными статуями. «В греческом зале, в греческом зале!» Была тогда такая смешная юмореска. Передо мной стояло изваяние, сходство с мраморной богиней усугублялось интимной подробностью: там, где полагалась тайная девичья поросль, белело выбритое лоно с точечками едва проклюнувшихся волосков…

– У нас в команде все девчонки так делают… – поняв мой взгляд, объяснила она. – На тренировках потеешь, как лошадь. А ты чего лежишь? Я, что ли, тебя буду раздевать?

– Да, да, сейчас… – Ошибочными движениями я начал, суетясь, расстегивать неподдающиеся пуговицы.

– И сразу учти: не в меня! Опасные дни. Понял?

– Понял.

– Эй, уважаемый!

– Что?

На меня внимательными узкими глазами смотрел азиат в антиковидной маске и в бело-синей железнодорожной робе. Несколько его соплеменниц споро подметали вагон, складывая мусор в черные пластиковые мешки. За окном виднелись витые чугунные столбы вокзальной платформы.

– Приехали!

– Выхожу, выхожу… Задремал!

Нет, эти полуобморочные мемуаразмы до добра не доведут!

…Я пробежал мимо панно Лансере, в очередной раз глянув на ражую майоликовую Ваську, помещичью дочь и ударницу-комсомолку Маргариту Чугуеву, спустился с антресолей на платформу, вскочил в голубой вагон, проехал одну остановку, промчался по станции «Красные Ворота», выложенной «говяжьим» мрамором (шутка Щусева), поднялся на эскалаторе и вышел на улицу из конструктивистской «шляпы» южного вестибюля, спроектированного в 1934-м архитектором Ладовским. Мы сделали с Киршей Малкиным большой цикл передач «Шедевры подземелья», и уж в чем, в чем, а в красотах московского метро я разбираюсь.

Садовое кольцо, рыча и фыркая, ползло мимо со скоростью асфальтового катка. На противоположной стороне меж золотых лип и багровых кленов виднелся «Мужик в пальто». Так после фильма «Джентльмены удачи» народ дразнил бронзового Михаила Юрьевича, он стоял на цилиндрическом пьедестале, напоминающем огромную банку пива. «Прощай, немытая Россия!» Почему – немытая? У нас при каждой захудалой избе имелась банька, на крайний случай мылись в печи. Славяне не чета грязнулям-французам, панически боявшимся лохани с водой. Ведь что такое парижский парфюм в XVII веке? То же самое, как у нас дезодорант «Сирень» для клозетов – не более. Впрочем, почти доказано: про «немытую Россию» сочинил вовсе не Михаил Юрьевич, стишки пошли гулять лет через двадцать после смерти поэта, и накропал их, похоже, ерник-пародист Минаев, был такой остроумный демократ-рифмоплет:

Но наш блистательный современник Коля Котомкин давно его переплюнул:

В студенческие годы, если мне надо было в институтскую библиотеку, я выходил обычно на противоположной стороне Садового кольца из северного вестибюля станции «Лермонтовская», из огромных дверей, врезанных в гранитный цоколь сталинской высотки. Главное – успеть выскочить на улицу, не получив сокрушительного ускорения от могучих дубовых створок, мотавшихся туда-сюда. За сквером была конечная остановка 24-го троллейбуса, где толпились нервные граждане, спешащие на работу или учебу. Толкаясь, я пропихивался вовнутрь, предъявлял единый студенческий билет и ехал по Новой Басманной через Разгуляй, мимо Строительного института, где недоучился мой зять, мимо Доброслободских бань, куда мы бегали пить пиво. Наш институт дразнили «МОПИ имени жены» Крупской, в отличие от «МГПИ имени мужа» – Ленина. Официально остановка называлась «Улица Казакова», но в народе – «Вендиспансер». Пикантная лечебница располагалась в желтом особняке с мезонином, а территория была обнесена высоким забором, виднелись только верхушки деревьев. Но иногда железные ворота, принимая очередной «РАФ» с красным крестом, распахивались, и любопытным взглядам открывался ухоженный внутренний дворик с клумбами, остриженными кустами и яблоневой аллейкой. Можно было увидеть пациенток в косынках и казенных байковых халатах. Все как на подбор молодые, фигуристые, смазливые, они с блудливой тоской смотрели на запретную волю и посылали незнакомым парням незаразные воздушные поцелуи.

– И не скажешь ведь, что сифилитички! – удивлялся Кот.

– Блок тоже так думал, – вздыхал я в ответ. – «И веют древними поверьями ее упругие шелка…»

Кто бы мне сказал: пройдет несколько лет, и мы с Котомкиным окажемся на приеме в этом самом диспансере…

Впрочем, таким маршрутом я пользовался нечасто: историки и литераторы еще в середине семидесятых переехали в здание напротив старого Немецкого рынка возле метро «Бауманская». Там были свои радости: жареные семечки – десять копеек за стакан, бутылочное жигулевское в кафе «Три коня», пивной бар «Радуга» напротив кукольного театра. Ну, зачем, зачем я про это сейчас вспомнил? Не голова, а какой-то проходной двор, ей-богу!

Выйдя из «шляпы», я свернул в Боярский переулок, потом в Большой Козловский и поспешил к нашему Дому под Овном. Напротив голубого посольского забора азиаты в оранжевых жилетах вскрывали отбойными молотками асфальт, положенный тут всего год назад, он даже не успел растрескаться. Бизнес, однако! Кусок улицы от Мясницкой был уже вымощен крупной серой плиткой, кое-где сразу перекособочившейся. У армянского радио спрашивают: «Зачем по всей Москве вскрывают асфальт?» Ответ: «Лужков где-то закопал наворованное непосильным трудом, теперь Собянин ищет и всю столицу перерыл». Больших начальников после ухода с поста я бы показательно подвергал гражданской казни, привязывал к столбу на клумбе, оставшейся от памятника Дзержинскому, вешал бы на грудь табличку: «Я – вор!» – и пусть так стоят, пока не отдадут награбленное. Дешево и сердито!

Я свернул в Большой Харитоньевский переулок. Вот и наш богоспасаемый дурдом! Лет десять назад я писал закадровый текст для документального фильма «Особняк» и знаю про Дом под Овном всё. Построил его знаменитый архитектор Лев Кекушев, он перед революцией спятил и умер в клинике для душевнобольных. Говорят, жена довела. Бывает. В этом смысле с Инь мне повезло, она, конечно, тоже пилить умеет, но деликатно, вроде ножовки по металлу с меленькими зубчиками. Это тебе не Бухенвальдская волчица.

…В то хмурое утро на окраине Подольска бедного Ямбова ждало много сюрпризов, кроме утраты паспорта. Среди прочего уволенная смотрительница объявила, что он был у нее первым мужчиной, причем его домогательства граничили с насилием, о чем свидетельствовали синяки на дебелом теле Елизаветы. Несмотря на это, бывшая девушка накормила поэта завтраком, заперла в квартире и пошла по делам – в травмпункт, чтобы оформить надлежащим образом побои, и в женскую консультацию – узаконить разрыв девственной плевы. Воротясь, она приготовила вкусный обед с хорошей закуской под водочку, а потом на сытый желудок поставила перед звездой андерграунда дилемму: изрядный срок за сексуальное насилие или законный брак. Понятно, Яша без колебаний выбрал второе, ведь ему не впервой было сходиться и даже регистрироваться с дамами, которых он потом без колебаний бросал даже в интересном положении. Именно так поэт планировал поступить и с Лизой при первом же удобном случае.

Однако бывшая музейщица оказалась продвинутой особой и заключила с Яшей брачный контракт: в случае развода все накопления, авторские права и недвижимость супруга переходили к ней. Кроме того, было достигнуто устное соглашение: муж обязывался трижды в неделю исполнять свой долг, причем за каждый пропуск накладывалась пеня – сто долларов, но можно и в рублях по текущему курсу. В случае доказанной измены виноватая сторона лишалась всего и навсегда. Ямбов, ухмыляясь, подмахнул контракт, так как у него не было ни имущества, ни накоплений, ни авторских прав, а по богатому постельному опыту он знал, что женщины, впрягаясь в семейный воз, гораздо скорее мужчин отказываются от регулярных соитий, ссылаясь то на усталость, то на головную боль, то на физиологические циклы…

Как же он ошибался!

Однако поначалу новая жизнь ему даже нравилась. Впервые за многие годы он был накормлен, обстиран, ухожен. Когда Лиза надевала красный пеньюар (сигнал к интиму), Яша вызывал в памяти возбудительные картины своей былой сексуальной вольницы и кое-как справлялся. Одна беда: жена ни на шаг его от себя не отпускала, а уходя по делам, запирала квартиру, предусмотрительно поставив на окнах решетки.

Постепенно по Подольску разнесся слух, что в городке поселился легендарный поэт, друг Бродского. Ямбова пригласили на встречу с читателями в библиотеку, куда он и был этапирован бдительной супругой. Истомившись в одиночестве, маститый диссидент живо рассказал публике, как сражался своим талантливым пером с тоталитаризмом, и хотя ареной схватки были в основном курорты, рестораны и «квартирники», это никого не смущало: понятно, что советская власть пыталась подкупить борцов за нашу и вашу свободу беззаботной и сытой жизнью, но ей это, как ни старалась, не удалось. Лекция понравилась, вызвав бурные продолжительные аплодисменты, триумфатору вручили конверт с гонораром, тут же конфискованный женой: она очень быстро из тихой музейной смотрительницы превратилась в суровую семейную надсмотрщицу.

Дома Лиза прослушала Яшино выступление, записанное на диктофон, быстро расшифровала (оказывается, тихушница окончила корректорские курсы), распечатала и заставила мужа авторизовать текст, увязав качественное выполнение работы с предстоящим ужином.

После первого успеха приглашения посыпались как из рога изобилия, Лиза превратилась в расторопного агента и бренд-менеджера, организуя все новые лекции и увеличивая расценки. Ямбова стали звать в другие города, даже в Москву, и всегда с ним рядом была жена, мысленно прозванная им Ильзой Кох. Свой паспорт он давно уже не держал в руках, а Бухенвальдская волчица не спускала с него глаз, даже стерегла у дверей мужского туалета, заранее изучив все возможные пути отхода. Увидев, как живо реагирует публика на искрометные мемуары Яши, особенно про совместные шалости с Бродским, она требовала, чтобы он не повторялся, вспоминал, а то и просто придумывал все новые и новые эпизоды, которые тем же вечером ложились на бумагу. Чтобы приучить ленивого героя андерграунда к регулярному и качественному труду, Ильза наказывала его за халтуру как умела: лишала ужина или заставляла исполнять супружеский долг согласно устной договоренности. Если первое Яша мог еще перетерпеть, то второе было выше сил, и он работал над текстами до изнеможения, как затворник Пруст.

Вспоминая горькую судьбу моего соседа, я любовался нашим Домом под Овном, особняк когда-то принадлежал просвещенному купцу Вольдемару Хлябову. Основатель династии миллионщиков Хлябовых – Сила Евпатиевич, уроженец тверского села Малые Хляби, – был удачливым отходником, выкупился из крепостного состояния, открыл в Кадашах бочарню, и его дубовая тара считалось лучшей на Москве. О соленых огурчиках и квашеной капусте на базаре первым делом спрашивали: «Из чьих кадок?» Если из хлябовских, сразу брали впрок.

Сын успешного бондаря Прохор Силыч расширил семейное дело, но по-настоящему поднялся на производстве паркета, вышел аж в купцы первой гильдии. Златоглавая росла, расстраивалась, а линолеума или ламината в ту пору еще не придумали. Кто попроще – настилал березовый, ольховый, лиственничный, кто побогаче – дубовый, буковый, ясеневый, кленовый паркет, а миллионщики могли себе позволить наборные полы из драгоценных пород. Но младший сынок паркетного короля Владимир Прохорович Хлябов, похерив тятино дело, окончил университет, затеял банк «Русское богатство», стал Вольдемаром, коллекционировал, состязаясь со Щукиным, постимпрессионистов и японские эротические гравюры, содержал несколько балерин и приютов для сирот, избирался гласным в Московскую думу.

Вот бедняги! Вкалывали, копили, мечтали, строились, обставлялись, баллотировались, фрондировали, пили на протестных банкетах за здоровье микадо, подписывали письма в поддержку посаженного в каземат Горького. Зачем, зачем? Чтобы в одночасье лишиться всего имущества, а то и голов?! Интересно, что расстрельный приговор Вольдемару Хлябову, взятому в заложники во время красно-белого террора, подмахнул соратник по классу, комиссар Моисей Берц, сын купца первой гильдии, чайного короля, и при этом подпольщик с дореволюционным стажем. Шуринов считает, что у евреев от обиды возникла неодолимая тяга к разрушению империй, укоренившаяся в генах еще со времен разрушения Первого храма Вавилоном, а Второго Римом, поэтому СССР был обречен, Америке тоже несдобровать.

Вот так возишься на своих сотках, растишь гортензии, радуешься новому сарайчику и затейливой беседке, обвитой девичьим виноградом, ищешь деньги, чтобы выкупить землицу, надрываешься сердцем, а потом явится к тебе гастарбайтер в оранжевой робе и скажет: «Уходы! Это тэпэр мое!» – а то еще и полоснет по горлу кривым ножом. Жуть! Но вот что интересно: если эти грядущие гунны пойдут громить какие-нибудь «Светлые дали», где жирует Гильдин, я совсем не огорчусь, а тихо возрадуюсь и буду сдержанно ликовать, пока не подойдет и моя очередь…

В общем, бедного мецената расстреляли, а вдову с детьми выселили в подвальчик напротив, оттуда-то они и наблюдали, как сначала в особняке устроился ненадолго штаб левых эсеров, потом обосновался институт педологии, которую позже прихлопнули, зато там зацепилась кафедра генетики, но и ее вскоре признали лженаукой, а нераскаявшихся доцентов, с трепетом наблюдавших за размножением в колбах мушек-дрозофил, пересажали, чтобы не мешали своими доносами академику Лысенко выводить морозостойкие злаки. Затем в особняке уже на моей памяти был райком профсоюзов, каких именно – забыл, а в середине 1990-х там бурлил, собирая толпы жадных идиотов, включая простодушную Инь, офис «МММ», потом в доме угнездился банк «Надежда», он лопнул в 1998-м во время дефолта, оставив без денег кучу доверчивых лохов. Наконец тут открылся «АРТ-канал», где я и тружусь без малого 20 лет.

Особняк – типичный модерн: асимметричные окна (одно вообще круглое), башенки, эркеры, руст, маскароны, чешуйчатая разноуровневая крыша и на фронтоне майоликовый Овен – знак зодиака Вольдемара Хлябова. Вот и не верь после этого в мистику звезд: прикончили купчишку, как барана. А ведь жена его умоляла на коленях: «Поедем, кормилец, в Париж от греха подальше! Поляковы давно сбежали! Уедем, голубчик, жиды, как собаки, беду заранее чуют!» – «Нет, лада моя, Мария Прокопьевна, недосуг мне, я еще не достроил странноприимный дом…» Странное прекраснодушие… Кому Маяковский со сцены Политехнического трубил: «В терновом венце революций грядет шестнадцатый год!» А Блок, мой дорогой Александр Александрович, заранее предупреждал сограждан:

Нет, не слышали, жрали устриц, запивая золотым, как солнце, «Аи». А потом пришли люди в кожаных тужурках с пенсне на шнобелях. Кстати, у комиссара Берца тоже был многообещающий знак зодиака – Стрелец. Но в фильме Донишевский запретил про него упоминать, мол, порешили бедного мецената неведомые демоны революции. Борькина осторожность мне понятна: правнук Берц в Совете Федераций лоббирует сибирские металлургические гиганты, одно время им занялся Следственный комитет, но он отсиделся в Израиле и, как истек срок давности, воротился на белом коне. А Мария Васильевна Хлябова, потомица мецената, – крупнейший специалист по Маяковскому. Я ее пару раз зазывал в передачу «Странные сближенья», пытался вывести на прямой разговор, но она, как зачарованная, повторяла: к чему ворошить прошлое, виноватых давно Господь наказал. Что верно, то верно: Моисея поставили к стенке вместе с Ягодой, а две роскошные монографии Хлябовой о горлане-главаре оплатил фонд сенатора Берца – «Китоврас».

Когда до места работы оставалось метров пятьдесят, меня обогнал черный «Мерседес». Это прибыл легкий на помине Дон, БЛД, Борис Леонидович Донишевский, – наш главный редактор. Мы с ним учились в одно время, только он на историческом факультете. Парней в МОПИ было немного, а на гуманитарных отделениях и вообще наперечет, поэтому физкультурой мы занимались в одной группе, там сошлись, сдружились, и потом Борька, если получалось, присоединялся к нашим пивным вылазкам, хотя был членом комитета ВЛКСМ всего института.

Вернувшись из армии, я восстановился в вузе и взял для диплома по совету профессора Богохульского малоизученную в то время тему «Блок и эсеры», потом как-то выступил с рефератом на городской конференции НСО, научно-студенческих обществ. Меня заметили, похвалили, включили в Совет молодых ученых. Шла перестройка, трубила гласность, и найти в поэме «Двенадцать» влияние социалистов-революционеров – это было свежо и смело.

Там, на конференции, я столкнулся с Доном. Оказалось, после института его взяли в отдел агитации и пропаганды райкома комсомола. Тогда в кабинеты пришли новые функционеры, деловые, хваткие, насмешливые, они даже про Ленина говорили с иронией, правда, пока еще с теплой. Вскоре Борьку забрали на повышение в горком, затем он стал заместителем главного редактора МК, на время мы снова потеряли друг друга из виду, а потом я с изумлением обнаружил Дона среди доверенных лиц Ельцина. После победы демократии Донишевский вознесся, создавал новое российское телевидение. Помните первую заставку к «Вестям» – тройку взбесившихся коней, невесть куда мчащих одно-единственное колесо? Борькина идея! Ельцин его ценил, звал «тезкой», но в самый ближний круг, как Митю Кувандыкина, не пускал. В 1999-м после скандала, когда по ящику показали кадры с человеком, похожим на генерального прокурора, мывшимся в бане с девчонками, Дона наградили орденом и выдали ему золотой парашют, на котором он приземлился не в Лондоне, как многие соратники, а в «АРТ-канале», созданном специально под Борю. Заслужил!

Он-то и выбил у Лужкова для «нового информационного ресурса» Дом под Овном. Здание после краха «Надежды» стояло с выбитыми стеклами и выломанными дверями. Банкиры братья Болотниковы, люди, кстати, сугубо русские, истово православные, но жуликоватые до оторопи, сбежали с деньгами в офшоры, а разъяренные вкладчики отлупили кризисного менеджера, присланного с Неглинной, и разнесли помещения в хлам. Борька, получив развалюху, обратился к одному финансисту, ему обязанному. В свое время Дон после общения с нетрезвым гарантом слил воротиле перед самым дефолтом важную информацию, принесшую миллионы зелени, и тот, помня добро, без звука оплатил дорогущий ремонт. При советской власти это называлось «хозрасчетом».

БЛД вышел из «Мерседеса» и ленивым взмахом разрешил водителю Васе загнать машину в гараж – бывший «каретный сарай». Мой друг коренаст, большеголов, он ниже меня, но ведет себя как великан, превращенный злым волшебником в коротышку. Судя по прическе, Дон панически дорожит каждым оставшимся в наличии волоском. На его лице, как всегда, снисходительная улыбка человека, повелевающего судьбами и смыслами. Галстуки у Борьки исключительно от «Меркурия», а если загнать его часы «Ричард Милле», можно в течение года содержать бесплатный ресторан для бомжей. Сегодня он одет почти по-летнему: джинсы, замшевые ботинки на высоких каблуках и кожаный пиджак – в прежние времена верный признак принадлежности к веселой банде журналистов.

Дон направился к резной двери, но, увидев меня, остановился и поманил пальцем, как нашкодившего пионера. Я показательно сник и с виноватой улыбочкой двинулся к руководителю. Закон аппарата гласит: босс должен быть уверен, что ты его жутко боишься, даже если тебе плевать на начальство с Останкинской башни.

– Здравствуйте, Борис Леонидович! – Первое обращение к шефу всегда должно быть на «вы» и по имени-отчеству, а потом можно по-свойски, как привык смолоду. Думаю, в свое время немало соратников Сталина пострадало оттого, что не к месту говорили вождю «Коба». К тому же Дон гордится тем, что он полный тезка Пастернака, мой друг не только обожает стихи нобелиата, но и полностью разделяет его мысли о необходимости полной ассимиляции евреев в русскую среду.

– Здорово, вредитель! – начальник ответил на мое приветствие словами Иванушки Бездомного.

– Ну ты, Дон, скажешь тоже… – Я прикинулся, что не узнал цитаты, так ему будет приятнее.

– Я тебе, Сева, еще не то скажу! Да сними ты эту чертову маску! Хочу твою рожу видеть! Ну и что мне с тобой теперь делать, дитя неразумное? – спросил он с улыбочкой отца-сыноубийцы.

– Чем породил – тем и убей!

– Жалко ведь…

– Тогда – прости!

– Опять?

– Снова.

– А если меня не будет?

– Боря, ты вечен!

– Незаменимых нет. Все мы по белой нитке ходим. Хромов зашатался. Если он уцелеет, я тоже останусь. А если…

– Он вроде лет двадцать на своем месте сидит, все довольны.

– Будут закручивать гайки. – Он чуть сдвинул свои кустистые брови.

– С чего это? Неужели кто-то Сенсею пуговицу подсунул?

– Ты-то хоть эти бабушкины сказки не повторяй! При чем тут пуговица? Война на носу. Людей в чувство надо приводить – расслабились. Порядок надо наводить. Новую информационную политику надо выстраивать!

– А ты разве не справишься?

– Справлюсь. Но я задаю слишком много вопросов. – Дон поднял вверх указательный палец. – А троечники не любят дополнительных вопросов.

– Не задавай!

– Не могу. Так уж воспитали. Зря ты с Мананой расплевался! Мало ли что…

– Но я же правду сказал!

– Правда – полифонична.

– Как у старика Бахтина?

– Шире. – Донишевский по-рыбацки развел руки в стороны.

– Значит, можно писать доносы на друзей, как Бесик?

– Дружба – ресурс убывающий. – БЛД со значением посмотрел на меня своими темными близко поставленными глазами.

– А я думал, дружба – это круглосуточно.

– Конечно… – кивнул он, – в песенке, но не в жизни. Допустим, ты нашел в подвале у друга тротил. Как быть?

– Или гексоген?

– Или гексоген, – кивнул он. – Проханова начитался?

– Слушай, а может, пригласить Александра Андреевича на «Разговор при свечах»? Говорят, у него с Администрацией отношения наладились.

– Не надо.

– Понял. Но ведь шутейные стихи – это не тротил и не гексоген.

– Как сказать… Тогда думали иначе.

– А сейчас?

– Сейчас об этом вообще не думают.

– Подскажи им!

– Бесполезно. Они там все без нас знают, обычное заблуждение невежд.

– Значит, ты Арамова защищаешь?

– Он давно сгнил в могиле. Но я пытаюсь его понять.

– А по-моему, Бесик – обычный стукач.

– Зато он стал всенародным любимцем. Савл превратился в Павла.

– Но ведь Павел не скрывал, что был Савлом!

– Нет, но у него не было дочери, кажется… – засомневался Дон.

– Павел был девственником, как мы с тобой.

– Ладно острить! Когда собирал налоги, уж точно грешил с пейзанками за пару лепт. – Борька отвел взгляд: год назад он взял себе новую помощницу с такими роскошными ягодицами, что сидеть на них – преступление.

– Виноват, Борис Леонидович, бешусь в бессильной зависти.

– Вижу.

– Но, Борь, дочь за отца не отвечает.

– Зато переживает.

– Пусть покается.

– Покаяние – дело интимное.

– Как секс?

– Ригин, ты сегодня какой-то озабоченный! Баба, что ли, динамит? – спросил он, явив проницательность, свойственную начальству как классу.

– Да, трубку не берет и не отзванивается, – сознался я.

– Ну и хорошо – воздержись. Или приспичило?

– Можно и так сказать, – кивнул я, ощущая внутри себя мятеж гормонов. «Ну зачем я, старый идиот, принял этот чертов “Елды-батыр”?!»

– В общем, парень, Манана в бешенстве, я тебе не завидую.

– И что мне делать?

– Не знаешь? Возрастное угасание когнитивной функции?

– Возможно.

– Пей гинкго билобу! Ее теперь выпускают в смеси с виагрой и валидолом. Очень удобно!

– Спасибо, Боря, воспользуюсь советом сегодня же.

– Жена оценит! Кстати, ей привет!

– Ты тоже Марине Семеновне передавай!

– Обязательно! Она мне твои волосы всегда в пример ставит. – Он провел ладонью по своей остаточной шевелюре. – Но ты хотя бы понимаешь, дуралей, что на канале у тебя появился смертный враг?

– Она всегда ко мне плохо относилась. Помнишь, какой скандал из-за Ямбова закатила?

– Там что-то личное. В общем, раньше она тебя недолюбливала, а теперь заточила на тебя саблезубые клыки!

– Но ведь информацию с сайта ФСБ убрали.

– Кто надо, прочел и перепостил. Теперь это достояние отечественного литературоведения. Тебе сколько до пенсии осталось?

– Прикроешь? – озаботился я, поняв намек.

– Попытаюсь, если не снимут. Но и ты теперь ходи, да оглядывайся!

– Да уж, заведу себе кольчужку.

– Какой делаем вывод?

– Я старый козел.

– Что и требовалось доказать. С когнитивной функцией у тебя пока все в порядке. С эректильной, надеюсь, тоже.

– Дон, у меня нижайшая просьба… – начал я кукольным голосом погорельца, собирающегося просить взаймы.

– Знаю я твои просьбы, лишенец. Загляни вечерком – выпьем, потреплемся. Как ты относишься к тридцатилетнему «Макаллоу»?

– Ого! Когда зайти?

– Дружба – это круглосуточно! Посмотри у Лики мое расписание, там есть, кажется, окно в конце дня.

– Я могу ей сделать комплемент?

– Конечно, но только не насчет жопы…

Донишевский направился к двери, которую перед ним услужливо распахнул Митя Кувандыкин, непонятно откуда взявшийся.

– Спасибо! – поморщился БЛД. – Я же просил: хотя бы до обеда…

– Это вчерашнее, Борис Леонидович, честное благородное слово!

– Свежо предание! – Шеф сердито ухнул тяжелой створкой, входя в Дом под Овном.

Митя посмотрел на меня с почтением:

– Он говорил с тобой шесть минут сорок семь секунд!

– И что?

– Абсолютный рекорд вне кабинета.

– Ты засекал, что ли?

– Конечно!

– С секундомером ходишь?

– А то!

Чтобы понять, о чем мы говорили с Доном целых шесть минут и сорок семь секунд, да еще вне кабинета, нужно дать обширный комментарий, как к стихам в полном собрании сочинений Блока. Текст 16 строк, а примечаний три страницы нонпарелью, так принято в академической науке, откуда я сбежал на телевидение.

А теперь о том, что так разозлило Донишевского.

«Замшей» у него много лет работает Манана Бесарионовна Арамишвили, дочь великого Бесика Арамова от третьего брака, заключенного с молоденькой сиделкой, она так заботливо ухаживала за второй, тяжело больной женой корифея, что через полгода после ее смерти родила девочку. Манана – дама интеллигентная, злопамятная, но с приступами великодушия, исчезнувшими после неудачной подтяжки лица, операция навсегда перекосила ее и без того кривоватую улыбку. Советскую власть Манана презирает, а услышав про Сталина, буквально звереет, словно он лично сварил и съел с хреном ее детей.

Если подзабыли, напомню: Бесик Арамов (Бесарион Георгиевич Арамишвили) был видным пушкинистом и написал знаменитую книгу «По следам золотого наперстка», ее считают классикой поискового литературоведения. А дело в том, что «наше все» Александр Сергеевич, по свидетельству современников, любил подурачиться и среди прочего не стриг ноготь на левом мизинце, а для сохранности вершкового отростка заказал себе специальный золотой наперсток, каковой Авдотья Панаева, подруга Некрасова, будучи девочкой, видела на пальце гения, сидевшего в соседней театральной ложе. Одни специалисты пишут, что это – знак принадлежности к масонам, другие видят в нем оберег от сглаза (поэт был суеверен), большинство же считают заветный отросток данью модному чудачеству – «обычай деспот меж людей». Но есть и мистическая версия: заговоренный наперсток обладал якобы мощным зарядом энергии, питавшей талант титана, позволяя ему сочинять гениальные строки. Куда подевался раритет после смерти Александра Сергеевича, никто понятия не имел.

По одной из версий Пушкин ноготь все-таки состриг, а сам наперсток проиграл в карты барону Фогелю, известному коллекционеру диковинных вещиц. У него, кстати, было самое большое в России собрание дамских вееров с непристойными рисунками, они подсказывали кавалеру, добившемуся благосклонности дамы, какие именно варианты плотской любви ей по нраву, ведь высказать сокровенные предпочтения вслух даже по-французски в те годы считалось верхом неприличия. Впрочем, с тех пор мало что изменилось.

Петр Бартенев якобы видел пушкинский «наноготник» в тайной комнате особняка Фогелей на Пятницкой улице, где теперь штаб-квартира партии «Яблоко». Он хранился вместе с веером «вавилонской блудницы» Анны Павловны Керн, разрисованным такими картинками, что краснели даже гусары, бравшие Париж вместе с его притонами и веселыми домами. Затем следы реликвии затерялись. Где искать, мнения разошлись. Своих детей барон пережил, поэтому коллекция могла достаться в наследство кому-то из двух внуков или внучке.

Ротмистр Павел Фогель примкнул к Белому движению, прошел всю Гражданскую войну от Ледяного похода до Перекопа, успел покинуть Крым с последним пароходом, ютился некоторое время в Константинополе, где бедствовал и мог оставить золотую диковинку в меняльной лавке, тогда артефакт, вероятно, расплавили, ведь Пушкин для турок то же самое, как для нас великий классик танзимата Намык Кемаль. Знаете такого? То-то и оно…

Впрочем, наперсток гения считался талисманом семьи Фогелей, и, скорее всего, Павел его, несмотря на лишения, сохранил, увез с собой в Белград, а потом в Париж, куда перебрался позже. Он работал таксистом, что считалось удачей для русского эмигранта, и нашел последнее пристанище в колумбарии кладбища Пер-Лашез, в ячейке № 6686. В соседней нише упокоился прах буйного батьки Махно, с которым ротмистр Фогель сходился в кавалерийской рубке под Ишунью. Значит, реликвию следовало искать в Европе…

Но кто сказал, что наперсток достался именно Павлу? Ему, скорее, отошли пикантные веера, а легендарный «наноготник» могла получить в наследство очаровательная баронесса Елизавета Фогель, вышедшая перед революцией замуж за подполковника Генерального штаба Всеволода Жилковского, а тот в 1918-м, откликнувшись на призыв генерала Брусилова, примкнул к красным. После Гражданской войны Жилковский служил под началом Блюхера в буферной Дальневосточной республике и был расстрелян как сообщник опального маршала, заподозренного в подготовке отделения Приморья от СССР и перехода под протекторат Японии. Сигналом к мятежу должно было послужить нападение Гитлера, что аккурат вписывалось в план Тухачевского, подробно изложенный им на пятидесяти страницах в подвале Лубянки. Елизавета Николаевна трудилась хранительницей краевого музея и получила всего восемь лет лагерей, как ЧСВН – член семьи врага народа. После смерти Сталина она вернулась из Казахстана и доживала век во Владивостоке, работая в том же музее экскурсоводом. Выходит, золотой наперсток где-то в Приморье?

Однако был еще Виктор Фогель, художник. Он учился в мастерской академика Крыжицкого и, к слову, проиллюстрировал первое, подпольное, издание «Гавриилиады» в России. Следуя логике, дед, скорее всего, именно ему отдал реликвию гениального озорника, «вбежавшего в русскую поэзию на тонких эротических ножках» (Синявский-Терц). После революции Виктор оказался в Берлине, где его среднерусские пейзажи с обязательной церковкой у горизонта пользовались успехом среди тоскующих эмигрантов. Женился он на немке Бригитте фон Зальцберг, их сын Вальтер увлекся идеями национал-социализма, вступил в СС, воевал в Африке, на Украине, а погиб на Зееловских высотах в 1945-м. Его вдова, не дожидаясь прихода страшных советских мстителей, варивших в котлах с борщом и кашей германских младенцев, успела бежать в Португалию, а оттуда в Уругвай. Значит, золотой наперсток остался в Берлине или же перебрался с ней в Южную Америку?

В общем, двадцать лет длились поиски. Арамов за счет Министерства культуры СССР объехал полмира, посетив десятки музеев, библиотек, частных коллекций и хранилищ, он говорил с сотнями свидетелей, но таинственный «наноготник» так и не был найден, навсегда оставшись легендой пушкинистики. Правда, Бесику Георгиевичу удалось добыть два веера с непристойными рисунками из коллекции Фогеля, и они теперь под секретом хранятся в запасниках. Лет десять назад директор музея на Пречистенке Женя Богатырев (в ту пору он часто бывал в моей передаче «Экспонат»), угостив меня отменным самогоном, повел в закрома и под большим секретом показал тайные опахала. Ну что вам сказать? Инь в ту ночь была приятно удивлена и даже утомлена моей юношеской неуемностью.

Вспомнив этот давний эпизод, я почувствовал в теле томительный гул и вновь набрал номер исчезнувшей Славы: «Абонент недоступен». Что за черт!

Но вернемся к Арамову. Коллеги не уставали удивляться, с какой легкостью всякий раз его выпускали за границу, ведь обычному советскому человеку было легче пролезть в игольное ушко, нежели выпроситься хоть на недельку за рубежи любимой Родины. Именно тогда пошли слухи, что он не чужд общению со всесильным ГПУ-НКВД-КГБ.

В середине 50-х Бесик выпустил первую книжку из цикла «По следам золотого наперстка», она получила несколько прохладно-положительных рецензий и особого впечатления на ученый мир не произвела. «Филологическая беллетристика», – обронил вроде бы Дмитрий Благой. Положа руку на сердце, неутомимый искатель писал скучновато и длинновато. Зато неизменным успехом пользовались устные рассказы Бесика в узком кругу.

Однажды его услышал известный остроумец Исидор Шток, автор «Чертовой мельницы», и привел на «капустник» в писательский клуб, где Арамов произвел фурор: он не только складно излагал интригу, но и уморительно копировал манеры, голоса, повадки известных людей – актеров, писателей, музыкантов, ученых, а среди своих под рюмочку – страшно подумать – отцов Державы…

Стоит ли удивляться, что молодое советские телевидение, вещавшее в ту пору еще с Шаболовки исключительно в прямом эфире, заинтересовалось блестящим рассказчиком, пригласило его в качестве автора и ведущего передачи «Непридуманные истории», и вся страна после работы мчалась к своим крошечным «КВНам» с выдвижными водяными линзами, чтобы не пропустить продолжения захватывающего детектива о поисках пушкинской реликвии. Именно от Арамова советские люди впервые узнали, что в далеком Уругвае обитают недобитые нацисты, скрываясь в недоступных джунглях. Именно там, в Южной Америке, Бесик и нашел Бригитту Фогель, умиравшую от неизлечимой болезни, она давно разочаровалась в Гитлере и узнала, что страшные русские азиаты, взяв Берлин, не варили германских младенцев в котлах, а, наоборот, кормили из полевых кухонь кашей голодных немецких детей. Однако и у нее пушкинского «наноготника» не оказалось. Но, как говорил собака Бернштейн, цель ничто, движение – всё!

К Арамову пришла настоящая слава, подоспели премии, Ленинская и Государственная, ордена, звания, дача в Переделкине, квартира на Кутузовском проспекте, черный «ЗИМ» у подъезда и многое другое. Но до самой своей смерти Бесик Георгиевич, говоривший без умолку, ни разу не обмолвился, что впервые узнал о золотом наперстке на знаменитых «литературных помывках». По воскресеньям их устраивала в Сандуновских банях «Артель стихарей», созданная незабвенным Давидом Эсмарховым, другом Маяковского, Хлебникова, Татлина и Митурича.

Дело было так. Прибыв в Москву из Грузии, а точнее из Закавказской Социалистической Федеративной Советской Республики, после окончания 1-й тифлисской мужской гимназии Бесик подал документы на филологический факультет и стал студентом, так как в ту пору представителей народов, угнетенных самодержавием, принимали в вузы, считай, без экзаменов. Если поступал инородец, чей папаша до революции был негоциантом, раввином, кавказским князем или баем, брали без вопросов, несмотря на эксплуататорское происхождение, зато русскому дворянчику или поповичу, даже самому захудалому, сразу давали от ворот поворот. Так разоблачили и погнали из университета Варлама Шаламова, хотя его отец принадлежал к раскольникам-обновленцам, верным союзникам большевиков. Впрочем, Арамишвили нацменом являлся только по отцу, горскому князю, работавшему, как большинство тамошних аристократов, сапожником, а вот его мать была дочерью русского урядника. Родители познакомились, когда она принесла в мастерскую для починки свои туфельки. Сраженный ее красотой, князь-сапожник нарочно не до конца вбил гвоздик в самом интересном месте, чтобы девушка явилась с претензиями. Так у них и сладилось…

Запылившись в пути, молодой тифлисец, прибыв в столицу, отправился в баню помыться: ванные в квартирах были тогда только у наркомов, командармов, академиков и нэпманов. Пока он охаживал себя в парной веничком, шайку у него, конечно, попятили, и бедняга в поисках свободного тазика выскользнул из своего дешевого разряда, заплутал в роскошных золоченых коридорах, а проходя мимо люкса, услыхал смех, доносившийся оттуда, и разобрал забавные стихи:

Простодушный и напористый, как большинство молодых провинциалов, Бесик осторожно раздвинул тяжелые бархатные портьеры, заглянул в «нумера», обнаружив там стол, ломившийся от пивных кружек, бутылок водки, тарелок с простой, но питательной закуской, как то: сельдь, посыпанная зеленым лучком, ливерная и кровяная колбаса, нарезанная с мужским размахом, белые грузди, купающиеся в драгоценной слизи, нарубленное кубиками сало с прожилками, а также чугунок с дымящейся картошкой в мундире. О пупырчатых соленых огурчиках, калиброванных, как винтовочные патроны, даже не говорю. Вкруг всего этого изобилия сгрудились полдюжины молодых мужичин в накрахмаленных простынях, повязанных на античный манер. Возглавлял трапезу тучный носатый брюнет. В отличие от других, на его мокрых волосах красовался венок, свитый из сухой лаврушки, нанизанной на золотой шнурок. Председатель банного пира (это и был блистательный Давид Эсмархов) как раз поднял кружку с пенным пивом, призывая соратников сделать то же самое. Вдруг он заметил голову, проникшую между портьер.

– Подслушиваешь, незнакомец? – дружелюбно спросил Давид.

– Просто слушаю… – не растерялся провинциал.

– По службе или из любознательности?

– Из любознательности. Я, знаете ли, тоже не чужд…

– Ну тогда – заходи!

– Неловко как-то.

– А в чем дело?

– Я ведь наг.

– Ну, в бане это в порядке вещей.

– Даже не знаю…

Но тут к нему с криком «Гражданин, вернитесь в свой разряд!» бросился бдительный пространщик. Делать нечего, Бесик решительно шагнул в люкс, как из-за кулис – на сцену.

– Ну-с, нечуждый незнакомец, – усмехнулся председатель, внимательно осматривая низенькую, начавшую оплывать фигуру кавказца. – Как зовут?

– Бесик.

– Как? – засмеялись члены артели.

– Бесарион.

– Другое дело. Пива хочешь?

– Хочу, – облизнулся приезжий: денег с собой он не взял, предупрежденный, что в московских банях немилосердно воруют.

– Тогда удиви нас, если сможешь! Но предупреждаю: это непросто.

Стихари с недоверием посмотрели на голого коротышку. Тот напыжился, привстал на мыски, словно вырос, и громовым зычным голосом, рубя воздух кулаком, начал:

Теперь вся компания смотрела на него как завороженная. Коротышка не только словно стал выше, он декламировал «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче» громовым голосом горлана-главаря, даже лицом напоминая большеротого, крупноносого поэта-футуриста, с которым все собравшиеся были коротко знакомы. Бесик однажды видел его наяву, когда тот приезжал в Тифлис и выступал со стихами в переполненном театре имени Руставели. А передразнивать и подражать тифлисец умел сызмальства. Дар! Неведомый провинциал артистично добасил знаменитые стихи до конца:

Словно в подтверждение высокой миссии поэта, он отлепил дубовый листок, приставший к голой ляжке, и подбросил его в воздух. Все захохотали и смеялись до слез.

– Наш! Наш! Талант! – радостно заорала компания.

– Человек! – зычно крикнул Давид. – Пива новому стихарю!

Так Бесик влился в дружную артель. Более того, его устроили сотрудником в журнал «Щегол», возглавляемый Эсмарховым. Студент стал всеобщим любимцем, правда, пока еще с правами младшего соратника на побегушках. Однажды Давид дал ему десять червонцев и отправил в Столешников, там Бесику, взяв деньги, вручили засургученную коробочку, прибывшую накануне с Дальнего Востока. Изнывая от любопытства, он доставил ценную бандероль в редакцию, и главный стихарь дрожащими руками распечатал при нем посылку, осторожно вынул оттуда золотой наперсток для шитья, осмотрел со всех сторон и горько вздохнул:

– Не то!

– Обманули? Подделка? Латунь? – встревожился Арамов.

– Почему латунь? Золото! Но не в этом дело…

– А в чем же?

И тогда студент впервые услышал историю пропавшей пушкинской реликвии, а главное – он узнал, что обладатель легендарного «наноготника» получает вдохновенный литературный дар, чего ему-то как раз и не хватало. Стихари, поняв, что Бесик, будучи прекрасным рассказчиком, – писатель никудышный, стали относиться к нему с обидным небрежением: принеси из набора гранки, сбегай за семгой в Торгсин, передай любовную записочку смазливой машинистке… Оскорбившись, он задумал взять реванш и загорелся страстным желанием отыскать наперсток – для себя. Бесик окончил университет, стал печататься под псевдонимом Арамов, его опусы на фоне того, что лепили ударники производства, призванные ради классовой свежести в литературу, выглядели вполне сносно, их даже похваливали в прессе, и Арамишвили подал документы в Союз советских писателей, только что созданный по настоянию Горького…

Однако сначала в «Литературной газете», а потом и в «Правде» появились разгромные статьи «Над кем глумятся стихари?» и «Враги советского детства». Это теперь критическая брань на вороту не виснет, хотя, конечно, обидно, но в те годы за разносом в печати следовало суровое осуждение на собрании товарищей по ремеслу, а если этого было недостаточно, начинались аресты. Стихари, включая Арамова, вскоре очутились на Лубянке, где их обвинили в создании под видом литературной артели контрреволюционной организации, планировавшей убийство вождей. Чушь, конечно: все они были комсомольцами или даже членами ВКП(б). Последним взяли Давида, ему покровительствовал могучий Платон Керженцев, но и он ничего не смог сделать, когда его самого с высоких постов низвергли в Большую советскую энциклопедию. Всех артельщиков сослали, посадили или поставили к стенке, лишь следствие по делу Арамова прекратили за недоказанностью. Шептались, его спас земляк Лаврентий Берия. Эсмархова расстреляли последним, в 1941-м, когда умер от сердечного приступа Керженцев.

По литературным углам потом долго гадали, кто же погубил «красных стихарей». Ходили мутные слухи, будто в НКВД поступил пространный и убедительный донос, его приписывали критику Люсичевскому, он не раз громил в печати смешливых артельщиков «за глумление над советской действительностью» и консультировал органы по литературным вопросам, например в деле обэриута Николая Заболоцкого. В семидесятые годы Люсичевский возглавлял издательство «Советский писатель», и щепетильные авторы, хлопотавшие там за свои рукописи, во время аудиенции исхитрялись по-всякому, лишь бы не пожать директору руку, якобы обагренную кровью.

Но это, как говорится, «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой». И вдруг некоторое время назад, видимо, к 125-летию со дня рождения Давида Эсмархова и к 80-летию со дня его гибели, на сайте ФСБ рассекретили многостраничный, дотошный донос на «Артель стихарей» за подписью… Кого бы вы думали? Бесариона Арамишвили. Вот так новость! Те, кто разбирается в вопросе, ахнули, хотя сенсация так и не вышла за узкий круг специалистов, занимающихся советской литературой 20–30-х годов. Народ Бесика успел подзабыть. Слава – продукт скоропортящийся. Вот если бы выяснилось, что Хазанов при коммунистах стучал на Жванецкого, совсем другое дело: сенсация! Манана Бесарионовна, как и подобает возмущенной дочери, уверенная в том, что это гнусная подделка, помчалась на Лубянку – жаловаться. Ее принял заместитель председателя и дал ознакомиться со всем делом: там в папке кроме доноса имелись еще пространные, с цитатами свидетельские показания Арамишвили, заверенные его подписью.

– Значит, папу пытали, – шептала и плакала она, вернувшись на работу.

– Всех пытали, – зачем-то брякнул я и поймал на себе ее ненавидящий взгляд.

«АРТ-канал», конечно, не мог пройти мимо юбилея великого Эсмархова, и на программу «Круглая дата» позвали в студию самого главного специалиста по стихарям профессора Сэма Робски, вызванного аж из самого Оксфорда. Я поздравил его с тем, что королева возвела маститого литературоведа в рыцарское достоинство, хотя родом он был из Одессы, и мы подробно поговорили о вкладе артельщиков в борьбу с тоталитаризмом и соцреализмом. Точнее, корифей вещал, а я внимал, вставляя вдумчиво-глуповатые вопросы, как положено опытному ведущему, и все ждал, когда же, наконец, он упомянет сенсационный донос на сайте ФСБ, потрясший научные круги. Однако сэр Робски виртуозно, как наперсточник с Привоза, петлял вокруг да около, напирая на нетипичную сексуальную ориентацию Эсмархова, много лет преданно любившего поэта Леву Ласкина, переводившего для «Щегла» лимерики:

– Но кто же, кто же все-таки погубил «красных стихарей»?! – воскликнул я. – Надеюсь, науке это теперь известно?

Роз-Мари, стоявшая за оператором Сансарычем, показала мне большой палец.

– Это было известно всегда, – горестно вздохнул профессор. – Его погубила жестокая и подлая эпоха, «век-волкодав»…

– Но у каждой подлости есть имя!

– Да, и это имя – Сталин. Давно не стало мастера, но с нами остались его стихи, такие, например:

– Спасибо, Семен Яковлевич, за интересную беседу! – подытожил я. – А если вы, дорогие телезрители, захотите выяснить, кто же именно помог Сталину погубить Давида Эсмархова и всю артель, советую заглянуть на сайт ФСБ, где публикуются рассекреченные архивы. Вас ждет удивительное открытие, как если бы вы узнали, что главным браконьером Африки оказался не Бармалей, а … доктор Айболит.

За такую концовку Роз-Мари показала мне два больших пальца и отправила воздушный поцелуй, который я поймал и прижал к сердцу. Если бы мы были в прямом эфире, то зрители бросились бы в интернет и обнаружили там донос Арамова, но мы, как обычно, записывались, и, конечно, мою последнюю фразу при монтаже убрали по приказу Мананы, согласованному с Доном. Так, ничего не добившись, я нажил себе лютого врага, а донос все равно вскоре убрали из Сети, чтобы не бросать тень на добропорядочных пушкинистов.

Размышляя о своей ошибке, я по белой мраморной лестнице, похожей на отступающий ледник, поднялся на второй этаж, в гримерку. Там никого еще не было, и пахло вчерашним кофе: кто-то оставил на столе немытую чашку с торфяной гущей на дне. Свежий, ароматный запах арабики – как начало любви, а вязкий затхлый осадок – это то, что остается, когда всё ушло. Поэтому на курсах для вступающих в брак кроме этики измены я бы еще ввел основы красивого прощания. Пусть в памяти у каждого останется переливчатая жемчужина былой страсти.

Войдя в комнату, я первым делом тщательно, с гелем вымыл под краном руки и насухо вытер бумажной салфеткой, после электрички и метро обязательная теперь процедура. Если от ковида и есть хоть какая-то польза, так это невольная чистоплотность, доведенная до автоматизма. С детства меня ругали: «Куда с грязными лапами за стол!» Без толку. Но вот пришел коронавирус – и гигиена восторжествовала. Шея тонкая, а жить-то хочется! К тому же везде развесили емкости с антисептиком: надавил, принял на ладошку дозу целебной химии, растер и побежал дальше.

Я посмотрел на себя в зеркало: лицо вроде бы умное, а на самом деле дурак дураком, жизнь идет под горку, а мозгов не нагулял. Ну, зачем, зачем тебе, жалкий полупенс, конфликт с этой высокопоставленной мегерой? Ладно, не дрейфь, Дон не отдаст тебя на съедение этой климактерической тигрице.

Чтобы успокоиться и настроиться на работу, я выглянул в окно: напротив нашего особнячка стоит двухэтажный серый домик послепожарной застройки начала XIX века, теперь там, как водится, почасовой отель – «Бермуды», приют для тех, кого рецидивирующая похоть или внебрачная присуха застали врасплох посреди суетного мегаполиса. Заходи, плати и содрогайся! «Ты знал ее меж содроганий!» (Брюсов.) Окна плотно задернуты шторами, и это правильно: совокупление со стороны выглядит настолько нелепо, что Творец, наверное, громко смеялся, когда придумывал способ размножения для млекопитающих. Вот ведь всемогущий Затейник! Однажды я, глядя на улицу, застал, как абсолютно голая, идеально сложенная дева с печальным лицом подошла к раме и вскинула руки, чтобы задернуть занавески. В глубине комнаты виднелся пузатый мужичок с волосатой грудью, он, тряся животом, прыгал на одной ноге, избавляясь от брюк. Я так и не понял, что это: секс по таксе или странная любовь, иной раз состыковывающая людей, на вид несовместных.

В «Бермудах» я бывал с Птицей-Говорун и с альтисткой Даниловой. Как это там у невероятного Котомкина:

Я снова набрал Славин номер, и снова – недоступна, находится вне зоны, перезвоните позже. Это уже даже не смешно! Мы встречались с ней редко, но уж если она звонила и говорила, что завтра ждет меня на «Красносельской», осечек не случалось. Может, забыла в Тихославле смартфон? Доедет до квартиры и брякнет с городского. Но все равно очень странно… Интересно устроено мужское естество: еще утром я думал о свидании с ней как о щекотливой повинности и с теплой иронией готовился к ее очередному обмороку, а теперь, когда Слава не отвечает, я вибрирую от нетерпения. Не надо было заранее принимать «Елды-батыр»! Ладно, зато в эфире будет глаз гореть: креативная активность – побочный эффект этого алтайского снадобья. Интересно, если сожрать целую пачку, можно ли добиться такого же результата, как от золотого наперстка Пушкина?

До тракта и прямого эфира (это теперь у нас в редкость) оставалось порядочно времени. Когда я только пришел на канал, почти все передачи шли вживую. Помню, в программу «Звездная пара» я пригласил Аллу Иошпе и Стахана Рахимова. По ходу беседы, как заранее договорились, они должны были встать из-за столика, за которым мы сидели, подойти к микрофонам и под минусовку исполнить свой хит про вечную верность. Песня состояла из трех пространных куплетов: сначала объяснялся в любви Стахан, раненный страстью юноша 60 с лишком лет, потом Алла, эдакая ташкентская Суламифь примерно того же возраста, а завершалось все это представление дуэтом торжествующих андрогинов.

Роз-Мари пришла в восторг и велела Сансарычу брать порознь артистов крупно, «молочным планом», по грудь, а потом, в третьем куплете, отъехав, соединить вместе. Прорепетировали – все нормально. Начался прямой эфир, и все шло по оговоренному сценарию, но вдруг Стахан, отпев свое, едва камеры взяли Аллу, вышагнул из кадра. Как? Что?! Кошмар! Роз-Мари в ужасе молчит, потом начинает вопить мне в ухо, что убьет всех нас троих! Я схожу с ума, а Иошпе спокойно голосит свое, привычно закатывая левантийские очи и заламывая руки. Я для телезрителей делаю вид, будто упоен вокалом, а сам паникую: дело катится к катастрофе, за которую Манана нас обглодает почище куриных косточек. И вот буквально за секунду до того, как звездная пара должна слиться в финальном дуэте, Рахимов возвращается в кадр, и артисты в отрепетированном экстазе, щека к щеке заканчивают песню в один микрофон – ну чистые андрогины! Мы уходим на рекламу, и я дрожащим голосом спрашиваю:

– Стахан, что случилось?

– Очень курить захотелось, – отвечает он.

– Но ведь вы могли не успеть…

– Я? Исключено. Алла поет свой кусок минуту и пять секунд. Вполне хватит на пять затяжек и возвращение. Мы же профессионалы!

Иошпе умерла в январе этого года, кажется, от ковида, а Стахан только что – в сентябре, недолго протянул без нее. Дон, их обожавший, велел поставить концерт из фондов Гостелерадио, там они молодые, красивые, неразлучные, вечные…

Вообще, вещание вживую – дело коварное. Вернувшись с учебы, Чипа, ставшая вдруг Еленой Вениаминовной Чепрак, получила должность программного директора и первым делом сорвала прямой эфир, заявленный в сетке, пришлось извиняться перед зрителями, валить все на непреодолимые технические трудности и пускать концерт Крысы из «Золотого фонда» – я имею в виду знаменитого скрипача. Но тем дело не закончилось, пошли накладки и косяки, даже политические ляпы, когда вместо только что назначенной Любимовой из архива дали кадры, как ленточку разрезает бывший министр культуры Дементьева. Чипа тем временем накатала кучу докладных, во всем обвиняя подчиненных и требуя их увольнения, но ведь до ее прихода те же самые люди работали нормально. Значит, все дело в новом руководителе.

Созвали совещание: что делать с Чепрак? Вот так выгнать на улицу свежую выпускницу топ-курсов «Вышки»? К тому же нельзя забывать Донишевского. Увы, проникая не лучшей частью своего тела в женское лоно, настоящий мужчина невольно берет на себя обязательства, даже если не случилось никаких последствий, кроме взаимного удовлетворения. Ситуация зашла в тупик. И тут мудрый Митя Кувандыкин вспомнил, что, по сведениям из достоверного источника, в кремлевском пуле образовалась вакансия. Один журналюга с НТВ нажрался на ежегодном бале прессы, надерзил самому Хромову, за что был немедленно уволен, и теперь туда требуется кто-то новый, по возможности непьющий, а это большая редкость в нашем деле.

– А что… – посветлел лицом БЛД. – Чипа не пьет. Получила диплом. Вопросы ей не скоро разрешат задавать, а там… Кстати, Сенсей недавно на встрече с матерями-героинями сказал, что нужно смелее выдвигать женщин, так как Россия по гендерным показателям серьезно отстает. Характеристику мы Елене Вениаминовне дадим хорошую, как и положено. Или кто-то возражает?

– Никто, – поджала кубы Манана.

Так Чипа попала в кремлевский пул.

Я открыл шкаф, выбрал светло-серый костюм, фисташковую рубашку и зеленый галстук, поначалу решив брюки не надевать, остаться, как обычно, в джинсах: из-за стола все равно не видно, сиди хоть с голыми ногами. Так однажды и случилось, я опрокинул на себя графин с водой, а до прямого эфира считаные минуты. «Снимай штаны! – скомандовала Роз-Мари. – А то будешь ерзать… Да не бойся, возьмем пасхальный план…» Этого я как раз не боялся: пасхальный план, значит, до яиц. Операторский сленг. Весь ужас был в том, что с утра, не предполагая никаких свиданий, я надел старые домашние трусы с цветочками, как у Волка в «Ну, погоди!». Но приказ режиссера – закон. Вот смеху-то было! Прямо-таки «Сон Попова» получился. Как там у Алексея Константиновича:

Впрочем, теперь такая вольность не прокатит. Наша креативная Роз-Мари придумала новый «оживляж»: я должен вставать из-за стола и шагать навстречу гостям, а чтобы встретиться с ними в нужном месте, к полу приклеены пластиковые следы: желтые для ведущего, синие для приглашенных. Мы раскланиваемся и чинно возвращаемся в кресла, на них тоже лежат бумажки с именами, чтобы не перепутать.

Я снял джинсы, потянулся в шкаф за брюками, и тут, как нарочно, в гримерку вошла светловолосая девушка: пегий лохматый свитерок, черные кожаные лосины, модные сапожки, чемоданчик в руке… К счастью, собираясь на свидание со Славой Отрубинштейн, я надел приличные трусы от Кельвина Кляйна. Смутившись, незнакомка застыла в дверях и несколько мгновений с интересом смотрела на мои волосатые ноги, кривоватые, как у большинства мужчин, не занимавшихся балетом, потом перевела взгляд выше, на лицо, и улыбнулась, явно узнав мою скромную персону.

– Ой, я не знала, что вы переодеваетесь… – Она попятилась, от волнения поправляя голубую маску на лице.

– Н-н-ничего… бывает… – успокоил ее я, прячась за ширму, в точности как у Алексея Константиновича:

– Простите, простите, – зарделась девушка.

– Ничего страшного. Это телевидение, а тут всякое случается… Вы кого-то ищете, синьорина?

– Вас.

– Меня? – удивился я, почему-то вспомнив внебрачную дочь, явившуюся к Котомкину. – Не ошибаетесь?

– Вас-вас, честно! Я сегодня вместо Маши.

– А что с ней?

– Легла на сохранение.

– Ах, ну да, разумеется! Пора бы уж… С такой интоксикацией вообще из дому выходить нельзя. А тут еще ковид…

Наша постоянная гримерша Маша Колпакова в последние дни, работая, напирала на меня своим большим животом, а я от неловкости задавал глупые вопросы: не тошнит ли от мужа, не шевелится ли плод во чреве…

– Почти нет, весь в папу… – отвечала она. – Этот как пятнадцать лет назад залег на тахту, так и не шелохнется.

Странные все-таки существа женщины: родить от мужчины, которого презираешь, это как заказать себе надгробный памятник из прессованных фекалий. Но ведь рожают, и детишки иной раз хорошие получаются. У Маши это будет второй ребенок.

– Вас как зовут, красавица? – просил я.

– Надя.

– Очень приятно, Наденька. А меня…

– Всеволод Иванович.

– Откуда знаете?

– Ну как же, вас вся страна знает!

– Не преувеличивайте! – самодовольно смутился я, ибо скромность – это всего лишь первая стадия мании величия. – А если серьезно?

– Моя мама училась с вами на одном курсе.

– Что вы говорите! Неужели? Не может быть…

– Честно! Мама всегда радуется, когда вас показывают. «Смотри! Это наш Севка Ригин!» Она с ума сойдет, когда расскажу, что сегодня вас рисовала.

– А как зовут вашу маму? – поинтересовался я, выходя из-за ширмы в элегантных серых брюках.

– Людмила Сергеевна. Помните?

– Как же! Конечно! – бодро соврал я, мысленным взором окидывая наш курс, девичий по преимуществу, как и любой филологический коллектив.

– Странно, что не помните, – вздохнула Надя. – Мама говорит, что вы с ней очень даже дружили, а потом вас из-за хвостов в армию забрали. Верно?

– Верно. У нас вообще был дружный курс. Мы до сих пор иногда встречаемся.

– Давайте лучше начнем, а то не успеем!

– Давайте, – согласился я и сел в кресло. – А чем ваша мама занимается?

– Сначала работала в школе, теперь на заслуженном отдыхе – репетитор. У бывших учителей пенсии сами знаете какие…

– Да, просто безобразие! – кивнул я с гневным равнодушием обеспеченного человека. (Мысль о том, что сам скоро могу остаться без дома и без денег, пока еще не укоренилась в моем мозгу.)

Надя, встав позади кресла, некоторое время меня разглядывала с тем строгим вниманием, какое бывает у парикмахеров и гримеров. Они смотрят на твою голову, как архитекторы на жуткую халупу, которую надо бы снести до основания, но нельзя, все-таки памятник культуры, а можно лишь обновить крышу и пристроить пару затейливых башенок. Наши взгляды в зеркале встретились и на мгновение словно срослись, точнее, проникли друг в друга. Я ощутил странное стеснение в висках, она же растерянно улыбнулась и откинула со лба светлую прядь. За полтора года масочного режима, когда пол-лица у людей скрыты, мы, кажется, научились внимательнее смотреть друг другу в глаза, угадывая, прочитывая то, что раньше узнавали из мимики. Но все равно: человек без улыбки – это кактус без цветка.

– Хорошие у вас волосы. Густые. Мой папа – он ваш ровесник, а уже совсем лысый, – сказала она, покачав головой. – Это, наверное, потому, что военные все время в фуражках ходят. Голова потеет. Он на пенсии. Теперь автостоянку охраняет.

– А как фамилия вашей мамы?

– Сейчас Писаренко, а до этого она была Кравцовой.

– Ах, ну да, ну конечно, конечно… – кивнул я, так и не вспомнив однокурсницу Людмилу с такой фамилией. – А вам кой годик?

– Скоро двадцать пять… – по-старушечьи вздохнула гримерша.

Надя повязала мне вокруг шеи капроновый «слюнявчик» и развернула на столешнице кожаную скатку, там, в кармашках, чего только не было: кисточки, щеточки, ножницы, пинцеты, пудреницы, расчески, щетки… Сначала девушка осторожно кусочком поролона нанесла на мою кожу тон, потом взяла самую большую кисть, макнула в пудру цвета какао и обмахнула мое лицо. Я закрыл глаза, глубоко вздохнул и подумал о том, что было бы страшной глупостью на старости лет насмерть влюбиться в такую вот молодую женщину. «О девочка безрунная моя!» (Эфрос.) О чем я думаю, жалкий, озабоченный полупенс! Как не стыдно! Это потому, что Слава не отвечает, а проклятый «Елды-батыр» делает свое гнусное дело. «Таились семена греха в его крови…» (Херасков.)

Мы снова встретились с Надей взглядами в зеркале, и она покачала головой, словно догадываясь, о чем я думаю. Какой позор на старости лет!

– У вас сейчас лицо было счастливое, как у спящего ребенка. С вами работать – одно удовольствие. Я недавно Поленова рисовала. Это жуть в полосочку!

– Как вы сказали? – вскинулся я.

– Сидите смирно! Жуть в полосочку. Лицо у него – как лунная поверхность. Такое ощущение, что не гримируешь, а шпатлюешь…

– Это, наверное, от плохого грима. Он же с детства на телевидении.

– Скорее, от природы. А знаете, мой отец почему-то к вам маму ревнует, когда она перед ящиком охает и кудахчет. Он терпеть не может телевизионных болтунов и балерунов. Особенно балерунов.

– А вы?

– Я? Я телевизор почти не смотрю. Только фигурное катание. Занималась в детстве. Папа ругался, когда бросила, он мечтал, что я тоже буду плакать на пьедестале под звуки гимна, как Ирина Роднина. Бровки подровняем?

– На ваше усмотрение.

– И знаете, что интересно: к первому мужу он маму почему-то не ревнует и к моему брату, хотя он ему не родной сын, всегда относился очень хорошо. А к вам ревнует. Вот такая загадка! Колитесь – целовались с мамой?

– Погодите, Наденька, погодите, не так быстро! Значит, она Кравцова по первому мужу, Писаренко по второму. А как ее девичья фамилия?

– Парфенова.

– Мила?! – Я аж подскочил в кресле.

– Ну да – Людмила Парфенова.

– Снимите маску!

– Нам нельзя – могут уволить.

– На минуту! Никто не узнает.

– Ладно… Пожалуйста… Вот…

Да, это была дочь Прфеновой: те же губы, тот же подбородок, но вот глаза, видимо, отцовы…

– А что стало с ее первым мужем? Он был, кажется, тренером?

– Заслуженный мастер спорта. Откуда вы знаете?

– О том, что у нее роман с тренером, знал весь курс. Она от него потом ушла?

– Почему ушла? Нет… Валерий Петрович умер от инфаркта, он же был старше мамы почти на двадцать лет и очень переживал, что взрослые дети после развода от него отвернулись. Бровки подчерним?

– Угу… У них был сын?

– Почему был? Он и есть. Мой, как это… все время путаю… единоутробный брат.

– И сколько же они прожили?

– Андрею было одиннадцать, когда Валерий Петрович умер. Волосы на ушах режем?

– Опять отросли?

– Не переживайте, такое у всех мужчин к старости бывает… Ой, извините!

– За что? Это горькая реальность.

– Мама правду говорит: кудри у вас роскошные даже в таком возрасте! – вздохнула Надя. – Всё назад?

– Да, и если можно, щеткой, а не расческой.

– Конечно! Кудри расческой нельзя. Лакернём для надежности?

– Можно. А сколько сейчас Андрею?

– Тридцать семь.

– Сколько? – Я задохнулся в сладком и липком аэрозольном облаке.

В гримерку ворвалась Галя Жеребкова, наш редактор, крупногабаритная особа, похожая повадками и выговором на рыночную тетку, одетую зачем-то во всё из бутика, включая лаковую кошёлку с золотой набойкой Prada. Маска той же фирмы висела у нее на подбородке. Галя окончила школу с медалью, да потом еще РГГУ – с красным дипломом. Если не знать про это достоверно, нипочем не догадаешься.

– Всеволод Иванович, не убивайте! Не виноватая я!

– А что случилось?

– Дмитрия Донского не будет!

– Куликовской битвы тоже? – уточнил я, и мы снова встретились глазами с Надей в зеркале, дочь Милы Парфеновой явно оценила мое остроумие.

– Я не поняла… – нахмурилась Жеребкова.

Юмор она усваивала не сразу, с трудом, как пожилой организм лактозу. Глядя на нее, вспоминаешь картинку из «Детской энциклопедии» с подписью: «Если откусить хвост бронтозавру, то сигнал до мозга о невосполнимой утрате дойдет очень нескоро, потому-то ящеры и вымерли…»

– А-а! Ясно! – просияла Галя, вымирать не собиравшаяся. – Смешно пошутили.

– Почему не будет?

– Кропотов шейку бедра сломал. Полез за книгой и упал со стремянки. А Манукяна одного никак пускать нельзя!

– Это верно, – кивнул я: профессор Манукян выпустил книгу, где утверждал, будто на самом деле Куликовская битва случилась не в Тульской области на берегу Непрядвы, а под стенами Московского Кремля, в районе нынешней Солянки. Во времена Дмитрия Донского эта местность называлась Куликовым болотом.

– Манана сказала: ничего страшного, подольше поговорите о «Синем квадрате». Вы мои подводки смотрели? Ничего не понимаю: если Малевич художник, я принцесса Диана.

– Смотрел, – соврал я. – Очень обстоятельно. Спасибо!

– Я старалась. Ирку не видели? – спросила она, имея в виду нашу помрежку Пучкову, бесследно исчезавшую в самые ответственные моменты.

– Нет. Может, она на «Курилах»?

– Собака! Побегу гостей встречать.

– А Манукяну отбой дали?

– Ой, блин, забыла, наверное, сейчас припрется. Куда ж его теперь девать? Роз-Мари меня прибьет!

– Пусть поговорит на камеру, сделаем вид, что пишем комментарий, а потом что-нибудь придумаем, – выручил я разгильдяйку по старой памяти.

– Спасибо! Какой вы сегодня красивенький! И не скажешь, что скоро на пенсию! – с деликатностью сантехника польстила мне Галя, уходя.

– Сколько еще будет гостей? – вдогонку спросила Надя.

– Двое, – ответила Галя, обернувшись.

– Трое, – поправил я. – Манукяна забыла. Если не загримировать, догадается, что его вхолостую пишут.

– Вы гигант мысли! – Она глянула на меня, как благодарная сексуальная соратница, и умчалась, цокая «лабутенами», точно копытами.

Не женщина, а конь с красным дипломом. Много лет назад во время новогоднего корпоратива мы пошли с юной тогда еще Жеребковой в оранжерею перекурить, и я из какого-то хмельного озорства имел глупость стиснуть Галину грудь, большую и крепкую, как головка сыра, и даже погладил ее колкий пах. Она же в порядке ответного визита украдкой слазила ко мне в брюки, сказав: «Ого!» Дальше дело не пошло, так как появилась Роз-Мари, бдительно следившая за тем, чтобы в творческой группе не увлекались разными глупостями во вред работе. После каникул мне было жутко неловко, но Жеребкова сделала вид, будто ничего такого не случилось, однако с тех пор поглядывала на меня, как постельная сообщница.

– Занятная девушка, – заметила Надя, когда редакторшу вынесло за дверь. – По-моему, она к вам неравнодушна.

– Вы так думаете?

– А разве нет?

– Мы с Галей давно уже вместе работаем, – словно оправдываясь, пробормотал я и добавил: – С личной жизнью у нее все в порядке.

– Не сомневаюсь.

Немало лет тому назад один московский банкир-меценат преклонных лет побывал у нас в эфире. Информационный повод: он отдал во временную экспозицию Историческому музею яйцо Фаберже из своей коллекции. Запись беседы прерывали три раза, финансист выходил из студии якобы для важного звонка в Кремль. Но помощник наябедничал по секрету, что у босса аденома простаты, а это чревато частыми отлучками в туалет. Сопровождать гостя в вип-сортир при кабинете Дона, отбывшего на Лазурку в командировку, доверили сначала Мите Кувандыкину, но от него так шибало водкой, что взамен позвали Галю, и она страшно понравилась банкиру, возможно, своей витальной простотой, редкой в мире чистогана. Буржуин, что называется, запал на Жеребкову, прислав ей на следующий день с курьером перевязанную шелковым бантом упаковку. Развернули – там оказалась бархатная коробочка, а внутри золотой перстенек с каратником. Когда к Гале вернулся дар речи, она стала всем показывать подарок и советоваться, что теперь с ним делать. Теледамы, завистливо разглядывая брюлик, качали головами, иные, самые вредные, требовали срочно отослать ювелирку назад, иначе подумают, будто на канале работают одни содержанки. Только Роз-Мари дала дельный совет:

– Звони ему, дура, скорее и благодари!

Жеребкова так и сделала, услышав в ответ, что даритель хотел бы как-нибудь побывать у нее в гостях, если это, разумеется, удобно.

– Конечно, милости прошу! Я налеплю пельменей, но только у меня много соседей и туалет постоянно занят, – ляпнула незамысловатая Галя.

Она была родом из Ногинска, и к тому времени в Москве ей удалось разжиться только комнатенкой в коммуналке на Преображенке. Роз-Мари, присутствовавшая при разговоре, покрутила пальцем у виска, мол, идиотка, я бы тебе для такого дела свою квартиру на денек уступила. Но было поздно: на том конце провода повисла задумчивая пауза, а потом финансист повторил свое пожелание, высказав уверенность, что вскоре никто им не помешает, а санузел будет свободен, как Куба.

Через месяц Жеребкова въехала в просторную и шикарно обставленную двушку на Зоологической улице. Посетив новоселье, некоторые наши канальные дамы испытали почти летальный приступ зависти, на что мудрый Митя молвил: «А кто вам, курицы, мешал отвести банкира в сортир? Никто…» Благодетель изредка заезжал к ней в гости, а иногда приглашал к себе на Рублевку или на виллу в Симеиз, пару раз она проведывала его в Карловых Варах. Дон, заранее извещенный звонком, без звука давал Гале неделю за свой счет, хотя обычно даже очередной отпуск сотрудники выбивали из него с трудом. Когда кто-то начинал возмущаться поруганием конституционных прав трудящихся, Боря отвечал:

– А что ж вы за советскую власть не боролись на баррикадах, если так любите отдыхать?

После каждого визита банкира гардероб Жеребковой заметно обновлялся, на пальцах появлялись новые кольца, машины тоже год от года становились все круче. На корпоративных посиделках пьяный в дымину Кувандыкин как-то не удержался и все-таки спросил:

– Галь, как ты можешь трахаться с этим старым уродом?

– А мы не трахаемся, – ответила она, честно мигая.

– Что же вы тогда делаете?

– Ты не поймешь… – загадочно улыбнулась редакторша, повергнув всех в окончательное недоумение.

Новое изумление охватило коллектив, когда Жеребкова внезапно вышла замуж за Саню, он занимался восстановлением убитых «Жигулей» в кустарной мастерской, куда она свернула, так как на приборной доске «БМВ» загорелся красный сигнал. «Ты куда зарулила, коза?» – в высшей степени вежливо по местным понятиям спросил автослесарь и сразу влюбился в нее, что удивительно – взаимно. Свадьбу играть не стали, а только расписались, но для сослуживцев Галя накрыла роскошный стол и устроила на канале смотрины. Жених, молчаливый парень с тяжелой челюстью и нехорошей улыбкой, глядел исподлобья на каждого, кто, встав с бокалом, желал молодым счастья, и только на свою половину взирал с немым обожанием. А банкир вскоре помер, захлопотался с волатильностью рубля, проворонив тот момент, когда аденома переродилась в рак простаты. Никакие деньги не помогли…

– Малевич – он вроде бы художник? – спросила Надя, подтемняя мне ресницы маленькой щеточкой.

– Ну, да – вроде бы… А кто Андрей по профессии?

– Военный, артиллерист, пошел по стопам отчима.

– Где служит?

– Сейчас на Донбассе – в командировке.

– Там же стреляют!

– В том-то и дело! Мы все очень переживаем…

– Женат?

– А как же!

– И дети есть?

– Двое, мальчик и девочка, двенадцать и десять лет. Готово, хоть на конкурс красоты вас отправляй! – сказала она, острым концом металлической расчески чуть приподняв залаченную прическу.

– Спасибо! Вы у нас теперь постоянно?

– Не знаю. Как прикажут… Мы же по вызову работаем. У нас договор с несколькими каналами.

– А-а… Очень рад познакомиться. Маме привет!

– Обязательно передам – она просто рухнет! Стойте! – Девушка легкой рукой убрала с моего лба отслоившуюся прядку. – Вот теперь что надо! – И сняла с меня «слюнявчик».

– Как же я теперь без вас, Наденька? Вы фея грима. Маша никогда со мной так долго не возилась.

– Обращайтесь!

Я вышел в коридор, озадаченный и взволнованный негаданной встречей с дочкой Милы Парфеновой, «и все былое, как говорится, в отжившем сердце ожило»! Я еще раз набрал номер Славы: линия снова была намертво занята. Ну и дела! Она всегда была пунктуальна, как секретный агент, звонила заранее, потом в день свидания утром снова выходила на связь: «Я скоро буду на месте. Не опаздывай! До десяти мне надо вернуться в Тихославль. Позже никак, муж нервничает, а ему нельзя…»

Трубин не любил, если она оставалась ночевать в Москве, будто бы нельзя наставить рога среди бела дня, на ходу, оперативно плотью плоть поправ. Как это там у неподражаемого Котомкина?

Но, возможно, Гена просто скучает без жены или боится спать один, как Инь. Так бывает в долгом браке…

Когда я появлялся на Русаковской с букетиком и ее розовым шампанским, стол был уже накрыт: фрукты, суши, сыр, оливки, крупные, как голубиные яйца, и сбоку на подставке мельхиоровое ведерко со льдом. Кудрявыми струйками курились ароматные индийские палочки. Чуть слышно мурлыкал из колонки Джо Дассен. Слава встречала меня в черном шелковом халате, но не с драконами, как у Инь, а с большими белыми розами, – тонкая материя западала в глубокую ложбинку между обильными ягодицами, и я чувствовал, как во мне шевелится «постыдный мрак священного желанья» (Боратынский). Любовь чем-то похожа на кентаврессу: у нее лик весталки и ненасытный круп молодой кобылицы.

Стравив газ, я открывал с легким хлопком бутылку, разливал шипучку по бокалам, напоминающим воронки, Слава медленно подносила вино к губам и перед тем, как сделать глоток, смотрела на меня исподлобья особым взглядом, словно обещая сегодня что-то большее, нежели в прошлый раз. Но все повторялось в точности как всегда, за исключением продолжительности сладкого обморока.

«Может, в аварию попала? Не дай бог!»

Мне привиделись развороченный автомобиль и белая окровавленная рука, торчащая из груды железа. Ох, некстати Жеребкова помянула Диану! Бедная принцесса путалась незнамо с кем и погибла черт-те как. Но и принц Чарльз, тоже хорош гусь, написал своей страхолюдной Камилле в эсэмэске: «Дорогая, я хочу быть твоей гигиенической прокладкой!» Понятно, текст слили в интернет, и весь цивилизованный мир, пуская слюни, обсуждал это предосудительное для наследника британского престола желание, которое тянет на докторскую диссертацию по психоанализу и сексопатологии. Но если этот озабоченный извращенец никогда не превратится в тампон «Тампакс», то королем обязательно станет, едва гадкая англичанка протянет ноги. Как хорошо, что у нас не наследственная монархия!

Я устроился в «зимнем саду», чтобы спокойно прочесть подводки и вопросы. Беседа продлится в два раза дольше, чем планировали, значит, и мне придется говорить больше, а для общения с профессионалами необходимо «мясо». Отличница Галя старательно нарыла много интересного, но можно еще использовать текст об урне Малевича, сброшенный мне утром Гингемой.

Вообще-то, «зимний сад» – громко сказано: так, два кресла, пальма и фикус в напольных кадках, все это задвинуто в тесное пространство эркера. Раньше здесь можно было курить и стояла пепельница на треноге. Кроме того, отсюда были видны двери двух главных кабинетов – Дона и Мананы. Интересно, какой ответный удар мне готовит эта мстительная стерва? О, как же бесилась она, когда я позвал в эфир Ямбова! Видимо, он тоже ее поматросил и бросил в особо циничной форме.

А как было не позвать? Ильза Кох собрала Яшины мемуары, и получилась внушительная рукопись. Долго не могли придумать заглавие, но потом как-то в застольном трепе всплыла цитата из Бродского: «Прошел январь за окнами тюрьмы…» – так и назвали. Внушительный том выпустили в крупнейшем издательстве «ЛТП», в редакции знаменитой Алены Тулуповой, и сразу новинка получила высокую оценку критики, которой у нас нет, и собрала множество дипломов, даже престижную премию «Истина в вине», учрежденную Пушкинским домом и Московским заводом шампанских вин.

Затем последовала «Большая книга», ее, как известно, вручают в ГУМе, а лауреатов ритуально окунают в фонтан на второй линии в середине зала. Наутро репортеры светской хроники с восторгом обсуждали небывало густую растительность на всем Яшином теле, что забавно контрастировало с лысой как бильярдный шар головой. Журналюги также заметили, что жена не отходила от него ни на шаг, а наиболее внимательные углядели тонкую стальную цепочку, соединявшую запястья неразлучных супругов.

Вскоре бестселлер перевели на многие языки: имя Бродского открывало перед автором все двери. Константин Эрнст тут же купил права на экранизацию прославленных воспоминаний. Сериал решили назвать «За окнами тюрьмы». Роль Бродского отдали, конечно, Хабенскому, а Яши, разумеется, Бондарчуку из-за внешнего сходства.

Тучные годы настали для четы Ямбовых, они перебрались из Подольска в Москву. Но тут возникли непредвиденные трудности. Сразу несколько дам, которых в разные годы Яша одаривал своим вниманием и генетическим материалом, узнав из СМИ о взлете бездомного прежде поэта, подали на алименты, а наиболее нахальные, претендуя на звание временных муз, потребовали свои доли гонораров за публикации. Ильза, озабоченная опасной ситуацией, начала действовать: прежде строго ограничивая потребление мужем крепкого алкоголя, она теперь разрешила ему пить до умопомрачения, чем он с радостью и занялся, ударными темпами докатившись до белой горячки. В делириумном бреду ему явился покойный Бродский и посоветовал: «Беги, Яша, беги!» Он последовал зову и, найдя дверь незапертой, выскочил на улицу, но был пойман полицией, так как выбрался на волю в чем мать родила: предусмотрительная жена спрятала его одежду под замок.

Ямбова задержали и госпитализировали. На вопрос врачей, что или кто побудил поэта к обнаженному побегу, он честно ответил: «Бродский, мой друг!» Доктора странно переглянулись. Соседи небескорыстно подтвердили, что Яше и прежде слышались разные голоса. В итоге звезде андерграунда в лучших традициях советской карательной психиатрии поставили тот же диагноз, что и Иванушке Бездомному, признав недееспособным.

Ильза стала опекуншей, а по сути, собственницей лауреата. Без ее согласия он, как ребенок, не мог шага ступить. Несколько «эпизодических муз», родивших от Ямбова детей, махнув рукой, отстали, но самые упорные подали в суд, призвав теперь в ответчицы опекуншу, и расходы на адвокатов серьезно подорвали благополучие семьи, хоть возвращайся в Подольск. Волчица усадила бесправного мужа за второй том мемуаров, а сама задумала получить для друга Бродского казенную писательскую дачу в Переделкине и пришла в Литфонд с требованием обеспечить мученику совести, чья психика подорвана борьбой с тоталитаризмом, проживание в оздоровительных условиях, на чистом воздухе, в идейно близкой художественной среде.

В ту пору Литфонд возглавлял поэт-народник Степан Степанович Верзин, он перешел на литературную ниву после того, как много лет выращивал картофель в ханты-мансийской мерзлоте, а потом был вынужден сбежать оттуда из-за облыжного обвинения в расхищении казенных средств. Никто не знает, каким образом растратчик, кропавший на досуге вирши, мутные, как прорвавшаяся канализация, оказался в должности руководителя Литфонда, задуманного классиками в позапрошлом веке для помощи «малоимущим и запойно пьющим литераторам»…

…В коридоре показалась шумная Жеребкова с гостями. Одного из них, искусствоведа Абрамцева, я знал: он часто выступал у нас экспертом. Седой, неторопливый, благообразный, с аккуратной бородкой, профессор одевался сообразно званию: твидовой пиджак с замшевыми налокотниками, жилетка, вельветовые брюки и тупоносые рыжие ботинки на толстой белой подошве. Но его степенность как-то не вязалась с юрким взглядом из-под патриарших бровей.

Главной гостьей сегодня, как и планировалось, была косвенная виновница жизненной трагедии Яши Ямбова – госпожа Мулова, директор Галереи на Набережной, странная дама с лицом пьющего монголоида и патлами индейского вождя. Темно-фиолетовый брючный костюм, лиловая блузка и черные бусы, напоминающие елочные шары, дополняли мрачный облик.

Галя мне подмигнула, напоминая о нашей давней полублизости, и завела парочку в гримерку. Я мысленно покраснел и поклялся впредь никогда, сколько бы ни выпил, больше не лазить без серьезных намерений под юбку сослуживицам. Жизнь меня ничему не учит, а ведь я уже попадал в такую же историю с Мариной Резниковой. Тут я снова вспомнил про исчезнувшую Славу и набрал ее номер – недоступна, черт подери!

Из гримерной вышла, цокая каблуками, Жеребкова:

– Манукян в пробке стоит, психует. Армяне вообще все нервные. Но это очень хорошо.

– Что армяне все нервные?

– Нет, хорошо, что опаздывает. Как раз Надя освободится. А почему она на вас так смотрела?

– Не знаю. Ты только Роз-Мари не сболтни. Всех нас поубивает.

И тут из редакторской комнаты выскочил мальчик лет пяти.

– Ты чей? – спросил я, догадываясь.

– Чей надо! – ответил пацан, глянув на меня исподлобья и выпятив челюсть, совсем как памятный автослесарь.

– Вова, мама работает, маме нельзя мешать! – воспитательным голосом сказала сыну Галя.

– Это папа работает, а ты перед разными мудаками буферами тут трясешь, – резво ответил сорванец, воспроизводя на людях привычные семейные упреки.

– Пойдем, пойдем, Вовик, дяде Севе надо сосредоточиться перед эфиром. Не будем его отвлекать. Ирку не видели?

– Нет.

– Вот стерва!

Кстати, именно Галя Жеребкова позвонила мне когда-то и пригласила в передачу, посвященную 80-летию со дня смерти Блока. Она прочла мою статейку о внебрачном сыне поэта от Надежды Нолле, жены знаменитого критика Петра Когана, который «калечил встречных пиками усов», если верить Маяковскому. Мальчик родился незадолго до смерти своего настоящего отца и был назван в его честь Александром, но из приличия отчество в метрике обрел, как и положено, Петрович.

Я однажды видел этого самого потомка Блока. На дворе стоял 1987-й. Мы, Дон, Шурин, Свинок, Кот и я, обмывали мой запоздалый диплом в Доме литераторов. Борьба с алкоголизмом как-то незаметно ослабла, и страна возвращалась к своим корням, а они, взыскуя хмельных радостей, уходят на неизмеримую глубину. Столик организовал Котомкин. Еще учась в МОПИ, он записался в литературную студию при Союзе писателей и часто рассказывал нам, как там школят молодые дарования, хотя на самом деле прав Владимир Соколов: «Нет школ никаких, только совесть да кем-то завещанный дар…»

Семинаром, куда Коля являлся каждую среду, руководили два поэта, широко известные, как говорится, в узких кругах. Первый – Вадим Сикорский. По матери он был в родстве с Алексеем Толстым, и тот списал с нее свою «Гадюку», а по отцу имел отношение к конструктору Сикорскому – изобретателю вертолета. Во время войны Вадим оказался в эвакуации в Елабуге, и ему досталась тяжкая честь вынимать из петли Марину Цветаеву, впавшую в депрессию после возвращения в СССР, впрочем, у нее в роду и без того попадались душевнобольные с суицидальными наклонностями. Вторым руководителем был Игорь Кохановский, ему Высоцкий посвятил знаменитую песню:

Высоцкий и Кохановский сидели за одной партой, а потом оба поступили в МИСИ, который так и не окончил мой бестолковый зять, но будущий бард после первого курса соскочил, а вот Игорь Васильевич получил диплом и отправился работать в Магадан, в те места, где сиживал его папаша, один из тех безбашенных морячков, что делали революцию…

Так вот, оба руководителя скептически относились к лирике Котомкина, зато высоко ценили его «эростишья», ходившие в семинаре по рукам. Вадим Витальевич однажды на занятиях в качестве яркого примера эзопова языка процитировал Колино четверостишье, навеянное реальной жизнью. В составе сводного стройотряда мы – литфак, инфак, истфак – после второго курса отправились под Бронницы возводить свинарник. Стихи такие:

Прямо скажу – Котомкин, работавший на кладке, несколько сгустил краски. Во-первых, в отряде был сухой закон: пить разрешалось только командиру Исаеву, но исключительно в интересах дела, так как колхозное начальство без пузыря с закусью наряды не закрывало. Во-вторых, девушки отдавались в основном созидательному труду, поэтому сам Кот был вынужден искать утех на стороне, а именно в сельском клубе, где с успехом, читая наизусть Есенина, охмурял библиотекаршу Тоню, чем приводил в ярость главного агронома, имевшего на нее серьезные виды. Ну, правда, еще Шурин ходил хвостом за нашей однокурсницей Леной Ершовой, ни на что не надеясь и выражая свои чувства тем, что вручную вымешивал раствор до такой консистенции, что он намазывался на кирпичные стены, как масло на бутерброд: Лена трудилась на отделке, орудуя тёрком и полутёрком, точно заправская штукатурщица, хотя была дочкой генерала, знаменитого полевого хирурга, он разработал и внедрил самую актуальную операцию времен войны. На Ершовой Петя и женился, когда меня забрили в армию.

А я сам, поскольку Парфенову освободили от стройотряда из-за важных сборов, сосредоточился, чтобы проветрить тоску, на Марине Резниковой, симпатичной темноглазой студентке факультета иностранных языков – умной, начитанной, острой на язык. Если бы мое сердце не было до отказа заполнено Милой, как забитая монетами копилка скупердяя, я бы в Резникову точно влюбился со всей юной безоглядностью. Вопреки ходившим по институту слухам о распущенной доступности «инфаковок» Марина была девушкой строгих правил, и поцеловал я ее только через две недели.

Жили весело. После десятичасового рабочего дня, казалось, силенок хватит только поужинать и доползти до постели. Ан нет! Разводили костер, бесились, пели хором под гитару, танцевали под «Бони-М» и расползались по лежанкам лишь за полночь. Впрочем, Кот почти сразу, поев, убегал к своей культработнице, о чем остались свидетельства в его позднем творчестве:

Мы с Мариной тоже незаметно уходили по одному от наших шумных бунгало и веселого костра, бродили в вечерних лугах и перелесках, сидели под ивами на берегу речки Велинки, говорили под звон цикад о пустяках и молчали о важном. Иногда мы ложились в травы и смотрели в ночное небо, отыскивая те немногие созвездия, которые были нам знакомы из астрономии десятого класса. Первый поцелуй она мне проспорила. Речь зашла про «Алмазный мой венец» Катаева, очень популярный в те годы, и Резникова призналась, что расшифровала псевдонимы всех персонажей, кроме одного:

– Колченогий…

– Если скажу – поцелуемся? – предложил я, так как знал от осведомленного Котомкина настоящие имена всех прототипов.

– Ладно. Говори!

– Нарбут.

– А кто это?

– Какие же вы на инфаке темные!

Поцелуй вышел неформальный, затяжной и потом воспроизводился неоднократно. Порой я как бы невзначай клал руку на ее неподатливую грудь, но она всякий раз решительно убирала мою непозволительную пятерню с запретной возвышенности, однако в конце концов ей это надоело. Слово «петтинг» тогда еще не вошло в обиход, хотя оно довольно точно обозначает то, чем мы занимались с Мариной до и после отбоя, проскальзывая на рассвете каждый в свою койку: она в девичье, а я в пацанское бунгало. Но вскоре удары трубой по рельсе будили нас, зовя на трудовую вахту. И ничего, вскакивали, умывались ледяной водой, наскоро завтракали и шли к недостроенному свинарнику.

Невинность Марина берегла для будущего мужа – так сразу и сказала, хотя порой увлекалась, заводилась, тяжело дыша, но останавливала меня твердым «Нет!», а потом гладила по голове, ей нравились мои волосы, да и я, кажется, весь в целом тоже приглянулся. Видимо, она чувствовала, а может, и знала от моих болтливых однокурсниц, что я люблю другую, а следовательно, всерьез рассчитывать на меня в перспективе не стоит. Но ее тело я изучил за полтора месяца не хуже, чем известный путешественник Семенов – горный массив Тянь-Шань.

И вот наступил последний день ударной стройки – торжественная сдача объекта новоселам. На командира отряда Исаева страшно было смотреть, он посинел от беспрерывного пьянства и шатался, зато председатель колхоза Егорыч оказался покрепче, стоял на ногах, слегка кренясь, и даже произнес речь, одну фразу из нее я помню до сих пор: «Посмотрите, ребята, на дело рук своих! Советским свиньям до сих пор даже не снились такие хоромы!» В тот день был наконец отменен сухой закон, парни, скинувшись с зарплаты, отправили гонцов в сельпо и сидели у бунгало, жадно глядя на дорогу в ожидании возвращения посланцев. Девушки тем временем вымыли головы и принарядились, так как был запланирован банкет с танцами до упаду.

И вот нарочные появились на горизонте, а когда приблизились, стон разочарования вырвался у нас: они несли, прижимая к груди, трехлитровые емкости с соком, судя по цвету – виноградным. Однако все благополучно разъяснилось: здесь, в глубинке, выпивка частенько продавалась в баллонах, закатанных жестяными крышками, как домашние соленья. В банках было крепленое плодово-ягодное вино, показавшееся нам нектаром после стольких недель вынужденной трезвости!

Сегодня, хватив стакан подобной бормотухи, я бы тут же оказался под капельницей с алкогольным гепатитом. Но мы были молоды, сильны, мы еще не исчерпали ресурс безумий, отпущенный каждому человеку по праву рождения. На закуску отрядный повар Анзор, практикант кулинарного училища, в огромной алюминиевой кастрюле приготовил плов из свинины. После пира, немного потанцевав, мы с Мариной тихо ушли, чтобы проститься с местностью, ставшей нам почти родной, бросили в заросшую рогозом Велинку по монетке, а потом устроились в ивняке, на уже прохладной августовской земле. Вдруг я, к своему удивлению, почувствовал, что оборона того, что предназначено будущему мужу, слабеет, еще натиск и…

– Скажи, что ты меня любишь, – задыхаясь, прошептала Марина. – Только скажи… Больше ничего… Скажи! Ну!

Но я промолчал. Почему? Не знаю. А тут от бунгало донеслись истошные вопли, матерщина, звон стекла. На бегу поправляя одежду, мы бросились на крик. Главный агроном с крепкими деревенскими парнями мутузили Кота, а наши неумело разнимали, пришлось ввязаться в драку, и домой я вернулся с огромным фингалом под глазом…

Потом, после начала учебного года, мы несколько раз виделись с Мариной – сходили в кино, но она не разрешила мне в темном зале даже положить руку ей на колено, не говоря о большем. Нежное и безответственное помрачение лета закончилось. Резникова сказала, что нам лучше вообще не встречаться. Жаль: мне к тому времени стало казаться, что именно она сможет занять в моем сердце место недосягаемой Парфеноновой, я потом несколько раз набирал Маринин номер, вешая в последний момент трубку: боялся холодного отказа.

Но тут возникла Вика Селиванова, ее снова бросил муж, и она опять томилась жаждой мести. Когда я зачем-то наведывался на улицу Радио, мы пару раз сталкивались с Резниковой в длинном коридоре МОПИ, помнившем каблучки воспитанниц института благородных девиц. При встрече она краснела и отводила глаза, а я, жалко улыбаясь, проклинал себя за то, что не прошептал тогда, в ивняке, простодушное слово «люблю», которое ничем не грозит, если самому в него не верить. Делов-то: два мягких сонорных «Л», два «У», а посередке смычно-взрывное звонкое «Б». Но если в это слово поверить…

Когда я вернулся из армии, восстановился и вовсю активничал в городском НСО, мы с Донишевским как-то после семинара заглянули для отдохновения в пивную на углу Колпачного и улицы Богдана Хмельницкого. После двух-трех кружек Борька позвал меня в гости, а жил он недалеко от горкома, на Садовом кольце, в большом сталинском доме напротив той самой больницы, где в парке с гротом снимался эпизод, когда Костик со своим другом-мотоциклистом Савранским похищает Хоботова вместе с глуповатой медсестрой Людочкой, вырвав влюбленных недотеп из загребущих рук Маргариты Павловны.

– Всеволод Иванович!

– А? Что? – спохватился я, выныривая из омута мемуаразмов.

Передо мной стояла Лика – секретарша Дона. Она, как и босс, уже давно ходила без маски, чтобы не скрывать свою красоту. Эта девушка, вероятно, продала душу черту, чтобы ничем не отличаться от безукоризненных куколок, обитающих лишь на страницах дорогого «глянца». Такое лицо, без единого изъяна и морщинки, нельзя представить себе искаженным горем или счастливой мукой оргазма.

– О, здравствуйте, Лика Андреевна, вы, как всегда, обворожительны!

– Спасибо, вы очень наблюдательны, – ответила она голосом голливудской звезды, продублированной Ирой Мирошниченко. – Борис Леонидович просил вас зайти после эфира.

– Спасибо, обязательно зайду!

– Ждем! – улыбнулась она идеальными белыми зубами, повернулась и ушла с балетным благородством, а я мечтательно смотрел ей вслед, как правительственному «Аурусу», в котором мне никогда не прокатиться.

…Мы с Доном пошли по Покровке, тогда еще улице Чернышевского, свернули в Лялин переулок и минут через десять оказались в благоустроенном дворе огромного сталинского дома.

– Жена-то не будет ругаться? – засомневался я, когда Борька, зайдя в ухоженный подъезд, поздоровался с интеллигентной консъержкой, читавшей «Науку и жизнь».

– Ты что, Сева! Она, наоборот, всегда говорит: напиваться следует дома, а не черт знает где и с кем.

– Мудрая женщина! – восхитился я.

Начав совместную жизнь с Инь, я обнаружил, что она приходит в ярость, если мне взбредает в голову, не предупредив, тащить кого-то нетрезвого к нам домой для продолжения.

– Где же таких жен берут? – поинтересовался я.

– В Московском обществе подруг инженеров, где же еще!

Так в ту пору расшифровывали с учетом близости брутального МВТУ имени Баумана аббревиатуру МОПИ, где девушки составляли подавляющее большинство. Я, кажется, единственный из нашей компании, кто нашел свою половину на стороне, даже вездесущий ходок Кот в конечном счете остановился на хорошей девочке с биофака, впрочем, это была промежуточная остановка.

По пути мы купили пять красных махровых гвоздик на Покровке в том самом цветочном магазине, где на витрине стояла кадка с пальмой, которую в фильме «Джентльмены удачи» разыскивал дураковатый Савелий Крамаров. Живых цветов вообще в продаже не оказалось, но для сотрудника горкома сразу все нашлось. Потом, заскочив в угловой гастроном, что напротив сквера (там накануне поставили памятник Чернышевскому), мы купили советское шампанское и 5-звездочный армянский коньяк. Талоны на алкоголь еще не ввели, но хвост в винотдел растянулся аж до Чистых прудов. Однако Борьку и здесь знали, он, шепнув заветное слово грузчику, выполнявшему обязанности охранника, зашел со служебного входа и вскоре вернулся с бутылками, завернутыми в плотную бумагу, чтобы не вызвать у озверевшей очереди взрыв возмущения.

Подъезд оказался с консьержкой – большая редкость по тем временам. Нажав кнопку звонка, Донишевский многообещающе мне подмигнул, а когда дверь открылась, промурлыкал: «Сюрпрайз!» – и протянул жене букетик.

– Знакомься, зая, это Сева Ригин – восходящая звезда блоковедения.

– А мы знакомы, – буднично ответила Марина Резникова, зарываясь лицом в гвоздики, которые, как известно, не пахнут.

– Откуда?

– Мы вместе в стройотряде работали.

– Ну да, свинарник строили. Привет, Марин, сколько лет, сколько зим! Значит, ты теперь Донишевская? – как можно равнодушнее спросил я.

– Конечно! – самодовольно кивнул Дон.

– А ты-то почему тогда с нами в стройотряд не поехал? – поинтересовался я. – Сачканул?

– Нет, меня на летнюю комсомольскую учебу загребли. Значит, друзья встречаются вновь? По этому поводу надо бы выпить! Пойду шампанское в морозилку засуну. – И Борька поспешил на кухню.

– У нас можно обувь не снимать, – громко сказала мне Марина и приложила палец к губам.

Под выпивку с закуской Дон весело рассказывал, как они нашли друг друга в муравейнике под названием МОПИ. В 1985-м в Москве проходил Всемирный фестиваль молодежи и студентов, а Донишевский как раз отвечал в комитете комсомола за интернациональное воспитание, и ему заранее поручили готовить для работы с иностранными делегациями гидов-переводчиков. Понятное дело, главными кандидатами были девушки с инфака, но тут самое главное, предупредили кураторы из КГБ, правильно оценить во время собеседования морально-политические качества соискательниц, а то потом разбирайся с последствиями скорых фестивальных романов и молниеносных браков с последующими заявлениями в ОВИР о выезде за рубеж на ПМЖ. Резникову Борька оценил сразу и больше не отпускал от себя ни на шаг, пока не довел до загса. Поселились они в квартире Марининых родителей-архитекторов, предпочитавших жить на даче в Кратове.

– А как вы насчет потомства? – спросил я, глядя в тарелку.

– Стараемся! – хохотнул Борька. – Скоро будет заметно.

– Боря!

Мне показалась, его суетная жизнерадостность слегка раздражает Марину. В дальнейшем я старался избегать приглашений к ним в гости, за исключением, понятно, юбилеев и особых дат вроде серебряной свадьбы. Встречаясь, мы обменивались с ней особыми взглядами и улыбками, становившимися год от года все грустнее. Ну что еще сказать? Стареет она красиво, чего не скажешь о Доне.

А к чему я это все сейчас вспомнил? Проклятые мемуаразмы… Погоди, мы отмечали мой запоздалый диплом в Доме литераторов, сидели на зачетном месте, у камина: столик по просьбе Кота заказал Сикорский. Оттуда был виден весь зал. Коля, любивший в подробностях докладывать о своих вагинальных открытиях, рассказывал про утонченную преподавательницу эстетики из МАРХИ, она во время оргазма материлась, как пьяный грузчик, демонически хохотала, а потом, опомнившись, извинялась кукольным голоском.

– Да погоди ты, мондавед чертов! – оборвал его Дон. – Смотрите, кто идет! – Борька тоже часто бывал в ЦДЛ – курировал в горкоме творческую молодежь.

Донишевский указал вилкой на моложавого дедка с прической, напоминавшей серебристый каракуль. На шустром старичке был редкий по тем временам клетчатый пиджак в талию с двумя шлицами. Раскланиваясь на бегу со знакомцами, он спешил из бара в партком, расположенный в бывшей графской спальне, причем в алькове на месте супружеской кровати стояла теперь историческая мебель – большой двухтумбовый стол. За ним в прежние годы сидел любвеобильный Александр Фадеев, и он, если верить сплетням, использовал обширную поверхность, заваленную бумагами, для воспитания молоденьких писательниц в духе социалистического реализма. Однако дело кончилось бедой: у одной поэтессы, вернувшейся домой после творческого самоотчета, ревнивый муж на тыловых выпуклостях обнаружил строчки из непросохшей рукописи многострадального романа «Черная металлургия», так и не оконченного классиком. Скандал дошел до самого Сталина, вождь ухмыльнулся в усы, пыхнул трубкой и молвил: «Передайте Александру Александровичу, что он не совсем правильно понимает директиву партии: “Литературу – в массы!”»

– Знаете, кто это? – спросил Дон, показывая на удаляющуюся клетчатую спину.

– Понятия не имею, – пожал я плечами.

– Это прозаик Кулешов.

– Хороший? – уточнил Свинок, к тому времени читавший исключительно жития святых.

– Так себе. Пишет спортивные детективы. Зато он сын Блока. Его настоящая фамилия Нолле.

– Нолле? Он сын той самой Надежды Нолле? Интересно! – вскинулся я, возбуждаясь, как охотничья собака при виде ружья. – Надо копнуть!

– А вы знаете, ребята, что Блок был евреем? – Шурин оседлал своего любимого конька.

– Разве? – радостно удивился Борька.

– Конечно. По отцу.

– Тогда не считается, – поскучнел инструктор горкома.

– Дон, в этом деле считается всё! – наставительно заметил Петя.

– А у меня и про Блока есть! – радостно сообщил Кот, приосанился и закатил глаза:

– Заткни фонтан, пошляк! Достал! – вспыхнул верный Шуринов, он не изменял своей Ершовой, кажется, даже во сне.

Диплом мы отметили с размахом. Мой одноклассник Свинок, уже тогда подвизавшийся алтарником, принялся басом распевать псалмы. Подбежал дежурный администратор, коротышка неправославной наружности, и потребовал нарушителя порядка покинуть зал, но за моего друга вступился добродушный прозаик Солоухин и увел единоверца в свою компанию, громко пившую за невинно убиенного с чадами и домочадцами государя-императора Николая Александровича.

Дон, увидев за соседним столиком Сергея Станкевича, комсомольского вожака Института всеобщей истории, пересел к нему, а тот ужинал в обществе неряшливого мордастого парня с ранней лысиной. Во время разговора тот уморительно причмокивал, почти хрюкал. Только потом я сообразил: то был Егор Гайдар – сотрудник журнала «Коммунист». Ну, а Кот, отлучившись в туалет, вернулся, как водится, с дамой – юной поэтессой, она курила «Приму» и ругалась матом покруче нашего батарейного старшины Гриня. Выпив, поворковав и потискавшись, они вскоре исчезли, влекомые безнравственным императивом, бросающим иной раз в одну кровать мужчину и женщину, которые в трезвом состоянии близко друг к другу не подойдут.

Мы остались вдвоем с нестойким Шурином, он уснул прямо за столом, уткнувшись лбом в скатерть, и мне пришлось транспортировать его домой в Сивцев Вражек, где вместо благодарности я получил нагоняй от Ершовой, повторно беременной.

После того случая я заинтересовался отношениями Блока с семейством Коганов-Нолле. Надежда Александровна, дочь известного московского врача, вышла замуж двадцати лет от роду за своего гимназического преподавателя словесности Петра Семеновича Когана, он страстно влюбился в ученицу, сделал ей предложение и получил согласие, хотя для нее, как истинной «бестужевки», это был, по-моему, только шаг к свободе от родительской опеки, а не результат ответного чувства. Коган изучал Гейне, увлекался марксизмом и после 1917-го занял видное место в советской филологии.

В 1912 году Надежда впервые встретилась с Блоком – своим поэтическим кумиром. Случилось это в Петербурге, где тогда преподавал Коган. Она сделала в кафе заказ и отлучилась, чтобы позвонить мужу по телефону, а тем временем автор «Незнакомки», войдя в заведение, занял ее столик, сочтя его свободным, но, когда дама вернулась, с извинениями пересел. И всего-то… Однако для нее это стало потрясением, целый год молодая женщина собиралась с духом, чтобы написать кумиру письмо и попросить разрешение изредка присылать ему красные цветы. Поэт, избалованный обожанием, сдержанно ответил: «Да, если хотите. Благодарю вас!» – И она отправляла регулярные весточки с неизменными букетами на Офицерскую улицу, а потом и сама явилась без приглашения с алыми розами.

«Так это вы?» – узнал ее Блок, вспомнив кафе, и потом, провожая после долгой беседы, подарил свой сборник с многозначащим названием «Ночные часы». И что-то случилось, заискрило. Был это поначалу «без прикосновений умопомрачительный роман» (А. Межиров) или они сразу стали любовниками, можно только предполагать. Догадывался ли об этой связи Коган? Возможно, да: люди Серебряного века иначе понимали верность в браке. Во всяком случае, с Любовью Дмитриевной, знавшей наперечет всех подруг своего гениального мужа, Надежда Александровна трогательно дружила, а после революции, когда Коган, видный литературовед-марксист, возглавил научно-художественную секцию ГУС Наркомпроса, она взяла на себя хлопоты по изданию книг и постановке пьес Блока, снабжала его семью продуктами. Александр Александрович на правах друга дома гостил у них в Москве в большой арбатской квартире, а Надежда Александровна проведывала Блоков в Петрограде. Так, в сентябре 1920-го она приезжала к поэту – и родила через 9 месяцев, как в учебнике по акушерству.

Но самое интересное дальше. Накануне нового, 1921 года, Нолле пишет Блоку: «Друг мой, я жду ребенка, и его отец – мой муж…» Зачем женщине, состоящей в браке, сообщать эту деталь другу семьи? А кто же еще отец, если не законный супруг? Но дальше – больше! В новом письме она добавляет: «Дорогой друг мой, 9 июня я родила мальчика Сашеньку. Роды были очень тяжелыми…» А Блок, узнав, что младенца нарекли Александром, отвечает: «Дорогая Надежда Александровна, ну, поздравляю вас!» Так вот, для меня неоспоримое, главное подтверждение отцовства Блока заключено не в расчетах и не в трогательной преемственности имен, а в этой самой усилительной частице «ну». Не могу объяснить – почему, но чувствую простатой!

Впрочем, Самуил Алянский, тесно сотрудничая с Блоком, категорически возражал против его отцовства, тонко намекая на состояние здоровья поэта, не предполагавшее близости с женщинами. Сама же Нолле-Коган, пережив мужа на 34 года, хранила свою женскую тайну, но перед смертью… Об этом мне рассказал профессор Николаев, которого я часто приглашал в передачу «Занимательное литературоведение». В начале 1980-х он оказался вместе с Александром Петровичем Кулешовым в ФРГ, и тот после бурного круглого стола с немецкими интеллектуалами пригласил его в ресторан поужинать. Николаев, помня инструкцию «не отрываться от делегации», засомневался: можно ли? «Со мной можно!» – засмеялся Кулешов: как все писатели-международники, он состоял в доверительных отношениях с КГБ.

Так вот, изрядно выпив отличного немецкого пива и шнапса, явно уступавшего нашей родимой водочке, они разговорились и как-то вырулили на Блока, возможно, в связи с недавним выходом первого тома «Литературного наследства», посвященного великому поэту. И Александр Петрович вдруг сам сообщил коллеге, что он сын автора «Двенадцати», в чем перед смертью призналась ему мать. Впрочем, то был секрет Полишинеля: современники дружно отмечали редкое сходство малолетнего сына Коганов с детскими фотографиями Блока…

Узнав из «Литературной газеты» о смерти Кулешова, я набросал статейку и отдал за хороший гонорар в еженедельник «Секс-инфо», где в ту пору трудился Кот. Под псевдонимом «Озабоченный архивариус» он публиковал ранее неизвестные, в основном скабрезные тексты, якобы принадлежащие перу классиков, а на самом деле сочиненные самим Котомкиным. Например, вот рубаи Хайяма:

Кроме того, Коля отвечал в газете за памятные даты и как раз искал что-нибудь пикантное об авторе «Скифов» в связи с его 120-летием. На мою заметку и наткнулась дотошная Жеребкова, читавшая непонятно зачем это полуприличное издание. И когда осенью 2001-го на «АРТ-канале» к 80-й годовщине смерти поэта задумали круглый стол «Кто погубил Блока?», Галя нашла мой телефон и пригласила в эфир, строго предупредив:

– Только не опаздывайте! Роз-Мари этого терпеть не может!

В моем кармане завибрировал «Самсунг».

«Наконец-то!» – обрадовался я.

Однако это была Инь:

– Ты мне можешь объяснить, почему Артем вместо того, чтобы чинить санузел, взял твою машину и куда-то умотал?

– Я разрешил. Ему надо забрать из Немчиновки какое-то барахло Уткина. Парень двинул кони.

– Да? Жалко. Но учти, больше я после тебя пол в душевой вытирать не буду! Неужели трудно как следует закрывать кабинку?

– Ты для этого звонишь? У меня скоро эфир.

– У тебя вся жизнь – сплошной эфир. В подполе кстрюля с голубцами. Дня на три вам хватит. Сколько нам нужно денег, чтобы выкупить землю? Точную сумму ты прикидывал?

– Десять миллионов на все про все…

– Понятно. Это с Зинкиным долгом?

– Ты уже знаешь?

– Естественно.

– Ты нашла спонсора?

– Пошел знаешь куда, остряк-самоучка! Привет «Кензо»!

Она отключилась, а я подумал о том, что, наверное, лет тридцать не слышал это советское выражение «остряк-самоучка», очень популярное во времена нашей молодости, но абсолютно идиотское по смыслу, поскольку остроумие дается от природы, ему не обучают ни в школе, ни в вузе, поэтому все люди с чувством юмора по определению – самоучки.

Я снова набрал Славин номер – и опять абонент недоступен.

«А вдруг она обиделась и заблокировала меня?» – мелькнула нелепая мысль.

Я вспомнил наше последнее свидание три недели назад. Слава, очнувшись от обморока, на этот раз короткого, стояла голая перед большим, в пол, зеркалом и внимательно себя оглядывала, оглаживая бока, бедра, живот, приподнимая груди, чуть обвисшие после родов, а сделать пластику бедняжка боится: кто-то ей сказал, что импланты иногда взрываются. Я тоже смотрел на подругу сытым взглядом, отмечая изменения в ее теле, случившиеся с тех пор, как она впервые потеряла со мной сознание.

«А может, у нее попросить взаймы? – подумал я тогда. – Муж – вице-мэр. Ясен пень – ворует. Денег как у дурака махорки…»

– Сева, почему ты на меня так смотришь? – оглянулась она.

– Как?

– Не знаю, как-то по-другому, без радости.

– Тебе показалось.

На свой первый эфир я все-таки опоздал, мы тогда еще жили с мамой Катей на Ореховом бульваре, и я просто не рассчитал время. Жеребкова ждала меня возле бюро пропусков, явно нервничая.

– Вы Ригин?

– Он самый.

– Ай-ай-ай!

Критически осмотрев мой рабочий костюм, в котором я читал лекции студентам, Галя потащила меня по коридорам, на ходу инструктируя: работать на вторую камеру, смело вступать в дискуссию, говорить по возможности кратко, избегая непарламентских выражений. В студии на фоне задника – полок с книгами – уже сидели три гостя, среди них я узнал хмурого Андрея Туркова и оживленного Станислава Лесневского, а вот третьего, директора музея Спивака, я видел впервые, но он мне сразу не понравился. Жеребкова толкнула меня на свободный стул, патлатый паренек, подскочив, прицепил к лацкану петличку, а гримерша молниеносно попудрила мое лицо, объяснив:

– Чтобы вы не блестели.

– Он будет у нас блистать! – скаламбурил веселый Лесневский.

– Мотор! – раздался повелительный женский голос. – Работаем!

И началось. Спивак, кучерявый человечек с лицом потомственного провизора, долго и нудно проклинал большевиков, безжалостно терзавших, травивших и моривших голодом несчастного автора «Скифов». Менжинский, сволочь, дал разрешение на выезд в Финляндию для лечения лишь в день смерти поэта. Издевательство!

– Спиваков дедушка у Менжинского как раз служил, – подмигнув, шепнул мне на ухо Лесневский.

– А пролеткультовец Струве на вечере поэзии в Доме печати назвал Блока мертвецом, – мрачно добавил Турков.

– Но ведь поэт согласился с ним… – вставил я. – «Как трудно мертвецу среди живых…» Помните?

– Он умер от «воспаления сердца», не мог видеть того, что происходит с Россией, которую любил все душой! – задохнулся от пафоса внук чекиста.

– Вы о какой России? – спросил я.

– О коренной!

– Тогда почему же Блок всех призывал слушать музыку революции?

– Это другое.

– А почему он работал в комиссии по расследованию преступлений царского режима? Кстати, там был неплохой паек.

– При чем тут паек? Он умер от голода! Заморили, мерзавцы!

– Ну-ну, не преувеличивайте, коллега! – блеснул лысиной Лесневский.

– Давайте ближе к фактам! – глянул на меня из-под лохматых бровей Турков.

Сообща вспомнили, что, в отличие от других литераторов, в самом деле недоедавших, поэт состоял на советской службе, а следовательно, получал продукты по разнарядке. К тому же супруга его Любовь Дмитриевна была дамой хваткой, с большими связями, да и Нолле-Коган регулярно отправляла из Москвы Блокам в Петроград продовольственные посылки. Я осмелел и напомнил о том, что Александр Александрович неоднократно обращался к видному питерскому венерологу Пекелису, значит, причина рокового недуга и ранней кончины все-таки не голод, а вино и страсть, смолоду терзавшие жизнь великого мистика, не чуждого общения с ночными феями. Не зря же он с таким знанием дела в поэме «Двенадцать» описал их профессиональные проблемы:

Услышав такое, Спивак позеленел и снова принялся клясть совдепию, глядя на меня так, будто именно я убедил чекистов не пускать Блока за рубеж на лечение. Турков мрачно кивал, и только Лесневский, подмигнув, шепнул мне в ухо:

– Далеко пойдете!

Уверенный, что оскандалился и страшно подвел Галю, пригласившую меня на передачу, я хотел после эфира незаметно исчезнуть из студии, даже не стерев пудры, однако в дверях меня перехватила миниатюрная стриженая брюнетка с темным пушком над верхней губой. Это была Роз-Мари, Роза Михайловна Марьюшина, режиссер программы.

– Господи, наконец-то! – воскликнула она, прижав руки к груди.

– Что-о?!

– Наконец-то у меня в эфире появился настоящий русский интеллигент со свежим мнением, умеющий спорить и отстаивать свою точку зрения! Вы нам очень понравились, Всеволод Иванович!

– Я рад.

– Вы хорошо говорили. По делу. Не то что эти рыдальцы. И у вас есть волосы. Как же мне надоели лысые зануды!

Я смущенно улыбнулся, не зная, как реагировать.

– А не хотите ли, Всеволод Иванович, попробоваться у нас в качестве ведущего? – неожиданно предложила Роз-Мари.

– Ну что вы! У меня нет опыта. Я же не артист…

– Бросьте! А кто артист? Познер? Флярковский?! Дибров? Фигляры! Лекции студентам читаете?

– Читаю.

– Ну вот! Любой преподаватель – артист по определению. Попробуемся?

– Почему бы и нет…

– Жеребкова вам позвонит! Вам понравилась наша Галя? – Она подозрительно посмотрела мне в глаза.

– Вы все здесь очень симпатичные.

– Ответ правильный.

Когда я вернулся домой и рассказал Инь, что мне предложили стать ведущим на «АРТ-канале», она долго смеялась над этой шуткой, потом, все-таки поняв, что ее не разыгрывают, покачала головой:

– В таком случае тебе нужна другая стрижка.

Я-то по наивности думал, что меня будут долго готовить, школить перед первым эфиром, возможно, даже пошлют на какие-нибудь ускоренные курсы. Святая простота! Ничего подобного. Сначала про меня просто забыли на несколько месяцев, жена даже перестала подтрунивать над моим доверчивым ожиданием. И вдруг как-то вечером позвонила Жеребкова:

– Всеволод Иванович, послезавтра в 15:30 эфир. Сможете?

– Да… А какая тема?

– Особняк Щапова на Бауманской улице.

– А что с ним не так?

– Сносят. Исторический памятник!

– Может, в другой раз? Я плохо знаю архитектуру.

– Не берите в голову! Я вам все напишу. Приезжайте пораньше, часа в два. Тракт прогоним.

– Что?

– Объясню на месте. Только не надевайте ничего в мелкую полоску. Ждем!

Как не волноваться? Интернет в ту пору я только осваивал, Википедия едва народилась, а о Шехтеле в моей библиотеке ничего не нашлось. Я позвонил Шуринову, он на нашем курсе лучше всех разбирался в архитектуре и мог водить экскурсии по Москве, чем, кстати, и взял Ленку Ершову. Он звал ее на свидание, однокурсница нехотя соглашалась, они бродили по столице, и Петя рассказывал ей про тот или иной дом: кто построил, кто владел, кто там жил… Она слушала, постепенно привыкала к нему и в конце концов вышла замуж.

– Дом Щапова на Немецкой улице? – воскликнул Шурин. – Ну как же! Это самая первая работа Шехтеля, она даже подписана не им, а Комаровским. Особняк известен прежде всего тем, что возле него пристукнули Баумана. Погоди, перейду в другую комнату… Слышишь?

– Да.

– Как ни странно, Бауман был не евреем, а немцем, что его, конечно, не оправдывает. Рабочий щаповской фабрики Михалин увидел, как тот срывает с конторского крыльца царский флаг, схватил чугунную трубу и съездил гаду по башке. Я бы сделал то же самое! Потом там доску повесили: мол, пал от рук черносотенца, агента царской охранки. Везде этим чубайсам черносотенцы мерещатся!

– А что с домом-то теперь?

– Понятия не имею. Год назад еще стоял.

Я решил копнуть и на следующий день с утра помчался в Историчку, монографий о Шехтеле тогда было еще раз-два и обчелся, но в периодике нашлось много интересного, в том числе и про дом Щапова. Потом я съездил на Бауманскую. Надо же, сколько лет крутился в этих местах, постоянно ходил мимо особняка с затейливыми башенками и мемориальной доской, понятия не имея, что это первое творение великого Шехтеля. Теперь дом стоял облупившийся, пустой, с выбитыми стеклами и худой крышей, да еще был обнесен забором из металлического профиля, а это верный признак: со строением собираются сделать что-то очень нехорошее.

Утром Инь отутюжила мои выходные брюки, отпарила на пиджаке пятно, которое я посадил еще на банкете по поводу моей защиты, потом мы долго выбирали из пяти моих галстуков подходящий к голубой сорочке и сошлись на темно-синем в белую полосочку. В Большой Харитоньевский переулок жена повезла меня на машине, чтобы я не запачкал ботинки и не помял кепкой прическу.

Была вторая половина ноября, но с утра повалили такие хлопья, будто природа решила за несколько часов выполнить план по снегу за всю зиму, еще не начавшуюся. Деревья вскоре превратились в белые шары, напоминающие огромные одуванчики. Головы и плечи пешеходов были так запорошены, что казалось, все москвичи, женщины, дети, мужчины, как по команде, повязали белые пуховые шали. Москва намертво встала в пробках. Дворники на лобовом стекле еле успевали выскабливать глубокие амбразуры, сквозь них была видна улица, забитая мигающими и сигналящими сугробами разной величины и конфигурации – в зависимости от марки засыпанного автомобиля.

– Это конец! – простонал я, глядя на часы. – Второго опоздания мне не простят.

– Нет, это только начало! – возразила жена и въехала на тротуар, пугая пешеходов, похожих на пингвинов-альбиносов.

Смерив меня холодным взглядом, Роз-Мари процедила:

– У нас, Всеволод Иванович, опаздывать нельзя. Эфир не женщина и ждать не будет! Ясно?

– Все замело. Пробки. Еле добрались.

– Если хотите работать на телевидении, даже землетрясение не может вам помешать вовремя явиться на тракт! – отчеканила она и строго осмотрела на меня. – Прическа неплохая, подойдет. Где стрижетесь?

– Дома.

– На дом, что ли, вызываете?

– Нет, жена – парикмахер.

– Оригинально, – с родственным интересом глянула на меня Роз-Мари.

Она в молодости, как потом мне рассказала Галя, выскочила замуж за красивого парня, студента Института физкультуры, перспективного пловца, но тот покинул большой спорт из-за непереносимой аллергии на хлорку. С таким диагнозом мотаться в бассейне из конца в конец – это как рассекать брассом серную кислоту. Бросив тренировки, Марьюшин запил, да так, что со временем пришлось завести домашнего нарколога-реаниматора. В итоге Роз-Мари на себе тащила по жизни безработного и беспробудного мужа, а также непутевую дочь Соню, та вбила себе в голову, что она, наделенная женскими кондициями по остаточному принципу, встретит своего принца в тренажерном зале, и не в каком-нибудь, а в самом престижном и дорогом, оборудованном в подвале «Ленкома», туда фантазерка моталась почти каждый божий день, платя за энергетический коктейль, как за бутылку «Амаретто».

– Костюмчик этот мы уже видели, но так и быть, пусть остается, – покачала головой Роз-Мари, – а вот галстучек придется снять – будет стробить.

– Будет – что? – не понял я.

– Неважно. Да и лучше вам без галстука. Вы же не клерк!

– На тракт времени не остается! – подскочив, весело сообщила клинически жизнерадостная Жеребкова и вручила мне скрепленные степлером странички. – Здесь все что нужно. Просмотрите наискосок! Остальное гость расскажет. Вы только кивайте!

– С кем мне предстоит работать в кадре? – с глупой важностью спросил я, и дамы смешливо переглянулись.

– Работать в кадре вы будете с Киршей Малкиным, – улыбнулась Роз-Мари.

– Кирша? Странное имя. После Кирши Данилова второй раз слышу.

– Вообще-то он Кирилл. Так к нему и обращайтесь. А Киршей его прозвали, потому что он за порушенную церквушку в клочки порвет, – доложила Галя.

– Даже так?

– Он из «Архдозора»! – объяснила она. – Скандалист! Помните растяжку на Новом Арбате: «Лужков, руки прочь от Военторга!»?

– Еще бы!

– Его работа. Ну, пошли, что ли!

– Уже?

– На тракт вы опоздали. Так что сразу в бой!

– Куда я опоздал?

– На тракт, на репетицию, значит.

Это была та же самая студия, где мы вспоминали покойного Блока, но теперь я сел в кресло ведущего. Роз-Мари критически осмотрела меня, поправила воротник, манжеты рубашки и пробормотала, заметив посекшийся край:

– Надо будет вас прибарахлить, Всеволод Иванович.

Мне стало обидно: по институтским меркам я одевался вполне прилично и на фоне профессора Богохульского, совсем обнищавшего после женитьбы, выглядел щеголем.

– Не хмурьтесь! – Галя положила передо мной страничку с вопросами. – Сегодня без телесуфлера. Сломался, собака. Можете подглядывать – ничего страшного.

– Угу.

– Всеволод Иванович, если будете обращаться к зрителям, смотрите на третью камеру.

– А где она?

– Перед вами. Видите красный огонек! – указала Роз-Мари. – Запомните, я буду стоять рядом с Сансарычем.

– С кем?

– С оператором.

– Странное имя.

– Он буддист. – Жеребкова показала на двухметрового бритоголового мужика возле камеры, напоминающей гиперболоид из фильма про инженера Гарина. Детина приветливо помахал мне рукой. Он был с ног до головы одет в джинсу.

– Когда останется до конца эфира три минуты, я покажу вам три пальца. – инструктировала Роз-Мари, пока меня пудрили, причесывали, пристегивали к лацкану петличку, а на пояс вешали коробочку с проводом. – Две минуты – два пальца. Один палец – финиш-конец, срочно начинайте «прощалку». Ясно?

– «Прощалку» я вам написала. – Галя нашла последнюю страничку и ткнула в абзац, который я тут же пробежал глазами.

– Постарайтесь повторить подводку и прощалку близко к тексту. Как же телесуфлер некстати сломался! – покачала головой Роз-Мари. – Ай-ай-ай…

Привели Киршу, милого юношу с ранней лысиной, покрытой цыплячьим пушком. На парне был серый свитер грубой вязки с кожаными налокотниками. В ухе маленькая серьга. Ему тоже прицепили петличку.

– Скажите что-нибудь! – потребовал голос сверху.

– Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять… – громко протараторил я.

– Теперь гость!

– Губителей русской старины под суд! – левитановским басом пророкотал субтильный Малкин и махнул рукой, словно командуя расстрелом.

Я заметил на рукаве свитера медную плашку с гравировкой Brunelli. «Ого, полштуки баксов как минимум свитерок потянет! Кучеряво они там в своем “Архдозоре” живут».

– Минута до эфира! – гаркнуло сверху. – Все вон из кадра!

– Кирша! – взмолилась Роз-Мари. – Прошу – не трогай Лужкова! Не поминай всуе! Нас уволят, а мне надо мужа и дочь кормить…

– Всеволод Иванович, посмотрите еще раз первый вопрос! – попросила Жеребкова.

– А подводка?

– Не нужна. Успели сюжет смонтировать.

– Десять секунд!

Галя и Роз-Мари метнулись вон из круга света.

– В эфире! – грянуло свыше.

Пока шел маленький фильм про дом Щапова и его печальную судьбу, я прочел вопросы, прямо скажем, незатейливые. Первый был и вовсе глупый: «Кирилл Яковлевич, как вы оцениваете возможный снос особняка Шехтеля и насколько велика такая потеря для нашей культуры?» Когда сюжет закончился, я поздоровался со зрителями, представился сам и отрекомендовал гостя. Именно в тот момент я впервые испытал это удивительное чувство, когда кажется, будто тебя, словно пылесосом, втягивает в объектив камеры и уносит, распыляя на атомы, в пространство. От странности ощущения я на мгновенье замолчал. Повисла пауза. На лице маленькой Роз-Мари, стоявшей рядом с двухметровым Сансарычем, проявился ужас.

– Вопрос!!! – одними губами произнесла она.

А Жеребкова несколько раз рубанула воздух листками бумаги, скрученными в трубку, точно била меня по голове, как черносотенец Михалин бедного немца Баумана.

– Кирилл, – вальяжно начал я, очнувшись, – у мудрых китайцев вообще нет понятия «памятник культуры». Они не различают «историческое здание» и «новодел». Главное: на том же месте и примерно в том же виде. Суть не в аутентичности, а в тех исторических ассоциациях, которые объект вызывает. Взять ту же Великую стену или Домик Конфуция. Может, и нам так же не заморачиваться? Жить проще…

Галя схватилась за голову от моей отсебятины, а Роз-Мари, наоборот, показала мне большой палец.

– Вот именно – проще! – вскипел Кирша. – А простота хуже воровства!

Малкин разразился гневным монологом, перечисляя утраты, понесенные Москвой и при царях, и при коммунистах, и при демократах. Он рассказывал о рукотворных пожарах, липовых экспертизах, подлых подлогах, о продажных чиновниках, за взятки дающих добро на снос памятников архитектуры. Кирша ни разу не назвал фамилию Лужкова, но мрачная тень градоначальника, именуемого то «недалеким руководителем», то «чиновным невеждой», а то человеком, «которому любовь к головным уборам заменяет голову», неизменно витала в эфире. Я с интересом слушал, кивал, как учили, задавал уточняющие вопросы, не заглядывая в бумажку, спорил с азартным ревнителем старины, увлекся, а когда вспомнил про время и глянул на Роз-Мари, обомлел: она трясла над головой указательным пальцем так, словно сильно обожглась. Малкин же страстно вещал о жуткой угрозе, нависшей над шедевром позднего советского конструктивизма гостиницей «Россия», и вновь по вине все того же неутомимого «кепконосца». Прервать словоизвержение, казалось, невозможно…

– Стойте! – воскликнул я. – Остановитесь немедленно! Стоп!

– В чем дело? – остолбенел гость и замолк.

– Только что мне сообщили: на улицу Баумана, к особняку Щапова привезли экскаватор!

– Что-о?! Немедленно туда! Пикет! Живое кольцо! – Кирилл вскочил, срывая петличку.

– Дорогие зрители, мы прерываем нашу передачу, чтобы пресечь вандалов. До новых встреч! С вами был Всеволод Ригин.

Свет погас. Сансарыч снял наушники и выматерился совсем даже не по-буддистски.

– Всем спасибо! – раздался голос сверху. – Живенько!

– Неплохо, – произнесла Роз-Мари, с интересом меня разглядывая. – Для первого раза без суфлера очень даже недурственно! А вы еще, оказывается, и выдумщик. КВНом в молодости не баловались?

– Было дело.

– У меня чуть сердце не выскочило, как во время первого секса! – созналась Галя. – Разве можно такую отсебятину пороть!

– Так это шутка?! – догадался Кирша, вытирая вспотевшую лысину мохнатым рукавом.

– А как еще можно было вас остановить? – развел я руками.

– Гениально! – ахнула Жеребкова. – Ох, и влетит же нам от Мананы.

Потом, когда пили чай в столовой под сводами, я заметил с уважением:

– Смелый парень – этот Кирша. Все же поняли, что речь о Лужкове. Как он не боится?

– А чего ему бояться, его пальцем не тронут, он же на Администрацию президента работает, а там решили, что Юрия Михайловича надо немного ввести в берега, – усмехнулась Роз-Мари. – Слишком большие амбиции.

Тут к нам спустился Борька Донишевский собственной персоной. Мы давно не пересекались и на глазах удивленных дам обнялись по-братски.

– Ты-то здесь откуда? – удивился я.

– Я-то здесь главный редактор, а вот каким ветром тебя занесло?

– Мы нашли! – радостно доложила Галя.

– Спасибо, девушки, порадовали! – благосклонно кивнул Дон. – Ну, добро пожаловать, Сева, в наш дурдом! Пойдем ко мне, отметим встречу! Сколько же мы не виделись?

– Всеволод Иванович! – крикнула Галя, врываясь в «зимний сад». – Еще пятнадцать минут!

– А тракт?

– Не успеваем. Муловой пришлось мыть голову и косички переплетать.

– Зачем?

– Понимаете… – Редакторша оглянулась по сторонам и понизила голос: – Роз-Мари опаздывает. Сергей Васильевич снова начал чертей гонять, ждала, пока врач приедет и капельницу поставит. Позвонила – уже мчится.

– Ясно. Подождем. Что с Манукяном?

– Приехал, загримировали, Митя его лично отвел в третью студию и передал стажеру, тот якобы запишет комментарии. А что, правда Куликовская битва была в центре Москвы?

– Конечно, а Бородинская там, где сейчас панорама на Кутузовском проспекте.

– Да вы что?! Не знала… А-а-а… Смешно пошутили.

– Вову-то куда пристроила?

– Сансарыч учит его с камерой работать.

– Дело!

– Вы сегодня поаккуратнее!

– А что такое?

– Манана в студию придет. Зря вы с ней все-таки связались…

– Что было, то было. Отобьемся.

– Так-то оно так, но, говорят, Донишевский уходит.

– Десять лет говорят.

– Ну, не знаю… Побежала! – И она умчалась, цокая лабутенами.

Я еще раз набрал номер Славы, но линия была снова занята. Да что ж такое-то? Исчезла, пропала, ушла в подполье, а я уже чувствую, как в теле «бродят, заросли ломая, желаний темных табуны…» (Вяч. Иванов.)

По коридору, пошатываясь, прошел Митя Кувандыкин, пьяница и фаталист, он считает ковид заговором мафии фармацевтов, а водку самым лучшим антисептиком, родимая убивает любую заразу, передающуюся воздушно-капельным путем. Маску даже в самый лютый карантин он не носил принципиально, в крайнем случае при появлении патруля прикрывал нос шарфиком. Митя остановился напротив меня, постоял, многозначительно улыбаясь, произнес, дохнув перегаром, загадочные слова: «Грядут перемены!» – и пошел дальше.

– Какие? – словно не понимая, вдогонку спросил я.

– Заходи потом – поговорим! – Он обернулся, хитро глянув на меня.

Одно слово – смотрящий!

Кувандыкин – наша реликвия. Чем он занимается, никто толком не знает. По-моему, ничем. Должность у него теперь невыдающаяся – «старший редактор главной редакции», но кабинет большой, окнами в сирень. Кажется, Митя сидел там всегда. Когда я появился на канале, он был старожилом. Родом этот странный человек из районного центра Кувандык, что в Оренбургской области, – отсюда и псевдоним, перекочевавший с газетной полосы в паспорт. Какую фамилию он носил прежде – неведомо, да и сам он, наверное, позабыл: алкоголь память не укрепляет.

На малой родине Митя подвизался сначала юнкором в районной газетке, писал для оренбургской молодежки, потом, после армии, благодаря рабфаку поступил в МГУ, с горем пополам осилил журфак (группу радио и телевидения), получив распределение в «Останкино», в общественно-политическую редакцию, а конкретно – в передачу «Сельский час». Помните, был такой? Там Кувандыкин писал подводки и прощалки ведущим: «Не знают угомону в центральной усадьбе колхоза имени Чапаева. Еще не убраны в закрома родины золотые хлеба, а гармонь звонко разливается окрест, созывая девчат-ударниц и парней-передовиков в клуб на вечёрку!» «Главнюк» швырял ему в морду машинописные листки и орал, что так теперь не пишут даже в многотиражке «Красный чум».

Когда началась перестройка и подули ветры обновления, телевизионные начальники решили хоть немного разбавить свежими лицами надоевших всем теледикторов, строгих, как почетный караул у гроба генсека. А где взять новых? Не с улицы же, в самом деле. Тогда решили бросить в эфир бойцов невидимого закадрового фронта: редакторов, помрежей, операторов, даже осветителей. Так появились в ящике Листьев, Эрнст, Политковский, Любимов, Познер, Молчанов, Пиманов…

Митю задумали опробовать в новой программе «На меже», посвященной массовому преображению колхозников в просвещенных фермеров. Но тут выяснилось, что, глядя в объектив, Кувандыкин мертвеет, как девственница перед вооруженным насильником, и к тому же явно пришепетывает, а святой завет отцов-основателей выпивать перед эфиром рюмку коньяку для куража всегда перевыполняет раз в десять и потом на камеру лыка не вяжет. Осознав Митину профнепригодность, его решили перекинуть на другую работу – в заводскую многотиражку или на радиоузел какой-нибудь фабрики. Дали понять, мол, хорошо бы по собственному желанию. Он не внял. А попросту уволить никак нельзя: Кувандыкин ухитрился, когда в армии служил, вступить в КПСС, а коммуниста с работы можно выгнать лишь в одном случае: если он пропил партбилет. Но до такой степени Митя все-таки не нажирался…

В этот исторический момент как раз Горбачев с Ельциным вошли в клинч, отчего тряхануло весь СССР, да так, что он развалился. Началось с пустяка: Раиса Максимовна позвонила первому секретарю МГК КПСС Борису Николаевичу, чтобы дать ему ряд дружественных советов, как управлять непростым столичным хозяйством. Ельцин внимательно выслушал и вежливо, по-товарищески, ответил, мол, разберемся как-нибудь сами без дамских соплей. Вечером того же дня первая советская леди, умытая и надушенная, ложась в супружескую постель, мягко заметила, что Борька совершенно обнаглел и надо бы гнать его с Москвы в шею. Просьбы, с которыми женщины обращаются к своим мужчинам перед соитием, обладают магической безотказностью. И закрутилось: Ельцина шуганули из Политбюро, сняли с МГК КПСС и бросили на Стройкомитет, подло намекая на его прорабское прошлое. Раиса Максимовна, впрочем, настаивала, чтобы партийного скандалиста отправили послом в Уганду, но, похоже, совет не был подкреплен качественным супружеским перепихоном, Горбачев ослушался, что плохо кончилось и для него самого, и для страны в целом.

О том, как и почему пьющий партийный самодур смог стать лидером либеральной оппозиции, гадать не стану, это дело историков. Но проведу одну аналогию: на инфаке вместе с Мариной Резниковой училась внучка академика и дочка дипломата Лиза Вергасова, родившаяся в Бонне, где на переднем крае холодной войны трудились ее родители. Так вот: если от парня, положившего на нее глаз, не воняло реликтовым перегаром, сигаретами «Памир» и дешевым одеколоном, если на руках не было синих тюремных наколок, а под ногтями грязи, он не имел никаких шансов вызвать у прекрасной гордячки ответные чувства, чудесным образом размыкающие врозь девичьи лядвии. Нечто подобное случается иногда с нацией, выбирающей себе вождя.

Видя, как опальный Ельцин входит в силу, становясь любимцем масс, Горби по настоянию жены приказал его морально уничтожить в глазах общественности, все еще советской. А что такое общественность? Это люди, которые читают одни и те же газеты, слушают одно и то же радио, смотрят одно и то же телевидение. Прикинули и решили взять у первого заместителя председателя Стройкомитета СССР такое коварное интервью, чтобы все сразу поняли, от какого гнусного бузотера избавилась партия, и тогда его ни за какие коврижки не выберут делегатом на Первый съезд народных депутатов. Мишка, дурья башка, в ту пору решил упрочить свою власть с помощью демократии, а это как укреплять здоровье посредством усердного ежедневного пьянства, заядлого курения и бессистемного разврата.

Указание спустили в «Останкино», Кравченко принял к исполнению и дал задание профильной редакции. Однако народ в целом и журналисты в особенности к тому времени настолько разболтались, что все известные репортеры, работающие в кадре, от задания уклонились. Мало ли что! Во-первых, если наверху интервью не понравится, покажется недостаточно разоблачительным, можно крупно пострадать, например вылететь из очереди на улучшение жилищных условий. Во-вторых, вдруг завтра свердловский скандалист в дамки выйдет – тогда что? О его мстительности по Москве бродили мрачные слухи: несколько ответственных горкомовских работников, попавших к нему в немилость, наложили на себя руки.

И тут кто-то умный посоветовал запаниковавшему начальству послать к Ельцину Кувандыкина, мол, парня все равно надо убирать с телевидения за профнепригодность, на него в случае чего все и свалим. Сказано – сделано. И вот Митя, тяпнув для храбрости бутылочку коньяка, которую всегда держал в ящике письменного стола, несмотря на всенародную борьбу с пьянством, отправился со съемочной группой на Лесную улицу в цековский дом из бежевого кирпича, населенный исключительно номенклатурой, будто кибуца евреями. Там-то и коротал, ожидая реабилитации, свои дни Ельцин. Хозяин тоже с утра не квасом заправлялся и встретил гостя сурово:

– Как звать-то?

– Дмитрий.

– Фамилия?

– Кувандыкин.

– Сложно, но запомню. Ну что, Митяй, позорить меня прибыл?

– Позорить, – вздохнул посланец темных сил.

– Ну, опозоришь, получишь свои тридцать сребреников или что там тебе обещали, а дальше что? Кто ж с привилегиями бороться будет?

– Даже не знаю, Борис Николаевич…

– А ну дыхни!

Митя понял, что его карьера сейчас оборвется, как жизнь таракана под каблуком, что надо бежать куда глаза глядят, но какая-то властная сила заставила его подойти вплотную к опальному начальнику и старательно дыхнуть.

– Коньяк? – поморщившись, уточнил Ельцин.

– Да.

– Армянский, три звездочки?

– Пять, – деликатно поправил Кувандыкин.

– Семгой закусывал?

– Икоркой… красной…

– Жируете в эпоху тотального дефицита? – усмехнулся Ельцин.

– Жируем.

– Ну что ж, тогда коньячком и продолжим! – как-то по-детски улыбнулся Борис Николаевич и достал из бара-торшера пузырь «Хеннесси».

А тут и Наина Иосифовна со сковородкой скворчащих котлеток подоспела. Часа через два заждавшаяся съемочная группа вынесла бесчувственного Митю из квартиры будущего первого президента России. На лестничной площадке они столкнулись с Зюгановым, обитавшим в том же доме.

– Кого несете? – бодро спросил Геннадий Андреевич.

– Свободу слова, – пошутили телевизионщики.

– Не уроните! – весело предостерег будущий лидер КПРФ.

Выслушав отчет о провале задания, в «Останкине» вздохнули с облегчением и доложили наверх, что интервью было сорвано в результате неадекватного поведения Ельцина и безответственности пошедшего у него на поводу корреспондента ЦТ Кувандыкина Д. В., немедленно уволенного за вопиющий непрофессионализм. Так Митя оказался сотрудником радиоузла «почтового ящика», затерянного где-то на границе зоны рискованного земледелия и вечной мерзлоты. Ниже падать некуда, хуже только стенгазета жилищно-эксплуатационной конторы в Воркуте. Но жизнь – великая сказочница, придумывающая такие повороты судьбы, что Андерсен и братья Гримм на том свете рыдают от зависти.

В начале 1991-го Ельцин, уже председатель Верховного Совета РСФСР, вступил в окончательную схватку за власть с Горбачевым. Тот в очередной раз не внял совету мудрой Раисы Максимовны, рекомендовавшей мужу устроить неугомонному сопернику автомобильную катастрофу с летальным исходом, пышными похоронами по первому разряду и урной в Кремлевской стене, где покоится прах многих неприятных персонажей, вроде Розалии Землячки. Однако наивный Горби решил ограничиться увечьями, молвив в ответ:

– Я должен остаться в Истории чистым!

– Останешься дураком, – резко бросила жена, покидая ложе, она увлекалась в ту пору Эдуардом Шеварднадзе, как политиком, разумеется.

И оказалась права.

Но вернемся к Мите. В преддверии решающей битвы Борис Николаевич объезжал большие трудовые коллективы страны. Совершенно случайно из-за нелетной погоды и спешных изменений в графике он оказался на том самом богом забытом «почтовом ящике», куда сослали Кувандыкина. Предприятие было не людное и не передовое, но, как пелось в советском шлягере: «Каждый человек нам интересен, каждый человек нам дорог…» После краткой речи о том, что после обуздания агрессивно-послушного большинства и устранения красно-коричневой угрозы социализм обретет-таки второе дыхание, человеческое лицо, а прилавки рухнут от изобилия, Ельцин под бурные и продолжительные аплодисменты сошел с трибуны – в народ. И тут к нему, отпихнув верного Коржакова, подскочил лохматый человечек в телогрейке и вытертых джинсах. Он сгибался под тяжестью висевшего на плече диктофона величиной с чемодан – так выглядел первенец отечественной портативной звукозаписи.

– Борис Николаевич, – пришепетывая, спросило существо, выставив вперед микрофон размером с гранатомет, – что вы можете сказать об увеличении северных надбавок?

– В два раза! – не моргнув глазом, брякнул Ельцин.

– В два? – ахнули труженики, толпясь вокруг и желая пожать руку бывшему кандидату в члены Политбюро, который ездит теперь на работу в автобусе.

– В три! – наддал народный любимец и вдруг узнал Кувандыкина. – Митяй, ты, что ли?

– Я… – чуть не заплакал от радости ссыльный корреспондент.

– Здесь? Эка, парень, тебя уконтропупили! Из-за меня?

– За вас.

– А ну-ка – дыхни! Хм… «Андроповка»?

– Угу.

– Лучком закусывал?

– Ага.

– Эко ж тебя снизили. А ну, пойдем!

Они зашли в директорской кабинет, откуда выставили всех посторонних, включая руководство завода. Ельцин махнул рукой, и тут же был принесен большой металлический контейнер.

– Это мой ядерный чемоданчик, – многообещающе ухмыльнулся будущий президент.

Коржаков откинул крышку: внутри переносного холодильника теснились покрытые изморозью литровые бутылки с синей надписью Аbsolut, напиток неведомый в здешних краях.

– Ну, Митяй, за нашу победу!

…В августе 1991-го Кувандыкина вызвали в Москву, в «Останкино», где для него завели специальную редакцию «Общечеловеческих ценностей», но поскольку никто не знал, что это такое, делать ему ничего не приходилось, он просто являлся на работу, сидел в кабинете с видом на пруд, чутко ожидая, когда позвонит «вертушка» и родной голос Коржакова ласково скажет: «Дмитрий Васильевич, машина за вами вышла. Борис Николаевич ждет…» И вскоре черный лимузин с проблесковым маячком, пронзительно воя, нес журналиста в Кремль или в Завидово. Случалось такое нечасто, иногда раз в квартал, а то и реже, но первый президент свободный России почему-то любил выпить именно с Митей, жалуясь ему, как трудно искоренять сталинский коммунизм и реформировать монстра планового хозяйства, выдавливая из советского народа по каплям тоталитарного раба. Особенно гаранту нравилось наблюдать, как собутыльник, постепенно пьянея, глупеет буквально на глазах, а в конце концов падает лицом в царские разносолы. Тогда президент победно усмехался и говорил с удовлетворением:

– Слабый журналист пошел, никудышний.

Появлялась охрана и бережно доставляла Кувандыкина к месту жительства в дом из бежевого кирпича на Лесной улице. Время шло, и Борис Николаевич, пивший за троих, все хуже держал удар, иной раз потрясая человечество непротокольными хмельными выходками и внезапными выпадениями из исторической реальности, но чуткий Митя, видя недобрые перемены, всякий раз артистично вырубался раньше своего державного покровителя, хотя, бывало, их выносили почти одновременно, но Кувандыкина все-таки первым, а уж следом тащили Ельцина, бормочущего:

– Слабый журналист пошел, никудышний.

Удивительное дело: завещая власть Сенсею, Борис Николаевич не только попросил его «беречь Россию», но и передал ему, по слухам, обширный список обязательств и гарантий, которые принял на себя новый хозяин Кремля. В этих «кондициях» под номером «184» значилось, что Кувандыкина Д. В. надлежит пожизненно обеспечить высокооплачиваемой должностью и качественным алкоголем.

Когда Дон получил на кормление «АРТ-канал», отремонтировал здание и стал формировать коллектив, то с изумлением обнаружил, что Митя давно уже сидит в просторном кабинете и читает «Караван историй». Беспокойный Боря хотел очертить круг обязанностей старшего редактора, но позвонили с самого верха и попросили оставить человека в покое. Отличную водку с бочонком красной икры Мите ежемесячно присылали на дом – два ящика, ставили на пороге и звонили в дверь. Он открывал, расписывался в спецнакладной и тихо улыбался своему несуетному счастью.

Если вам когда-нибудь придется побывать в Москве на Самокатной улице возле Троицкого единоверческого храма, обратите внимание на старинные казенные винные склады, сложенные из темно-красного кирпича. Там много лет работал на разрыв перегонных кубов знаменитый завод «Кристалл», питая народ огненной водой. Лет десять назад предприятие перевели в Каширу, но кое-что осталось и в старых корпусах. Если вы не торопитесь и понаблюдаете, то увидите, как изредка железные ворота открываются и оттуда выезжают небольшие белые автомобили-рефрижераторы с надписью «Родники России». Да, читатель, одна заветная линия продолжает исправно работать в бывших казенных складах, производя водку, чистую, как слеза ангела, и целебную, что твой нарзан. Ее-то, родимую, и развозят грузовички по избранным адресам согласно завещанию первого президента России. Недаром же когда-то, до революции Самокатная улица называлась Новоблагословенной.

Я сидел в оранжерее, разглядывая пробегавших мимо сотрудников: хорошо, если один из четверых был в маске, – отчаянный народ. А ведь у нас на канале за полтора года умерли от ковида три человека: поклонница Евтушенко Ирина Савельевна, монтировщик декораций Потапов (чуть не дотянул до пенсии) и молоденькая редакторша из новостного блока Соня Рувимова. Когда я, появившись на работе, увидел в вестибюле написанный на ватмане некролог с ее тргательной фотографией, то чуть не заплакал. Она замуж собиралась и никак не могла выбрать свадебное платье. Потом все-таки выбрала – в нем и похоронили. Кстати, в ту лютую пору экспертов в студию живьем не звали, общались с ними по скайпу. Потом сверху разрешили все-таки приглашать на запись наших ток-шоу массовку, но все зрители в студии сидели в медицинских масках и напоминали студентов-медиков, которые, хлопая глазами, наблюдают за операцией, проводимой каким-нибудь хирургическим светилом. Зато в эти месяцы было незаметно, что в массовках на самых разных треп-шоу толкутся одни и те же люди, за малую мзду дружно ахающие или аплодирующие по сигналу поморежки. Я появлялся на опустевшем «АРТ-канале» строго по расписанию, вакцину еще не придумали, и все жутко боялись заразиться, повышая иммунитет кто чем может, но чаще чесноком. На проходной дежурил штатный медик: приставив экспресс-термометр в виде пистолетика ко лбу сотрудника, он разрешал: «Проходите!» Однажды доктор поморщился и развернул пистолетик казенной частью ко мне: на зеленом экране дрожали цифры 37,6. Эфир отменили, поставили что-то из фонда Гостелерадио, а я отправился восвояси домой, прикупив по заветам Мити Кувандыкина бутылку перцовки. Не помогло. Через пять дней меня увезли в «Коммунарку».

Из гримерки наконец вышли величавая Мулова и улыбчивый Абрамцев, их почтительно сопровождала Галя. Строгая Манана, похожая на президента независимой Грузии, ждала их на пороге своего кабинета, чтобы пригласить на чашку чая, бокал вина или рюмку коньяку – в зависимости от настроения и состояния. Кофе перед эфиром не рекомендуется, может запершить в горле. Если персоны были самого высокого ранга – олигархи, министры, депутаты, главные редакторы, иерархи или народные артисты, – их вели к Дону или Морису, тех, кто помельче, посылали к Манане, а разную шелупонь принимал добрый Митя, всегда готовый налить себе, а заодно и посетителю. До истории с доносом на стихарей мстительная выдра всегда вместе с гостями звала и меня, но не теперь. Отныне и навсегда я враг. К тому же после неудачной подтяжки характер у нее вовсе испортился, а фейс исказился сардонической усмешкой, которую невероятным напряжением лицевых мышц она иногда могла, как Гуинплен, на несколько мгновений превратить в приветливую улыбку. Наверное, поэтому с самого начала эпидемии грымза не снимала черную маску, и будь моя воля, я с удовольствием нарисовал бы на ней череп с перекрещенными косточками. Манана увела искусствоведов в свой кабинет, где висел большой портрет папаши Арамова кисти академика Герасимова и стояли, как на витрине, бесчисленные переиздания книги «В поисках золотого наперстка». По традиции напитки она предлагала только грузинские, но отменного качества: «Джорджиголденти», «Киси», «Греми»…

Я все понял, встал и направился в студию. Там была обычная суета, особенно нервная перед прямым эфиром, когда кажется, из-за накладок и нестыковок сейчас все сорвется, полетит к чертям и придется срочно менять сетку, пуская какое-нибудь нетленное старье из «Золотого фонда», вроде концерта Когана 1967 года. Но в последний момент все как-то само собой устраивается, притирается, налаживается – и мы выходим вживую минута в минуту. И это всего лишь одна из необъяснимых загадок телевидения. Во всяком случае, такого срыва с заменой я не помню, если не считать конфузов бестолковой Чипы, вернувшейся на канал со спецкурсов и после третьего, позорного облома сосланной на повышение в кремлевский пресс-пул.

А вот если передача пойдет в записи, то будут до бесконечности менять микрофоны, двигать планы, перенацеливать софиты, поправлять прически, искать, где отходит контакт, отчего фонит, бороться с бликующими очками гостя и начнут в лучшем случае через полчаса после запланированного старта.

Моя рубрика «Культ-сенсация!» следует сразу за новостями и тоже онлайн – одна из немногих. А вот когда я начинал свою телевизионную карьеру, половина передач шла вживую, но постепенно их становилось все меньше и меньше. Свобода слова требует неусыпного контроля и учета.

«Ньюсы» у нас читает пожилой юноша Фринковский, трепетный как лань, со сложной половой ориентацией. От его приторного голоса всегда потом хочется промыть уши соляным раствором. По новой концепции, он излагает новости как бы из разных знаменитых мест, переносясь то в Третьяковку, то в Лувр, то на Соловки, то на остров Пасхи к каменным истуканам, а то в яму Большого театра, где мускулистые скрипачки оголтело пилят Бетховена. (Я вспомнил альтистку Данилову, и сердце, растревоженное «Елды-батыром», вздрогнуло.) Современный хромакей позволяет дать любое изображение, какое взбредет в голову. Когда у нас только появилась виртуальная студия, я с непривычки пару раз проходил сквозь стену, невидимую мне, но очевидную телезрителям. То-то смеху было!

Новостная площадка оборудована в другом конце павильона и отделена звуконепроницаемым стеклом, поэтому видно, как Фринковский ходит там, ломая руки и двигая ртом, чтобы потренировать артикуляцию. Клоун!

Я занял свое место, разложил странички и глянул на камеру. Сансарыч пришел сегодня с большим пластырем на лбу, а судя по джинсовой маске, которую после прививки он не носил, нижняя часть его физиономии тоже заметно пострадала в драке. Оператор пустил бегущую строку и разъяснял Вовику устройство телесуфлера. Это такой экранчик, размещенный прямо под объективом, по нему сверху вниз ползут строчки, а говорящая голова должна прочитать их, как говорили в школе, с выражением, делая вид, будто озвучивает свои, глубоко выстраданные мысли. На самом деле текст готовят редакторы, в моем случае Жеребкова. Я часто отклоняюсь от написанного, импровизирую, ведь если слово в слово повторять Галин умственный лепет, будешь похож на дебила с хорошим произношением. Она обижается, Манана терпит, точнее, терпела, а вот умная Роз-Мари, ссылаясь на мнение Дона, всячески поощряет мою самодеятельность.

Не успел я сесть, как ко мне подскочила звукооператорша Линда – мальчикового вида девушка в черном прикиде, с фиолетовым бобриком на голове, готическим макияжем и пирсингом, напоминающим заклепки на бронепоезде. Она прицепила к моему брючному ремню блок с антенкой и вставила в ухо «жужжалку». Терпеть не могу это чудо радиотехники – шипит и фонит, но ничего не поделаешь: по новой концепции мне надлежит выходить навстречу гостям, провожая их на место, поэтому обычная, работающая без помех клипса с проводком тут не годится.

Голос сверху попросил меня чуть подвинуться влево вместе с креслом, затем – вправо, потом вернуть все как было. Дальше, жутко ругаясь, корректировали свет:

– Пятерочку поправь! Пятерочку, я сказал, балда!

– Привет, Сева! – появилась запыхавшаяся Роз-Мари. – Меня с собаками не искали?

– Нет вроде… Как Сергей Васильевич?

– Серый? Совсем с катушек дурень слетел. Встретил друга, вместе в «Динамо» плавали, и пошло-поехало: «У него олимпийская бронза, а у меня хрен собачий!» Мой-то самую дешевую водку хлещет – и хоть бы что! А у друга свой спортзал, дорогой вискарь выставил. Ну, мой и улетел в астрал. Знаешь, сколько одна капельница стоит? Ты можешь представить себе девушку из хорошей еврейской семьи, окончившую спецшколу, чтобы выйти за русского дурня из пьющего села? Вот она перед тобой! А тут еще Сонька вбила себе в голову, что к ней в «Ленкоме» никто не подкатывает, потому что она не так одета. Говорит, в девках помру. Знаешь, сколько модный прикид для фитнеса стоит?

– Сколько?

– Две тысячи баксов. Армани. Со стразами от Сваровски. Мир сошел с ума! Ладно… Ты-то как? Чего такой озабоченный? Опять кастрюля?

– Пустяки… Дочь с зятем поссорились, – полусоврал я.

Не объяснять же сподвижнице, что мне нужно достать сотню тысяч баксов, чтобы не лишиться крыши над головой и спасти от венских кавказцев дуру Зинку, что в гримерке я встретил взрослую дочь своей первой, безумной любви, что Слава Отрубинштейн, с которой мы условились сегодня слиться в экстазе, как сквозь землю провалилась, а чертов «Елды-батыр» будоражит организм, готовя пещеристое тело к подвигу.

– Помирятся, не впервой, – улыбнулась Роз-Мари, не поверив мне. – А глаз у тебя сегодня горит – это хорошо! Дело не в зяте. У тебя совсем другие проблемы. Ладно, расскажешь, если захочешь. Пучкову видел?

– Нет.

– Убью!

Роз-Мари очень проницательна. На заре моей телевизионной карьеры был такой случай. Я торопился на работу, выскочил как ошпаренный и только в метро спохватился, что, кажется, оставил на плите кипящую кастрюлю с мясом. Инь, уезжая к клиенту, попросила меня перед уходом выключить газ, а я, судя по всему, забыл. Дома никого, чтобы позвонить и предупредить. Что делать? Если вернуться и проверить страшную догадку, опоздаю на прямой эфир, а это ЧП, чреватое увольнением. «Будь что будет!» – обреченно решил я и продолжил путь к Дому под Овном. Отработав, я сорвал с себя сбрую, не стер грим, ни с кем не попрощался, сразу метнувшись к выходу, поймал машину и, не торгуясь, помчался на Ореховый бульвар, заранее представляя себе дымящееся пепелище. И что же? Конфорку я, конечно, выключил на автомате, и бульон уже подернулся слоем застывшего белого жира.

На следующий день Роз-Мари ревниво спросила:

– Ты куда вчера умчался? На свидание, что ли?

– Нет, я боялся, что кастрюлю позабыл выключить…

– Так вот о чем ты думал весь эфир, растяпа!

– А разве заметно было?

– Запомни, Сева, на экране заметно абсолютно всё! Ничего не скроешь, дурь в особенности.

Роз-Мари несколько раз прошла по студии, на глазах из маленькой растерянной женщины, измученной пьющим мужем, невостребованной дурнушкой-дочкой и рецидивирующим безденежьем, превращаясь в высшее существо, владычицу эфира, грозу телевизионной челяди, трепещущей от одного ее недовольного взгляда. Она погладила по голове Вову, а у Сансарыча сурово спросила:

– Опять?

– Прости, – потупился гигант.

Сансарыч, как большинство буддистов, человек почти не пьющий, но иногда он все-таки срывается, превращаясь из невозмутимого добряка в буйного искателя мордобоя, и, несмотря на свои внушительные габариты, всегда возвращается домой избитым, а потом ходит с синяками и наклейками на лице.

– Смотри у меня, сгною, бузотер! – погрозила ему пальцем пани режиссерка. – Внимание! Порепетируем! Сева, встаешь и шлепаешь навстречу гостю – точно след в след. Давай!

Я вылез из-за стола и, аккуратно наступая на желтые наклейки, дошел до красного круга.

– Так, хорошо! Не смотри под ноги! Легкий поклон – и целуешь ручку этой кикиморе!

– Может, обойдется? – поморщился я.

– У нас «АРТ-канал». Надо учить народ хорошим манерам. Потом пожимаешь руку «искусствоведу» и, как гостеприимный хозяин, провожаешь их на места. Сажаешь даму. Понял? Где ее место?

– Слева, – ответили сверху. – Поправьте свет – троечку!

– Потом садишься сам… Понял?

– Понял, не дурак.

– И не давай этому старому пустобреху забалтываться! Отсекай!

– Не дам. А что делать с Муловой?

– Эта пусть мелет сколько влезет. Времени у нас навалом. Куликовскую битву отменили. Пусть выговорится.

– Но она же полная дура.

– Такая указивка.

– От БЛД?

– От кого же еще?

Когда я только пришел на ТВ, мне было страшно неловко перебивать гостя, я изнывал, ждал удобного момента, ловил паузу в его словоизвержении, чтобы по возможности деликатно и незаметно заткнуть фонтан. Ныне я владею добрым десятком приемов, помогающих изящно остановить «поющего Кобзона». Например: «Одну секундочку! Вы сейчас высказали очень важную и непростую мысль! Надо дать возможность нашим телезрителям ее осознать. А мы тем временем переходим к следующей теме…» Сам придумал! Теперь я обрываю пустую болтовню без колебаний, так как, по моим многолетним наблюдениям, из ста человек, которые приходят в студию, лишь двое-трое излагают что-то дельное. Остальные – просто звездят.

– Ах, какие у нас гости! – с противоестественным восторгом воскликнула Роз-Мари, превращаясь в профессиональную лису, и метнулась к входу. – Эда Германовна, вы, как всегда, ослепительны! Боже, какие бусы! Савелий Миронович, вы просто царь Соломон! Мы так соскучились по мудрости! Побалуйте! Ваше кресло справа от ведущего, а ваше, Эда Германовна, слева. Задержитесь на этой линии, – она показала на красную полоску скотча, прилепленного к полу. – Как только кончатся новости – наша очередь.

А за стеклом Фринковский, заламывая руки и морща лобик, как Мэл Гибсон, повествовал о событиях мировой культуры, стоя почему-то на карнизе виртуального собора Парижской Богоматери, еще не сгоревшего, дружески положив руку на мускулистое плечо каменной химеры. Но вот он закончил, прощально улыбнулся пластмассовыми зубами и скрылся, шагнув, по гениальной придумке какого-то креативного идиота, в пролом увеличенного Царь-колокола. Боже, куда мы идем!

Появилась Манана, хмурая, как Баба-яга, потерявшая свое помело.

– Почему дети в студии? – рявкнула она.

– Смену готовлю! – ответил Сансарыч.

– Еще одна такая выходка, и я сама найду вам смену. Убрать!

Жеребкова подхватила сына под мышку, как банный веник, и бегом унесла из студии, цокая лабутенами.

– Тишина! Десять секунд, – послышалось сверху. – Пошла заставка. Мы в эфире!

Роз-Мари выглянула из-за Сансарыча и дала мне отмашку. Я дружелюбно глянул в камеру, а потом незаметно скосил глаза в шпаргалку. Стыдно сказать, но, несмотря на многолетний опыт, каждый раз за секунду до прямого эфира на меня накатывает неодолимая паника, когда можно впасть в ступор и забыть самые элементарные вещи, например, как называется твоя передача или как зовут тебя самого. Не шучу! На всякий случай я всегда пишу для себя первые фразы, а потом включается автопилот, и все идет как по маслу.

– Здравствуйте, дорогие зрители «АРТ-канала»! В прямом эфире передача «Культ-сенсация!» и я – ее ведущий Всеволод Ригин. – Сказав это, я перевел взгляд на бегущую строку. – Только у нас вы сможете узнать о самых свежих и животрепещущих событиях в мире культуры. Сегодня мы первыми спешим сообщить вам потрясающую новость: найден и выставлен «Синий квадрат» Казимира Малевича! О том, что значит это для расширения вселенной мирового искусства (ну, Жеребкова, ну, коза!), нам расскажут эксперты высочайшего класса – генеральный директор Московской галереи на Набережной Эда Германовна Мулова и доктор искусствоведения, почетный профессор Сорбонны Савелий Миронович Абрамцев. Ах, вот они, уже и пришли! Иду встречать!

Чувствуя на себе ненавидящий взгляд Мананы, я неспешно встал и, по возможности точно ступая в желтые подошвы, направился радушной походкой к гостям. Они, по гениальной придумке все того же креативного дебила, стояли в виртуальных дверях Тамерлана, которые перед ними распахнули два нукера с копьями в руках и колчанами, полными стрел, за спинами. Поговаривают, эта компьютерная графика обошлась каналу в жуткую сумму – хватило бы выкупить три моих участка.

Подойдя, я поцеловал руку Муловой, пахнущую секонд-хендом, сдавил вялую ладошку Абрамцева и галантно проводил гостей к месту назначения, устроив в креслах, сел сам и продолжил, с отвращением поглядывая на бегущую строку:

– Напомню, что впервые «Черный квадрат» был выставлен в 1916 году, и тогда же его провозгласили выдающимся произведением, ознаменовавшим, как иные считают (это я вставил от себя), новый этап в истории искусства. Чем стало для вас это приобретение, а точнее, обретение, Эда Германовна?

Самое трудное в нашем святом ремесле – хранить выражение ликующей заинтересованности, когда баран, званный в эфир, блеет нестерпимую чушь.

– О, это счастье! – выдохнула Мулова, придав лицу выражение жестокого восторга. – Галеристу такое выпадает раз в жизни, когда в твоей экспозиции, как дар свыше, появляется мировой артефакт, картина-легенда! В полотне великого Малевича зашифрована беспредметная формула, соединяющая прошлое и будущее.

– Даже так? – Я подавил в себе желание уточнить, что есть «беспредметная формула», покорно обратился к суфлеру и ласково спросил: – Савелий Миронович, а почему все-таки «Черный квадрат» является вершиной мировой живописи? – Не удержался и добавил от себя: – Мы-то с вами, конечно, понимаем истинное значение этой работы, но обычный зритель пожмет плечами, мол, подумаешь, фунт изюму, я и сам так нарисую.

Роз-Мари выглянула из-за Сансарыча и погрозила мне пальцем.

– Так, да не так… – произнес искусствовед и сложил губы в задумчивую гузку.

– Поясните вашу мысль!

– Охотно! Знак бесконечности, «восьмерку», лежащую на боку, может нарисовать даже первоклассник, а может и Эйнштейн. Но мы-то с вами знаем, что знак бесконечности, нацарапанный ребенком и начертанный великим Альбертом, это не одно и то же. Они содержат разные смыслы. Аналогичная ситуация с «Черным квадратом».

– Замечательное сравнение! – кивнула Мулова, морщинисто улыбнувшись. – Малевич – это Эйнштейн живописи! Они оба обнулили то, что было до них. Один в физике, другой в изобразительном искусстве.

– Трудно не согласиться… – вздохнул я, ловя на себе бдительный взор Мананы, стоявшей возле пульта.

– Ведь что сделал Малевич?! – риторически воскликнул профессор.

– А что он такого сделал? – Я не смог удержаться от гомеопатической иронии.

– Он замкнул тысячелетний цикл истории искусства.

– Гениально замкнул! – величава уронила Мулова.

– Очень верное уточнение, – вернул комплимент благодарный эксперт. – С чего начиналось искусство? С орнамента: кружочки, черточки, треугольнички, квадратики… Потом наскальная живопись, античная пластика, фрески Помпей, фаюмские портреты, иконы, «Мона Лиза», Энгр, Делакруа, Моне, Матисс, Сезанн, Пикассо, Кандинский и снова – квадрат. Черный, словно космическая черная дыра, всосавшая в себя всю историю искусств. Понимаете?

– Пытаюсь. – Я изобразил на лице счастливую муку познания и улыбнулся, вспомнив эпиграмму с 16-й полосы «Литературки» времен Полякова:

– Не зря же сам великий Казимир называл свое детище «нулем формы»! – с удивлением посмотрев на меня, добавил Абрамцев.

– И «царственным младенцем», – вставила Мулова, задыхаясь от благоговения.

– Но ведь мы, коллеги, говорим сегодня о другом квадрате. Вы уверены, что и «Синий квадрат» – такой же «царственной младенец», как и черный?

– Иронию засунь себе в задницу! – прошипела мне в ухо Роз-Мари.

– Дело, уважаемый Всеволод Иванович, не в цвете…

– А в чем же? – воскликнул я живее, чем надо, подогреваемый проклятым «Елды-батыром».

– В трансцендентальной транспарентности артефакта! – вымолвил профессор, вызвав недоуменное восхищение Муловой.

– Неужели… – От такого бесстыдного интеллектуального шулерства я чуть не потерял дар речи.

– Да, да, без всяких сомнений, – настаивал искусствовед. – Таким образом, ноль становится синонимом абсолюта, трансфинитного начала и знаком отрицания. Понимаете?

– Еще бы! – кивнул я, изнывая от желания спросить, что такое «трансфинитное начало» и где его конец?

– Молодец, – шепнула мне в ухо Роз-Мари. – Правильно! Терпи! Поддакивай этим идиотам. Пока Манане придраться не к чему. А сейчас объяви рекламную паузу, но изящно, как ты умеешь.

– О, коллеги, не знаю, как наш взыскательный зритель, а я потрясен глубинами и высотами развернувшейся дискуссии. Дух захватывает, и надо его перевести, поэтому пора прерваться на рекламу. Кстати, Казимир Северинович был редким мастером саморекламы и того, что мы теперь называем «пиаром»…

– А вот это лишнее! – фыркнула Роз-Мари. – В суфлер поглядывай, умник!

Пошла реклама, теперь у нас она исключительно культурологического свойства. Вот и сейчас на экране Отелло зверски душил Дездемону…

– Минута. Можно расслабиться… – разрешил голос сверху. – Где гример? Гости блестят!

В нулевые годы, когда появился «АРТ-канал», мы могли рекламировать любой товар: автомобили, мебель, сигареты, алкоголь, предметы личной и половой гигиены. Среди роликов попадались шедевры. Помню такой: над поляной летают, как бабочки, прокладки с крылышками, а за ними гоняются с сачками полуобнаженные дамы, и все это стилизовано под болезненную эротику Обри Бердслея. Наконец одна накрывает «бабочку» сачком, и на ее лице расцветает счастье полного комфорта и защищенности в критические дни.

Деньги за рекламу носили портфелями, но не Дону, конечно, он выше меркантильной суеты, а тогдашнему генеральному директору Мише Шапиро, веселому толстяку с неистребимым одесским акцентом, и он уже распасовывал бабло дальше – вверх, вниз, вбок. Борька именно в те годы построил себе шале на Рублевке с бассейном и зимним садом, где можно заблудиться, и прикупил домик на Кипре. Я тоже ежемесячно получал свою дольку в конверте – пять новеньких стодолларовых купюр – немалые по тем временам деньги!

Потом бедного Мишу расстреляли из автоматов на ступеньках ресторана «Савой»: с кем-то не поделился. Пришли распальцовщики, похоже, чечены, но Митя Кувандыкин куда-то позвонил, примчался ОМОН, скрутил столичных горцев, уложив мордами в пол, и больше нас никто не трогал, однако рекламу взяли под суровый госконтроль, обложили налогами, никакого нала, посекундная оплата только через банк – лафа закончилась, конверты отменили. Конечно, нынешний генеральный по фамилии Коткин, лысый коротышка с обреченным лицом, что-то там отщипывает себе и начальству, но масштабы не те, что прежде, совсем не те.

– Где эта чертова гримерша? – рявкнули сверху.

Мы тем временем передохнули, хлебнули водички, поулыбались друг другу.

– Я не слишком наукообразно излагаю? – спросил Абрамцев.

– Нет-нет, все в порядке, – успокоил я. – Зритель должен развиваться.

– Надо обязательно сказать о Ребельском! – напомнила Мулова.

– Конечно! Это предусмотрено сценарием. Не беспокойтесь! – кивнул я. – А как там знаменитый «Сук» Тунгусова – листочки еще остались?

– Почти все опали. В этом гениальность замысла, совершенно новый жанр – «динамическая инсталляция».

– Ах, вот оно как!

Тут к нам подскочила Надя и большой кисточкой обмахнула пудрой наши лица, вспотевшие под жаркими юпитерами. Оказывается, она с самого начала стояла за портьерой и слушала беседу, но не поняла, что зовут именно ее, думала, в студии наготове дежурный гример, как это заведено на крупных каналах.

– Дурите нашего брата, – шепнула она, наклонившись ко мне и поправляя воротничок сорочки. – Раньше вы по-другому пели…

– Работа у меня такая, голубушка, – пробормотал я, через силу улыбаясь и чувствуя стыд библейского патриарха, явившего наблюдательной юнице свой седой срам.

– Я вообще ни бельмеса не поняла, по-моему, они все врут.

– Я тоже не понял…

– Послушаю, как вы теперь будете выкручиваться!

– Уберите эту дуру из кадра! Десять секунд! – грянуло сверху.

Надю как ветром сдуло, а рекламный ролик «Буки-банка» тем временем шел к счастливой развязке. Их разрешили нам крутить, так как в основе сюжетов были знаменитые литературные произведения, и Отелло душил жену за то, что она, не разобравшись, крупную сумму, подаренную к юбилею свадьбы, вложила в шарашкину контору под смешные проценты. И вот, когда Дездемона уже хрипела, почти агонизируя, в кадре появился с иголочки одетый менеджер и успокоил мавра, мол, вклад можно легко перевести в «Буки-банк», причем накопленные проценты не сгорят, а будут возмещены, да еще выдан премиальный бонус. Все живы и счастливы!

– Вы в эфире! – рявкнуло сверху.

Я расправил плечи, вздохнул и нашел взглядом Надю. Она стояла, опершись на зачехленный рояль под раскидистой синтетической сиренью, оставшейся в студии от юбилейной «Рахманиады» с дохромакейных времен. В глазах дочери Парфеновой светилась насмешка, я ощутил досаду и смущение, вспомнив, как однажды в кафе мне не хватило денег, чтобы расплатиться, и Мила, обидно улыбнувшись, достала новенькую аметистовую четвертную с каменным профилем Ильича. Тогда я догадался, что она снова встречается со своим тренером.

– Эда Германовна, – сдобным голосом я обратился к ней, чувствуя, как завожусь, – а каким образом очередной «Квадрат», на этот раз синий, попал к вам в галерею?

– Что значит «очередной»? – вскинулась она, тряхнув индейскими косами.

– Да-да, неудачная дефиниция в отношении шедевра, – посетовал Абрамцев.

– Это не очередной, а уникальный дар просвещенного мецената, – холодно сообщила галеристка.

– Неужели в России есть еще бескорыстные благотворители?

– Как видите.

– И он решил остаться безымянным? – тонко улыбнулся я.

– Ну, почему же… Это Павел Сергеевич Ребельский.

– Ах, вот оно как? Невероятная щедрость! – воскликнул я с простодушием ребенка, нашедшего утром под подушкой подарок от Деда Мороза.

Всем было известно, что Ребельский так долго и бессовестно химичил с налогами, что Сенсей в назидание другим ловчилам повесил на него сборную России по дерби, строительство храма в Усть-Илимске и покупку «Синего квадрата», всплывшего в Лондоне.

– Да, Павел Сергеевич приобрел это полотно на аукционе Сотбис и передал на хранение нашей галерее.

– А сколько же он за нее выложил, если не секрет?

– Секрет, точнее, коммерческая тайна, – Мулова томно закатила глаза, – но, уверяю вас, все, что связано с творчеством великого реформатора кисти, оценивается очень, очень высоко. Речь о миллионах и миллионах…

– Рублей?

– Не смешите! – поморщилась музейная дама так, словно в принципе брезгует брать в руки отечественные бумажки.

– Эда Германовна, думаю, в России предпочтительнее называть цену в местной валюте, – мстительно поддел я.

– Это лишнее! – упрекнула меня в ухо Роз-Мари. – Ты в суфлер-то поглядывай, импровизатор хренов!

– Я учту ваши пожелания… – прошипела в ответ Мулова.

Надя, стоя у рояля и с интересом слушая наш разговор, благосклонно кивнула. Мной завладело чувство веселой вседозволенности, очень опасное для телеведущего. А тут еще «Елды-батыр» делал свое черное дело, возбуждая меня без нужды.

– А вот как вы думаете… – начал я, пренебрегая советом пани режиссерки. – Если бы нашли супрематическую урну, в которой хранился прах Малевича, сколько она могла бы стоить?

– Почему вы об этом спрашиваете? – нахмурилась Мулова и глянула на меня с подозрением. – Урна, к величайшему сожалению, утрачена, и следы ее затерялись.

– А все-таки – дороже или дешевле, чем «Синий квадрат»?

– Да что ты пристал к ней, как банный лист к жопе? – рявкнула Роз-Мари.

– Надо полагать, не меньше, – отозвался Абрамцев.

– Спасибо за честный ответ! Но вернемся к нашим квадратам. Первый равносторонний параллелепипед был написан, если не ошибаюсь, в 1915-м, потом появились авторские повторения, в том числе и разноцветные… Сколько? Пять, если не ошибаюсь?

– А вот и ошибаетесь и с количеством, и с датой, – отечески улыбнулся профессор Сорбонны. – Первый «Черный квадрат» появился в 1913-м. Об этом есть масса свидетельств. Например, датировка, написанная рукой Малевича на оборотной стороне холста. Кроме того, при постановке оперы Матюшина «Победа над Солнцем» в том же 13-м «Черный квадрат» был изображен на занавесе. До последнего момента науке известны три ЧК…

– Извините, не понял?

– Профессиональная аббревиатура. Три «Черных квадрата»: 1913 года, 1923-го и 1930-го… – снисходительно улыбнулся он.

– А ведь еще были БК и КК… – добавил я.

– Простите великодушно? – слегка нахмурился профессор.

– Ну как же, «Белый квадрат» и «Красный квадрат», – с готовностью пояснил я.

– Кончай стебаться! – добродушно приказала Роз-Мари.

– Да, Казимир неустанно расширял границы новизны, стремясь к абсолюту, – согласился, оценив мои нововведения, Абрамцев.

– А в чем же различия этих черных квадратов? – спросил я с пытливостью юнната.

– Оно колоссально! – воскликнула Мулова, хватаясь за виски.

– Эда Германовна, позвольте я поясню, так как это терра инкогнита не только для нашего уважаемого ведущего, но и для многих телезрителей.

– Да уж, если можно… – я глянул на заскучавшую Надю и ощутил прилив ярости. «Ишь ты, лектор общества “Знание” выискался! Я тебе сейчас покажу “терру инкогниту”!»

– Не ведись, Сева, умоляю! – почуяв неладное, прошептала мне в ухо Роз-Мари, но было поздно.

– Начнем с того, – занудил искусствовед, – что первоначально в 1915 году на последней выставке футуристов «Черный квадрат», повешенный в красном углу, как икона, носил название «Четырехугольник».

– А какая разница?

– Огромная! Ведь черный квадрат, в сущности, не совсем и квадрат… Его углы отнюдь не прямые, если внимательно приглядеться. Улавливаете?

– Не улавливаю, извините…

– А зря! Эта сознательная неточность гения влияет на восприятие шедевров. Постойте перед квадратами в Русском музее, Третьяковке, на Набережной, и вы почувствуете, как от полотен исходит совершенно разная энергия, а в вашем сознании соответственно возникают различные мысли, образы, эмоции, фантасмагории. Уникальная в истории мирового искусства реципиентная дифференциация!

– Что вы говорите! – Я метнул многообещающий взор в сторону заскучавшей Нади. – А как же знаменитый черный четырехугольник Альфонса Алле «Битва негров в пещере темной ночью», выставленный в Париже за много лет до Малевича? А что вы скажете о его же, Альфонса, красном квадрате под названием «Сбор помидоров апоплексическими кардиналами у Красного моря»?

– Это совсем другое, это же в шутку… – заерзал искусствовед. – Альфонс был мистификатором, гаером, фельетонистом, шутом, обожал розыгрыши, приколы. При чем тут прорыв в космическую гармонию?

– К тому же Малевич вообще не знал о существовании Альфонса Алле, – вставила Мулова, каменея.

– Да, – согласился я сдобным голосом. – По свидетельствам современников, Казимир был не очень образованным человеком. Думаю, он даже не понял бы то, о чем мы сейчас с вами говорим… – И получил в ответ снисходительную улыбку Нади.

– Чушь! – взвилась галеристка. – Он сочинял трактаты. А подлый слух, что квадрат написан поверх неудачной работы, запущен завистниками мастера!

– Да, такая версия имеет место быть, но доказательств никаких нет! – вставил Абрамцев.

– Так уж и нет? – съязвил я.

– Остановись! – взмолилась невидимая Роз-Мари, а Манана, стоя у пульта, посмотрела на меня, как снайпер-убийца, забывший дома винтовку.

– Нет и быть не может! – подтвердила Мулова.

– Да что вы! – засмеялся я, понимая, что совершаю роковую ошибку. – А как же последние исследования? В инфракрасных лучах видно, что квадрат намалеван поверх какой-то абстрактной композиции…

– Что значит – намалеван?! – по-ишачьи взревела Мулова.

– А то и значит. Дети замалевывают неудачный рисунок. Вы сами так в детстве никогда не делали? А в углу рукой Малевича написано: «Битва негров». Так что мы имеем дело даже не с приколом, а с репликой на чужой прикол. Другими словами, с откровенным плагиатом. Вот такой прикол века!

Надя беззвучно захлопала в ладоши.

– Это ложь и вранье! – задохнулась галеристка. – Мы подадим на вас в суд за клевету! Обвинить великого художника в плагиате… Неслыханно!

– Можете подать в суд на «Литературную газету», где прошла эта информация.

– Ты идиот! Тебе этого не простят, – тихо и печально пробормотала мне в ухо Роз-Мари. – У тебя три минуты – выпутывайся и заканчивай!

– Не будем горячиться, коллеги! Я сейчас вам все объясню, – голосом доброго волшебника произнес Абрамцев. – Микеланджело изваял своего Давида вслед за Донателло… Но разве можно обвинить его в плагиате? Это называется в искусстве «пре-ем-ствен-ность»! Каждое новое поколение стоит на плечах предыдущего. Самое время вспомнить об аккумулирующей сущности супрематизма, а следовательно…

– Хорошо сказано! Густо! – перебил я. – Дадим же зрителям возможность осмыслить глубину вашей мысли. У меня же вопрос к вам, Эда Германовна: в вашей галерее есть «Грачи прилетели» Саврасова?

– Да, конечно, авторское повторение. Это дар мецената Мурата Маратовича Мюридова.

– Очень достойный человек! – подтвердил профессор.

– Не сомневаюсь, – кивнул я, вспомнив грандиозный скандал с гаремом из девятиклассниц, после чего Сенсей обложил Мюридова такой грандиозной данью, что стоимость авторского повторения Саврасова можно опустить как неуловимо малую величину.

– Так вот, скажите, Эда Германовна, – продолжил я бесцветным голосом, – если, не дай бог, в вашей галерее случится пожар и можно будет спасти лишь одну картину, каккую вы на себе вынесете, как знамя из боя, – «Грачей» или «Квадрат»?

– Глупый вопрос. Конечно же Малевича! – воскликнула она и осеклась, поняв, что попалась.

– А вы, дорогие телезрители, кого бы спасли – Саврасова или Малевича? – глядя в камеру с честной улыбкой, спросил я. – Присылайте ответы на наш сайт! С вами были Всеволод Ригин и передача «Культ-сенсация!».

На мониторе, отсчитывающем время прямого эфира, появились четыре нуля. Финиш. Все-таки я профи! А Надя, восхищенно улыбаясь, показала мне сразу два больших пальца.

– Это провокация! Вы пожалеете! Я вас уничтожу! – вскочила галеристка, запуталась в проводах, и ее бросились отстегивать.

Манана, метнув в меня гневно-торжествующий взгляд, увела оскорбленную Мулову к себе – отпаивать то ли валерьянкой, то ли коньяком.

Маленькая, обреченная Роз-Мари стояла рядом с рослым Сансарычем, глядела на меня «безутешными карими вишнями» (Вознесенский) и крутила пальцем у виска. Обычно улыбчивый, буддист был хмур и печален. И я сразу вспомнил про сто тысяч, которые нужно заплатить за дачный участок и картежницу Зинку. Вот уж точно: два больших пальца Милиной дочки не стоят больших неприятностей. Я вынул из уха «жужжалку», снял с пояса антенный блок и шагнул к пани режиссерке, чтобы объясниться, но она замахала руками, крикнув издали:

– Сейчас не подходи – задушу!

На экране тем временем шла очередная реклама: Пушкин стреляется с Дантесом, но остается невредим, так как у поэта в кармане сюртука лежит платиновая карточка «Буки-банка».

Когда я вернулся из студии в гримерку, Надя усадила меня в кресло и старательно сняла тампоном с моего лица грим, хотя наша Маша обычно лишь кивала на упаковку влажных салфеток, мол, не графья, тут самообслуживание.

Однажды, давным-давно, я торопился после записи на свидание и впопыхах забыл протереть физиономию. А в тот день я, как на грех, побывал в руках Веры Тихоновны, она много лет служила в Музыкальном театре имени Обоих (так зовут у нас зрелищное учреждение имени Станиславского и Немировича-Данченко), потом, уйдя на пенсию, устроилась к нам на канал и была жестоко уволена, когда Коткин стал набирать новый штат, начиная с пожарных, осветителей, буфетчиц, кастелянш, бутафоров, билетерш и даже гардеробщиц. Это какая-то паранойя у нынешних руководителей: вокруг должны быть только свои, независимо от профессиональных качеств. Бред! Зарежут тебя, что ли, чужие? Так вот, по балетно-оперной привычке Вера Тихоновна густо и контрастно клала грим, чернила брови, да еще «рисовала глаза».

Гонимый зовом плоти и не обращая внимания на удивление прохожих, я спустился в метро, втиснулся в полный вагон и, обдумывая интимную прелюдию с учетом эрогенных зон, не сразу поймал на себе угрюмо-брезгливый взгляд одного хмыря, по виду сидельца, откинувшегося совсем недавно. Когда на своей остановке я протолкался к дверям, он последовал за мной, больно пихнул в спину и, дыша в ухо недельным перегаром, спросил с угрозой:

– Выходишь, пидор гнойный?

– Ведите себя прилично! – вежливо призвал я, не понимая причин агрессии, и, недолго думая, в ответ саданул ему локтем в живот, да так, что грубиян утробно крякнул.

В молодости, еще в институте, я посещал нелегальный кружок карате, его организовал аспирант кафедры философии Забродин, имевший, как говорили, черный пояс, – и кое-какие навыки самообороны у меня остались на всю жизнь. Не знаю, чем кончился бы конфликт, уркаган запросто мог воткнуть мне в бок шило, однако на платформе дежурил усиленный наряд (дело было в праздник), и рецидивист, пообещав вернуть должок, затерялся в толпе.

Только поднявшись в квартиру моей пассии (звали ее, дай бог памяти, Жанна, а служила она в банке), я понял, в чем дело. Подруга встретила меня на пороге в пеньюаре, готовая к рутинному чуду соития: сквозь прозрачный нейлон виднелись соски цвета черешни и темнел ворсистый треугольник.

– Севка, какой ты сегодня смешной! Просто ужас! – Она схватилась руками за голову, открыв лохматые подмышки: дама брала пример с Софи Лорен и была принципиальной натуралкой. Поначалу это меня волновало и заводило. Как написал озорник Котомкин:

– А в чем дело? – не сообразил я.

– Подойди к трюмо! Ты что, бисексуал? Мы так не договаривались… – и Жанна обидно засмеялась.

Я глянул в зеркало и оторопел: на меня смотрел оперный извращенец, растливший, судя по сценическому образу, не только юного балетного принца в обтягивающем трико вместе с принцессой, мятущейся на пуантах, но еще до кучи хор малолетних пажей из детской танцевальной школы «Мотылек». Как же я шел в таком виде по улице? И мне стала понятна клокочущая злоба уголовного попутчика – сам бы убил!

Задетый за живое и обескураженный, в тот день я по результативности уступил даже сборной России по футболу. Нет, я не принадлежу к числу половых гигантов, у которых «дымится страсть из-под ногтей» (Юрий Кузнецов), но всегда могу обеспечить партнерше удовлетворительный минимум. А тут… Но это еще полбеды, со всеми бывает. Однако и матч-реванш я провалил, в самый ответственный момент вспомнив предыдущую неудачу.

В общем, от дальнейших встреч с Жанной пришлось уклониться, чтобы третий позор не закрепил разовую фрустрацию: потом ходи к психосексопатологу, плати бешеные деньги и рассказывай ему о самом сокровенном, начиная с первой эрекции в шесть лет у вольера с пеликанами в Московском зоопарке. Мужская твердость ненадежна и обманчива, а либидо – штука ранимая и хрупкая, как изделие Гусь-Хрустального завода.

– Ну, вы им дали! – смеялась Надя, бережно протирая мое лицо, и мы снова встретились глазами в зеркале. – Значит, сначала вы нарочно прикидывались лохом? Усыпляли бдительность?

– Вроде того… Тактика! – соврал я.

– Класс! Откуда вы все это знаете?

– Книжки почитываю.

– Вот и меня мама ругала: читай, а то дурой вырастешь! Раньше я много читала. Теперь некогда, в трех местах работаю. Денег не хватает.

– А муж?

– Объелся груш.

– А что, единоутробный брат не помогает?

– Помогал, пока на войну не уехал.

– На какую еще войну?

– А где теперь воюют? На Донбассе…

– И с чего его туда понесло?

– Есть такая профессия – Родину защищать. Слышали? Он же, как и мой отец, артиллерийское училище окончил. Майор…

– Да, вы уже говорили… А если убьют?

– Не убьют. Он инструктор, ополченцев учит, как из гаубиц стрелять.

– Я тоже в армии был артиллеристом.

– Да вы что! – Надя посмотрела на меня с обожанием.

В комнату заглянула Роз-Мари и только печально покачала головой, ничего не сказав. Я в ответ пожал плечами, мол, так уж вышло, прости, если можешь, пани режиссерка!

– Вам, наверное, надо переодеться? – участливо спросила Надя.

– Хотелось бы…

– Пойду отравлюсь. Мне еще Поленова рисовать! Это кошмар, – ужаснулась она, вынимая из сумки сигареты. – У него не лицо, а мостовая Собянина.

– У нас это делают только на «Курилах».

– Я знаю.

– Не боитесь последствий? – Я кивнул на пачку, где была изображена какая-то онкологическая опухоль, напоминающая кровавую медузу.

– Чему быть, того не миновать, – пожала плечами девушка. – А вы разве никогда не курили?

– Курил, еще как! Трубку.

– Боже, как мне нравятся мужчины с трубками! От них пахнет надежностью и тайной!

– Хм, интересно… У меня была целая коллекция. Я покупал трубки в разных странах.

– Вы путешественник?

– Скорее – турист. И брал только настоящий бриар.

– Что?

– Лучшие трубки делают из бриара – верескового корня. Вишня, груша, черешня, кукурузный початок – это все баловство. Мои сокровища лежали на медном подносе, я купил его в Мексике. На нем был отчеканен календарь майя. А они знали, когда конец света.

– И когда же конец?

– Не волнуйтесь, уже был. Потом мы переехали жить за город в дом без решеток. Буквально через месяц кто-то ночью залез в комнату и украл мои любимые трубки, не тронув постылые. Видимо, вор разбирался в этом деле. Представляете мое состояние? Вот вы просыпаетесь, а у вас сперли всю бижутерию, которую вы покупали годами, искали по витринам…

– Жуть в полосочку!

– Я так расстроился, что убрал остатки с глаз долой на чердак, не мог без отчаяния смотреть на жалкие ошметки былой роскоши. Вскоре мне захотелось курить, но сердце заныло… Я представил себе, как поднимусь на чердак и увижу… Нет! Это повторялось несколько раз, но я так и не решился вернуть блюдо на привычное место, а через две недели понял, что спокойно обхожусь без табака, – и бросил курить…

– А сигареты? – Надя протянула мне свою пачку с кровавой медузой.

– Наивная чукотская девушка…

– Мама так тоже иногда говорит!

– У каждого поколения свои присловья. Так вот, наивная чукотская малышка, курить этот табачный мусор после бриаровской трубки, набитой отличным голландским табаком, это как, расставшись со своей единственной женщиной, воспользоваться услугами первой встречной гражданки с низкой социальной ответственностью. Зачем? «Быть лучше одному, чем с кем попало быть!» (Гамзатов).

– Оригинально! Значит, трубки, как женщины, бывают любимые и постылые? Это здорово!

– Да, представьте себе.

– А вы сразу понимаете, какая трубка любимая, а какая постылая, – прямо с первой затяжки?

– Прокурки.

– Прокурки? Смешное слово.

– Нет, конечно, не сразу, сначала бриар надо обкурить, чтобы в жерле образовался нагар, тогда становится понятен вкус трубки. Он разный, иногда сладкий – приятный, а иногда горький – чуждый. Сладкие трубочки становятся любимицами…

– А к горьким вы уже никогда не возвращались?

– Бывало. Очень редко. Например, чтобы наказать себя за ошибку, как вот сегодня… А иногда, знаете, просто хотелось горечи.

– Потрясающе!

– Это вам, Наденька, ничего не напоминает?

– Напоминает, – чуть покраснела она.

– Вы у нас еще появитесь?

– Не знаю. Я же на подмене. Пошлют к вам – увидимся…

– Буду надеяться. До свиданья! Очень рад нашему знакомству! Миле привет!

– А уж я как рада! Маме расскажу – не поверит. Вам сильно влетит за этого Малевича?

– Сильно. Но не расстреляют же…

– Слава богу, не при Сталине живем.

– При Сталине просто так, дорогая моя чукчанка, тоже не расстреливали.

– Это что-то новенькое. Ладно, пойду курну. Досвидос!

– Досвидуся!

– Это когда же так говорили?

– В семидесятые годы прошлого века.

– Досвидуся, Всеволод Реликтович!

– Досвидос, юная леди!

– Жаль, что вы не курите трубку. Пока! – И она вышла из гримерки.

Стоя за ширмой и переодеваясь, я еще раз набрал Славин номер и снова безрезультатно: недоступен. Во мне накапливалось раздражение: за много лет нашей связи такого еще не было. Лишь однажды она не приехала на «Красносельскую», не дав знать об отмене заранее, и я, как кот ученый, бродил вокруг итальянского общежития чекистов… В тот день муж хотел вложить ей в сумочку какой-то милый сюрприз и обнаружил там презервативы, за которые в нашем постельном дуэте отвечала она. Гена пришел в ярость и устроил допрос с пристрастием, объяснение длилось несколько часов, но ей удалось отовраться, да еще обвинить мужа в стойком нежелании иметь детей. Она вспомнила их недавнюю поездку в Суздаль с ночевкой. В результате Трубин еще извинялся, каялся, что не догадался приголубить жену в древнем русском городе, где, кстати, парам даже без предъявления штампа в паспорте предлагалась услуга под названием «Семейная русская банька с веничком по уставу Домостроя». А в глянцевом проспекте было указано, что после этой старинной утехи многие бесплодные супруги обзавелись потомством, посему бронировать чудодейственную процедуру следует за месяц, а то и два, но Гена как вице-мэр мог бы решить проблему одним звонком местному начальству. Осознав свою вину, муж купил ей новую машину, и Слава забеременела. Неужели он снова что-то заподозрил? Откуда у вице-мэра столько свободного времени, чтобы караулить жену? Надо доверять избраннице. Как тут не вспомнить аморального соловья Котомкина:

Нет, наверное, все-таки что-то случилось… Простудилась, подвернула ногу, соседи сверху протекли, заболел любимый пекинес, да мало ли что… Но позвонить-то можно! Вот обижусь и займусь Надей. Милая девушка. Нет, дочь бывшей возлюбленной – это, считай, племянница. Впрочем, сиятельный князь Потемкин очень даже увлекался своими племянницами. Ну что за скабрезная чепуха мне лезет сегодня в голову! Чертов «Елды-батыр»!

Переодевшись и дотошно осмотрев себя в зеркале на случай, если встречу в коридоре накурившуюся Наденьку, я направился в столовую – подкрепиться. Питаемся мы в подвале, оставшемся от палат XVII века, там сохранилась сводчатая кирпичная кладка. Кормят у нас вкусно и недорого: на пятьсот рублей можно налопаться так, как в городе и за тысячу не поешь. Многие берут еду домой, особенно котлеты по-киевски, бигус по-краковски и венгерские ватрушки.

В столовой пахло усиленным питанием. На большом плазменном экране, прикрепленном над дверью, шли беззвучные новости «АРТ-канала»: видный реформатор сцены Эдик Бесомолов, морща неандертальский лобик, вещал, судя по всему, о своей скорой премьере (он ставил только классику), следом показали сцену из будущего спектакля: Хлестаков в чем мать родила охмуряет такую же раздетую дочку городничего (ее играет почему-то волосатый актер-кавказец), а чтобы зритель не запутался, кто есть кто, имена написаны красной помадой на голых ягодицах персонажей. И ведь этому сраму «Золотую маску» дадут – к гадалке не ходи! Покорный внебрачной неге сладострастья, я тем не менее твердо стою обеими ногами на граните традиционной морали, понимая моногамный союз между мужчиной и женщиной как лучезарную цель всего честного человечества, вроде коммунизма.

Народу в столовой было мало, а вот если в Акустическом зале записывается симфонический оркестр или академический хор, можно застрять надолго: когда впереди, выстроившись в затылок, стоят артисты в черных концертных фраках и белых манишках, возникает ощущение, будто попал в роман Анатоля Франса и томишься в очереди вместе с рослыми королевскими пингвинами. Но сегодня ни оркестрантов, ни хоровиков нет – простор и малолюдье!

Я положил поднос на полозья, тянущиеся вдоль всей раздаточной, и, продвигаясь к кассе, взял на закуску салат оливье с крабами, полхарчо, судака под польским соусом и компот из сухофруктов – отраду советского общепита. Расплатившись, я огляделся, выбирая свободный столик, потому что стараюсь принимать пищу в одиночестве: еда, как и секс, – процесс интимный, а не групповой. Не скрою – в моей жизни был эпизод многофигурного соития, и у меня осталось ощущение антигигиенического плавания в переполненном бассейне.

Но тут я увидел, как Абрамцев машет мне рукой, кивая на пустой стул рядом с ним. Делать нечего, придется сегодня претерпеть коллективное питание. Профессор, видно, решил наесться на неделю вперед: я насчитал четыре пустые вазочки из-под закусок, да и борща он взял полную порцию, о чем свидетельствовала бордовая кайма, идущая по самому краю тарелки. Рубленый бифштекс с яйцом давался ему теперь с трудом, а впереди ждали вишневый штрудель и кисель из облепихи.

– Присаживайтесь, – пригласил искусствовед, освобождая на столе место для моего подноса.

– Спасибо! Как не расставались…

– Зря вы это, Всеволод Иванович! – упрекнул он, едва я устроился и по старой обшепитовской привычке протер салфеткой приборы. – Ох, и напрасно!

– Вы о чем, Савелий Миронович?

– О Малевиче.

– Положа руку на сердце, вы и в самом деле думаете, что Казимир – гений?

– Я?

– Вы.

– Честно?

– По гамбургскому счету.

Абрамцев внимательно огляделся, убеждаясь, что соседи нас не слушают, потом попросил:

– Положите ваш телефон на стол!

– Пожалуйста. – Я вынул из кармана «Самсунг» и включил экран, показывая, что тайной записи не веду.

– Спасибо, извините… – Профессор подался ко мне и тихо, но страстно зашептал: – Конечно же нет, никакой он не гений! Я же не идиот. Я всю жизнь изучаю «мирискусников». Великий Бенуа от одного имени Казимира впадал в бешенство. В живописи он бездарь, рисовальщик никудышний, колорист тоже так себе, его четырежды не брали в Училище живописи, ваяния и зодчества. Но Малевич – виртуоз прохиндейства! Как и все бездари, он мечтал стать первооткрывателем, основоположником, провозвестником не важно чего. И стал! Никакого «Черного квадрата» в 1913 году и в помине не было, Казимир в ту пору еще кубизм дожевывал. Но ему надо было во что бы то ни стало закрепить свое первенство, так как к 15-му году геометризм проявился уже и у Клюна, и у Розановой… Начались подлоги, выдумки, мифы. Мистификатор тот еще был! Вы правильно сказали: «Черный квадрат» – чистой воды прикол, причем, как верно заметили, сплагиаченный у затейника Альфонса Алле…

Пока профессор, опасливо озираясь, говорил, то страстно повышая, то пугливо понижая голос, я питался, а он с сожалением поглядывал на свой остывающий бифштекс.

– Вижу, Савелий Миронович, вы все это понимаете лучше меня, – прожевав, сказал я.

– Еще бы! Я же специалист. Но согласитесь, из несвежего фортеля изготовить символ эпохи, приписав себе прорыв в вечность, это надо уметь. Не случайно он больше времени уделял путаным трактатам, нежели живописи. Чтобы поддерживать иллюзию своей гениальности, надо тратить уйму энергии. И ему верили, причем на самом верху, тот же Луначарский, образованный и неглупый большевик. Казимиру дали целый Институт современного искусства, а когда умер, хоронили как члена ЦК! Кстати, почему вы заговорили про супрематическую урну? Вы что-то про нее знаете?

– Да так, кое-что… – многозначительно пробормотал я, стесняясь признаться, что прочел про нее утром в интернете.

– Учтите, – перешел он на шепот. – Есть люди, которые только за информацию о месте ее нахождения готовы щедро заплатить.

– Учту.

– Очень хорошо! – добавил искусствовед и набросился с новыми силами на бифштекс.

– Но если вы со мной во всем согласны, зачем спорили? – спросил я, покончив с судаком.

– Всеволод Иванович… – не сразу, а прожевав мясо, ответил профессор. – Как вы не понимаете! Малевич – это бренд, коммерческая легенда, вроде духов «Шанель».

– Коммерческая? Интересно… Растолкуйте! – Я со студенчества усвоил: стоит проявить пытливое непонимание, и преподаватели, рдея от педагогического восторга, забыв о дополнительных вопросах, ударяются в лекцию.

– Ну конечно коммерческая! Какая же еще? Страшно подумать, сколько написано книг, монографий, защищено кандидатских и докторских диссертаций о Малевиче и его пресловутом квадрате! Какая-нибудь карандашная загогулина Казимира стоит теперь сотни тысяч долларов! А за этот «Синий квадрат» Ребельский вывалил – страшно сказать сколько! В нашем мире усомниться в Малевиче – это значит подписать себе приговор.

– Ну ведь не расстреляют же вас!

– А зачем расстреливать? Мне просто не продлят в университете контракт. Возраст – скажут. Меня перестанут звать на телевидение. Я больше никогда не поеду за границу читать лекции, а это немалые заработки. Издательства вернут мне принятые к печати монографии о Добужинском и Остроумовой-Лебедевой, мол, у нас внезапно изменилась редакционная политика. И я очень скоро стану нищим изгоем, парией, прокаженным, от которого все будут шарахаться!

– Почему же нищим? Вы станете обычным российским пенсионером. Пенсию-то у вас не отберут.

– Не отберут. А вы пробовали жить на одну пенсию?

– Нет, не пробовал… Я покуда полупенс.

– Как вы сказали?

– Полупенс. Полупенсионер.

– Забавно! Вот когда станете «пенсом» – узнаете!

– Но откуда же этот коллективный заговор, да еще такой жесткий? – спросил я страстно, словно в самом деле не понимая.

– А откуда религия? Ведь никто не знает доподлинно, воскрес Спаситель или просто ученики спрятали Его тело. Так договорились. Тех, кто не верил, жгли на кострах, морили в казематах, объявляли еретиками. Возможно, это прозвучит как богохульство, но все обстоит именно так: Казимир Малевич канонизирован, а «Черный квадрат» стал супрематической иконой авангарда, вроде, прости, Господи, «Троицы» Рублева. И спорить с этим бесполезно.

– Так уж и бесполезно?

– Бесполезно и опасно. Более того, я уверен: вам, голубчик, сегодняшнее казимирохульство, извините за неологизм, выйдет боком.

– Посмотрим! – улыбнулся я, допил компот и хотел встать.

– Знаете, когда вы заговорили об урне Малевича… Кстати, прикладником он был неплохим, дорожный «кирпич», например, его работа. Знаки различия в петлицах придумал тоже он по просьбе Троцкого. Одно время Казимир служил штатным художником Сестрорецкого завода. Да, по сравнению с временами, когда он руководил секцией ИЗО в Наркомпросе, это чудовищное падение. Но там он себя и нашел. Согласитесь, заготовить заранее эскизы вместилищ сначала собственного трупа, а потом и пепла – в этом есть какое-то эстетическое мужество!

– Пожалуй.

– Так вот… Если бы мне удалось отыскать эту чертову урну, я бы ее продал, обеспечил себя и потомков и вот тогда бы опубликовал за свой счет все, что думаю о Казимире…

– Считаете, помогло бы?

– Нет, конечно. Замолчали бы, осмеяли, сказали бы, что я, как Чацкий, спятил. Но я все равно бы это сделал!

…И тут под своды сошла Манана – тощая, носатая, в черном платье без талии. Волосы блекло-золотистого цвета, что выдавало в ней тайную брюнетку. Спину дочь Арамова держала изнурительно прямо: так дети, встав у планки ростомера, тянутся изо всех сил, чтобы казаться выше.

– Ну я побежал, тысяча извинений, на лекцию опаздываю… – Абрамцев, мгновенно нацепив для конспирации маску, смылся, опасаясь, что грымза увидит его со мной за одним столом и вычеркнет из списка экспертов «АРТ-канала».

Манана прошла мимо, даже не глянув на меня, за ней тянулся странный запах, такой, наверное, оставляла бы неисправная иномарка, заправленная дорогим парфюмом.

Оставшись за столом в одиночестве, я спокойно и обстоятельно, чтобы видела врагиня, доел ягоды от компота – мое любимое занятие со времен советского детского сада, даже разгрыз, рискуя нижними имплантами, обошедшимися мне в сто двадцать тысяч, косточку урюка, потом неторопливо встал, зевнул, отнес грязную посуду куда следует и только тогда вразвалочку покинул столовую, обмениваясь на ходу глупыми фразами с питающимися коллегами:

– Судачок сегодня просто улётный!

– Это ты, Сева, телячью печень не пробовал!

– Эх, прогадал!

Пусть знает, стерва, что я ее не боюсь! В конце концов, мы с Доном – друзья юности, а Боря – пока еще главный на канале, если не считать, конечно, голубого шаромыжника Мориса, этот любого мужика с нормальной ориентацией воспринимает как личного врага.

В холле я снова набрал номер Славы, и она, наконец-то, о боже, отозвалась.

– Ты куда пропала, детка? Заболела? Что с тобой стряслось? Не молчи! Ты приедешь сегодня на Русаковскую?

– Нет, не приеду, – ответила она потерянным голосом.

– Почему?

– Гена умер.

– Какой еще Гена?

– Мой муж.

– О боже, прости, прости, прости…

– Это невыносимо… – Она заплакала в трубку.

Я растерялся: чья-то внезапная смерть, даже человека полузнакомого, ошеломляет, как удар сзади по голове. Но Трубин, сам того не подозревая, был мне далеко не чужд, мы с ним, как бы поделикатнее выразиться, являли собой две вершины одного любовного треугольника. Да, да, иногда через женскую взаимность, сами не подозревая того, оказываются в щекотливой близости мужчины, которые в обычной, а не половой жизни за один стол не сядут и руки друг другу не подадут. Мы еще недооцениваем коммуникативный потенциал прекрасного пола!

– Как, отчего, он же у тебя совсем молодой… был? – неловко спросил я, когда она чуть успокоилась.

– Садился утром в машину и захрипел… Я вызвала скорую… Они забрали… Потом сказали: внезапная остановка сердца. Понимаешь, он утром шутил, даже чуть-чуть приставал, просил привезти с Русаковской его любимый свитер с оленями… Господи, за что?!

– Прими мои соболезнования.

– Да, спасибо! Я сойду с ума…

– Хочешь, я приеду к тебе?

– Ты? Да! Конечно! Скорей! Нет! Зачем? Не надо… Могут неправильно понять. Я справлюсь сама…

– Но отчего остановка сердца? Он у тебя ковидом болел? – спросил я: люди всегда с такой дотошностью интересуются причинами чужой смерти, словно это знание поможет им избежать собственной кончины.

– В том-то и дело, что нет. У него был железный иммунитет. Я от ковида, помнишь, чуть не сдохла, потом три месяца в себя приходила, была на бабу-ягу похожа, а он даже не чихнул ни разу.

– Может, он нервничал в последнее время?

– Он всегда нервничает… Нервничал… Работа такая. И потом, мне кажется, он про нас догадывался, но держал в себе – гордый. Боже, ты даже понятия не имеешь, какой он благородный и великодушный… был… Погоди, кто-то звонит по второй линии… – Она ненадолго исчезла, а в трубке заиграла веселая музыка из «Кавказской пленницы», потом Слава вернулась. – Похоронный агент. Опять! Сколько же их в Тихославле? Откуда они все сразу узнают?

– Им скорая помощь информацию сливает. Бизнес. Сразу не соглашайся, сравни предложения, они поначалу раза в два цены задирают, – с печальным знанием дела посоветовал я.

– Какая разница… Мэрия оплачивает… Я этого не вынесу!

– Держись, Славочка! Давай я все-таки приеду, на такси через два-три часа буду у тебя. Выезжаю? – еще раз настойчиво предложил я, заранее уверенный, что она откажется.

– Не надо! Я держусь, я справлюсь, я сильная… Как ты думаешь, надо купить Гене новый костюм или можно хоронить в надёванном?

– У него был любимый костюм?

– Да, темно-синий от Китона.

– Вот в нем и хорони, – посоветовал я, удивляясь, что у них в глубинке еще в ходу слово «ненадёванный», в Москве так не говорят уже лет двадцать.

– Хорошо… Ладно…

– Отпевать будете?

– Конечно… Правда, Гена был неверующий, только вид делал…

– Как и остальные.

– С другой стороны, он верил в высший разум, как Амфитеатров.

– Агностик.

– Пожалуй. Отпевать будем. Мало ли что… От владыки уже звонили.

– Правильно. Сразу сорокоуст закажи! Не помешает.

– Извини, Сева, мне надо в мэрию по поводу кладбища. Обещали место на Аллее Славы.

– Сама за руль не садись!

– Нет-нет, я с Гениным шофером.

– Выпей успокоительного, постарайся не нервничать, изменить уже ничего нельзя… – Я хотел добавить: «Целую, до встречи!»

Но вовремя сообразил, что в нашей ситуации подобные слова неуместны: жена покойного на некоторое время обретает траурную неприкосновенность. Кстати, по моим наблюдениям, именно изменщицы часто становятся неутешными вдовами, видимо, хранить верность усопшему в чем-то легче, чем живому, ведь человек со смертью теряет большую часть своих недостатков.

– До свидания, Славочка!

– Прощай, Сева! – произнесла она с интонацией, не оставлявшей сомнений в том, что мы больше с ней никогда не встретимся, по крайней мере в постели.

Удивительные существа женщины! Среди них попадаются и такие, для которых любовник – всего лишь комфортное дополнение к удачному замужеству, что-то вроде затейливого молдинга на скромном средстве передвижения, а если нет машины, то и молдинг уже ни к чему.

У Гены, по ее рассказам, в последнее время были серьезные неприятности. Местные журналисты раскопали его давние махинации с казенными деньгами, отпущенными для ремонта школьных зданий. Раньше на такие пустяки не обратили бы внимания, но Сенсей на прошлогодней встрече с врачами Госнадзора бросил загадочную фразу о том, что ребенок с немытыми руками – это дизентерия, а чиновник с грязными лапами – это нары. Надо самоочищаться! И во всех субъектах Российской Федерации – от Смоленска до Владивостока губернаторы стали прикидывать, за счет кого оздоровить ряды. В Тихославле наметили две сакральные жертвы, выбор был между Геной и начальником ЖКХ, его-то в конце концов и взяли, устроив показательное маски-шоу. В тайнике на даче нашли два чемодана валюты – в одном доллары, в другом – евро. Обнаружили еще большую спортивную сумку с юанями. Остальное продвинутый казнокрад успел перевести в биткоины, а бумажку с кодом доступа перед арестом сжевал. Трубину повезло. Вроде бы гроза миновала, обошлось, живи, радуйся, балуй жену, служи Отечеству, умеренно и аккуратно подворовывая. Но, видимо, месяцы нервного ожидания, когда от сигнала домофона вздрагиваешь, как от воздушной тревоги, не прошли для Гены бесследно. Или вы думали, у расхитителя госсобственности нет сердца? Есть, есть, и оно, поверьте, гораздо ранимее, чем у честного обывателя, который не боится обысков и спит по ночам без задних ног, словно выключенный из розетки.

Дойдя до «зимнего сада», я сел в кресло, чтобы сосредоточиться и обдумать ситуацию. В голове царили смятение и неразбериха. Ну и дела, ну и денек! Постепенно усилием воли мне удалось то, что Сенсей сделал с Россией, а именно: превратить внутренний бардак в строго управляемый хаос. Теперь можно подумать и о будущем.

Мимо в сопровождении новенькой помрежки проковылял писатель Павел Водолейкин, похожий на унылого тучного доцента, которому никогда не стать доктором наук. Полжизни он носил портфель за академиком Толкачевым, крупнейшим в мире специалистом по искусственным парковым руинам, а потом вдруг опубликовал роман «Эвкалипт». Книгу, по-моему, до конца так никто и не дочитал, даже авторы восторженных рецензий, но восхищаться этим шедевром – такой же верный признак интеллигентности, как лежащий на прикроватной тумбочке том Шпенглера, годами заложенный в одном и том же месте. Слава богу, беседовать с этим занудой буду не я, а ведущий рубрики «Литобоз» Юлик Шарков, немолодой юноша, изнуренный ежеминутной неискренностью, как галерный раб пудовым веслом.

Следом прошаркал в туалет Митя Кувандыкин. Он как-то странно глянул на меня, спросив между делом:

– Облом?

– А что, так заметно?

– Еще бы! Лицо – зеркало не только души, но и тела, особенно причинно-следственных органов.

– Тебе показалось, – улыбнулся я, подумав: «Вот ведь человек! Столько пьет, а мозги работают как часы!»

– Возможно, что и так… – ухмыльнулся он, продолжив путь к облегчению.

Я сидел в оранжерее, обуреваемый странными ощущениями. С одной стороны, мне было искренне жаль бедную Славу, с другой, плоть, взбодренная «Елды-батыром» и настроенная на праздник соития, обидчиво затомилась, обманутая в своих ожиданиях. Я мысленно корил себя за душевную черствость, гендерный эгоизм, постыдную похоть, но либидо – это вольная птица, ей тесно в клетке традиционной морали, оно иной раз способно на такое, от чего нравственный закон внутри нас содрогается, будто советская стиральная машина «Обь» при отжиме. «Твою круглую терпкую грудь заберу я одним поцелуем!» (Юрий Кузнецов).

Тем временем снова появился Митя, на ходу проверяя молнию на брюках. В последнее время он начал страдать бытовой забывчивостью, я сам не раз тихонько советовал ему «поправить галстук», хотя он их сроду не носил. Как это сочетается с остротой мышления и хищной наблюдательностью? Загадка…

– Ты зря это сделал, – пробормотал старший редактор, остановившись возле меня.

– Почему?

– У Муловой большие связи.

– Как у Золушкиной мачехи?

– Круче!

– И что?

– Ничего. Думай! Тебе годков-то сколько? Выпрут – куда пойдешь? На Донишевского больше не рассчитывай. Он хромая утка, а может, уже и подстреленная. Время есть?

– Теперь торопиться некуда.

– Выпить хочешь?

– Не откажусь.

– Пошли, еретик!

– Зайду через десять минут – Дон просил к нему заглянуть после эфира.

– Попробуй, хотя не советую…

Митя поплелся в свой кабинет, а я направился в приемную к Боре, на ходу придумывая изящный зачин к просьбе одолжить для начала десять тысяч евро на бедность. Не рассказывать же ему, что эту сумму моя непутевая внучка проиграла в покер венским башибузукам. Говорил же вещий Сенсей среднему классу: «Учите детей в России, не отправляйте за границу, пыль потом в судах замучаетесь глотать!» Не послушались, вот и результат…

Войдя в высокие резные двери, я понял: случилось самое страшное. Лика стояла у подоконника и, отвернувшись к окну, курила, чего раньше себе никогда в приемной не позволяла, так как Дон смолоду не выносит табака. Девушка была в черном офисном костюме с коротким жакетом, открывавшим вид на шедевральные ягодицы, бескомпромиссно обтянутые эластичными брюками. Она чем-то напомнила мне юную Марину Резникову, защищавшую от меня когда-то свою невинность из последних сил, как советский десант Малую землю. Юная любовница, подумал я, похожая на постаревшую любимую жену, – это ли не пример счастливого и прочного брака!

– Зайду? – на всякий случай спросил я, хотя принадлежал к числу немногих сотрудников, имевших негласное право тревожить шефа без предварительной записи.

Не дождавшись ответа, я просунул голову в кабинет:

– Можно, Борис Леонидович?

Дон даже не обратил на меня внимания. Он сидел за своим обширным столом, уставившись на маленький кнопочный мобильник сверхважной связи, защищенной от прослушивания и любого проникновения в базу. Для общения с простыми смертными предназначался «кореец» – навороченный смартфон со складным экраном. Тихо, на цыпочках я зашел и встал на ковре, ожидая, когда однокашник меня заметит.

Кабинет Донишевского был полон нечистой силы, главный редактор много лет коллекционировал чертей, они стояли в застекленных шкафах и на стеллажах вдоль стен. Бесы были разных размеров, от крошечных до внушительных, имелись даже напольные экземпляры, вроде Мефистофеля, играющего на мандолине. Сделаны они были из металла, дерева, камня, стекла, фарфора, янтаря, папье-маше, пластмассы и других, порой экзотических материалов: марципана, крокодиловой кожи… В запирающейся витрине хранились черти из золота, серебра и полудрагоценных камней. На стенах висели обрамленные иллюстрации к «Фаусту», «Мелкому бесу», «Мастеру и Маргарите». Сувенирную нечисть везли Борьке со всего мира, я нашел на полке свои подарки: чешского чертенка, изготовленного из каменной соли, а также мельхиорового бесенка, приобретенного по случаю на блошином рынке в Париже. Когда Сенсей на встрече с «Нашими» сказал, что православие – становой хребет российской цивилизации, среди чиновников началась эпидемия воцерковления. Чуткий к веяньям властных сквозняков, БЛД тут же поместил в красном углу кабинета образ Богоматери в роскошном жемчужном окладе, а также псковскую икону XVI века с живописной панорамой Страшного суда, но дареных чертей оставил всех как есть. Уважаю: мужик с принципами!

– Тебе чего? – Дон поднял на меня больные глаза.

– Просто так зашел… – соврал я. – Узнать, как дела…

– Дела как сажа бела.

– Так худо?

– Еще хуже.

– А Хромов? – спросил я, назвав фамилию главного покровителя Донишевского в верхах: они дружили с восьмидесятых, с горкома. На знаменитом снимке Ельцина, вещающего с танка, Хромой стоит чуть правее Борьки.

– Он мне и позвонил, – вздохнул БЛД, – сказал – сделал все возможное и невозможное. Ничего не помогло. Решение принято на самом верху…

– А за что?

– Ни за что. Пора. Просто слишком долго сижу тут…

– Что-нибудь взамен предложили?

– За заслуги третьей степени. Четвертая у меня уже есть.

– И всё?

– И всё.

– Могли бы и послом куда-нибудь… – посетовал я.

– Могли бы… Сейчас главное не психовать. Смирение дает шанс. Ладно, Сев, иди уж! Без тебя тошно… Стой! Извини – помочь не смогу. Если бы не это, – он постучал ногтем по кнопочном телефону, – дал бы… А теперь не получится. Кто знает, как дальше пойдет… А я на днях Лике квартиру купил, дорогую, на Мясницкой.

– Круто!

– Ну, чтобы недалеко, сам понимаешь… Не обижайся!

– Понимаю. Не бери в голову, держись! – Я попятился, как восточный сатрап, чья аудиенция окончена, и покинул «чертог чарующих чертей» (Ф. Сологуб).

– Как он? – спросила секретарша, когда я вышел в приемную.

– Плохо. Вы бы его как-нибудь отвлекли, утешили!

– Предлагала. Ничего не хочет…

– Тогда звоните жене! Пусть забирает.

– Позвонила. Скоро приедет. Мне показалось, Марина Семеновна даже рада…

– Возможно, что и так… – вздохнул я и вышел из приемной.

Когда-то за кружкой доброго пива с прицепом мы разговорились с Борькой о мужских шалостях и внебрачных подружках. Я рассказал, что купил к дню рождения альтистке Даниловой (Дон знал о нашем романе) очень стильное колечко: у меня в передаче «Прикладное чудо» был в гостях известный ювелир Стрепетов. Уходя, он в благодарность за интересную беседу дал мне свою визитку и пообещал, что в любом из его магазинов, предъявив эту карточку, можно приобрести глянувшееся изделие с 75-процентной скидкой. Вот я и воспользовался, чтобы порадовать отзывчивую скрипачку. Мой однокурсник задумчиво ответил:

– А я, понимаешь, не могу делать девушкам дорогих подарков. Максимум – духи. Нет, не из жадности, ты меня знаешь… Просто мне кажется, что я таким образом предаю Марину…

– Извини, Борь, а когда ты эту самую девушку отсинхрониваешь по полной программе, ты Марину не предаешь?

– Это другое… – вздохнул мой друг.

И вот нате вам, квартира на Мясницкой, перевязанная розовой ленточкой! Неужели всерьез втюрился? Ну, если этот дуремар разведется с Маринкой, я ему первый руки не подам!

Войдя к Мите, я сразу почуял ни с чем не сравнимый запах вяленой рыбки, похоже, воблы. Ему часто привозили съедобные дары из регионов. Кабинет старшего редактора выглядел необжитым, напоминая выставочную секцию в мебельном магазине, хотя Кувандыкин обитал тут испокон. На стене висела большая фотография: он стоит в обнимку с Ельциным возле Царь-пушки, и оба бухие в дым. Лицо первого президента России от недельного загула набрякло державным самодурством. Митя тоже пьян и счастлив.

Письменный стол «серого кардинала» удивлял девственной чистотой: ни одной бумажки, только наш фирменный ежедневник и старорежимный перекидной календарь с широкими полями для заметок. На открытой странице крупно значилось сегодняшнее число: 8 октября 2021 года, пятница. Имелся в наличии, разумеется, и суперкомпьютер, но монитор показывал что-то явно не касающееся работы, и Митя быстренько его выключил.

– Садись, Сева! В ногах правды нет.

– Но правды нет и выше.

– Это верно. – Бывший юнкор открыл бар-холодильник, замаскированный под несгораемый сейф советских времен, вынул водку «Русская идея» и тарелочку с аккуратно нарезанным плавленым сырком. Рюмки у него были древние, сувенирные, с добрым олимпийским Мишкой.

– А где же «Родники России?» – поинтересовался я.

– Ребрендинг. Надо соответствовать духу времени!

От многолетнего пьянства руки Кувандыкина мелко тряслись, но лишь до того момента, когда он взялся за бутылку, тут дрожание исчезло как не бывало, и Митя снайперски наполнил емкости точно под ободок.

– Первый тост, как всегда, за свободу слова! Если б не она, где бы мы теперь были! – произнес он, мы чокнулись, и друг первого президента молниеносным движением выплеснул водку в рот.

Я последовал его примеру. Хороша «Русская идея»: мягкая, чуть сладковатая, с легким ржаным привкусом, она горячила нёбо, освежала горло и через минуту охватывала внутренности добрым теплом, примиряющим организм с подлым «недугом бытия» (Боратынский). Старший редактор продышался и, не закусив, обратил на меня просветленный взор:

– Как он там?

– Плохо.

– Еще бы! Хромова, суки рваные, заставили ему позвонить. Это они умеют – унизить человека, под плинтус загнать.

– Ты уже в курсе?

– Я в курсе всегда и заранее.

– Может, ты в курсе, кто придет?

– Кто именно, еще не понял, но кто в игре – знаю.

– И кто же?

– Первый вариант, самый вероятный, это Манана. Она будет И.О., пока спокойно не подберут нормальную кандидатуру. Для тебя, Сева, это кранты. Даже если она прокомандует всего один день, тебя-то уж точно выставит. И, заметь, не за своего папашу-стукача, а за оскорбление национальной гордости – России.

– Так уж и гордости?

– А ты как думал? Открытие сочинской Олимпиады помнишь? Какие там живые картины на арене складывали из разноцветной массовки? «Три богатыря»? «Запорожцы пишут письмо султану»? «Мишки в лесу»? Нет, дружок, Малевича и Кандинского.

– Их проще слепить, это тебе не «Девочка с персиками».

– Допустим. А как называется ресторан в Домодедовском аэропорту? Я там заправляюсь, когда за границу лечу. Подсказка: в честь великого русского художника.

– Ресторан? «Петров-Водкин»?

– Остроумно! Конечно, логичнее назвать русский ресторан «Петровым-Водкиным». Но он называется – «Малевич». Ты знаешь в Москве парк, скажем, имени Саврасова?

– Нет.

– Правильно, такого нет, не завели. А вот парк Малевича имеется. Так что не случайно эта старая кляча собиралась в случае пожара на себе «Квадрат», а не «Грачей» выносить. На кого ты ручонку поднял, мальчик мой? Пойми, Казимира нельзя трогать, как и Ельцина.

– Странное сближение, – удивился я, деликатно подцепив ломтик сыра.

– Почему же странное? – Митя глянул на меня с пьяной пристальностью. – Слишком многие обязаны им своим благополучием – Малевичу и Ельцину. Иногда слышишь: ЕБН – государственный преступник. Чушь! Но допустим на минуту, что это правда. И что ж делать тогда с теми, кого он поднял, возвел, наделил, облагодетельствовал? – Юнкор кивнул сначала на «Русскую идею», потом на портрет Сенсея в рамке. – Мы-то все в таком случае кто такие? Тати в ночи, сообщники, пособники? Нет, шалишь: мы сподвижники! Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Еще по одной?

– Почему бы и нет. За сподвижников!

Мы выпили. Митя расчувствовался и показал мне снимок своих внуков, резвящихся в голубом бассейне под пальмами.

– Испания?

– Кипр. Дочка терпеть не может нашу зиму, но особенно осень. У нее все обостряется. Опять же кругом говорят на английском, а это язык будущего. Я, наверное, тоже скоро уеду. Надоело…

– А как же «Русская идея»? Без нее скучно там будет.

– Не переживай! Что отличает большого политика? Дальновидность, умение заглянуть за горизонт. И Борис Николаевич все предусмотрел в завещании: в случае переезда даже за кордон посылки нам доставляются по новому месту жительства через фирму «Скороход-интернейшнл».

– Оставайся! Как мы тут без тебя? – попросил я бывшего юнкора и вернул разговор в нужное русло: – А если не Манана, кто тогда?

– Самые вероятные кандидаты – Варакушин и Дубоносов. Ребята надежные. Суперпропагондоны! Давно заслужили самостоятельную делянку. Каждого смело можно ставить на канал.

Тут экран Митиного смартфона вспыхнул, и зазвучала мелодия из фильма «Человек-амфибия»: «Нам бы, нам бы, нам бы, нам бы всем на дно, там бы, там бы, там бы, там бы пить вино…» Лицо смотрящего оживилось, понежнело, пошло улыбчивыми судорогами, он кивнул на снимок внуков, мол, легки на помине, и, засюсюкав с наследниками, отошел к окну, словно давая мне возможность обдумать важную информацию.

Я остался, как говорится, наедине со своими мыслями, и мне вдруг стало до слез жалко овдовевшую Славу, но в особенности – несчастного Гену. Я представил себе, как он в своем костюме от Китона еще вчера заседал в президиуме и перерезал алые ленточки, а теперь лежит на оцинкованном столе безмятежно голый, ибо мертвые сраму не имут, вскрытый и зашитый от паха до подбородка, с биркой на ноге… Пусть земля тебе будет пухом, смежник! А вот если бы у меня внезапно остановилось сердце, ты бы про это даже не узнал, хотя, возможно, Слава между делом спросила бы:

– Ген, помнишь Всеволода Ригина? Он писал отзыв на мою диссертацию, а потом на телевидение перешел.

– Помню. Такой шевелюристый. А в чем дело?

– Представляешь, умер. Скоропостижно…

– Да ты что! Сердце?

– Угу…

– Нервная у них там на телевидении работа.

Разволновавшись, я подошел к окну, оно выходило во внутренний садик с сиренями, шпалерными розами, гортензиями, посредине высилась чаша фонтана, который на моей памяти никогда не работал. Мы зовем это место «Курилами», там сотрудники, не внявшие предупреждениям Минздрава и не убоявшиеся страшных картинок на упаковках, предаются своему дымному пороку. На лавочке сидели Надя и длинноволосый парень, одетый в старые джинсы и шоферскую кожаную куртку, из-под которой выглядывала льняная рубаха с домотканым узором по краю и вороту. На ногах старые кроссовки, а на голове очелье – ленточка с руническим орнаментом.

«Неоязычник, что ли? – озадачился я. – Или тоже реконструктор прошлого, как мой непутевый зять? И чем же им, гадам, наша замечательная реальность не нравится? С жиру бесятся! Их бы на недельку в блокадный Ленинград или в окопы Сталинграда… Тоже мне – искатели острых ощущений!»

Дочь Милы и «язычник» молча курили, каждый при этом глядел на свою сигарету так, словно в ее тлеющем убывании заключена главная тайна бытия.

«А у нашей девочки-то жизнь непростая… – подумал я. – Вся в маму…»

Митя, судя по теме, говорил уже с дочерью, крайне недовольной хамством местного греческого населения. Наш юнкор обещал вскорости прилететь на побывку, привезти настоящего бородинского хлеба и привести в чувство садовника с горничной.

Я сосредоточился мыслями на раскладах, вероятных при назначении нового главного редактора. Кувандыкин назвал фамилии двух ведущих самых раскрученных передач на Главном канале. Одна – «Кремлевские башни», вторая – «Говори!». В народе их прозвали соответственно – «Кремлевские шашни» и «Заткнись!». Первый – субтильный Варакушин – каждое воскресенье курлыкал в эфире о важнейших политических новостях, таинственно гундосил, переходя на шепот и оглядываясь, словно боялся утечки секретных сведений, которые можно доверить только телезрителям. Голос у него был ванильный, со сладким придыханием, в эти минуты телеэкран казался мне вентиляционной вытяжкой из кондитерского подвала. Поговаривали, после того, как Сенсей снисходил до интервью с Варакушиным, парня срочно везли под капельницу в кремлевскую больницу, чтобы вывести беднягу из состояния тяжкого экстатического благоговенья.

Второй – Дубоносов – был полной его противоположностью. Коренастый, коротко стриженный, с лицом рассерженного фельдфебеля, он появлялся в эфире во френче и полусапожках, какие носят укротители хищников в цирке. В студию для осмысления текущей политической ситуации звались лучшие умы России – депутаты, политологи, писатели, журналисты, режиссеры, историки, международники… Они стояли кружком у пюпитров, а он расхаживал меж ними, объясняя заэкранным тупицам смысл того, что творится в стране и мире, позволяя себе при этом нелицеприятные оценки мировых лидеров, причем выражения «кусок дерьма» или «взбесившийся дебил» были самыми мягкими. Наконец, спустив гневный пар, он указывал пальцем на кого-то из гостей: «А вы что думаете об этом старом маразматике Байдене?»

Званый умник открывал рот, начиная: «Мое мнение по поводу последних заявлений президента США сводится к трем пунктам. Первый…» Но Дубоносов обладал одной странной для ведущего особенностью: если на камеру говорил кто-то еще, кроме него самого, он испытывал невыносимые душевные муки, живо отражавшиеся на его кирзовом лице, и уже через минуту укротитель вежливо перебивал едва заикнувшегося эксперта: «Что за чушь вы несете? Хватит! Послушайте, я вам сейчас растолкую…» В течение всей передачи, а шла она без малого три часа, Дубоносов проделывал это со всеми гостями, за исключением вип-персон, их он выслушивал с терпеливым почтением.

В конце эфира укротитель, потирая руки, подводил черту: «Славно поговорили, поспорили, а в спорах и рождается истина. До новых встреч!» Гости в ответ улыбались и кивали головами, будто китайские болванчики: показаться на Главном канале даже в почти бессловесной роли – это шанс хоть как-то напомнить обществу и начальству о своем существовании. Впрочем, изредка попадались и бунтари, настаивавшие на праве до конца высказать хотя бы одну мысль, но ведущий их безжалостно обрывал, а если не помогало, пинками выгонял из студии, где они больше никогда не появлялись.

Оценив диспозицию, я пришел к выводу, что если вместо БЛД придет Варакушин, наш «АРТ-канал» превратится в бисквитный городок, обильно припорошенный сахарной пудрой. Если в фельдфебели нам дадут Дубоносова, начнется лютая дедовщина, которой я изрядно хлебнул в армии. Кстати, в нашумевшей повести «Сто дней до приказа» «неуставняк» описан слишком бледно и опасливо.

Итак, Варакушин и Дубоносов – «оба плохо», как выразился бы Сталин.

Митя, доворковав с внуками и дочкой, вернулся ко мне:

– Осознал ситуёвину?

– Пытаюсь. Но вот чего не пойму: у нас скромный канал, аудитория маленькая. Зачем к нам присылать тяжеловесов? – спросил я с пытливым простодушием, а это собеседникам нравится – проверено.

– Скромных каналов, Сева, не бывает. Призвать к мятежу или гражданскому неповиновению может и «Театр-ТВ» с аудиторией в сто тысяч. Дальше пойдет цепная реакция. «Ящик» теперь – это орган правящей партии, как при «совке» «Правда». А какая – московская, рязанская, омская, томская или кимрская правда, – значения не имеет. Если там появился призыв к переменам, значит, началась революция сверху. Другой у нас не бывает. Поэтому к кадровым перестановкам даже на «АРТ-канале» относятся очень серьезно. Они там, – он поднял палец вверх, – не забыли, как мы слили коммуняк на раз. Вспомни дятла Познера и ворону Миткову! Кравченко, никогда не забуду, метался, матюгался, но ничего не мог сделать. И все рухнуло. Они повторения не хотят, им есть что терять, партократы по сравнению с ними были бедными, как папа Карло.

– Но Боря – как раз тот человек, какой им нужен: никогда не подводил. Почему его-то убирают?

– А тут есть одна тонкость. Когда кто-то верен много лет, поневоле начинаешь подозревать, что он за ширмой преданности готовит чудовищную измену. Примеров в истории пруд пруди. К тому же Хромов сдулся. В Крыму что-то напортачил. Сейчас в силе Бимов и Бомов, и они эти опасения подогревают, чтобы на освобождающиеся места своих людей ставить. Дубоносов – человек Бимова, а Варакушин – Бомова. Но последнее слово всегда за Сенсеем, а у него есть приемчик: прочитает фамилии кандидатов и хмурится, вероятно, вспоминая их грешки, а они у всех есть: Дубоносов берет борзыми щенками за скрытую политическую рекламу, Варакушин мечется, никак не определится с сексуальной ориентацией. Все нервничают, а начальник ворчит, мол, что ж это у нас такая короткая скамейка запасных? Неужели в стране мало достойных кандидатов? Для таких поворотов всегда наготове пара свежих фамилий, часто случайных, а потом все разевают рты, когда узнают о новом назначении: никто и звать никак. А это сигнал Бимову с Бомовым: не финтите, бандерлоги, не заигрывайтесь!

– А твой прогноз?

– Мой? У нас в этом году сплошь наводнения и пожары. Самолеты бьются слишком часто. Ковид никак не додавят. Меркель ушла. Байден – злобный маразматик. Думу только-только сгондобили, половина депутатов – новобранцы. Чтобы притерлись, нужно время. Жириновский умер. Правду сказать вслух теперь некому. Все идет к возврату Донбасса в родную гавань, а это настоящая война с украми. Навальный сидит, но дело его живет. А тут еще, как на грех, этому прохиндею Муратову Нобелевку мира дали. Тоже мне, Рабиндранат Тагор выискался! Чистый плевок нам в лицо. А Дон, как нарочно, информацию в новости поставил…

– Зачем?

– Морис убедил – старый интриган.

– Вот пидарас! – не удержался я.

– Не ругайся, Сева!

– Я об ориентации.

– Тогда другое дело. Морис нашему Боре напел, мол, совсем замолчать Нобелевку мира нельзя, в эпоху интернета это бессмысленно, а дать на центральных ресурсах – как самим себя высечь. Зато на «АРТ-канале» дешево и сердито, в самый раз: кто нас смотрит? Но и не проигнорировали. Тонко – наверху оценят.

– Оценили. Может, за это и сняли? – предположил я. – Неужели Дон сначала с Хромым не перетер?

– Перетер. Тот согласился.

– Подставил?

– Не исключено. Но скорее, просто ошибся в расчетах. Думаешь, легко столько лет нашей медийной шайкой рулить? Иногда самые опытные водилы под «кирпич» въезжают на глазах у ДПС. Ты с Муратовым знаком?

– Знаком.

– Помалкивай! Ситуация в стране сложная. Думаю, при таких раскладах и Варакушина, и Дубоносова оставят на своих местах, уши народу конопатить они умеют.

– А протуберанцы на солнце ты не учитываешь? – горько усмехнулся я.

– Учитываю, – совершенно серьезно ответил он. – Солнечная активность тоже влияет на неожиданные кадровые решения. Сегодня как раз лютая вспышка была, у меня аж в глазах потемнело…

– Значит, все-таки Манана… А если до Сенсея дошел скандал с Бесиком?

– Вряд ли, не его уровень. Хотя… есть кому в ухо шепнуть. Думаю, для такого случая у них на примете есть неведомая зверушка.

– Какая?

– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи. Ну, давай, Сева, по третьей! Иначе будет не по-русски. Борис Николаевич этого не любил.

– Не вижу причин не выпить.

– Ты бы Ельцину понравился! – С неукоснительностью робота-манипулятора он распасовал остаток водки.

– Хороша! – не удержался я, выпив и закусив плавленым сырком.

– Да, родной напиток! Большого Бена давно нет, а дело его живет.

Митя клюнул носом, зевнул, поморщился, и я понял: надо дать человеку отдохнуть. Для этого в углу стояло глубокое кресло – подарок Кувандыкину от коллектива к 50-летию: одним нажатием кнопки оно автоматически раскладывалось в удобную кровать. На пороге я обернулся:

– Хорошо у тебя пахнет!

– Ага, почуял! Вчера из Астрахани привезли.

– Поделишься? Вечером с другом к «Эрику» идем.

– Без проблем! – Юнкор вынул из письменного стола две чехони, узкие, длинные, чуть выгнуты, точно турецкие сабли.

– О, как ты щедр! – Я сглотнул слюнки.

– Погоди! – Кувандыкин развернул газетную полосу с портретом Сенсея и тщательно упаковал подарок. – Кушай на здоровье!

– При Сталине посадили бы. – Я кивнул на лик «главного начальника», искаженный смятой бумагой.

– Мы живем в свободной стране! – тонко усмехнулся старший редактор.

Когда я вышел из кабинета, за спиной раздался сначала скрежет ключа в скважине замка, а потом щелчок и журчание – механизм превращал кресло в кровать. За час Митя полностью восстанавливается и готов к дальнейшему плодотворному безделию.

Вернувшись в оранжерею, я почувствовал себя несчастным. Во-первых, меня, считай, уже уволила мстительная Манана. Во-вторых, надежда перехватить денег у щедрого Дона растаяла, как снег на опушке. В-третьих, мне было до слез жаль Славу, потерявшую деликатного кормильца, но либидо, разбуженное «Елды-батыром» и взволнованное «Русской идеей» тройной очистки, било крылами, желая куда-то лететь. Невольник порыва, я стал, как в ненасытной молодости, просматривать список абонентов и, дойдя до буквы «Д», нажал кнопку – «позвонить». В ответ пошли длинные гудки, никто не брал трубку.

«Да что они все сегодня, сговорились, что ли?» – Я рассердился до слез.

Так бывало только в пору прыщавого отрочества, когда мне, акселерату, женщины были недоступны, как зимняя клубника советским потребителям, а журнал «Здоровье» меж тем сурово предостерегал подростков от рукоблудия, ведущего к истощению нервной системы, омрачению семенного будущего, а в случае упорного самоудовлетворения – к сухотке спинного мозга!

…Когда Слава носила под сердцем (красивое выражение!) позднего своего ребенка, она, конечно, в Москву не приезжала: счастье прикладывать ухо к чреву, «сосуду нерукотворному, в который небо снизошло» (Брюсов), по праву принадлежит мужу. Потом она рожала и вскармливала, надолго выпав из наших отношений, я изредка позванивал, делясь опытом давнего отцовства и свежего дедовства, выслушивая в ответ счастливый лепет материнства. Слава советовалась со мной, как назвать дочь, и я из мужской солидарности поддержал Гену, хотевшего Дарью – Дашу. Все шло к самому достойному варианту завершения отношений – претворению вина плотской связи в чистую воду межполовой дружбы. Я снова заинтересовался Инь, думая провести остаток жизни в убаюкивающей моногамии, но случилось непредвиденное.

Раз-два в неделю к нам в Акустический зал приезжали симфонические оркестры. Там был даже небольшой орган, его купили в Германии во времена, когда у Дона водились большие связи на Старой площади, а деньги за рекламу носили сумками. В дни записи Дом под Овном наполнялся коренастыми духовиками во фраках и мускулистыми скрипачками в переливчатых концертных платьях. В перерывах они, в основном женщины, высыпали перекурить во внутренний садик, оккупировали столовую под сводами, ели жадно и помногу. Видимо, симфоническая музыка истощает.

Открою один секрет: мне всегда хотелось, не знаю почему, пощупать бицепс у скрипачки, я просто изнывал от этого странного, но не предосудительного желания, ведь не ягодицу же я хотел ущипнуть или грудь! Однако не складывалось. И вот однажды у нас записывался оркестр «Брависсимо» под управлением знаменитого дирижера Кармадонова, лохмача-виртуоза с безумными глазами пациента, сбежавшего из психушки. Он гастролировал, мотался по свету, к тому же руководил еще парой коллективов за рубежом – в Мексике и Бельгии. К нам маэстро обычно прилетал издалека, его всегда ждали, волнуясь, с опаской, проверяя, не опаздывает ли самолет. Я вообще удивляюсь, как это он до сих пор не откинул лаковые копыта во время очередного трансатлантического броска. Нагрузки-то немалые! Своих многочисленных оркестрантов по именам он, конечно, не помнил, поэтому на репетициях им справа на груди прикалывали бейджики с крупно написанными фамилиями, которые можно разглядеть, стоя у пюпитра.

И вот однажды, отэфирив, я направлялся к выходу, как вдруг заметил в кресле скрипачку, альтистку, если судить по размеру стильного футляра. Она листала журнал «Новый мир», что по нынешним временам такая же редкость, как в советские годы чтение в людном месте «Пари матч», «Морнинг стар» или даже «Посева». На бейджике я прочитал: «Анна Данилова». Лет тридцати, недурна собой: темная шатенка с легким пушком над верхней губой, в модных очках, а на приятном лице выражение усталой неприступности.

Ну, и что тут особенного? – спросите. Ничего, если вы не читали роман «Альтист Данилов» про демона на договоре, служившего в оркестре Большого театра. Эта вещь, опубликованная в «Новом мире» в начале восьмидесятых, ошеломила нас своей смелой, но узнаваемой фантасмагорией, имевшей к советскому канону такое же отношение, как барс к барсуку (Леонид Мартынов). Сейчас послушаешь какого-нибудь желторотого путаника, вещающего в подкасте, мол, при совке ничего, окромя соцреализма, не было. Чепуха! Все там было, и гораздо интереснее, ярче, талантливее, чем сейчас. Говорю вам как свидетель и соучастник той великой эпохи.

Я так и замер, уставившись на даму с «Новым миром». Она некоторое время делала вид, будто не замечает меня, не отрывала глаз от страниц, но хмурилась и подергивала полуголым плечом от смущения. Наконец альтистка резко опустила журнал, сурово глянула на меня серыми, почти стальными глазами и спросила:

– В чем дело? Почему вы на меня так смотрите?

– Любуюсь, как вы читаете! Интересно что?

– Это так важно?

– Конечно! Скажи, что ты читаешь, и я скажу тебе, кто ты, – улыбнулся я, вспоминая этот забытый ныне советский способ знакомиться с девушками в транспорте, где все ехали, уткнувшись в книги, журналы, газеты.

– Какую-то чепуху про девочку, которая обожает ушедшего из семьи отца, ненавидит мать и нарочно каждую ночь мочится в постели, хотя недержанием не страдает, мамаша в отместку водит домой случайных любовников, а потом рыдает от отвращения к себе…

– Литература травмы. Мужайтесь! «Новый мир» окончательно испортился. Печатают черт знает что.

– Это точно. Но почему?

– Все зависит от главного редактора, Базилевский – полное ничтожество.

– Похоже. А почему вы все-таки на меня так смотрите?

– Пытаюсь понять…

– Что именно?

– Как ваше отчество. Меня, кстати, зовут Всеволод Иванович, я местный, работаю здесь.

– Кем же? – заинтересовалась она и положила журнал на колени.

– Инспектором пожарной безопасности.

– А-а-а… Очень приятно…

– Простите, Анна…

– Можно без отчества.

– А все-таки? Мы едва знакомы…

– Леонидовна.

– Ах, как жаль!

– Почему?

– Я до последнего момента надеялся, что вы дочь альтиста Данилова.

– Вы читали этот роман? – порозовела она.

– Конечно, вся страна читала, даже в нашей пожарной части очередь была. Журнал выдавали на сутки.

– Мой дядя тоже служил в Большом театре, правда, играл на гобое. У них это была культовая книга. А вы когда-нибудь видели автора?

– Володьку-то?

– Да, Владимира Орлова! – Она глянула на меня исподлобья.

– Конечно, даже выпивал с ним.

– Неужели?

– Честное слово, причем в той самой пивной на улице Королева, которая описана в романе. Помните, Данилов там созорничал – вернул девственность двум гулящим девицам.

– Гулящим? Х-м… Теперь говорят: женщинам с низкой социальной ответственностью.

– Если ты переходишь проезжую часть на красный свет или пьешь алкоголь за рулем, у тебя определенно низкая социальная ответственность. А гулящая – совсем другое дело, гораздо точнее и выразительно. О, народ-языкотворец!

– Это верно.

– Заметьте, каков наш великий русский язык: выпала всего одна буква – «Ю», и гуляющая, вышедшая на променад добропорядочная дама превратилась в потаскуху.

– Вы точно – пожарник?

– Помилуйте, Анна Леонидовна, конечно нет. Я пожар-ный! Две буквы, а разница огромная. Если верить Далю, пожарник – это виновник возгорания, а пожарный – огнеборец!

– Простите, но откуда, Всеволод Иванович, вы при такой профессии близко знаете писателя Орлова?

– Знал. Он умер три года назад. Огромная потеря для нашей словесности. А знал я его, потому что Владимир Викторович приезжал к нам на съемки, и особенно часто в передачу «Книгочай». Там, за чашкой чая писатели и критики, не обинуясь, обсуждали новинки литературы и даже порой роняли доброе слово о собратьях по перу.

– Да, знаю такую передачу. Скучновата…

– Это потому что ведет ее теперь литературовед Игорь Клязьмин, педант и зануда. Здесь его зовут Клизмин.

– Точно! Но ведь у вас с Орловым, как бы это выразиться, разные сферы деятельности. Или вы во время каждой передачи, пардон, стоите наготове со шлангом? – Она тонко усмехнулась, глянув на меня поверх очков.

– Ценю ваше остроумие, Анна Леонидовна! Нет, конечно, не стою. Мне вверено все противопожарное оборудование в комплексе, я, с вашего позволения, пожарный, а с брандспойтами стоят ствольщики. Улавливаете? Тут дело в другом. Нередко гости являются на запись или даже на прямой эфир в тяжелом состоянии, особенно мастера художественного слова. Парнас – место злачное. Осмелюсь напомнить, что Литературный фонд в XIX веке был создан для помощи неимущим и запойно пьющим писателям. Так вот, взбодрить гостя, вернуть его в рабочее состояние поручают нам, инспекторам пожарной охраны. Такая традиция…

– Странная традиция. Почему именно вам? – искренне удивилась альтистка.

– Мы знаем меру. Профессия обязывает. У нас большой опыт. Пожары случаются редко, а на Руси чем всегда скрашивали досуг? Красненьким да беленьким. Покойный же Владимир Викторович нередко приезжал к нам с больной головой, скажем так… Кстати, Анна Леонидовна, не выпить ли нам с вами… кофе под сводами?

– С вами… Почему бы и нет, – неуверенно кивнула она. – Кармадонов застрял в Стамбуле, опоздал на стыковочный рейс. Времени достаточно.

Мы спустились в подвал, устроились за столиком в углу. Я принес кофе, штрудель, панакоту, еще что-то вкусненькое. Мы разговорились. Поначалу Анна озиралась, видимо, оценивая, как воспринимают окружающие, что она, альтистка из знаменитого «Брависсимо», общается с обычным пожарным, но телевизионщики со мной приветливо здоровались, дружески хлопали по плечу, перекидывались шуточками. Сансарыч, похожий на улыбчивого коня в джинсовой попоне, показал на часы и предупредил:

– Иваныч, горим! Не рассиживайся!

– Опять? – Я кивнул на асфальтовую ссадину на его лбу.

– Поскользнулся…

Это окончательно успокоило скрипачку, она отмякла, прониклась ко мне симпатией, и мы увлеклись беседой, говорили о романе Орлова, о литературе, о музыке. Осторожно оглядевшись, как давеча Абрамцев, Анна согласилась со мной, что Губайдулина, за исключением треков для мультфильмов, – полная дребедень.

– Откуда вы все это знаете при вашей-то профессии? – удивлялась она.

– Голубушка, вообразите, сколько смен я отдежурил во время записей и прямого эфира, пока дорос до инспектора. Нахватался. Вот мой друг служит пожарным в Камергерском, так он там весь репертуар знает наизусть, даже суфлером иной раз подхалтуривает. Очень ругает Зудину, говорит: чистая Салтычиха!

– Ну да, конечно, как-то не сообразила…

Улучив момент, я, потупясь, как мальчик, сообщил, что у меня есть к Анне одна просьба, довольно пикантная.

– Что такое? – Она нахмурилась. – Мне кажется, вы, Всеволод Иванович, торопитесь как на пожар.

– Вопрос снимается.

– Нет уж, теперь продолжайте!

– Даже не знаю, с чего начать… Вы все равно откажете…

– Ну хватит жеманиться! Чего вы от меня хотите?

– Ладно, была не была! Я всю жизнь мечтал… безнадежно мечтал… пощупать…

– Что-о-о?! Вы, кажется, забываетесь!

– Бицепс скрипачки! – выдохнул я.

– И всего-то? Даже смешно. Ха-ха! Вы дурачитесь? – Кажется, моя новая знакомая слегка разочаровалась.

– Истинная правда! Можно?!

– Да ради бога! – Она, как культуристка, напрягла руку, и я сдавил пальцами ее оплетенный голубыми жилками мускульный комок, твердый, как хурма-королек.

– Ого!

– Еще бы. А вы попробуйте с шести лет поводить смычком туда-сюда по пять часов в день!

Мы так увлеклись, что я, несмотря на предупреждение Сансарыча, забыл про тракт. Но тут под своды влетела взбешенная Роз-Мари:

– Спятил? Гости собрались, а ты черт знает чем занимаешься! Извините, девушка! Чтобы через минуту был в студии! – и умчалась, пылая гневом: она всегда злилась, заставая меня с хорошенькими женщинами.

– Вот видите, Анна Леонидовна, без меня съемку начать не могут, – вздохнул я, вставая. – А почему? Потому что противопожарная безопасность – это главное на телевидении! Заметьте, при мудрой советской власти телефон пожарной службы был 01, милиции – 02, а скорой помощи – 03. Улавливаете иерархию? Кстати, а какой у вас телефон? – Я положил перед ней салфетку.

– А стоит ли… – заколебалась она. – Вы такой занятой специалист… Ну, так и быть. – Альтистка достала из сумочки карандаш.

И в этот момент на большом плазменном экране над входом появилась заставка моей передачи «Звездная пара», ее записывали месяц назад, а сегодня наконец пустили в эфир. Возникли крупным планом Меньшов и Алентова, еще не сделавшая роковой пластической операции, а между ними, знаменитыми супругами, сидел – кто бы вы думали? Я собственной персоной…

– Вот, возьмите… – Анна протянула мне салфетку, и тут ее взгляд уперся в телевизор. Сначала альтистка удивилась, потом оторопела, затем нахмурилась и наконец захохотала, откинув голову и блестя ровными влажными зубами, кажется, еще своими собственными.

…Через неделю, разомкнув ноги, скрещенные на моей пояснице, она легла рядом, отдышалась от пережитого счастья, успокоилась и снова засмеялась:

– Как же ты классно меня разыграл! Но я-то, я-то… повелась, как дурочка из переулочка. Артист! Знаешь, когда я поняла, что мы рано или поздно окажемся в постели? – спросила Анна, взлохматив мою шевелюру. – Тебе говорили, что у тебя офигительные кудри?

– Говорили. – Я в ответ взъерошил ее малый волосяной покров.

– Часто?

– Ты вторая.

– Трепач!

– И в какой же момент ты это поняла?

– Когда ты пощупал мой бицепс.

– А я думал, когда пожалел, что ты не дочь альтиста Данилова.

– Нет, если бы ты этим ограничился, тебе пришлось бы долго добиваться меня. Гораздо дольше!

– Сколько?

– Ну, не знаю… Допустим, год. Смог бы?

– Запросто. Я настойчив. Ты замужем?

– Теперь уже нет. Но собиралась.

– За кого?

– За Витю Лаврина. Он трубач в нашем оркестре. Чертовски талантлив!

– А теперь?

– Все зависит от тебя! – Она верным движением руки, привыкшей к смычку, проверила мою готовность к продолжению (я, конечно, подстраховался таблеточкой «Елды-батыра») и оседлала меня, будто индейская женщина мустанга…

Как тут не вспомнить нашего златописца Котомкина:

С тех пор мы стали встречаться, но не часто из-за ее постоянных разъездов, поэтому, когда вернулась в строй похорошевшая от счастливого материнства Слава, тоже редкая гостья в Москве, я, несмотря на свой неюный возраст, справлялся, «меж двух богинь деля восторг и негу» (опять-таки Бенедиктов).

Все эти воспоминания пронеслись передо мной как счастливый ураган, я снова набрал телефон Анны, и она, о боги, отозвалась!

– Привет тебе, о дочь альтиста Данилова!

– Привет, огнеборец Сева, рада тебя слышать. Ты куда пропал?

– Боролся с пожарами.

– С июня?

– Прости, я онтологически неправ! – Меня искренне удивило, как давно мы не виделись, казалось, максимум – месяц. – Виноват – исправлюсь! Какие у тебя планы на вечер?

– У нас концерт.

– А что потом делаешь?

– Ничего особенного. Рутина.

– Могу тебя встретить после концерта.

– Не стоит.

– Почему?

– Есть две причины.

– Какие?

– Одна объективная, вторая субъективная. С какой начать?

– С первой, разумеется.

– Я на гастролях в Амстердаме.

– Ого! А субъективная причина?

– Я вышла замуж.

– За Лаврина?

– За него.

– Он все еще талантлив?

– Чертовски!

– А для измены ты пока еще не созрела?

– Нет. И вряд ли созрею. Мне в школе безумно нравилась Татьяна Ларина, а я теперь Лаврина. Улавливаешь?

– Улавливаю, но не зарекайся! Я буду ждать…

– Не стоит. Пока!

Жестоко, но справедливо! Главная ошибка мужиков заключается в том, что освоенную женщину они воображают чем-то вроде ветхозаветной лампы, которая будет отныне гореть вечно, хотя маслица в нее накапали на два дня. Подливать надо! И мог бы, лентяй, напоминать о себе альтистке, ведь со Славой мы съезжались от силы раз в месяц, да и с Даниловой не чаще, она постоянно моталась по гастролям. При таком щадящем графике даже в моем неюном возрасте и на жену можно силенок накопить. Как это там у великого русского поэта Юрия Кузнецова: «На окраине света и тьмы мы чисты перед солнцем измены…»

Но тут на мою голову обрушилась Лина Колпакчи. В прошлом звезда «АРТ-канала», ведущая новостей, викторин и ток-шоу, она молотила в эфире со скоростью пулемета, снабженного бесконечной лентой патронов. Среди коллег у нее было прозвище Птица-Говорун. Чудом преодолев все карантинные кордоны, она прилетела в Москву из Хайфы, чтобы продать четырехкомнатную квартиру на Полянке и гектарную дачу в Кратове, полученные в наследство от бабушки Клары, летчицы из полка знаменитых «Ночных ведьм». Героическая старушка отметила 95-летие и жила бы дальше, если бы не шейка бедра – роковая беда бодрых ветеранов. На похороны безутешная внучка не успела, закрутилась на Всеизраильском фестивале «Кошачья свадьба», а жаль, оно того стоило: погребение по высшему разряду организовал Центральный совет ветеранов, взвод почетного караула дал прощальный залп, а венков с алыми лентами было не сосчитать – даже от Сенсея принесли.

Но вот через полгода пришло время вступать в права, и Лина примчалась, однако сделать все по-быстрому не вышло: найти достойных покупателей оказалось не так-то легко: навязывались какие-то проходимцы, а риелторы запрашивали зверский процент. Кроме того, старушка завещала кое-что своей многолетней сиделке, пришлось судиться, а это лишние хлопоты и нервы… Бывшая звезда загрустила и вспомнила про меня…

Когда-то мы, едва знакомые, поехали в командировку от «АРТ-канала» на «Невский вернисаж» и оказались по оплошности, а возможно, по лукавому замыслу администратора, в одном купе. Я по привычке взял с собой коньяк – «Коктебель», она бутылку хорошего красного вина, мы разговорились и проболтали всю ночь, струившуюся за окном белесыми сумерками. Точнее, Лина, прилично выпив, без умолку тараторила, как радио со сломанным выключателем, а я кивал и вскоре знал о ней многое, если не все… Под утро Птица-Говорун настолько обессилела от клекота, что сдалась после одного моего робкого, честно говоря, нечаянного прикосновения, случившегося из-за шаткости мягкого вагона. Мы сделали это в душной тесноте купе, стоя, обливаясь золотым потом сладострастья, глядя на чахлый ельник Ленобласти, проносящийся за стеклом.

– Надеюсь, ты умеешь хранить секреты? – утром спросила она и строго посмотрела мне в глаза.

– «Могу! – сказал Финдлей».

– Что-о?!

Пришлось развернуть цитату из Роберта Бёрнса в переводе Маршака:

– Фу ты, черт! Ну, конечно: «Кто там стучится в дверь ко мне?» – Лина, смеясь, взлохматила мою шевелюру. – Где выдают такие волосы? Совсем не выспалась. Как буду вести панельную дискуссию?

– Панельную? Ты? Не представляю. Мне проще – у меня круглый стол.

Бурная фаза нашего романа, продолжившегося на обратном пути в Москву, быстро сошла на нет. Я уже тогда был не юн, к тому же от природы обладаю средней сексуальной конституцией, на подвиги меня может поднять лишь небывалое чувственное воодушевление. Что касается Лины, буду откровенен: у женщины, которая столько тараторит в эфире и просто так – по пустякам, на половой восторг остается слишком мало жизненной силы. Но и это еще не все… Как бы тут поделикатнее выразиться? Лучше процитирую Котомкина, великого знатока женской натуры:

Зачем тогда, спросите, ей был нужен секс? Не знаю. Возможно, она коллекционировала партнеров, как некоторые трусоватые по натуре мужики собирают ножи и кинжалы. Мы изредка встречались, не договариваясь заранее, а столкнувшись в коридоре, на летучке или под сводами, просто обменивались взглядами, уточняя: есть ли сегодня желания и возможности, чтобы тесно соотнестись. Если «опции» совпадали, в условленный час мы сбегались в отеле «Бермуды», что напротив «АРТ-канала». Вход туда со двора, а в номер мы проникали порознь с интервалом в 10–15 минут. Конспирация! О нашей связи на работе не знал никто. Догадывалась лишь Роз-Мари, но не потому, что мы где-то засветились, просто Марьюшина чужой интим чует, точно кошка «Вискас», спрятанный в холодильнике.

Пока мы встречались, Лина успела, не меняя фамилии, дважды побывать замужем, но это никак не отразилось на наших отношениях, они были несуетно стабильны, как выходы нелегалов на связь с Центром. Но в 2014 году, когда Крым вернулся в родную гавань, на Колпакчи что-то нашло, думаю, повлиял новый супруг, видный коммерческий правозащитник. Впрочем, тогда у нас на «АРТ-канале» в оранжерее, под сводами и на «Курилах» частенько можно было услышать разговоры о том, что Империя зла возрождается, что кто-то мертвой водой пытается срастить разрубленное туловище дракона тоталитаризма, что оловянный русский национализм поднимает голову, а значит, скоро жди погромов. Фринковский в знак протеста возник на экране в синей сорочке и желтом галстуке, повторяя цвета украинского флага, а потом еще ходил с видом пионера, собравшего больше всех металлолома. Дон его вызвал, пожурил, но как-то по-отечески. А когда я пришел к БЛД обсуждать цикл «Стихотворцы обоймы военной» (2015-й был годом 70-летия Победы), он, выслушав меня, произнес:

– В принципе я не возражаю, но прошу тебя, Сева, поменьше «победобесия»!

– Боря, окстись, у тебя дед воевал!

– Ну что с того, что он там был? – ответил мне однокашник строчкой Юрия Левитанского. – И чтоб ты знал, там, – Донишевский показал пальцем в потолок, – этого не любят. Понял?

В часы наших редких свиданий Птица-Говорун тараторила, не умолкая даже во время возвратно-поступательных движений, жаловалась, что ей невыносимо работать на холуйском телевидении, что у нее от стыда щеки горят и приходится густо пудриться, что она чувствует гнилое дыхание ползучих черносотенцев, что ее так и подмывает крикнуть в прямом эфире правду и уйти, хлопнув дверью.

Я пытался возражать, увещевать, напоминая, что укры первыми стали бомбить Донбасс, а бандеровцы творили жуткие зверства, – бесполезно. Ответ на все один: «Это другое!» Разгорячась в споре, Лина невольно переносила общечеловеческий пыл в постель, компенсируя тем самым свою природную фригидность, и я порой, грешен, нарочно злил ее своим упертым патриотизмом, подзадоривая и распаляя. Как сказал златоуст Кот:

Кончилось тем, что она со скандалом отказалась читать в прямом эфире текст о встрече Сенсея с творческой интеллигенцией в ялтинском домике Чехова, накатала заявление по собственному желанию и под аплодисменты коллег отбыла на историческую родину мужа, где, конечно, ни на какое телевидение ее без иврита не взяли. Помыкавшись, Лина открыла клуб кошачьих знакомств, а супруг по привычке занялся правозащитным делом, но загремел в армию. Там он осознал себя пацифистом и заявил через русскоязычную прессу, что если палестинцы снимут свои «арафатки», а евреи – кипы, их невозможно будет отличить друг от друга и они вскоре сольются в единый могучий народ, как это и было в глубокой древности. В итоге миротворца отправили в дурку на принудительное лечение.

Лина два-три раза звонила мне из Хайфы, чтобы выразить свое возмущение имперскими амбициями Сенсея… Я вот порой недоумеваю, откуда на нашем телевидении столько тех, кто искренне ненавидит Россию или в лучшем случае испытывает к ней брезгливое равнодушие? Казалось бы, все должно быть наоборот, власть обязана заполнять эфир патриотами, чтобы они несли свое обожание Отечества в массы. Но нет, и у меня ощущение, что есть некое тайное указание «глубинного Антигосударства» разыскивать по всей стране субъектов с синдромом «отчизноедства» (специалисты называют это отклонение «автофобией») и засылать их в СМИ, словно в тыл врага для диверсий. Таких людей я называю «поперечниками». Что бы ни задумало начальство, что бы ни предприняло, они всегда будут против. Нет, это не инакомыслие, а какое-то «поперекмыслие». Оно неодолимо и способно на жертвы.

Покойная тетя Зоя любила рассказывать старинный анекдот: семейная пара встретила на набережной прохожего без растительности на голове. «Брит», – определил муж. «Стрижен!» – по привычке возразила жена. «Брит, говорю!» – «А я говорю: стрижен!» Так они спорили, распаляясь, до тех пор, пока муж в ярости не швырнул супругу в реку, и она, утопая, высунула из воды руку, показывая пальцами, средним и указательным: стрижен! И вот что еще важно: «поперечники» в одном случае горячо поддерживают власть – если она очевидно ведет страну в пропасть, как при Ельцине.

Позвонив, Лина по старой памяти затащила меня в постель, чему я, признаюсь, не сопротивлялся, а зря. В моем возрасте пора бы перестать откликаться на каждый вагинальный зов, как юный пионер на клич «Будь готов!». Надо было уклониться от контакта под вежливым предлогом, например, в тот момент, когда она ругала нашу российскую прививку «Спутник» и всячески расхваливала израильскую вакцину «Подставь плечо». Но я зачем-то рассказал ей, что переболел всерьез, отвалялся в «Коммунарке», и последние анлизы показали, что в моей крови еще высокий уровень антител. Ну кто тянул меня за язык? Возмездие последовало незамедлительно: Колпакчи под завязку загрузила своими мелкими и крупными проблемами.

Мы стали видеться, и пришлось найти в глубинах «мойдодыра» пузырек с остатками старого-доброго One man show, одухотворявшего еще советских плейбоев. Птица-Говорун искала надежного юриста, дешевых риелторов, антикваров: от покойной бабушки Клары осталась красная мебель, много авангардного фарфора, ювелирка, картины Клевера и Клюна. Чужие заботы выбили меня из колеи, и я забыл вовремя позвонить альтистке, чтобы напомнить о себе. Чем это закончилось, теперь ясно…

Весь гардероб легендарной летчицы, от мундиров до вечерних платьев, включая медали (ордена внучка оставила себе на память), оптом взяла фирма «Бутафор-премьер», скупающая предметы быта разных эпох и потом за хорошие деньги сдающая их в прокат съемочным группам. Допустим, ты делаешь фильм про страшные тридцатые годы, и там есть сцена, когда банда отвратительных чекистов без ордера врывается в квартиру честного беспартийного инженера, непременно еврея, избивает беднягу и, скрутив, уводит на Лубянку, а пятилетний сын бежит за отцом в прихожую, волоча за собой плюшевого мишку, и рыдает: «Папа, папа, когда ты вернешься?!» – «Через десять лет без права переписки!» – гогочет в ответ сержант НКВД с рожей деревенского забулдыги. Так вот, на огромном складе «Бутафор-премьера» в Одинцове вам подберут именно такого плюшевого медвежонка, какие продавались в «Мосторге» в середине тридцатых годов. Верность Истории прежде всего!

Живопись помог пристроить Абрамцев, у него оказались большие связи среди галеристов. Беспредметного Ивана Клюна, наставника Малевича, оторвала Мулова, а проплатил колбасный король Дадаян: в его изделиях был найдет крысиный хвостик, о чем Сенсею на ежегодной прямой линии доложил бдительный активист «Народного Дозора». Бабушкины украшения оптом, за исключением фамильного перстня с сапфиром, взяла жена бывшего вице-премьера, отошедшего от государственных дел примерно по тем же причинам, по каким отваливается, насосавшись вдоволь, медицинская пиявка. Мебель закупил один лихой генерал, отвечавший в армии за сухпайки.

В перерывах между деловой суетой Птица-Говорун на скрипучей бабушкиной кровати дарила мне «сближенье тел и лона содроганье» (Эфрос). Лина в подушку тараторила что-то про изуродованную архитектуру Москвы и вероломно захваченный Крым, а я, словно кроманьонец, добывал оргазм трением, озирая с командной позиции, как пустеет помещение, еще недавно забитое вещами, и в который раз забывая позвонить Даниловой, чтобы сказаться больным, но жаждущим встречи. Взаимность питается нежностью и враньем. Мог бы найти время и для альтистки, ведь Слава этим летом меня не тревожила, отбыв в Будву, там на берегу моря у них с Геной скромная вилла.

Лина, озверев от духа наживы и стяжания, требовала, чтобы я непременно присутствовал при общении с покупателями, а торговалась она виртуозно, как на Центральном рынке, что шумел некогда возле Старого цирка на Цветном бульваре, где грузин было больше, чем в Тбилиси. В мою задачу входило возвращать от лифта на Полянке и от калитки в Кратове приобретателей, возмущенных жадностью хозяйки. Наконец дачу под снос купил сенатор от Земли Санникова, а квартиру директор академического театра Курц – человек по-своему редкостный: придя руководителем в очередное зрелищное учреждение, он тут же его закрывал, отправлял труппу играть на сцену какого-нибудь отдаленного клуба, начинал долгий и дорогостоящий ремонт, а закончив и озолотившись, подыскивал себе новое поприще для реконструкции.

Долго ли, коротко ли, Лина все распродала и стала прикидывать, куда вложить прибыток. Давняя ее подруга, бардесса Виорика Обездолина, автор известной песни «Я живу на облаках – ах! Моя доля – небосвод. Вот!» – посоветовала не тащить деньги в ненадежный Израиль, который вот-вот нарвется на очередную интифаду, а купить здесь, в немытой России еврооблигации «Газпрома» под четыре годовых процента в швейцарских франках. Колпакчи радостно согласилась. Я как раз в ту пору озаботился выкупом земли и, совершив положенное на бабушкиной кровати, которую на следующий день унесли с остатками мебели, попросил у Лины взаймы.

– Знаешь, Сева, – сказала она, задумчиво пуская в потолок струйки табачного дыма. – Если хочешь поссориться с близким человеком, дай ему в долг. Извини, но я не хочу тебя потерять…

А перед тем как уйти под душ, нахалка потребовала, чтобы я в день отлета отвез ее с гигантским багажом в Шереметьево («Сколько просьб у любимой всегда!» (Ахматова)). Отдельный большой чемодан был с крупами, так как там, на Святой земле, все дорого. Но я соврал, что моя машина сломалась, и спел гимн «Яндекс-такси», самому дешевому, пунктуальному и быстрому в мире. Она, обидевшись, отменила наш прощальный интим в «Бермудах», зло пошутив, что тоже встает на текущий ремонт и в моих услугах больше не нуждается, зато планирует посвятить последнюю неделю в Москве встречам с родней, друзьями молодости и бывшими мужьями. Расстались мы холодно…

Несмотря на то, что мое разохотившееся либидо, возбужденное «Елды-батыром» и тремя рюмками «Русской идеи», било крылами, ища выход из клетки воздержания, я отмел саму мысль позвонить Птице-Говорун и предложить прощальный ужин с последствиями, а вместо этого набрал номер системного антисемита Шуринова. Может, он развлечет меня своей очередной байкой о том, что евреи, к примеру, – это антропоморфный вирус, созданный анунаками с помощью генной инженерии для закабаления человечества.

– Аллё… – еле слышно просипел он.

– Петь, это я. Как договаривались? Ты что – заболел?

– Нет, я на педсовете. Давай в шесть. В «Рыжем Эрике»?

– Да, Буду ждать внизу.

И тут из кабинета Мананы вышел мой давний знакомец генерал-майор Опахалов – начальник ансамбля песни и пляски «Прощание россиянки». На нем был мундир, отличавшийся от обычного парадного тем, что скроен на манер концертного фрака – с фалдами, а брюки скорее напоминали лосины, как у Вронского в балете «Анна Каренина». Остальное: золотые погоны, лампасы и наградные планки – все выглядело как настоящее. Лицо генерала до глаз закрывала малиновая бархатная маска, на которой золотом была вышита большая эмблема военно-оркестровой службы: лира и два скрещенных горна. Наверное, он пришел на интервью в передачу «Спасибо, музыка!», ее ведет у нас отставной тенор Кариатидов, потерявший голос после того, как за 50 тысяч баксов спел арию индийского гостя на корпоративе, устроенном олигархом Прохоровичем во дворце, вырубленном для такого случая в толще дрейфующего айсберга.

Я встал навстречу генералу от сольфеджио и, слегка дурачась, отдал честь.

– К пустой голове руку не прикладывают! – пошутил он в ответ. – Говорят – у вас перемены?

– Говорят… Что-то вы у нас давно не были, товарищ генерал?

– Послезавтра пишем «Порги и Бесс», концертную версию. Заходи послушать!

– Постараюсь, если эфира не будет. А кто же поет Бесс?

– Есть у меня один паренек – контртенор. Уникум!

– А почему Гершвин? Вроде после Сирии все на отечественный репертуар перешли.

– Ну, любит наш министр джаз. Он вообще у нас мужик художественный. Видел, как танки в парке «Патриот» вальс танцуют?

– Нет.

– Посмотри обязательно! – И генерал двинулся дальше.

Длинные фалды при ходьбе ритмично вспархивали, подброшенные мощным движением армейских ягодиц. Если завтра война, он поведет свой образцовый оркестр в бой, размахивая дирижерской палочкой, как Суворов шпагой.

…В армию Парфенова мне не писала, если не считать одной-единственной открытки. «Ведь у женщины прошлого нет, разлюбила – и стал ей чужой» (Бунин). После той ночи в студенческом общежитии я ходил за Милой как привязанный, и она изредка дарила мне свои античные стати. Одна беда: Парфенова привыкла со своим тренером к роскошной по тем, советским меркам жизни – кафе-мороженое, концерты, такси, так как машины у меня, понятно, не было. Стипендии категорически не хватало, отец два-три раза выручил, а потом сердито сказал, что он не касса взаимопомощи. Тут снова позвонила Инна и позвала в Ставрополь на конкурс «Стрижамент». Гонорар мы с Милой прокутили в «Метелке» на Новом Арбате. Дальше – больше: директор салона-парикмахерской предложил мне ставку «специалиста по ногтевому сервису», на работу можно не ходить, надо отращивать волосы и по первому зову выезжать на смотры и конкурсы, а их в нашей широкой стране – не сосчитать.

Я, конечно же, согласился. Появились деньги: 105 рэ в месяц – зарплата плюс гонорары и премии, да еще некоторое время я получал «степуху» – сороковник, но недолго, так как на лекции и семинары заглядывал редко. Когда я входил в аудиторию, профессор Богохульский делал изумленное лицо и восклицал: «Явление Христа народу» или «О, возвращение блудного сына! Кого бы нам на радостях зарезать? Пожалуй, Шуринова!» Тот вскакивал и отвечал на вопрос, слушая одним ухом подсказки своей Ленки, она уже второй семестр сидела с ним за одним столом.

– Ладно, – кивал веселый преподаватель. – Вам, Петр, три, а Ершовой – пять…

Любознательный Кот выяснил, откуда у Георгия Васильевича такая странная фамилия. История интересная: отец его Василий Серафимович Богуславский был обычным приходским батюшкой в Калуге, но, повздорив со священноначалием, ушел в обновленческий раскол, служил в Храме Христа Спасителя, в том самом, что стоял на месте бассейна «Москва» и был передан большевиками в пользование Живой церкви. Позже неугомонный иерей вовсе расстригся и, дав объявление в газете, стал Богохульским. Словно оправдывая эту боевую фамилию, он мотался по Советскому Союзу с популярными атеистическими лекциями про манипуляции попов, у которых Богородицы плачут на иконах водопроводными слезами, а образы обильно мироточат с помощью аптечных спринцовок. Кроме того, разоблачитель печатал разносные статьи в «Безбожнике», а позже защитил диссертацию о массовой фальсификации мощей, подвергшихся ревизии специальной комиссии Наркомпроса. Закончил расстрига свой бурный век в мерзлом окопе под Москвой, записавшись осенью 1941-го в ополчение.

Сын, унаследовав фамилию, острословие и темперамент отца, в богохульстве замечен не был. Наоборот, когда в аудиторию приходили из комитета комсомола, чтобы зазвать добровольцев для участия в ежегодной «Антипасхе», он иронически усмехался, мол, охота вам такими глупостями заниматься. А Шурин однажды видел, как профессор выходил из Елоховской церкви и широко крестился, поворотившись на паперти лицом к храму. Георгий Васильевич был разведен и, по слухам, приглашал зрелых аспиранток к себе в гости, на Разгуляй, чтобы без помех «поработать над корпусом текста». Студенток он демонстративно не замечал, считая их несмышлеными девчонками.

– Ригин, где вы скитались? – восклицал Богохульский, изредка обнаруживая меня в аудитории. – Всеволод, одумайтесь!

При таком отношении к занятиям у меня вскоре появились задолжености, потом хвосты, становившиеся все длиннее, и в конце концов я завалил сессию. Парфенонова появлялась в институте не чаще моего, но доценты, еще дееспособные по женской части, и профессора, ностальгирующие по юным безумствам, ценили природные данные моей подруги и ставили ей, видимо, из мечтательных побуждений, твердый «уд». Дамы-преподавательницы делали то же самое, но по иной причине – чтобы никто не заподозрил, будто они завидуют Милиной красоте.

Встречались мы на квартире ее двоюродной сестры Ольги, вечно пропадавшей в археологических экспедициях. Когда наши тела буйно сплетались, античные черепки, разложенные на полочках над тахтой, дребезжали и подпрыгивали, даже иной раз падали, больно впиваясь острыми краями в мой возвратно-поступательный зад. Но мне все было по барабану, я ни о чем не думал…

– Голубчик, зачем вы себя губите! – корил меня Богохульский. – Понимаю, страсти-мордасти, сам не чужд. Но если вас отчислят и заберут в армию, вы потеряете два года! А как умеют ждать женщины, я знаю, уж поверьте…

От этой простой мысли я пришел в ужас и сел за конспекты, даже успел сдать несколько хвостов, и меня допустили к экзаменам.

– Правильно, сублимируйте, – хвалил Георгий Васильевич. – Вы на верном пути! Только не давайте себя кастрировать, как Абеляр.

И все вроде бы наладилось, но однажды, смазав йодом ссадину, оставленную на моей ягодице крупным черепком с чернильной надписью «Судак. 1979 г.», Мила буднично сообщила, что это наша последняя встреча: тренер все-таки развелся и зовет замуж.

– Я тоже, – после долгого молчания удалось вымолвить мне.

– Что – тоже?

– Зову…

– Ты? Дурачок. Ты еще маленький. – Она обидно захохотала, откинувшись на подушках. – Ладно, иди ко мне! Но это уже точно в последний раз.

Слово свое Парфенова сдержала, мы больше не встречались. Никогда. Я поначалу ломился к ней в общежитие, но она попросила знакомых парней с факультета физвоспитания, и те по зову коменданта гнали меня на улицу сочувственными пинками. Вскоре Мила уехала из Москвы, перевелась в Свердловск, там тренеру доверили школу олимпийского резерва.

Я снова забросил учебу. Друзья пытались вернуть меня в реальность. Ершова и Шуринов взывали к моему здравому смыслу, давно утраченному в объятьях неверной Парфеноновой. Кот рисовал передо мной жуткие картины двухлетнего армейского воздержания и звал с собой в общагу Трехгорки, где молодых голодных ткачих больше, чем в Китае хунвейбинов. Дон обещал, если что, задействовать свои связи в ректорате. Свинок прочитал надо мной молитву о прибавлении ума – не помогло. Даже Инна приняла участие в моем спасении, обозвав идиотом. Но как можно помочь утопающему, если он даже за соломинку хвататься не желает?

Богохульский пригласил меня в кафе «Три коня», угостил пивом и рассказал, как сам чуть не застрелился, когда его бросила первая жена – артистка оперетты. Но жизнь продолжается, и профессор с трудом убедил декана пока не передавать в ректорат бумаги на мое отчисление.

– Голубчик, мы все вам сочувствуем, но придите же в себя! У вас впереди целое лето. Прихватили в Серебряный бор конспекты и учебники – купайтесь, загорайте, готовьтесь!

– Угу…

– Если вам трудно сосредоточиться, Антонина Филипповна, я знаю, готова взять вас, как говорится, на буксир…

– Не надо.

– Тогда мой вам совет: влюбитесь в другую!

– В кого?

– Да разве мало вокруг достойных девушек? Обратите внимание: на первом курсе появилась Анечка Кутепова. Ну, просто Ассоль, ей-богу! Ах, где мои двадцать лет?!

– Обойдусь.

Мне было так плохо, что хотелось сделать себе еще хуже. Вместо того чтобы засесть за учебники, я пошел в военкомат и попросился в армию – немедленно, с весенним призывом, который уже вовсю шел по стране.

– Ты уверен? – удивился майор. – У меня все отсрочку канючат.

– Уверен! – твердо ответил я.

– Из-за девушки? – с сочувствием спросил он.

– Нет, просто хочу отдать долг Родине.

– Ясно. Пиши заявление на имя военкома.

Повестку мне прислали на 11 мая. Предки подозревали, что в институте у меня не все в порядке, но такого жуткого удара не ожидали. Мать всхлипывала, отец сопел и кряхтел, приговаривая, что в армии из меня сделают человека. На сборный пункт – стадион «Вымпел» – призывника провожали безутешные родители, а также Котомкин, Шурин, Свинок и, как ни странно, Инна. Она позвонила накануне и весело сообщила, что через неделю мы летим в Омск на конкурс «Сибирский цирюльник», а я так же беззаботно ответил, что это «импосибл», так как меня забирают в армию.

– Как в армию? – Она чуть не потеряла дар речи.

– Согласно Закона о всеобщей воинской обязанности. – Я нарочно использовал неверный падеж, ведь именно так говорят военные.

– Ты же студент!

– Отчислили, – наврал я.

– Ни фига себе! Догулялся… – как-то виновато проговорила она. – Когда проводы?

– Тебе-то зачем?

– Приду.

– На хрена?

– Не чужие. Хочу посмотреть на твои волосы перед тем, как тебя под машинку оболванят.

– Это очень рано и черт знает где.

– Нормально, как раз перед работой успею. Адрес диктуй, рекрут!

Не знаю, что она подразумевала под словом «нечужие». Конечно, Инна много раз стригла мою шевелюру на разные лады и фасоны, склоняясь, дыша и налегая на меня грудью, а это сближает. Но скорее всего, она намекала на один случай в Калуге. Я был безутешен, так как Парфенова исчезла. В тот раз мы со Стригуньей взяли первое место, а когда отмечали победу в гостиничном ресторане, я, выпив, стал жаловаться на судьбу, она успокаивала как могла, уверяя, что я обязательно еще встречу верную и надежную женщину. На том вроде и порешили, но потом вино ударило мне в голову, и, провожая Инну в номер, где она ночевала с тремя иногородними парикмахершами, я полез к ней с нежностями. Сначала мне показалось, она была не против, даже обняла меня, отвечая на поцелуй, но потом оттолкнула, да так, что я впечатался в стену.

– Это что за новости такие?! Еще раз так сделаешь – найду себе другую голову. Понял?

– Понял. Прости!

– Не прощу. Ишь ты, заместительницу себе выискал!

Но, конечно, простила: работа есть работа. А может быть, произнося слово «нечужие», она имела в виду тот случай, когда мы прошлым летом поехали в «Светлые дали» и я совершенно случайно увидел то, что благовоспитанная девушка показывает своему избраннику только в первую брачную ночь.

…Начало мая выдалось холодное, с заморозками, и на стадион «Вымпел» я прибыл в старом отцовском драповом пальто «цвета детской неожиданности», вытертых школьных брюках, заношенной кепке и стоптанных войлочных ботинках на молниях. Все это еще не выбросили на помойку из-за нездоровой бережливости поколения, пережившего войну и голодуху. Инна была уже на месте, по-товарищески обняла меня, поцеловав в щеку, сняла с моей головы кепарь и взлохматила волосы.

– Эх ты, прогульщик!

– Мадемуазель, – подкатил галантный Кот. – Не смогу ли я вам заменить на два года этого новобранца-голодранца?

– Ты? – Стригунья стащила с него вязаную шапочку, критически глянула на жиденький чубчик, предвещавший скорую лысину, и фыркнула. – Исключено!

– Это она? – шепотом спросила меня мать.

– Она, – зачем-то соврал я.

Неверную Парфенову родители никогда не видели, а только слышали наши бесконечные разговоры по телефону и теперь смотрели на Инну с неприязнью, подозревая в ней виновницу моего позорного отчисления из института и, как следствие, – призыва в ряды. Про то, что я сам туда напросился, знал только Шурин, он-то и передал мне слова декана: если я возьмусь за ум, вернувшись, сдам хвосты, тогда меня восстановят без потери года. Но сердясь на парикмахершу, предки были отчасти правы: ведь не сооруди она на моей голове тот злосчастный «авианосец», возможно, Мила не обратила бы на меня внимания, и я спокойно доучился бы со своим курсом, а то и нашел бы себе в Московском институте подруг инженеров спутницу жизни. Когда я заглянул в альма-матер, чтобы проститься с профессором Богохульским, он душевно беседовал на кафедре со студенткой, похожей на куклу наследника Тутти.

– А это Анечка Кутепова, про которую я вам говорил, – представил он мне девушку. – В какие войска забирают?

– В артиллерию.

– Во время залпа надо открывать рот и стоять подальше от казенника.

…Вздохнув, отец достал из бокового кармана бутылку «Пшеничной», лихо сорвал с горлышка, поддев ключом, «бескозырку» и разлил водку в сувенирные металлические стопки с гравировкой «Цхалтубо». Мать вынула из сумки полиэтиленовый пакет с солеными огурчиками и заранее нарезанный бородинский хлеб, завернутый по деревенской привычке в тряпицу.

– Ну, проводим защитника Отечества!

– Мне потом на работу… – попыталась отказаться Инна.

– Из-за глотка еще никого не увольняли, – строго пресек колебания Иван Дмитриевич. – Ну, сынок, служи как положено! У тебя дед Будапешт брал.

– Главное, чтобы в Афган не послали, – чокаясь, пробормотал Шурин.

– Храни тебя Господь, черт непутевый! – перекрестил меня Свинок, с детства отличавшийся нездоровой религиозностью.

Тут надо бы объяснить, откуда у моего друга взялось такое странное прозвище. С Володей Козловым мы учились вместе с первого класса сначала на Чистых прудах, а потом и в Орехове-Борисове. В Центре он жил рядом с нами, в Армянском переулке, и отдельную квартиру им дали в тот же год недалеко от нас, на Домодедовской улице. Мы сошлись в новой школе, как родные, ведь в чужом коллективе обнаружить старого товарища – настоящее чудо! Согласитесь, такие совпадения судьба подбрасывает не часто, и мы стали друзьями на всю жизнь. Однажды я обратил внимание, что Вова, переодеваясь на физкультуру, воровато снимает с шеи алюминиевый крестик на суровой нитке, а в другой раз заметил, как он, мой сосед по парте, на промокашке шариковой ручкой выводит старославянские буквы «Св. инок Володимир».

– Свинок? – засмеялся я. – Что это?

– Священный инок, – пояснил он серьезно.

– Нет, Свинок, Свинок, Свинок…

…В ожидании приказа мы сидели на трибуне стадиона, и провожающие давали мне разные полезные советы.

– Вечером чай в столовой не пей – там бром! – предупредил Кот.

– Ноги держи в тепле, сынок! – попросила мать.

А мне, наоборот, в тот миг хотелось, чтобы меня забрали в ограниченный контингент, смертельно ранили в ущельях Кандагара, и я, давая земляку адрес Парфеновой, прохрипел бы: «Ты расскажи всю правду ей, пустого сердца не жалей! Пускай она поплачет, ей ничего не значит…» (Лермонтов.)

Мы снова выпили, занюхали водку чернягой и закусили хрустящими огурчиками: мама Катя дружила с продавщицей магазина «Овощи-фрукты», и та звонила, когда завозили качественный товар, особенно соленые зеленые помидоры. Шурин, наклонившись ко мне, тихо сказал:

– Знаешь, чем хороша армия?

– Чем?

– Там мало евреев.

– Разрешите экспромт! – выдвинулся Котомкин.

– Может, не надо… – усомнился я.

– Давай-давай! – поощрила Инна.

– У кого, у кого? – не поняла Стригунья.

– Кусками прапорщиков называют, – со знанием дела объяснил Кот, он поступил в институт после дембеля.

Свинок возразил, что желать жену ближнего – вообще смертный грех. Он к тому времени бросил Институт связи и зачастил в Загорск – в лавру, но в армию его не взяли из-за плоскостопия.

Инна перед тем, как убежать на работу, снова поцеловала меня в щеку и пообещала писать.

– Позвони – дам адрес! – вдогонку ей крикнула мама Катя.

«МАЗы», крытые брезентом, давно уже прибыли за нами, но команды «по машинам!» никто не давал: ждали ГАИ, они обязаны сопровождать колонну. Отец налил еще по стопке. Капитан, проходивший мимо, остановился и с дежурным негодованием пророкотал, тыча в меня пальцем:

– Это еще что такое? Отставить! На губу захотел? – По моей одежде офицер сразу сообразил, кто призывник.

– А он еще присягу не принял! – возразил всезнающий Котомкин.

– Смотри-ка, подкованные попались!

– Командир, – примирительно сказал отец, – сына, чай, не в пионерский лагерь отдаем. Надо проводить по-людски!

– Ладно, я ничего не видел. Но с собой не давать – все равно отберут.

Едва мы выпили, приехали гаишники.

– По ма-ши-и-инам!

Через день на городском сборном пункте тамошняя парикмахерша в замызганном белом халате, хмыкнув: «Ишь ты, какой фасонистый!» – оболванила меня несколькими привычными движениями жужжащей машинки, а уборщица шваброй замела клочья моей шевелюры в пегую кучу волос величиной с копну сена.

Перед уходом я заглянул в гримерку: мне хотелось еще раз увидеть Надю, она своим появлением разбудила во мне «сладчайшую тоску воспоминаний» (Надсон), но девушка, похоже, еще не вернулась с «Курил». Зато там бушевал Котя Поленов, страхолюдный ведущий передачи «Спи, моя радость, усни!», это «Спокойной ночи, малыши!» для современных детей. Но как, скажите, может закрыть глазки ребенок, увидав на экране такую образину с сальными волосами?

Котя страшно ругался:

– У меня через полчаса запись, а эта зараза где-то шляется! Бардак! Я буду жаловаться Морису!

Посмотрев на его круглую бугристую физиономию с маленькими злыми глазками, я подумал, что бесится он не зря: чтобы с такой рожей показаться в эфире, нужно не меньше часа героических усилий гримера, чья работа в этом случае напоминает, в самом деле, шпатлевку битого автомобиля.

Сначала все гадали: откуда Поленов взялся на телевидении? С такой внешностью лучше вообще на людях пореже показываться. Говорили, парень приехал из глухой провинции, сначала устроился к нам чуть ли не курьером, потом дорос до помрежа, затем с массовкой просочился в кадр, наконец, спел детскую песенку в передаче «Спи, моя радость, усни!». Дон на летучке вскипел, приказал, чтобы этого безголосого урода в эфире он больше никогда не видел. Манана кивнула и, тонко улыбнувшись, заметила:

– А Грандову он понравился.

– Что-о? – взревел мой покровитель. – Манана Бесарионовна, вы меня плохо расслышали?

– Лучше, чем вы думаете, Борис Леонидович.

Тут надо бы объяснить: Морис Клодович Грандов – легенда отечественного мужеложства, сын французского коммуниста Клода Гранде, видного деятеля Коминтерна, перед войной эмигрировавшего в СССР с женой и малолетним сыном. После московской десятилетки Морик поступил в Школу-студию МХАТ, успешно окончил и стал там преподавать, а в шестидесятые годы угодил «на химию» за правозащитную деятельность, как утверждает его официальная биография, на самом же деле срок ему впаяли за совращение юношей-студентов, он вел курс сценического движения, которое понимал гораздо шире, чем предполагала вузовская программа.

Через четыре года Грандов вернулся домой, однако на хорошую работу его, учитывая судимость и подмоченную репутацию, не брали, бедняга подвизался литературным секретарем у знаменитых пожилых актрис, задумавших по примеру Книппер-Чеховой или Андреевой написать мемуары о своей бурной жизни в искусстве. Жалованье невеликое, зато обильное питание, теплота и роскошь человеческого общения. Старушки, чуя в Морисе родственную душу, были с ним откровенны, как с подружкой, и рассказывали такое, что заведомо не годилось для воспоминаний, призванных отразить тернистый творческий путь и высокие помыслы верных жриц Мельпомены. Ну какая Книппер, тем более Чехова, напишет вам, что, будучи замужем за великим писателем, забеременела от Немировича-Данченко? Никакая…

Со временем одна из влиятельных мхатовских бабусь устроила его завлитом в талдомский театр, где он, деликатно сожительствуя с актером, игравшим принципиальных пионеров, досидел до перестройки, а потом началась совсем другая жизнь: то, за что Грандов чалился на «химии», перестали считать грехом и преступлением, более того, однополая любовь постепенно превратилось в важный стимул творческого процесса, журналы наперебой печатали статьи вроде: «Гомосексуальные мотивы в драматургии Оскара Уайльда» или «Бисексуальность как доминанта лирики Марины Цветаевой».

Морис Клодович возглавил литчасть столичного академического театра, его начали звать на телевидение, где он со вкусом разбалтывал секреты знаменитых покойниц, и надо отдать ему должное, делал это деликатно, изящно, никогда не используя банальные обороты, как то: «закулисный разврат», «свальный грех», «беспорядочные половые связи» или «лесбийский блуд»… Тысячу раз нет! Морик, старательно грассируя, чтобы подчеркнуть свои французские корни, говорил примерно так: «В ее постели с алыми простынями перебывал весь цвет артистической Москвы, а также крупные партийные руководители и главные чекисты молодой советской страны». Или: «Это была на редкость близкая женская дружба, от обычной плотской связи она отличалась лишь тем, что от нее не бывает детей». Каково?

Дон, чувствовавший конъюнктуру, как кот сметану, предложил Грандову авторскую программу на «АРТ-канале», название цикла придумалось само собой – «Голубой шар», а музыкальной заставкой стала популярная песенка начала XX века «Крутится-вертится шарф голубой, крутится-вертится над головой…», но «шарф» народ давным-давно переделал в «шар», так как звук «ф» при пении проглатывается. Первая же передача «Тайные аборты великих актрис» взволновала зрителей, и новый проект побил все рейтинги. Седовласый мэтр сидел в глубоком кожаном кресле у пылающего камина, на ломберном столике стоял большой глобус, он вращался, но мелькали не «параллели и меридианы», а знакомые лица мастеров и мастериц искусства. Морис Клодович, таинственно улыбаясь, любовался игрой пламени, потом загадочно смотрел в объектив и наконец, изящно грассируя, объявлял: «Сегодня, драгоценные мои дамы и господа, я открою вам тайну, которую бережно хранил в памяти почти полвека…»

Вскоре Грандов по указанию свыше стал председателем наблюдательного совета «АРТ-канала». Кувандыкин на это тонко улыбнулся и оставил без комментариев, если не считать фразы, тихо оброненной на ходу: «А вот Борис Николаевич заднеприводных не любил…» БЛД воспринял назначение «папаши Гранде» как диверсию, подкоп под единоначалие и помчался в верха объясняться, вернулся он грустный, подавленный и по секрету сообщил мне, что в это дело лучше не лезть: подставят и сожрут.

Морис Клодович занимал большой кабинет с приемной, но появлялся там от силы раз-два в неделю, однако цепко следил за тем, что творится на канале, и, если надо, вмешивался, приглашая к себе в кабинет Дона на чашку чая, тот чертыхался, но шел и выслушивал вкрадчивые наставления с примерами из истории отечественного искусства.

– Боренька, а вы знаете, что сделал Сталин, когда узнал о скандале, который жена Михаила Ивановича Калинина устроила мужу, когда застала его с двумя балеринами Большого театра?

– Понятия не имею.

– Посадил жену Всесоюзного старосты, чтобы не лезла в государственные дела. Вы понимаете, к чему я это вспомнил?

– Догадываюсь.

После прихода Грандова я стал замечать в наших коридорах неспешных молодых людей с вихляющей походкой и порочными глазами, они получили у нас прозвище «голубые шарики». Поленов был одним из них.

– Я буду жаловаться Морису! – орал Котя. – Я этого так не оставлю! Он сегодня на месте?

На крик сначала прибежала Роз-Мари, а потом явилась и Манана, она за тот час, что прошел после получения известия об уходе Донишевского, словно выросла на две головы и покрылась тонким слоем бронзы.

– Мориса Клодовича сейчас нет, он будет в понедельник на планерке, – сообщила она. – Не волнуйтесь, Константин Данилович, разберемся и всех накажем! А вы, Всеволод Иванович, – она едва глянула на меня, – озаботьтесь, чтобы на этот раз массовка в «Садах лицея» хоть что-то соображала по теме!

– Но это не входит в мои обязанности! Для этого есть помреж.

– Она не справилась и уволена. Морис Клодович просил, чтобы проблемой занялись именно вы – кандидат филологических наук, если не ошибаюсь… – Старая ведьма глянула на меня с ледяной иронией.

– Хорошо. Тема?

– «Портрет Дориана Грея».

– Кто бы сомневался.

– Что?

– Ничего. Когда запись?

– Через неделю, кажется… Не помню… Уточните в программной дирекции.

– Я не успею.

– Советую вам с учетом новых обстоятельств отнестись к заданию как можно серьезнее. Предстоят большие сокращения. Легкие времена закончились. Вы поняли? – спросила она тоном общественного обвинителя.

– Понял.

– И смените эфирный пиджак, в нем вы похожи на несвежего ловеласа! Роза Михайловна, проследите!

– Конечно, конечно… – отозвалась пани режиссерка, потупившись.

– Увы, Манана Бесиковна, – я нарочно использовал уничижительный вариант ее отчества, – свежесть – качество преходящее, и чем расплачиваются за вечную молодость, мы знаем.

– Что-о-о?! – позеленела она, соображая, на что именно я намекаю: на ее неудачную подтяжку или на смрадную сущность Дориана Грея.

– Сева! – пролепетала Роз-Мари, глянув на меня, как на человека, заливающего пожар керосином.

Другой бы на моем месте посоветовал грымзе отдать лицо в перетяжку, как старый диван, но я смолчал и, подхватив портфель, покинул гримерную шагом несломленного коммунара.

Чтобы даже тот, кто не смыслит ни уха, ни рыла в телевизионной иерархии, понял, насколько меня опустили, поясню сравнением: поручить ведущему, который работает в кадре, функции помрежки, вроде нашей неуловимой Ирки Пучковой, это как в армии заставить гвардии полковника рыть траншею от забора до обеда. Позор и унижение, хоть стреляйся… Еще не остыло кресло Дона, а старая ведьма уже начала сводить со мной счеты, решив сначала хорошенько поиздеваться, а потом и выгнать с треском. Ладно, разберемся… Если бы не эти проклятые сто тысяч евро, я и сам бы ушел, хлопнув дверью, да так, что Овен с фасада рухнул бы на асфальт.

Но сейчас главное – предупредить Надю, и я поспешил туда, где народ у нас травится никотином, во внутренний дворик, на «Курилы», там стоят лавочки и большая пепельница в виде мраморного вазона. Когда я устроился на канал, народ смолил еще в кабинетах, иной раз войдешь в комнату и сквозь сизый туман не сразу различишь силуэты сотрудников. Потом началась борьба с табаком, как-то странно совпавшая с легализацией сексуальных отклонений, разгулом наркомании, сдачей наших геополитических интересов и повальным казнокрадством.

Любовно выпестованный соцреализмом образ кристально честного коммуниста, который выпивает, но не до потери классового самосознания, курит пачками «Беломор», а в минуты идейных метаний может изменить жене, но всегда возвращается в семью, – так вот, этот замечательный архетип растаял в общественном сознании, «как сон, как утренний туман».

Посовещавшись, начальство выделило на канале одно-единственное место под вредную привычку – оранжерею, где, понятно, все желающие отравиться не умещались, загораживая проход по коридору. Вскоре растения стали чахнуть, а вместо питательного грунта в кадках скопился пепел от сигарет в таком количестве, что позавидовали бы окрестности Помпей.

Тогда внизу, в холле, соорудили большой стеклянный куб с вытяжкой, там, как в прозрачном лифте, теснились люди. Они, жадно затягиваясь, восполняли в организме острый дефицит никотина, необходимого для творческой активности мозга, и это понимал даже некурящий Дон. Но однажды на передачу «Винил нашего детства» приехал министр здравоохранения, вегетарианец, йог и морж, увидел задымленный «аквариум», возмутился, обозвал его «душегубкой», а курящих сотрудников самоубийцами, после чего Боря приказал в течение одного дня демонтировать «этот позор».

В результате никотинозависимых, как евреев из Испании, изгнали во внутренний дворик, из него, кстати, можно через калитку, отодвинув щеколду, выйти в переулок, а там рядом магазинчик с табачными и алкогольными товарами. Мы с Птицей-Говорун изредка пользовались этой дверцей, чтобы незаметно переместиться в «Бермуды». Но зайти в садик снаружи невозможно – с улицы дверной ручки и кнопки нет.

Поспешив на «Курилы», я, как и предполагал, застал там Надю со странным приятелем. Они уже не сидели на лавочке, отчужденно куря, а громко бранились.

– Ты мне обещал! – сорвав с себя маску, кричала дочь моей первой любви. – Какой еще к черту батальон «Стрибог»?! А я здесь что буду делать?

– Ждать. Не дави на меня! Я еще не решил…

– Я не давлю – прошу!

– Нет, ты давишь!

– Простите, молодые люди, – вмешался я. – У нас тут шуметь не принято. Вы в храме Телемопы.

– Какой еще «мопы»? – поморщился парень.

– Музы Телевидения.

– Иди отсюда, дедушка!

– Как ты с людьми разговариваешь! – возмутилась гримерша.

– Как хочу, так и разговариваю!

– Извините, Всеволод Иванович, мой друг плохо воспитан.

– Нормально я воспитан. Многоуважаемый, нижайше прошу вас отвалить и не вмешиваться в чужие дела, а то…

– Что «а то»? Ты соображаешь, с кем говоришь? – закричала Надя.

– Пофиг.

– Я, конечно, отвалю, но сначала хочу вас предупредить, Надежда, приехал Поленов и жутко скандалит.

– Как приехал? Когда? Мне сказали, он будет к пяти! – Девушка всплеснула руками: – Меня уволят! – и метнулась к двери, бросив на ходу: – Ант, заткнись, дома доругаемся!

Мы остались стоять друг против друга. Язычник прикурил новую сигарету от старой, посмотрел на меня исподлобья и проговорил нехотя:

– Извините… Я думал, вы не в свое дело лезете. Поленов – это урод, который детей на ночь пугает?

– Он самый.

– Ну и рожа! Как только таких в телевизор пускают?

– По разным причинам… Помните у Пушкина: «В Академии наук заседает князь Дундук…»?

– Не помню. А вы тоже здесь работаете?

– Да.

– Кем же?

– Веду передачи.

– То-то, я смотрю, фейс знакомый.

– Ант, зря вы так с ней… Она хорошая девочка.

– Вам-то какое дело?

– Мы с ее мамой на одном курсе учились.

– А-а-а… Тогда понятно.

– Извините мое любопытство… А что это за батальон «Стрибог», если не секрет?

– Не секрет… Там служат нормальные мужики, не предавшие веру предков…

– Ант, не делайте этого!

– Сам разберусь. Ладно, мне пора. Бывайте!

– Бывайте, – машинально повторил я, удивляясь, откуда он взял эту прощалку, устаревшую уже во времена моей молодости.

А кстати, почему «бывайте»? Скорее всего, сокращенная форма от «бывайте здоровы!». Да, пожалуй, так. Язык похож на огромный гардероб, где висит одежда, когда-то очень модная, расхожая, а теперь устаревшая и засунутая в мягкие нафталиновые теснины. Но вот кто-то второпях извлекает на свет давно забытый фасон, примеривает, выходит в люди, и все ахают: «Как стильно! Как оригинально!» – и дедушкин лапсердак снова входит в тренд, хоть сейчас на подиум…

Ант по-хозяйски открыл калитку, подошел к ржавой замызганной «Ладе», припаркованной на тротуаре, и, заметив, что я иду следом, гостеприимно распахнул дверцу:

– Вас подвезти?

– Нет, спасибо, на метро быстрее. – Я заметил, что к зеркалу заднего вида привязан кожаный оберег, похожий на Хорса. «Точно – неоязычник!» У нас недавно на канале шел фильм «Внуки Ярилы».

Отравив воздух выхлопами древнего движка, грубиян уехал на своей развалине, а я пошел к метро, испытывая странное чувство, подозрительно похожее на ревность. «Дома доругаемся…» Значит, живут вместе, но вряд ли женаты: нет обручальных колец. Во-вторых, похоже, наша девочка содержит этого хмыря. В-третьих, ссоры для них – дело обычное. Бросаются грубыми словами, как детишки снежками, а ведь речь дана нам, чтобы облагораживать мир. Мне стало до слез обидно, что дочь моей Парфеновой каждый вечер ложится в постель с этим немытым Антом. К тому же вряд ли он хороший любовник, как и все эти брутальные эгоисты, мечтающие завалить на сафари носорога.

Интересно, почему нас, мужчин, так болезненно волнуют плотские тайны хорошеньких женщин, хотя постельные секреты дурнушек могут быть куда затейливей? Фертильное любопытство? Нет, тут сложнее… Внешняя красота – это «не сосуд, в котором пустота» (Заболоцкий), это своего рода маркер внутривидового совершенства, а значит, реальный шанс при соитии улучшить свою собственную породу, получив высококачественное потомство. Вот откуда это первобытное чувство мучительной собственности на всякую привлекательную самочку, даже если стать отцом ее детей у тебя нет никакого шанса.

Надев свежую маску, я вышел за калитку, свернул в Большой Харитоньевский и встретил «Мерседес» Дона, тащившийся в пробке. Вася мне посигналил и притормозил. Опустилось темное стекло, Марина Резникова, бледная, растерянная, но тщательно причесанная, с деликатным макияжем на лице, кивнула мне, улыбнувшись через силу.

– Как Боря? – спросила она.

– Переживает. Я пытался успокоить, но попробуй ты…

– Ничего. Может, это и к лучшему… Спасибо, Сева! Ты всегда был настоящим другом! – Резникова протянула мне узкую ладонь: пальцы были холодные, как сосульки.

Сзади нервно засигналили, стекло медленно поднялось, скрыв Марину, и машина двинулась вслед за пробкой.

«А если бы тогда, в стройотряде, я все-таки выдавил из себя слово “люблю”, как сложилась бы моя жизнь? И что значит “выдавил”? Иногда важно вовремя и правильно назвать свое ощущение, чтобы оно превратилось в чувство и захватило сердце…» Рассуждая таким образом, я решил, пользуясь хорошей погодой, дойти до метро «Кировская», пардон, до «Чистых прудов».

Золотые липы, а вовсе не ивы, как в песне Талькова, склонились к холодной, морщинистой воде, покрытой желтыми архипелагами палой листвы, плывущей по синему отражению неба. Библейским пламенем горели красные клены. Солнце, садясь за ближние дома, ослепительно бликовало в стеклах верхних этажей. Несмотря на будний день и рабочее время, аллеи были заполнены праздной публикой, на скамейках тесно сидели парочки. И ни одного пенсионера вокруг…

А вот когда я был пионером и школьником, именно они, старики, да еще мамаши с колясками обитали на этих городских берегах. Жизнь людей, ушедших на заслуженный отдых, казалась мне в ту пору скучным вязанием шерстяных носков на лавочке во дворе – в старушечьем варианте, или, в дедовской версии, бесконечной игрой в домино-шашки-шахматы здесь, у Чистых прудов под сенью пыльных московских дерев. Как сейчас вижу: два пенсионера в пижамных брюках, майках и капроновых шляпах сидят, склонившись над доской. Нервно дымя изжеванными папиросами или гремя жестяными коробочками ландрина (тогда с курением боролись с помощью леденцов), они страдальчески думают. Вокруг толпятся, ожидая своей очереди (играли на вылет), ветераны труда и внимательно следят за матчем. Но ошибки или удачные ходы вслух не обсуждают (запрещено!), а лишь значительно переглядываются, восторженно кивают, цокают языками или же, наоборот, хмурятся, вздыхают и качают головами, в самом крайнем случае кто-то молча крутит пальцем у виска.

Мы с отцом, если оставалось время до начала дневного сеанса в кинотеатре «Колизей», наблюдали за игрой. Точнее, следил он, я же зорко оглядывал пруд и огорчался, если лебединая пара не рассекала зеленую воду, а уединялась в домике посредине пруда.

– Пап, от кого они прячутся?

– Ни от кого.

– А зачем в домик забрались?

– Лебедят строгают.

– Как – строгают?

– Вырастешь – узнаешь.

Наконец раздавался торжествующий возглас: «Мат!» Или же кто-то заранее сдавался, чтобы не слышать этого неприличного слова. Проигравший вставал, уступая место сменщику, понуро пересаживался на край скамейки и закрывался от позора развернутой «Правдой». С полос улыбались сталевары, ткачихи, солдаты, летчики, хлеборобы, учителя, студенты… От тех времен у меня осталось ощущение, что люди на газетных полосах смеялись чаще, чем в жизни. А может быть, это мне вдолбили позже, во времена гласности? Не знаю, надо подумать.

Новый игрок занимал место, потирая руки:

– Давненько я не брал в руки шашки!

– Знаем, как вы не умеете играть! – отвечал победитель, расставляя фигуры по ранжиру.

Зажав в кулаках две пешки, черную и белую, он протягивал их противнику. Тот хмурился, как эстрадный экстрасенс, пытающийся отгадать карты с рубашки, и после мучительных колебаний делал выбор. «Вот черт – опять черные!» – жаловался он.

– Они же в шахматы играют! – удивлялся я. – Какие шашки?

– Тихо! – обрывал отец. – Это просто выражение такое.

– Почему?

– По кочану.

В восьмом классе я понял, что пенсионеры так шутили, пользуясь словами Чичикова и Ноздрева из «Мертвых душ». Отец этого, вероятно, не знал, так как после семилетки пошел работать на завод, чтобы помогать матери и сестре, заболевшей после того, как на нее напали хулиганы, когда она возвращалась с вечерней смены. После войны в Москве была страшная преступность, пацаны ходили с финками и кастетами, прохожих раздевали до трусов, милиции даже разрешалось стрелять в случае чего на поражение. Тетя Зоя так и осталась одинокой, она панически боялась всех мужчин независимо от возраста. Когда бабушка мыла меня в корыте, тетка, подавая полотенце, отворачивалась.

– Да там и глядеть-то еще не на что! – смеялась старушка.

– Мама, ну не надо, не надо! – истерично вскрикивала она, тяжело дыша и краснея. – Вот всегда вы так…

Я еще раз внимательно осмотрел пруд: лебедей нигде не видно, а на домиках, торчащих из воды, сидели почему-то чайки размером с хорошую утку. Во времена моего детства такого не было.

…Проходя сквозь турникет, я приложил свою «Тройку» и обнаружил, что на карточке осталось четыреста с чем-то. А вот если бы на табло всякий раз высвечивалось, сколько дней нам еще маяться на белом свете, возможно, мы жили бы совсем иначе. Боже, как быстро летит время! Кажется, только вчера, впервые попав в метро, я боялся ступить на «лесенку-чудесенку», уперся и отказывался сдвинуться с места, несмотря на уговоры родителей, обещавших завалить меня пломбирами с эклерами. Вдруг появилась девочка, моя ровесница, в розовом платьице. Она презрительно глянула на меня и показательно бесстрашно поставила лаковой красный башмачок на уплывающую вниз ребристую ступень. Я вытер слезы, вырвался из отцовских рук, смело пошел за незнакомкой, даже обогнал ее, чтобы увидела и оценила мою безумную отвагу.

Интересно, как выглядит сегодня Парфенонова?

В вагоне свободных мест не оказалось, а ведь рабочий день еще не закончился. Сколько же в Москве теперь бездельников, особенно в Центре! Почти все пассажиры были в масках, некоторые даже по привычке натянули на руки синие резиновые перчатки, хотя это уже не обязательно. Оно и понятно: в метро за антиковидным режимом бдительно следят, и можно легко нарваться на неприятности. Разглядывая попутчиков, я лишний раз убедился в том, что рынок в Отечестве работает. Каких только чудес не придумали за полтора года! Вон мужик в мощном многоразовом наморднике с красными клапанами, а у другого на повязке изображен врубелевский Демон. Девчушка лет десяти щеголяет в маске с хоббитом. А пацан в портках, напоминающих шаровары с мотней до пола, нацепил на себя какую-то хрень, похожую на шлем Дарта Вейдера из классических «Звездных войн»…

Вежливый гастарбайтер (попадаются и такие), вскочил, предложить мне свое место, но я переуступил его ветхой даме, вошедшей вместе со мной. Она благодарно кивнула нам обоим и села, положив на колени ридикюль времен расцвета советской кожгалантереи. Я же взялся за поручень, и мой взгляд уперся в схему подземки.

Это ж чокнуться можно! Хорошо помню план советского метро, похожий на водомерку, раскинувшую худенькие ножки. А теперь? Разноцветная, густая паутина, и ее, не уставая, ткет, изо дня в день увеличивая, огромный железный монстр, живущий под землей. Кто-то в детстве мне сказал, будто в черных прогонах, опутанных проводами, есть ответвление, ведущее прямо в Кремль, и я, прижимаясь носом к стеклу, бдительно вглядывался в рябую темень, высматривая правительственный тоннель, но так и не высмотрел. Обманули… А не так давно у меня в студии был историк Московского метро Кротовский, он-то и сообщил, что такая спецветка в самом деле имеется, только ею давно, со времен Сталина, не пользуются, однако коммуникация в рабочем состоянии на всякий случай. У власти всегда должен быть запасной выход.

С «Библиотеки Ленина» я перешел на «Арбатскую», хотя можно было подняться наверх и прогуляться по Воздвиженке пешком, дыша свежим воздухом, но у меня, когда вижу уродский новодел на месте «Военторга», сразу портится настроение, и становится понятна ярость Кирши Малкина, клеймившего позором разрушителей исторической Москвы. Жаль, буйный архдозоровец, когда вернули Крым, в знак протеста отбыл в Америку к родне и теперь борется там против сноса первых небоскребов.

Встав на эскалатор, я двинулся вверх, разглядывая встречных женщин с тем же бесцельным интересом, с каким в теплоходном круизе, опершись о борт, озираешь плывущие мимо пейзажи, понимая: какую бы диковину ты там ни увидал, все равно не бросишься с палубы через перила в воду и не ударишь безумным кролем туда, к неведомому берегу. Хотя, впрочем, однажды пьяный Кот, потрясенный красотой девы, едущей ему навстречу параллельным курсом, перемахнул, ухватившись за ножку светильника, на соседний эскалатор и, пав на колени, признался незнакомке во внезапно-вечной любви, но был грубо отвергнут, так как забыл загодя свинтить с пальца обручальное кольцо.

Поднявшись наверх, я поравнялся с побеленным простенком, обрамленным лепными виньетками. На этом месте когда-то была роскошная мозаика – парадный портрет генералиссимуса в полный рост. После XX съезда Хрущ приказал замазать изображение – и образовалась эта бесхозная плоскость, такая же неуместная в продуманной до мелочей отделке станций, как русский забор без единой матерной надписи.

Но лет пять назад разнеслась весть: штукатурка треснула, и отвалился кусок, обнажив усатое лицо вождя, с тяжелым укором взирающего на неблагодарных потомков. Сначала никто не обращал внимания на открывшийся артефакт, потом ветхий старикан с толстой орденской колодкой на пиджаке заметил, охнул, схватился за сердце и прохрипел: «Наконец-то!» Вскоре образовалась такая толпа любопытных, что пришлось во избежание давки застопорить эскалаторы, перекрыть входные двери и оцепить здание силами батальона охраны Министерства обороны. А народ стоял перед обретенным ликом и роптал: «Знамение!»

Через час интернет содрогнулся, обсуждая удивительное событие: «Он возвращается!», «Снова – 37-й!», «Дождались!»… Светлые блогеры забили тревогу: мол, это верный знак, что Сенсей принял решение закрутить гайки, а, по верной информации, на Северах и в Сибири срочно обустраивают бараки в лагерях, законсервированные после бериевской амнистии. Зато темные блогеры ликовали: «Грядет отмщение хулителям, растлителям и губителям Руси!» Вскоре на запасных железнодорожных путях было замечено скопление товарных вагонов, и хотя в наших паспортах давно уже нет опасной графы «национальность», граждане с предосудительной внешностью затомились в предчувствии погромов и депортации.

Авиабилеты в цивилизованные страны на ближайшие дни были мгновенно раскуплены и забронированы. Цены за перелеты подскочили в разы. Станцию «Арбатская» временно закрыли. Роз-Мари позвонила и срочно вызвала меня на работу, хотя был выходной: Дон приказал с колес готовить спецвыпуск передачи «Культ-сенсация!». Жеребкова нашла в Канаде дочь художника, участвовавшего в создании панно, а для оживляжа привлекли коллекционера Драпкина, посвятившего жизнь поискам золотой пуговицы, срезанной с мундира Сталина одним из офицеров, выносивших тело вождя из Мавзолея для последующего предания земле.

– Сева, мухой сюда! Эфир через два часа! – кричала она в трубку.

Ради этого убрали из сетки передачу зануды Клязьмина «Книгочай», шедшую, понятно, в записи. Я начал быстро одеваться, чтобы ехать в Дом под Овном.

– Неужели так хороша, что даже в выходной день дома усидеть не можешь? – с улыбкой гюрзы спросила Инь.

– Это не то, что ты подумала! Не дают старику мне покоя… – на редкость искренне ответил я, так как планировал весь день полежать на диване с «Дневником писателя» Достоевского.

– Ну, пеняй на себя, олд мен! – Она зачем-то рьяно взялась за английский язык, который если и нужен, то лишь для того, чтобы читать московские вывески.

А раньше, заподозрив меня в неверности, Инь могла неделями дуться или же грозить местью в виде изощренной измены, подробности которой, разумеется, для меня останутся тайной, а ревнивое воображение, рождающее чудовищ, и есть самое жуткое наказание блудным мужьям. Но вот уже лет десять Инь не пугает меня рогами, ветвистыми, как у Великого Оленя из северного эпоса чукчей, зато пророчит одинокую старость, когда и воды-то подать мне будет некому. Я отшучиваюсь, мол, закажу автопоилку, запитанную от водопровода.

…В назначенный час я влетел в гримерку и переоделся для эфира. Когда Маша, подгоняемая Роз-Мари, уже дорисовывала меня, в комнату ворвался Дон.

– Ригин, – произнес он строго. – Ты любишь Сталина?

– Скорее да, чем нет…

– Следовало ожидать. Это все влияние Шуринова. Знаешь, я и сам при всех его кровавых перегибах отношусь к нему с определенным уважением. Увы, он – это наша история. – В минуты принятия важных решений БЛД говорил исключительно штампами, освобождая мозг для интенсивной аналитической работы. – Но прошу тебя, не надо фанатизма в кадре! Да еще эта идиотская пуговица! За каким лешим она нам нужна? Ваш Драпкин похож на сумасшедшего старьевщика.

– Скорее, на Пуговичника из «Пер Гюнта», – не согласился я.

– Иди к черту!

– Дочка монументалиста оказалась редкой дурой, – объяснила Галя, – и по-русски говорит через пень-колоду. А Драпкин – это фантастика, он так о своей коллекции рассказывает – заслушаешься!

– А зачем он ищет эту хренову пуговицу?

– О, Борис Леонидович, она же миллионы стоит! Любой филобутонист за нее полжизни отдаст.

– Кто-кто? Филобутонист? Что еще за бред?

– Почему бред? – возразил я, жмурясь оттого, что Маша укладывала мою шевелюру жесткой щеткой, приятно коловшей кожу на голове. – А ты бы сколько отвалил за чертика, который стоял на тумбочке у, скажем, Троцкого?

– Ну ты сравнил!

– И потом, с этой пуговицей связана какая-то страшная тайна…

– Ты мне еще про наперсток Пушкина расскажи! Хватить чепуху молоть! Эфир на носу! С чего начнешь?

– Пока еще не знаю…

– Бровки черним? – спросила Маша.

– Чуть-чуть!

– Какие, к черту, бровки! В студию пора бежать, а он не знает, с чего начнет!

– Хорошо. Я начну со стихов Чуева.

– Феликса? Он еще жив?

– Умер. Давно. Упал на улице. Остановка сердца.

– Хорошая смерть для поэта. Какие стихи – конкретно?

– Это так важно?

– Будешь умничать – переведу со ставки на договор. Читай!

– Ладно. Сейчас вспомню… Ага:

– Ригин, ты спятил? Меня же выгонят… Папаша Гранде тут же на Старую площадь побежит. Ни в коем случае! Я запрещаю!

– А я все равно прочитаю – это же прямой эфир! Свобода слова.

– Что-о-о? Вон из кресла! Я сам поведу… Маша, успеешь меня загримировать?

– Не знаю даже… У вас проблемное лицо…

– Да вы что, все сговорились?! Уволю без выходного пособия!

– Эх ты! Совсем заработался, чувство юмора потерял. Сегодня же первое апреля, Боря!

– Как первое?.. Точно! Так и есть… – посветлел проблемным ликом БЛД. – Классно разыграл! Всегда был мастер этого дела. Значит, не будешь читать про кремлевских иуд?

– Нет, конечно. Что я, враг себе, что ли?

– Черт, разве можно так пугать начальство, теперь придется выпить коньяку. – Его физиономия приобрела мечтательное выражение. – Роза Михайловна, мы камеру на «Арбатскую» посылали?

– Нет, – ответила Роз-Мари, – Манана сказала, возьмем картинку из интернета, иначе опоздаем и НТВ нас опередит.

– Значит, никто из наших эту мозаику в глаза не видел?

– Не-ет…

– Погодите-ка… – Он выхватил из кармана мобилу, оживил темный экранчик и ткнул пальцем в нужного абонента. – Только бы дома была! Эммочка, привет, нет времени объяснять, срочно выгляни в окно спальни! Выход из метро оцеплен? Жду… – Отводя глаза, Дон объяснил: это его дальняя племянница, она живет напротив, в доме Моссельпрома. – Что ты сказала? Нет никакого оцепления? Люди спокойно входят и выходят? Спасибо, дружок! Извини! – Донишевский посмотрел на нас зверем. – Анонс давали?

– Через пять минут пойдет бегущая строка – «Экстренный выпуск “Культ-сенсации!”».

– Отставить, идиоты! Отменить! Немедленно!

– Почему?

– Неужели непонятно, олухи! Сегодня первое апреля, дебилы! Это розыгрыш! Фейк – теперь поняли?!

Так и оказалось. Какие-то ушлые ребята сфотографировали оштукатуренную стену, нарисовали прореху, втиснули туда мозаичное лицо Сталина, подсняли постановочную толпу, оплатив массовку по расценкам «Мосфильма», все это смонтировали, выложили в Сети, и началась обычная информационная шизофрения. Но какова чуйка у Бори! Не зря все-таки соратник моей юности выбился в большие начальники. И такого человека сняли! Что теперь будет с Родиной, «АРТ-каналом» и с нами?

Я вышел на «Арбатской», напротив мавританского особняка Морозовых. За уступы Калининского проспекта опускался малиновый шар, похожий на глянцевую елочную игрушку, за год запылившуюся на антресолях. Здесь, перед метро, всегда толпится народ, даже в плохую погоду. «Люди встречаются, люди влюбляются, женятся…» Если ненастье, можно переждать в «Шоколаднице» или зайти в вестибюль. А сегодня теплая пятница – и тут не протолкаться, словно затесался на митинг законопослушных граждан.

Я огляделся: вон ждет кого-то возрастной крепыш в синих джинсах, кожаной куртке «пилот» и белых подростковых кроссовках – молодится. Под мышкой – хризантемы. Он хмурится, нервничает, смотрит попеременно то в телефон, то на высокие тяжелые двери, откуда вываливают пассажиры, превращаясь в прохожих. Вдруг его лицо светлеет: навстречу ему спешит, на бегу снимая маску, женщина в светлом плаще, узко перетянутом в талии. Лет тридцать пять, ухоженная брюнетка, ножки как бутылочки. Сам бы не отказался! Прежде чем повиснуть у него на шее, она опасливо озирается (похоже, замужем), а тот безоглядно сгребает ее в охапку, забыв вручить цветы, и они падают на асфальт, как на могильную плиту. Не уйдет она из семьи! Глоток свободы – и назад в гнездо, свитое из колючей проволоки долга…

О чем я думаю? Коварная штука «Елды-батыр», алтайские травы, действует медленно, но верно: сначала улучшается настроение, потом в теле появляется игривая легкость, затем повелительная истома охватывает плоть, а мысль о сексе начинает доминировать в голове, как классовая борьба в истмате. Сразу замечаешь, сколько в Москве красивых одиноких женщин. «О встречная, я ласк твоих не знал!» (Эфрос.)

Кинотеатр «Художественный», недавно отреставрированный, снова пошел трещинами, значит, опять подрядчики сэкономили на отделочных материалах. Руки им рубить, что ли, как в Средние века, в кипящее масло бросать, свинец в глотку заливать, на кол сажать? Но поможет ли? А Сенсей – гуманист. Народ который год требует: верни смертную казнь! За групповое убийство дают десятку с правом переписки, а через пять лет выпускают по УДО.

В подземном переходе красноволосая девица, одетая в цветную мешковину, страшная, как Барбра Стрейзанд, выла под минусовку в микрофон англосаксонскую галиматью, народ шарахался в стороны, на ходу затыкая уши. Спой, дура, «Подмосковные вечера» – и люди к тебе потянутся, денег насыпят. Так нет же…

Вот и Старый Арбат. Справа «Прага», закрытая на вечный ремонт. Здесь мы играли с Инь свадьбу – в Синем зале. Шуринов и Котомкин получили важное задание – отслеживать самозванцев, норовящих влезть в чужое застолье, чтобы пожрать и выпить на халяву. Оказалось, это массовое явление: сунув швейцару трешник, просачиваются в кабак, потом кочуют по банкетным залам, а если припрут, начнут выяснять, с чьей стороны явились – жениха или невесты, прикидываются вусмерть пьяными: ой, простите, перепутамши… Но бдительные однокурсники перестарались, чуть не отлупив дядю новобрачной, он припозднился из-за нелетной погоды.

Свадьба была безалкогольной, но нализались все прилично. Мой покойный папа Иван Дмитриевич вызвал на поединок отца невесты Виктора Тимофеевича: кто кого перепьет. Выбрав оружием стограммовые стопки, а в качестве поражающего элемента предпочтя «Пшеничную», замаскированную под «Боржоми», они долго состязались, целуя по старой кабацкой традиции стеклянное донышко, никто не хотел уступать, ведь от этого зависела будущая иерархия в новом межродовом союзе. В итоге обоих увлекли в прохладный зимний сад, под пальмы на диванчики – отдохнуть до десерта. Тещу и свекровь, помаленьку смаковавших сладкое «Гратиешти», выдаваемое за яблочный сок, сблизила общая беда – временная потеря мужей, и они в конце концов запели, обнявшись:

…Я шел по Арбату. Два идиота, вырядившись плюшевыми зверушками, кроликом Рэбиттом и Микки Маусом, вымогали у прохожих деньги, предлагая вместе сфотографироваться. Я не поддался, и они обозвали меня жмотом.

Перед Театром имени Вахтангова, справа в конструктивистском доме на первом этаже притаился магазин подержанной книги (интересно, бывают ли подержанные женщины?), а на втором – редакция «Москвы». Сейчас там главный редактор – Слава Артемов, а когда-то был Леонид Бородин, узник совести, жертва режима, получивший еще в перестройку на кормление журнал вроде компенсации за неудобства, причиненные предыдущей властью. Я в ту пору вел передачу «Эхо эпохи» и звал в эфир деятелей культуры с трудными, как говорится, судьбами. Бородин по старой зэковской привычке не отвечал на приглашения, отмалчивался, но его убедили, что появление в ящике положительно скажется на тиражах издания, совсем загибавшегося. Наконец сиделец дал добро, но потребовал заранее прислать вопросы, долго обдумывал, уточнял, сокращал и все-таки пришел на «АРТ-канал» – маленький, сухонький, настороженный, в скромном сереньком пиджачке и бухгалтерском галстучке.

Во время беседы он смотрел на меня с недоверием, как на предвзятого следователя, отвечал уклончиво, оживляясь, только когда речь заходила о его собственных сочинениях: «Третья правда», «Женщина и море», «Год чуда и печали»… О содержании редакционного портфеля и планах публикаций главред повествовал без особого энтузиазма, явно скучая, и я его понимаю: литератору печатать в своем журнале собратьев-конкурентов – это почти то же самое, как пускать посторонних мужиков на ночевку в собственную супружескую постель. Тесно, обидно и опасно: вдруг они лучше окажутся… Наконец я напрямки спросил, за что ему дали срок? Он взял паузу, поиграл желваками и ответил:

– За дело.

– Вы хотели сказать, что вам пришили дело? – не совсем удачно скаламбурил я, но Роз-Мари понравилось, и она показала мне из-за Сансарыча большой палец.

– Я сказал то, что хотел. – Бывший диссидент глянул на меня с неприязнью. – Нас посадили за то, что мы готовили покушение на секретаря обкома партии. В любой стране за это дают сроки и гораздо большие.

– Леонид Иванович, а за что вы хотели его убить?

– Не за что. Режим расшатывали, молодые были, глупые, дурные… Теперь это называется терроризмом, могут и пожизненно влепить. Со мной поступили еще гуманно…

– Но ведь Квачкова за покушение на Чубайса оправдали… – тонко вставил я, напомнив про то, как отставной полковник пытался взорвать на трассе рыжего прохиндея.

Роз-Мари показала мне кулачок и нахмурилась.

– Да, к сожалению, это покушение не состоялось, как и наше…

Пани режиссерка схватилась за голову. При монтаже крамолу, конечно, убрали, настоял папаша Гранде, уверенный, что при советской власти все, включая его самого, сидели безвинно, как у Солженицына в рассказе «Один день Ивана Денисовича». В итоге разговор с Бородиным вышел вялый и бессмысленный.

– Слушай, – спросил меня Дон, зазвав в кабинет на коньячок, – почему все бывшие диссиденты такие скучные? От Исаича мне вообще хочется впасть в летаргический сон.

– Видимо, героическая глупость, совершенная в молодости, опустошает, – предположил я.

Времени до встречи с Шурином оставалось много, и я зашел в книжный магазин, где «воздух пьянее, чем наркотик» (Гумилев). Студент-заочник Литературного института Валера кивнул мне как постоянному покупателю. Сюда, по моим наблюдениям, ходят примерно те же люди, что смотрят наш «АРТ-канал», некоторые, в доковидные времена, узнавая, со мной здоровались, вступали в разговор, оценивали недавние сюжеты, просили убрать с экрана Поленова и Клизмина. Я улыбался, мол, начальству виднее. Иные, особенно наблюдательные, сожалели, что я реже стал появляться в эфире. Отчасти это правда: Манана и Грандов, похоже, заключили пакт о постепенном выдавливания меня из сетки, но пока главным оставался Дон, их заговор был бесперспективен, так, мелкие пакости и трепка нервов. Но теперь…

Человек, работающий на ТВ говорящей головой, обречен на узнавание, хотя кто-то, приветствуя на ходу, принимает тебя за знакомца, чье имя просто вылетело из головы. Тут важно не зациклиться на своей исключительности и понимать: ты, в сущности, тот же «крем в желтой упаковке», про который с утра до вечера трындят по ящику, и поэтому люди сразу видят нужные тюбики в аптечной витрине, а тебя, убогого, идентифицируют на улице. Перестанут крутить рекламу, и народ будет мазаться другой натиркой. Завтра ты перестанешь появляться на экране, и тебя забудут, как девушку по вызову.

– Как ученье? – спросил я Валеру.

– Нормально, – ответил он, приподнимая замызганную маску.

– Кто ведет семинар?

– Базилевский.

– Ну и как он вам?

– Полный идиот, – оценил студент своего мастера.

– И графоман, – добавил я, углубляясь в книжные теснины.

Недалеко от входа я увидел в большой коробке книги, недавно купленные у населения, разучившегося читать, их еще не расставили по полкам. Сверху лежало подарочное, в супере, худлитовское издание «Кола Брюньона» 1984 года в блистательном переводе Лозинского с дивными иллюстрациями Кибрика. Как я люблю эту вещицу Ромена Роллана о старом мебельщике, бабнике и лукавом философе Кола! Он бродит по родной Бургундии, по жуткому семнадцатому веку и вспоминает с печальной усмешкой свою невеселую жизнь. Точно такая же книга, добытая еще в армии, есть у меня дома, но куда-то задевалась. Я не удержался и раскрыл повесть. Вот она, глава «Ласочка», то самое место, где юный Кола благородно и безвозвратно оплошал, как и я…

«И вот (дурак!) я не посмел ее взять. Какая-то глупая совесть во мне проснулась. Я слишком любил ее, мне было больно думать, что она окована сном, что со мною ее тело, но не душа, что моей гордой садовницей я овладею предательски. Я оторвался от счастья, я разомкнул наши руки, наши губы, все те узы, которые нас оплели. Это было нелегко: мужчина – огонь, женщина – пакля, мы оба пылали, я дрожал и пыхтел, как тот старый дурак, который победил Антиопу. Наконец я восторжествовал, то есть убежал. Тридцать пять лет спустя я краснею от мысли об этом. Ах, глупая молодость! Как хорошо думать, что ты был так глуп когда-то, как это освежает сердце!»

Каково?!

Смигнув с ресниц слезу, я заглянул на третью сторону обложки: всего сто пятьдесят рублей! Даром. Боже мой! Если бы у меня была машина времени, я бы, набрав здесь полный мешок книг, переносился с ними в начало восьмидесятых, когда люди тряслись над каждой прочитанной газеткой, рваной оберткой, даже над использованным горчичником, складывали все это аккуратными стопочками, перевязывали шпагатом, трепетно взвешивали и, накопив 20 килограммов, бежали в пункт приема макулатуры, получая взамен заветный талон, дававший право на покупку Есенина, Дрюона, Шукшина, Зощенко, Паустовского, Дюма… И тут появляюсь я, как Дед Мороз с мешком гостинцев, обхожу друзей и дарю им невероятные дефициты – вот они теснятся теперь на полках, невостребованные: Мандельштам, Лорка, Пастернак, Заболоцкий, Белый, Сологуб, Сименон, Ле Карре, Агата Кристи, Флеминг… А вот вам Ахматова в Малой серии «Библиотеки поэта». Когда-то я украл, не удержавшись, такую же из полковой библиотеки, а теперь пять серых одинаковых томиков стоят на стеллаже, как бойцы в шеренге.

В былые времена подари пару таких книг стоматологу – и он потом годами бесплатно будет лечить тебе зубы с ювелирной тщательностью Левши, подковавшего блоху. Дай мяснику в те годы «Нерв» Высоцкого, и ты навсегда забудешь, что в говядине бывают кости или жилы. Преподнеси скромной студентке сборник Ахматовой или Цветаевой и смело можешь рассчитывать на то, что она уступит тебе с такой страстной изощренностью, о какой даже не подозревали эти две знаменитые блудницы Серебряного века!

А вот и собрания сочинений: Достоевский, Мопассан, Лесков, Бальзак, Мериме, Скотт, Бунин, Франс, Фейхтвангер, Золя, Цвейг… Ради них ночевали под магазином подписных изданий на Кузнецком Мосту, чтобы попасть в список жаждущих, а потом бегали на переклички и в заветный день занимали очередь с вечера, дрожа от ужаса, что не хватит экземпляра, а потом несли домой добытый первый том (внутрь был вложен картонный абонемент) с благоговением, как крестоносец нес из Палестины в родной нормандский замок щепочку от Креста Спасителя.

А теперь бери сколько хочешь – рюкзаками, мешками, контейнерами, вагонами – да и цены-то просто смешные: Есенин – 100 рублей, Пастернак – 150, Барков – 200… Двадцатитомный Вальтер Скотт в обложке цвета девичьей стыдливости – всего три тысячи. Чудеса, да и только! Иногда в этом книжном магазине у меня возникает такое чувство, будто я попал в ювелирный салон после того, как решением Международного валютного фонда перестали считать золото драгоценным металлом и продают его теперь по цене анодированного алюминия. Народ ходит вдоль сияющих витрин, заваленных изделиями чистейшей пробы, косоротится, фыркает – без надобности… Но искомого пятого тома Куприна с пресловутой «Ямой» среди разрозненных томов снова не было. Ничего – в следующий раз повезет.

Пройдя вдоль стеллажей, я снял с полки «Избранное» Булгакова с «Мастером и Маргаритой» в изумрудной обложке. Такое же я подарил Парфеновой когда-то к дню рожденья. Книга продавалась только в «Березке» за чеки Внешторга, а с рук на Кузнецком Мосту у Книжной лавки писателя. Я отслюнил за Михаила Афанасьевича половину моей зарплаты «ногтевого оператора» – 50 рубликов. Теперь она стоит в два раза больше – сотню. Смешно! Чизбургер на такие деньги не купишь.

От Милы, к слову сказать, я получил в армии всего одну весточку – открытку со скупыми пожеланиями успехов в боевой и политической подготовке. Мою полевую почту ей слил сердобольный Кот. Еще она кратко сообщала, что вышла замуж, живет в Свердловске и скоро родит. Вместо обратного адреса был индекс почтового отделения и обидное словосочетание «до востребования». Я послал ей несколько длинных глупых писем, нес жуткую ахинею, мол, если она разочаруется в своем тренере, я готов простить, принять и даже усыновить или удочерить будущего ребенка, в зависимости от того, кто появится на свет. Парфенова не ответила: мои стенания оказались невостребованными. Больше я никогда ее не видел и ничего о ней не слышал, вплоть до сегодняшнего дня, когда вместо Маши в гримерку пришла Надя.

Зато Инна писала регулярно. Мама Катя, получив от меня первое письмо, сразу сообщила ей адрес. Узнав, что к моему вылету из института Абросимова отношения не имеет, она прониклась к ней осторожной симпатией, перешедшей со временем в несбыточные марьяжные мечты.

Начинались письма от Стригуньи всегда одинаково: «Здравствуй, мой далекий защитник Родины! Как тебе служится, с кем тебе дружится? У нас все по-прежнему, хотя есть и кое-какие новости…» Почерк у нее был идеальный, как в прописях для первого класса, и что уж просто удивительно: излагала она без ошибок, знаки препинания ставила по всем правилам, даже пользовалась точкой с запятой, в общем, писала грамотнее, чем я, боец с незаконченным высшим филологическим образованием. Инна сообщала, что вспоминает мои роскошные волосы и гнусный характер, что с новым «манекеном» ей не повезло, в Горьком на второй день конкурса «Волжский куафер» он, получив аванс, так напился, что полез купаться в ледяную воду и подхватил воспаление легких. В результате их сняли с состязания.

Прочитав такое, я шел в бытовку, смотрел в зеркало на свою стриженную под ноль голову, на синяк под глазом, поставленный «стариком» Курбаевым… Старшине пришлось сказать, будто я с непривычки грохнулся со второго яруса, где полагается спать салагам. Моя тонкая шея торчала из воротника с черными артиллерийскими петлицами, как одинокий цветок из проруби, и я смахивал с ресниц невольные слезы, понимая, что служба не кончится никогда, а завтра 5-километровый марш-бросок с полной выкладкой, которого мне не пережить, и мой молодой красивый труп отправят в Союз в цинковом ящике, как отослали моего земляка Володю Чаусова.

С ним мы познакомились и сдружились во Франкфурте на пересыльном пункте, дежурили вдвоем у железной печки, она топилась немецкими угольными брикетами и обогревала огромную, на полвзвода, палатку-шатер. Я страшно обрадовался, когда нас распредилили в один артполк, однако вместе прослужили мы недолго. Московская медкомиссия не заметила у него порок сердца, хотя он то и дело жаловался на стеснение в груди. А кто не жалуется, чтобы откосить от армии? Но после первой недели школы молодого бойца Чаусов упал в обморок на построении, и его отправили в госпиталь, откуда он уже не вышел, хотя сначала его заподозрили в симуляции. Желающие комиссоваться и с ухмылочкой вернуться домой не отслужив попадались. А Володя умер, и я помогал затаскивать в грузовик тяжелый ящик, напоминающий огромный школьный пенал. Там, внутри, был запаянный цинковый гроб с моим неживым другом, его пересылали на родину, точно гигантскую бандероль. Что ж, бывает, армия – это вам не «Артек»! Говорят, при учебном парашютном десанте заранее списывается два процента прыгнувших бойцов. Но, как ни странно, марш-бросок я выдержал, хотя все время отставал, и сержант Нырков, крутой парень из Норильска, подгонял меня дружескими ударами противогазной сумкой по заднице.

Инна писала, что ее благодаря нашим прежним победам на конкурсах взяли в «Чародейку» – и она до сих пор не может поверить своему счастью. Тут совсем другая жизнь и офигительные заработки, так как у них стригутся и бреются оч-чень серьезные люди, для них червонец – как для нас гривенник.

Недавно она ходила с мамой в Театр имени Моссовета, билеты презентовал клиент с остаточным волосяным покровом, о котором он очень заботится и оставляет щедрые чаевые. Смотрели постановку «Глазами клоуна» (по Генриху Бёллю) с неподражаемым Бортниковым. Спектакль поразил ее в самое сердце, ведь раньше она думала, что однолюбами бывают только женщины. Оказывается, мужчины – тоже!

В ответ я написал, как в клубе, напоминающем средневековый замок, крутили новую кинокомедию, где герой едет в автобусе по моей родной Домодедовской улице, и я чуть не зарыдал от избытка чувств, но сдержался, так как в армии плакс презирают. Отдав конверт почтарю, я пожалел, что слишком откровенен с Инной, но потом решил: она мой друг, а товарищу можно рассказать многое, хотя и не всё.

В письмах нельзя было упоминать, что часть стоит недалеко от Берлина, что новейшие гаубицы «Акация» нашего самоходного дивизиона могут при надобности бить снарядами с атомными боеголовками, что в полку лютует дедовщина, что «старики» чморят нас, как негров на плантации, что комбат Попов в казарменный беспредел не вмешивается, на построениях озирает шеренгу бойцов с тоской, брезгливо бормоча: «Защитнички, мать вашу!» – а по вечерами сидит в офицерском гаштете и хлещет пиво со шнапсом от безысходности.

Зато можно рассказывать, не раскрывая военных тайн, об армейском житье-бытье. Я писал, что кормят тут сытно, а в солдатской чайной можно купить молоко (30 пфеннигов за бутылку) и пить вприкуску с искусственным немецким медом (60 пфеннигов за кило). Кроме того, есть еще очень вкусное пирожное, напоминающее наш торт «Юбилейный». Всего – 15 пфеннигов.

«Страна эрзацев!» – морщился комбат Попов, он ненавидел местную водку, которую называли «глобусовкой» из-за формы бутылки.

Капитан был зол на весь мир: ему снова отказали в рекомендации для поступления в академию, к тому же из отпуска он вернулся без супруги, и это событие обсуждали на женсовете. ЧП: боевая подруга отказалась ехать с мужем к месту службы не в Воркуту, а в Германию, где магазины военторга ломятся от дефицитных товаров, каких в Москве-то днем с огнем не сыщешь, разве в «Березке» или в сотой секции ГУМа.

Однажды меня отправили в наряд на продовольственный склад дивизии, бескрайний, что твой крытый стадион. Мы заготавливали на зиму квашеную капусту. Огромная деревянная бочка (в ЦПКиО по внутренней поверхности такой же громадины гоняют мотоциклисты) была утоплена в бетонном полу на глубину подземного перехода. У края высились две кучи: одна большая – скрипучие белые кочаны, напоминающие гору черепов на картине Верещагина «Апофеоз войны», и вторая поменьше, из крупнокалиберной чищеной моркови – мечте истомившихся монашек.

Меня, как «салабона», отправили на самое дно циклопической емкости. Надев резиновые сапоги и брезентовую робу с капюшоном, я спустился по лестнице, вооруженный деревянной лопатой, такими в Москве дворники чистят снег. Наверху оставались еще три бойца. Два «черпака» без остановки кидали овощи в жерло рычащего агрегата, похожего на гигантскую электромясорубку, и вниз водопадом сыпалась бело-оранжевая стружка. Третий из наряда – «старик» – здоровенным совком сбрасывал серую крупную соль, для развлечения стараясь попасть мне на капюшон, а я все это перемешивал, разравнивал и утаптывал сапогами, постепенно, сантиметр за сантиметром поднимаясь вверх. Капуста давала сок, и я работал, стоя по щиколотку в пахучем рассоле.

Время от времени появлялся складской прапорщик, по-армейски «кусок», морщился, оценивая нашу работу, приказывал экономить морковь и не жалеть соли. Потом, держась за край бочки, он наклонялся ко мне и наставлял: «Топчи, сынок, топчи, не халтурь! Сам же будешь капустку лопать! Других витаминов у нас нет!» Я был готов поклясться, что две звездочки на его правом погоне светятся ярче, чем на левом. Объяснялось это тем, что «куски» патологически склонны к хищению казенного имущества, а выносят его в мешках, перекинув, понятно, через правое плечо, отсюда и нездоровый блеск знаков различия.

Наконец мне разрешили перекурить и оправиться. Переобувшись в свои кирзачи, я пошел из интереса бродить по складу и обнаружил в пристройке полсотни черных пластмассовых бочек, доходивших мне до пряжки. С трудом отодрав крышку, я ахнул: там были соленые помидоры, зеленые и бурые, как я любил. Когда их завозили в магазин «Овощи-фрукты» возле нашего дома, мамина подружка тут же звонила: «Сева, ноги в руки – твои томаты привезли! Бегом, а то разберут!» Я не мог остановиться, пока не наелся до изнеможения, несколько дней потом меня мучила такая дикая жажда, что я готов был пить из луж, и после этого лет десять не мог смотреть на соленые помидоры без содрогания.

Инна, прочитав мои описания капустных заготовок, заметила, что у меня явные литературные способности и я буду полным кретином, если после дембеля не восстановлюсь на своем литфаке. Она сама раньше подумывала, чтобы поступить заочницей в Мориса Тореза, так как ее бабушка, выпускница института благородных девиц, знала три языка – французский, немецкий, английский, и мама Зинаида Николаевна очень переживает, что дочка стала простой парикмахершей, а не учительницей, к примеру. Но теперь, попав в «Чародейку», Инна поняла, что сделала правильный жизненный выбор. Недавно клиент дал ей за хорошую работу премию в чеках, и она впервые в жизни попала в «Березку», купив себе крошечный флакончик духов «Шанель № 5». Страшно боялась, что на кассе поинтересуются, откуда у нее валюта, но никто ничего не спросил. Кроме того, Абросимова сообщала, что в «Березке» есть и книжный отдел, где просто глаза разбегаются и дыхание перехватывает от невиданных названий и имен.

Кстати, в нашем полковом клубе, похожем на замок, имелась отличная библиотека. Отслужив год, я стал туда часто заглядывать. Шурин по моей просьбе прислал мне список обязательной литературы, и я стал начитывать то из учебной программы, что не успел освоить до отчисления. Кот без конца спрашивал в письмах, не удалось ли мне сойтись в рукопашную с какой-нибудь военнослужащей дамой или на худой случай с вольнонаемной, и прислал такое четверостишье:

Каждые полгода я, как и все мои однопризывники, поднимался на новую ступеньку в казарменной иерархии: «салага» – «шнурок» – «лимон», – обретая все больше прав, свобод, досуга. И это было главным смыслом армейской жизни. Нет, конечно, кто-то получал классные значки и воинские звания: ефрейтор, младший сержант, сержант, старший сержант… Норильский Нырков за усердие и таланты стал аж старшиной – это длинная и широкая лычка вдоль погона. Большая редкость! Обычно такое звание присваивают сверхсрочникам перед тем, как послать в школу прапорщиков. Я же ограничился одной «соплей» – ефрейтор, нарушив святой завет: «У кого чистые погоны, у того чистая совесть».

Когда на четвертом полугодии службы я сделался «стариком», армия для меня превратилась в курорт с перерывами на стрельбы, строевые смотры и политзанятия. Но еще раньше пропагандист полка капитан Марченко, узнав о моем неполном гуманитарном образовании, взял меня политинформатором и часто после развода забирал из подразделения для выполнения важного задания. Комбат Попов, выразив лицом неизбывное презрение строевого офицерства к трепачам ГЛАВПУРа, конечно, отпускал, оставляя в глубинах своей мстительной памяти зарубку.

Я убывал в кабинет пропагандиста, чтобы, освоив свежую прессу, писать ему обзоры событий в СССР и за рубежом. Включив приемник «Селга», переданный мне из дома с оказией, и поймав станцию «Алдан», транслировавшую отличные песни, даже битлов, я сначала выполнял задание Марченко, на это уходил час, а потом читал книги, взятые в библиотеке у Веры Михайловны, похожей на актрису Мирошниченко в фильме «Их знали только в лицо…». Более того, я постоянно носил за ремнем какой-нибудь том, чтоб использовать «перекуры», а их в армии за день набирается два-три часа. Дымил я к тому времени изысканными «Охотничьими» сигаретами производства Елецкого комбината, похожими на «Приму», а начинал, будучи салагой, с жутких «Гуцульских», в просторечии «клопомора». На месяц нам выдавали 16 пачек в руки, а те, кто табачком не баловался, получали взамен кусковой сахар. Комбату мой вид с обложками за ремнем не нравился…

– «Волшебная гора». Ну-ну… – цедил он сквозь зубы, листая отобранную книгу и делая мне брезгливые замечания: мол, нарушаю уставную форму одежды.

Застукав меня в библиотеке у стеллажей, Попов кривился, так как я своим присутствием мешал ему наедине обхаживать волоокую Веру Михайловну. Вольнонаемная и незамужняя, она, едва вступив в должность, сразила наповал нашего угрюмого капитана, разошедшегося с женой. Но ничего у него с ней не вышло, ведь дама, даже самая незамысловатая, сначала ждет деликатного подхода, а комбат, видно, привык раскладывать женщин, как тягловую 122-миллиметровую гаубицу: по нормативам, чтобы из походного состояния подготовить орудие для стрельбы, полагалась примерно минута. Вскоре библиотекарша вышла замуж за вдового начальника военторга, уставшего, видно, ущемлять своих перезрелых продавщиц по тесным подсобкам в условиях суровой конспирации, так как бдительность скучающих офицерских жен не сравнить даже с нынешней системой видеонаблюдения.

Униженный и оскорбленный, Попов попросился в Афганистан, ему пошли навстречу, а на замену прислали нового комбата очкарика Лекарева, тот сразу же взялся за борьбу с дедовщиной: приходил в казарму до подъема и следил, чтобы «старики» вставали, как положено, в 6:00, не отсыпались во время физзарядки, наравне со всеми драили казарму, отбивали койки и убирали территорию. Он запретил старослужащим ходить в кедах, с расстегнутым воротом и пряжкой на причинном месте. «Старик» или «лимон», замеченный в рукоприкладстве, надолго попадал в распоряжение начхоза майора Чубарьяна, лютого усача с бешеными глазами. Зато на книги, которые я носил за ремнем, Лекарев смотрел сквозь пальцы, даже с симпатией.

Как-то в клубе показали «Весенний призыв» с Игорем Костолевским в главной роли, и новый комбат устроил в ленкомнате обсуждение, поручив мне, как недоделанному филологу, выступить с разбором фильма. Я заявил, что эта лента дает зрителям такое же представление о реальной армии, как мультфильм про Лошарика о советском коневодстве. Батарея дружно заржала, причем вместе со всеми смеялся и Лекарев. На этом обсуждение закончилось, и мы перешли к агрессивным планам НАТО.

Инна писала, что у нее появился новый клиент, похожий на актера Нилова, сыгравшего будущего дипломата в фильме «Три плюс два». Интересно, что он тоже учился в МИМО, но его отчислили за какие-то пустяки – разменял интуристу возле «Метрополя» стодолларовую бумажку рублями. Теперь «Нилов» работает в «Новоарбатском» гастрономе, заведует секцией полуфабрикатов, ездит на экспериментальном 41-м «Москвиче», почти не отличающемся от иномарки. Цвет машины серебристый – «снежная королева». Человек всерьез интересуется искусством, они вместе пересмотрели кучу иностранных фильмов на Московском кинофестивале в «России», а потом обедали в Доме литераторов, где у него знакомый администратор. У «Нилова» тоже очень хорошие волосы, «почти как у тебя», и Стригунья уговорила его стать «манекеном» на ежегодном конкурсе «Московский локон». Он согласился и сидел в том же самом кресле, где и я в тот черный день, когда на моей башке был выстрижен роковой «авианосец». В результате они заняли первое место! Победу отметили в ресторане Домжура, там шкворчащие шашлыки подают на маленьких, пышущих жаром мангалах.

Между делом Инна сообщила, что муж Гавриловой вернулся в СССР (его обменяли на американского резидента), но вскоре легендарный нелегал развелся с верной соратницей – нашел себе молодую переводчицу, однако героическая женщина даже бровью не повела, только стала красить волосы.

Читая все это, я почему-то испытывал саднящее чувство ревности к «преемнику», хотя нас с Инной ничего не связывало, кроме трудовой дружбы, взаимовыгодных парикмахерских конкурсов и пары неловких эпизодов, вроде того, что случился в «Светлых далях». Но меня все-таки задело, как она легко нашла мне замену. Я холодно ответил, что рад за нее, и посоветовал сходить с новым другом в «Ленком» на спектакль «Красные кони на синей траве», про него взахлеб писала «Комсомольская правда».

Дослуживая последние полгода, я, как водится, оборзел и нередко срывался с однопризывниками в самоволку – до ближайшего гаштета, а это недалеко, метров триста от КПП. Наружу мы вылезали через замаскированный пролом в бетонном заборе и, озираясь, мелкими перебежками добирались до заветной цели: очень уж хотелось отменного немецкого пива с прицепом.

Полковым азиатам, а их у нас набиралось полбатареи, жить было проще: им религия категорически запрещает пить алкоголь, но они балдели от другого. Я поначалу удивлялся, как много писем получает каждый «чучмек» почти ежедневно. Они объясняли, мол, у них полкишлака родни, да и расходов никаких: написал в квадратике для марки «С/А», а там, где нужен адрес, нацарапал «в/ч п/п 47573» и смело бросай в ящик – дойдет! Так вот, им сердобольные земляки насыпали в конверты мелко перетертую коноплю. Со стороны, если знать меру, ничего не заметно: ну сел чернявый боец на корточки и закурил – имеет право. Но если присмотреться: глаза-то, как у бухого…

Однако у нас, у славян, другие свычаи-обычаи: мы, прокравшись, влетали в пустой гаштет: немцы допоздна сидят только в пятницу и субботу – в будние дни они очень рано встают и начинают работать. Орднунг!

– О, драй камераден! – увидев нас на пороге, восклицал хозяин. – Гут абенд!

– Гут, гут… Драй гросе бир! Драй дупель шнапс. Шнель! – командовал я, благо учил в школе немецкий.

– Яволь! Мит притцеп?

– Натюрлих!

– Цвай хель унд айн дункель! – Люблю, грешный, темное.

Хозяин быстро наливал три двойные порции водки, а потом долго цедил пиво с обильной, плотной пеной.

– Шнель, шнель, геноссе! – торопил я.

– Их ферштее. Айн момент, майне херрен! – хитро улыбался немчура.

Наконец мы опрокидывали стопки, быстро запивали шнапс отличным биром, бросали на прилавок алюминиевые гэдээровские монеты. Стоило это, кстати, совсем недорого: большая кружка – 30 пфеннигов, дупель шнапса вдвое дороже. Я как ефрейтор получал 18 марок в месяц, сержанты почти вдвое больше, а рядовой – 15.

Выпив, мы стремительно покидали гаштет, наверняка зная, что едва за нами закроется дверь, хозяин тут же наберет номер комендатуры и доложит, что от него только-только вышли три «совьетише зольдатен», и сделает это не из подлости, а потому что так приказано оккупационными войсками: немцы – народ исполнительный. Орднунг!

Но пока принимали сигнал и высылали наряд, мы успевали нырнуть в пролом, добраться до казармы, где верный дневальный без звука пропускал нас к койкам. Когда появлялся с обходом дежурный офицер и шарил по ярусам лучом фонарика, мы уже лежали на своих местах, стараясь дышать в подушку, и были счастливы, если не считать того, что алкоголь будит половую мечтательность.

Конечно, можно усмирить навязчивое желание и в казарменных условиях, но это будет явно не «АНО», а что-то вроде нынешней самозанятости, и уж разумеется не полноценное «ООО»!

Инна между тем писала, что «Нилов» в нее по уши влюбился и настойчиво зовет замуж, спрашивала моего совета: вроде бы пора, уже 23 годика. Я запросил подробности о соискателе. Выяснилось: ему 30 лет, обходительный, интеллигентный, не пристает, хорошо зарабатывает, делает дорогие подарки, имеет двухкомнатную квартиру в Крылатском и дачу в Жаворонках… Но что-то все-таки смущает: например, он пугается ночных телефонных звонков, на железной двери четыре замка, в доме сейф, как в Госбанке…

В ответ я рекомендовал не выёживаться, соглашаться, даже пообещал: если свадьба совпадет с моим отпуском, прибыть на торжества и поздравить молодых. Более того: есть возможность привезти в подарок чумовой чайный сервиз «Мадонна», мечту любой домохозяйки. Про то, что для такой покупки мне придется продать приемник и потратить все свои сбережения, хранившиеся у капитана Марченко, я умолчал. То были не пустые фантазии, краткосрочный отпуск нашему расчету был обещан комбатом Лекаревым за отличные стрельбы на дальнем полигоне, где кабаны бегают, будто в Москве дворняжки. И хотя я как заряжающий с грунта сыграл в этом ратном триумфе скромную роль, щедрость командира распространялась и на меня. Инна ответила, что подумает, и замолкла на два месяца…

Как-то в воскресенье, направляясь в библиотеку, чтобы поменять книги, я заметил в гарнизонной стекляшке «Иволга» небывалое скопление народа: за длинным столом сидели офицеры с женами, а замполит полка Чалов хмуро говорил что-то печальное, держа перед собой рюмку с водкой.

– Что там такое? – спросил я вестового, выбежавшего из дверей.

– Комбата Попова поминают.

– Да ты что?

– Погиб под Кандагаром.

В отпуск я не поехал: возвращаясь из гаштета, мы попали у пролома в засаду и угодили на гауптвахту, подведя всю батарею и лично Лекарева, за что нам еще врезали по комсомольской линии. Зато я наконец прочитал, лежа на деревянном помосте, толстенные «Порт-Артур» и «Семью Звонаревых». Всем советую! А вон они как раз стоят, на букву «С» – Степанов, да еще в отличном состоянии. По сто рублей за том. Считай, даром!

Я вернулся к стеллажам со стихотворными сборниками, полистал мощного Брюсова из «Библиотеки поэта». Двести рублей. Взять, что ли? В советские времена в букинистическом магазине из этой серии можно было купить разве что «Русскую революционную поэзию Х1Х века», Павло Тычину, Джамбула, Махтумкули или Мирзо Турсун-заде, про него в литературных кругах шутили так: маленький Турсун, но большой «заде». Все остальное добывали с рук на Кузнецком Мосту. За Брюсова заломили бы тогда четвертак, не меньше…

Я глянул на часы, присвистнул, взял-таки еще одного «Кола Брюньона»: теперь проще купить новый экземпляр, чем искать книгу, затерянную в твоей же библиотеке. Заплатив Валере 150 рублей, я сунул Роллана в портфель к вяленой чехони и вышел в сиреневые московские сумерки. Опять меня угораздило выпасть из реальности. Проклятые мемуаразмы! Впрочем, можно не торопиться – Шурин всегда опаздывает.

«Эрик Рыжий» – трехэтажный бар на углу пешеходного Арбата и Старо-Песковского переулка, ведущего к «Спас-хаусу», где Булгакову, завсегдатаю тогдашних посольских приемов, привиделся бал Сатаны. Но, думаю, на дипломатические рауты звали не столько самого писателя, сколько его супругу – светскую тигрицу Елену Сергеевну. Она родилась в Риге в семье выкреста Нюрнберга, получила хорошее образование, владела языками, умела вести светскую беседу и могла разговорить любого иноземца, интересного ГПУ, – эдакий барон Майгель в юбке. Кстати, один из псевдонимов Булгакова-фельетониста – Г. П. Ухов.

«Эрик» – отличное место: здесь полсотни сортов только «на кранах», да еще тебе принесут каталог бутылочного пива толщиной с Ветхий Завет. Неплохая и разнообразная кухня, закуски и мореброды, но особенно хороша у них свиная рулька, мягкая, нежная, напоминающая берлинский «айсбайн». Это тебе не пересушенное «печеное колено» чехов – предателей славянского мира.

А я ведь помню времена, когда мы после третьей пары посылали Шурина занять очередь в сидячий бар «Радуга» на Бауманской. Через полтора часа, дослушав нудную лекцию, мы мчались к заведению, а Петя уже стоял у самых дверей и махал нам руками: скорее, скорее, скорее! Хамоватый официант, презирающий посетителей как класс за их нездоровую любовь к пиву, вел нас к свободному, но еще не прибранному столу и с мукой на лице записывал в блокнотик наш торопливый, по-студенчески скудный заказ.

Когда я поступил в МОПИ, старожилы рассказывали, что прежде литфак обитал на улице Радио в исторических стенах института благородных девиц, поэтому освежиться бегали за Яузу в Лефортовский парк, там недалеко от грота функционировала «стекляшка», в округе ее звали «Булонь». Был и другой вариант, как теперь сказали бы, экономический – это Доброслободские бани. Там, купив за десять копеек билет в третий разряд, можно было утолить жажду свежим пивом, а заодно и помыться – не пропадать же деньгам. Так мудрая советская власть приучала народ к личной гигиене.

Потом филологи и историки переехали на улицу Энгельса в здание средней школы напротив старого Немецкого рынка, и открылись новые возможности: до «Радуги» через проходной двор, мимо метро, три минуты пешком. Если же направиться в другую сторону, то аккурат напротив магазина «Автомобили» в старинных палатах угнездился стоячий шалман с неизбывной очередью, заворачивающей за угол в Гавриков переулок. В крайнем случае: прямо напротив факультета было общепитовское кафе, его промеж собой называли «Три коня»: в вестибюле на стене висела большая чеканка, изображавшая русскую тройку. Там почти всегда имелось в продаже бутылочное «Рижское» или «Славянское». «Блажен король, но кружка с пивом любого сделает счастливым!» (Роберт Бёрнс.)

А вот на разлив везде был один-единственный сорт – жигулевское. Сейчас бы мы сказали: светлый лагер низового брожения. Но тогда таких слов никто слыхом не слыхивал, зато на вкус каждый мог определить, откуда привезли бочку: если с Бадаевского завода – напиток с кислинкой, если из Хамовников – с горчинкой. Закусками в забегаловках и автопоилках не баловали: соленые сушки, ржаные хлебцы и картофельные хлопья в слюдяных пакетах.

В сидячих барах другое дело: скумбрия холодного копчения, сыр пошехонский, яйцо под майонезом, шпроты или килька с хлебом, сосиски с горошком… Но мы чаще брали отварные креветки, розовые, черноглазые и всегда мелкие, хотя в магазине «Океан» продавали в замороженных брикетах вполне себе крупные экземпляры, по нынешней шкале – XL. А вот воблы в меню никогда не было, она исчезла, казалось, навсегда и внесена в Красную книгу, но народ таранку где-то все-таки добывал. Приносить этот дефицит с собой не возбранялось, и временами по заведению разносился характерный стук: умельцы колотили заскорузлыми рыбами, покрытыми белыми соляными пупырышками, о край стола, чтобы легче отдиралась чешуя.

– С икрой? – интересовались, вытягивая шеи, соседи.

– Ага!

– Повезло!

Тушка делилась справедливо: каждому по фрагменту спинки, хвостика, ребрышек, икры. Попадались любители плавничков и голов, их грызли с упоением. В результате от вяленого деликатеса практически ничего не оставалось. «Ах, какой красавицей вобла казалась! Ах, какою крошечной вобла была!» (Окуджава.) Порой в прокуренном до сизой синевы шалмане вдруг веяло острым копченым дымком: это гурманы на спичках или зажигалках жарили плавательный пузырь. Вкус незабываемый! И я с удовольствием вспомнил, что несу в портфеле дар щедрого Мити – две почти полуметровые чехони, налитые янтарным жиром.

В советские времена при входе в заведение, а также в зале на видном месте висели суровые объявления:

Конечно же, приносили и распивали, но по-тихому, что называется, из-под полы. Официанты, которых называли почему-то «халдеями», это безобразие замечали, усмехались, качали головами, получая потом при расплате за свое снисхождение щедрые чаевые. Порожнюю посуду мы ставили под стол, и это был, как сейчас говорят, «бонус» для бабушек-уборщиц, вроде бы пустяк: емкость из-под водки можно было сдать за 12 копеек, а из-под портвейна за 17, но если учесть, что почти каждая компания, несмотря на запрет, непременно с собой приносила и в обязательном порядке распивала, то за смену скапливались сотни опустошенных бутылок, а это уже солидный привар к скромной зарплате, поэтому я никогда не видел на пивных объявлений: «Требуется уборщица!»

Молодые, жадные, мы выдували обычно по 8–10 кружек на глотку, мочевые пузыри были еще упругие, как новенькие футбольные мячи с надежным ниппелем, и хорошо держали давление. Тот, кто раньше всех вскакивал, чтобы бежать в туалет, по возвращении штрафовался – и заказывал каждому по кружке, поэтому терпели до последнего. Первым у нас обычно срывался с места нежный, как свиная сарделька, Шурин…

Я вошел в пивной сумрак паба. При дверях гостей, как обычно, встречала девушка-распорядительница, одетая в офисный брючный костюм. При моем появлении она оттянула вниз свежайшую маску и осклабилась так, словно именно меня дожидалась весь день. К лацкану был приколот большой бейджик с именем «Оксана». Мне на память пришел советский фильм «Дайте жалобную книгу!» с молодыми Анатолием Кузнецовым, Олегом Борисовым и Ларисой Голубкиной. Там заместитель директора ресторана (его играет Анатолий Папанов) никак не мог приучить своих официанток улыбаться посетителям. Ну не понимали они, кому и зачем это нужно? Главное – усадить, накормить, напоить и обсчитать. Оказалось, работника общепита очень легко приохотить к приветливости, надо лишь создать такую систему, при которой его в любой момент могут выгнать на улицу, как собаку, и жрать вскоре станет нечего. А заступиться некому: парткома нет, а наши нынешние профсоюзы напоминают мне презервативы с усиками, их выпускают и продают, но зачем и какая от них радость, объяснить толком никто не может, особенно женщины.

– Здравствуйте! Вы один? – изнемогая от вежливости, спросила Оксана.

– Нет, вдвоем, скоро подойдет мой товарищ.

– Отлично! Где желаете присесть? Вы у нас впервые?

– Нет, конечно, бывал… В подвале, если можно.

– Прекрасный выбор! Пойдемте со мной! – Она взяла под мышку толстое меню в тисненом кожаном переплете и двинулась походкой балетной примы, увлекая за собой. Мы спустились вниз.

– Любой столик, кроме тех, где табличка «резерв», – проворковала дивчина с мягким южным «г», которое называется «фрикативным», насколько я помню из курса диалектологии, его читала нам незабываемая Антонина Филипповна. Во времена Горбачева это назойливое «г» болтливого генсека возненавидела вся страна, и осадочек остался доныне.

– С Украины? – дружелюбно поинтересовался я.

– Нет, с Луганска, – ответила она.

– Бомбят? – участливо спросил я.

– Каждый божий день. Домой боюсь звонить…

Я осмотрелся и выбрал место в углу, где арочные своды плавно сливались со стеной, выложенной из больших старинных кирпичей.

– Там!

– Прекрасный выбор! Присаживайтесь!

Мебель здесь под языческую старину: толстые столешницы с неровными краями на мощных перекладинах и массивных ножках, широкие лавки, и все это словно вырублено топором с мастеровитой небрежностью.

– Приятного отдыха! Через минуту подойдет официант, – пропела Оксана и ушла походкой женщины, уверенной, что самцы жадно смотрят ей вслед.

Как тут не вспомнить златоуста Котомкина:

Я огляделся: народу пока еще немного, но скоро набегут – сегодня пятница, когда офисная челядь, измученная будничной трезвостью и рутинным расхищением страны, набивается до отказа во все щели, где наливают, и глушит алкоголем стыд казнокрадства вкупе с онтологическим отчаяньем.

Я вот иногда думаю, что советская власть, увлеченная борьбой за мир, целиной, космосом, поворотом рек и гонкой вооружения, просто не догадалась вовремя понастроить как можно больше пивных и рюмочных, тогда бы в 1991-м никто не вышел на улицу «за нашу и вашу свободу». К слову, при Сталине питейные точки были на каждом шагу, и не государственные, заметьте, а кооперативные, причем не только в городах. Помните, фильм «Сказание о земле Сибирской»? Там талантливый пианист, раненный на фронте в руку, сбежал из столицы и работает в таежной глухомани «тапером на баяне» в хлебосольной чайной – скрывается от несчастной любви к Ладыниной и от лютой тоски по рояльным клавишам.

Думаете, это все фантазии продажного режиссера, купленного на корню режимом, наглая лакировка действительности? Ничего подобного – так и было на самом деле! А потом пришел недобитый троцкист Хрущ, прикрыл Министерство местной промышленности, разогнал артели, стал все укрупнять, объединять. Вместо десятка получастных, кооперативных забегаловок на главных площадях райцентров появились стекляшки общепита, работавшие вечером как рестораны. Народу стало негде сесть и над кружкой с прицепом подумать о жизни, как личной, так и общественной, включая международную обстановку. Роковой дефицит комфортных точек распития в переломный момент и погубил советскую власть.

«Минуточку, Всеволод Иванович, будь логичен до конца! А как же “пивной путч” в Германии?» – «Не вижу противоречия: этот исторический феномен легко объясним…»

– Добрый вечер! Выбрали что-нибудь?

Я очнулся от диалога с самим собой и поднял глаза: передо мной стояла высокая девушка в форменном льняном передничке. Красивое, строгое, почти ненакрашенное лицо, насмешливые губы. Рыжие волосы скручены в тугой пучок на макушке. На бейджике имя «Лара». Марлевую повязку она подняла на лоб и стала чем-то похожа на советских тружениц общепита с кружевными наколками в прическах.

– Не боитесь заболеть? – участливо спросил я.

– Нет, у меня иммунитет зашкаливает. А вы так и будете пиво в маске пить? – иронически улыбнулась она.

– Нет, конечно, – смутился я и спрятал намордник в карман. – Давайте начнем, пожалуй, с бородинского пива, чесночных сухариков и колец кальмара. Не возражаете? – Я глянул в ее равнодушные нефритовые глаза, боясь, что она сейчас ответит, как другие, «прекрасный выбор», и очарование рассеется.

– Хорошо. Это все?

– Нет, это только начало. Рулька у вас нынче есть?

– Есть.

– Сколько она будет готовиться?

– Кухня не загружена. Сорок минут примерно.

– Ставьте, – кивнул я. – И еще один вопрос, Лара, у меня с собой вот это… – Я вынул из портфеля и развернул Митин подарок… – Не возражаете, если мы с товарищем употребим этих подружек?

– Чехонь, – сразу определила она, хотя женщины редко разбираются в разновидностях вяленой рыбы. – Вообще-то у нас не принято. Но если в порядке исключения… Спрошу менеджера. А пока спрячьте! Это все?

– Да, теперь всё.

– Повторим, – глядя в блокнотик, сказала она, к моему удивлению, поставив правильное ударение на последнем слоге, чего даже от диктора ТВ иной раз не дождешься. – Чесночные сухарики, кольца кальмара, рулька, бородинское – пол-литра. Все правильно?

– Абсолютно. Жду с нетерпением, как «любовник молодой минуты верного свиданья»! – ляпнул я, подумав, что слишком развязен сегодня с женщинами. Проклятый «Елды-батыр»…

– Неужели? – почти улыбнулась она и, повернувшись, ушла.

Я заметил, из-под рыжих волос по гордой шее вниз, за ворот, вьется тату – тонкая гирлянда изящных цветков. Где-то я видел уже такой растительный орнамент, кажется, у Бердслея. Интересная официантка! И если вы думаете, что Ларины ягодицы, выпуклые, живые, упругие, в своем удаляющемся движении говорили «Нет!», – вы глубоко ошибаетесь. Они презрительно ставили в известность всех желающих: «Nevermore!»

– Вот так-то, девочки мои, – сказал я вяленым подружкам, уставившим на меня свои круглые удивленные глаза, завернул двойняшек в газету и спрятал в портфель до прихода Шурина – большого любителя соленой рыбки.

Когда-то давно, еще до армии, я стал героем нашего пивного коллектива, выложив на стол перед остолбеневшими друзьями сразу полдюжины крупных воблин, свежих, яснооких, налитых янтарным рыбьим жиром. Однажды я, Кот и Шурин решили отметить окончание сессии в баре на Марксистской, а в последний момент к нам присоединились Дон и Свинок, еще не бросивший свой институт ради схимы. День выдался удачный, мы ни минуты не стояли в очереди и сначала даже решили, что заведение не работает по техническим причинам, но это было не так, просто колченогий советский сервис иногда давал сбои в лучшую сторону.

– Откуда такая роскошь? – посыпались вопросы, когда друзья увидели мою вяленую добычу.

– Места надо знать! – гордо ответил я.

…Накануне, в воскресенье, мне позвонила Инна. Мы давно не виделись, в пору отпусков конкурсы обычно не проводятся, а лето выдалось в тот год на редкость жаркое, сухое, безоблачное, однако неба видно не было: где-то горели торфяники, Москву окутал горький смог, похожий на сизый дым, словно все курильщики столицы одновременно глубоко затянулись и разом выдохнули.

Мы в очередной раз разругались с Парфеновой, я выдерживал характер, лишь позже догадавшись, что коварная Мила нарочно доводила до ссоры всякую пустяшную размолвку, чтобы на какое-то время избавиться от меня, исчезнуть. Зачем? Потом стало ясно: она, если воспользоваться изысканным эвфемизмом Кота, «жила на два фаллоса», продолжая тайно встречаться со своим тренером.

Смутно чуя измену, я изнемогал от подозрений, страдал, не мог сосредоточиться на учебе, хотя в моем распоряжении были конспекты дотошного Шуринова и прилежной Ленки Ершовой: тетрадки отксерил в секретном НИИ у своей очередной пассии-программистки неутомимый Котомкин. Мучительные отношения с Милой уже сказались на моей успеваемости, с пятерок и четверок к концу третьего курса я съехал на тройки, да и те мне натягивали за былые успехи. Профессор Богохульский, занеся авторучку над моей зачеткой, так и сказал:

– Не узнаю Григория Грязнова! Куда ты, удаль прежняя, девалась? «Уд» пишем, «неуд» в уме. Очнитесь, Сева!

Отложив странички ксерокса, я с тоской смотрел в окно на пыльные тополя. В дворовой песочнице мальчик с девочкой шумно дрались за островерхий сыпучий замок, не подозревая, что невольно предвосхищают свою будущую взрослую жизнь, прежде всего семейную…

И в этот момент позвонила Стригунья. Она собралась за город и звала меня с собой, но честно призналась, что едет не отдыхать, а работать. Оказалось, знакомая парикмахерша заболела и попросила подменить. Подружка в свободные дни моталась к клиентам на дом по вызову, такие услуги были и при советской власти, но их оказывали втихаря, хотя все, кому надо, об этом знали: сарафанное радио.

– Там есть вода? – спросил я, изнывая от жары, одиночества и отвращения к знаниям.

– Валька сказала – роскошный пруд.

– Поехали!

– Паспорт захвати!

– В загс, что ли, по пути заскочим? – горько пошутил я.

– Размечтался!

На электричке с Казанского вокзала мы добрались до станции Отдых. Полуденное солнце жгло напалмом, кузнечики в лиловых зарослях иван-чая верещали, как буйнопомешанные, многолетние лужи высохли, обнажив растрескавшееся дно с мумифицированными головастиками. От платформы минут пятнадцать мы шли по дороге, чувствуя, как подошвы липнут к раскаленному асфальту, и наконец уперлись в шлагбаум КПП. Сбоку на высоком заборе красовалась небольшая табличка: «Пансионат “Светлые дали”». На фамилию «Абросимова» были заказаны два пропуска. Дежурный в форме с голубыми петлицами проверил наши паспорта, профессионально сличив снимки с потными оригиналами, и записал наши данные в толстую амбарную книгу.

– Проходите!

Мы очутились в поселке, застроенном одинаковыми дощатыми домиками в два этажа с верандами. Дачи были не новые, но содержались в образцовом порядке, нигде я не заметил облупившейся краски, почерневшего шифера или выломанной из забора штакетины. На всех фронтонах белели трафаретные номера. На каждом участке имелись стандартная круглая беседка и непременный скворечник на длинном шесте. Публика тут обитала солидная, ухоженная, одетая по-курортному, а не по-огородному, как в скромных садовых товариществах. Местные, здороваясь, смотрели на нас с интересом: чужаки, видно, за шлагбаум проникали нечасто. Адрес, написанный на бумажке (Фрунзе, стр. 46), мы отыскали не сразу, поплутав по улицам Красина, Володарского, Кржижановского, Горького, Маяковского…

– Кто такая Лара Цеткин? – спросила Инна. – Имя вроде знакомое…

– Немецкая коммунистка. Она праздник Восьмое марта придумала.

– А-а-а… Молодец тетка!

У стандартной калитки Инну с нетерпением дожидалась целая семья – родители и двое вихрастых пацанов. Им, оказывается, позвонили с КПП и предупредили: гости на территории.

– А я уже хотел вас в розыск объявлять, – мрачно пошутил хозяин – редковолосый пузан с глазами доброго прокурора.

– Краска у меня своя! – предупредила жена, белолицая дама с выщипанными бровями и прической цвета седеющей гиены.

– Мне «крысиный хвостик»! – потребовал младший сын.

– А мне – «Квифф»! – объявил старший.

– Вам знакомы такие фасоны, девушка? Валя вас хорошо рекомендовала, – с подозрением спросила прокурорша.

– Конечно, конечно, – кивнула Инна. – Где будем работать?

– Лучше на веранде. А ваш молодой человек может отдохнуть в беседке. Кстати, кто вас стриг, юноша?

– Она! – Я показал пальцем на Абросимову.

– Неплохо, неплохо…

– Он лучше прогуляется, – ответила Инна, повернулась ко мне и шепнула, забирая из моих рук свой чемоданчик: – Тут надолго. Иди купайся, я тебя потом найду.

По-гусарски кивнув хозяевам, я отправился искать пруд. По дороге мне то и дело попадались дачники с трехъярусными алюминиевыми судками в руках. У нас в пионерском лагере в таких доставляли обед из пищеблока в изолятор: в нижней кастрюльке – первое, суп, в средней – второе, скажем, котлеты с пюре, а в верхней – третье, компот или кисель. Питание несли из новенького павильона с вывеской «Кухня-столовая».

Я почувствовал урчание в животе и, побренчав серебром в кармане, решил тоже подкрепиться. В помещении, прохладном благодаря двум мощным вентиляторам под потолком, обедали за столиками обычные советские граждане, а несколько человек с судками стояли в очереди к раздаточной. Но кассы не было в помине, никто не расплачивался рублями, все отдавали бумажные квадратики с синими печатями. Повариха, одетая в хирургически белый халат и накрахмаленную докторскую шапочку, нанизывала талоны, как чеки в магазине, на тонкий стальной штырь.

«Вот так в блокадном Ленинграде можно было околеть с голода, если потерял карточки на хлеб…» – вздохнул я и покинул пищеблок ни с чем.

А вот и пруд, большой, ухоженный: пляж, посыпанный песком, детское мелководье, окаймленное желтыми буйками. На трехметровой вышке сидел мускулистый спасатель с биноклем, а меж склоненных ив виднелся красный крест медпункта. Противоположный берег зарос рогозом, там с мостков удили рыбу. Слева на спортплощадках играли в волейбол и бадминтон, чуть дальше вокруг теннисных столов метались люди с ракетками для пинг-понга, и веселое цоканье целлулоидных шариков летело над бликующей водой. По аккуратным аллеям вокруг пруда прогуливались деды в соломенных шляпах и полосатых пижамах, как в довоенных фильмах. На тех, кто помоложе, были фирменные шорты, импортные майки с «миккимаусами» и затейливыми английскими надписями. Кадры из «Ну, погоди!» тут явно не пользовались спросом, хотя такие футболки с Волком и Зайцем уже появились у нас в продаже и расхватывались вмиг.

Я разделся и пошел купаться. Народа на пляже было немного: во-первых, настало самое пекло, а во-вторых, воду, которая всегда под боком, не ценят подобно тому, как мужья пренебрегают своими милыми, теплыми женами, еженощно доступными и, значит, не очень-то интересными.

…Появилась Лара, поставив передо мной пенную кружку и сухарики:

– Пожалуйста!

– Спасибо!

Я жадно хлебнул темного пива, сделав, как водится, сначала большой глоток, оно оправдывало свое название, имело привкус бородинского хлеба, точнее, кориандра. Хорошо-о! Эх, где наша не пропадала, все равно свидание сорвалось, я захрустел чесночным сухариком. Бедная Слава! «Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай!» А еще сегодня, судя по всему, я навек потерял альтистку Данилову, милую интеллигентную женщину, умевшую управляться не только со смычком. О Птице-Говорун «сожалений горьких нет», хотя она помогла бы мне избавиться от навязчивого зова алтайских трав. Вообще-то, по уму, к каждому афродизиаку следует прилагать антидот. В самом деле, половая жизнь – сфера тонкая, изменчивая, чреватая фрустрациями и внезапными обломами, как сегодня…

С тяжелым подносом в руках к соседнему столу прошла Лара, на ходу холодно мне улыбнулась, а на обратном пути метнула тарелку с моим заказом:

– Ваши кольца.

– О, теперь я «Властелин колец»!

– Рулька готовится, – слегка потеплела она. – Менеджер не возражает против чехони.

– Спасибо, голубушка! Знаете, хорошо бы еще одну… – я приподнял полупустую кружку: на «Русскую идею» бородинское легло идеально, обволакивая душу покоем.

– Сейчас принесу.

– Вам никто не говорил, что вы точь-в-точь пастернаковская Лара? – спросил я, готовясь кратко, но емко объяснить официантке, кто есть упомянутая мной дама, с чем ее едят, и даже собирался напеть нежную тему из американской экранизации нобелевского занудства.

– Я? Разве я похожа на эту озабоченную истеричку? – удивилась она, глянула на меня нефритовыми глазами, поправила медный пучок на голове и ушла своей фирменной походкой «Nevermore!».

«А ведь рыженькой у меня никогда еще не было…» – подумал я.

Редкий мужчина сознается, но все мы, убогие эректилоиды, оценив прическу незнакомки, невольно гадаем, каков цвет ее растительности, невидимой под одеждой. Бывают очень пикантные несовпадения, особенно если дама пользуется красящими веществами. Знаю-знаю, пошло, недостойно, омерзительно, но это так, и ничего тут не поделаешь. Как там у голимого эротомана Котомкина?

Кот, кстати, утверждает, что женщины страдают другим видом любопытства: оценив внешность понравившегося самца, они непременно прикидывают, какого размера у него детородный орган. Не верю, не верю! Мой друг, как всегда, преувеличивает. Слабый пол благороднее, тоньше и деликатнее нас, паскудников…

Но вернемся, однако, в то знойное лето…

«Вот так, наверное, будет выглядеть коллективный отдых при коммунизме», – думал я, рассекая теплую цветущую воду.

В детстве мы ездили с Маросейки 22-м троллейбусом в Измайлово на Оленьи пруды. Там, ныряя с глинистого замусоренного берега, можно было порезать ногу о бутылку, разбитую пьянчугами, или с разбега въехать головой в корягу, и поминай как звали… Но переселившись в Орехово-Кокосово, мы окунались в Борисовских прудах, раскинувшихся по обе стороны Каширского шоссе. Шесть остановок на 148-м автобусе. Потом туда из канализации прорвалась какая-то жуткая дрянь вроде холеры, воду спустили, долго чистили дно, однако в конце концов так и не разрешили там купаться, и песочный пляж был пуст, как моя душа после очередного исчезновения Парфеновой. А тут, в «Светлых далях», все для блага человека!

Наплававшись, я устроился на лежаке и стал грезить о Миле, но вскоре мне пришлось спешно перевернуться на живот: моя мечтательность стала чересчур заметна со стороны из-за эластичности плавок. Мне удалось несколько раз освежиться и даже подремать, когда наконец появилась Инна.

– Чего так долго?

– Привереды попались, – объяснила она, раздеваясь. – Дети с шилом в заднице, головой все время вертят. Жена сама не знает чего хочет. Хозяин просто достал, все объяснял мне, что пробор у ответственного работника должен быть прямым, как путь к цели. А потом ущипнул за… Неважно…

– Да ты что! – воскликнул я, впервые за время нашего знакомства увидев Инну в купальнике.

Конечно, до античной Парфеноновой ей далековато, но посмотреть есть на что: фигурой Стригунья напоминала комсомолку-спортсменку-отличницу Варлей из «Кавказской пленницы», сходство усиливал такой же, как у актрисы, цельный черно-белый купальник в обтяжку. Я вдруг подумал, что по уши втюриться в Абросимову, пожалуй, лучший выход из той мучительной тягомотины, в которую превратился роман с однокурсницей. Недаром же говорят: клин клином вышибают. Но в том-то и дело, что любовь – это не клин, вбитый в сердце, о нет, это ввёрнутый в него шуруп, а шляпка отломилась: поди вывинти!

– У тебя голодный взгляд, – заметила Инна, смутившись.

– Это потому, что в этих чертовых «Далях» всё по талонам.

– Потерпи! – Она разбежалась и профессионально вошла в воду, рассекая пруд идеальным кролем.

В мгновение ока Стригунья оказалась на другой стороне, возле удильщиков, замахавших ей руками, мол, всю рыбу, дура, распугаешь! Она засмеялась, скрылась в глубине, а вынырнула уже у нашего берега.

– Ты плаванием занималась?

– Угу… синхронным…

– Ого! Это когда ноги или попы одновременно из воды высовывают? А чего никогда не рассказывала?

– У девушки должны быть тайны.

– Почему забросила?

– Прищепка на носу надоела.

– Серьезно?

– Не знаю, наверное, я слишком самостоятельная, не умею в команде работать.

– Я тоже.

Она упала на соседний лежак, немного позагорала, потом сбегала в кабинку для переодевания, вернувшись в платье – тонкий ситец местами промок и прилип к телу.

– Сев, ты настоящий друг? – спросила Инна.

– Стараюсь соответствовать.

– Тогда посмотри на меня внимательно!

– А что такое? Все на месте. У тебя отличная фигура!

– Не надо грубой лести! Скажи, только честно: заметно, что я без трусов?

– Нет, не заметно… – соврал я.

– Тогда пошли!

– Куда?

– Узнаешь! – И она показала мне бумажный квадратик с синей печатью. – Премия за ударную работу.

– Класс! – Я решил, что меня сейчас накормят дармовым обедом.

И в самом деле, Инна повела меня в «Кухню-столовую», но не к основному входу, а к боковому, над ним была вывеска «Заказы». В тесной комнатке умещались витрина с прохладительными напитками и широкий прилавок.

– Здравствуйте! – Полногрудая продавщица внимательно оглядела нас. – Тут только по предварительным заказам, молодые люди.

– Я знаю… – Стригунья непринужденно протянула ей талон.

– Ах, вот оно что… – От рядовой труженицы сферы обслуживания разило французскими духами, как тленом от капитализма.

Она внимательно осмотрела печать, вздохнула и предупредила:

– Постарайтесь без сдачи! Одиннадцать сорок четыре…

– Пожалуйста. – Инна тщательно отсчитала бумажки и мелочь.

– Спасибо, как в аптеке, – обрадовалась надушенная и выставила на прилавок большой пакет из плотной серой бумаги со шпагатными ручками-дужками.

– Пиво у вас тоже по талонам? – нахально полюбопытствовал я, с изумлением заметив в изобильной витрине редкие сорта: «Останкинское», «Столичное», «Московское»…

– Напитки в свободной продаже, – ответила та не сразу, явно запоминая нас: видимо, передача талонов посторонним тут не приветствуется.

– Мне… мне… – Я растерялся.

– Возьмите уж чешское «Старый Прамен», – снисходительно посоветовала тетка.

– А где он? – оторопел я.

– Да вот же… – улыбнулась она, блеснув золотыми коронками.

– Давайте, давайте, давайте! – вскричал я в точности как Бездомный вместе с несчастным Берлиозом на Патриарших, требуя себе теплую абрикосовую воду.

– Могу из холодильника.

– Что-о?! Конечно! Здесь коммунизм, да? – спросил я, рассчитываясь.

– Можно и так сказать… Сами-то откуда?

– А мы из развитого социализма к вам на экскурсию зашли.

– Спасибо, спасибо большое, мы родственников навещали… – Инна потащила меня к выходу. – Болтун – находка для шпиона! Меня же предупредили…

Когда мы покидали «Светлые дали», дежурный на КПП еще раз внимательно на нас посмотрел, отметив в амбарной книге факт нашего убытия с охраняемой территории. На полпути к станции, за поворотом, обнаружилась скамейка, предусмотрительно поставленная, чтобы дачники по дороге от платформы в свой коммунизм могли перевести дух. Но, думаю, лавка чаще всего пустовала: пока мы там сидели, мимо проехали несколько черных «Волг» и автобус с зашторенными окнами.

Я, наслаждаясь, выпил холодного чешского пива с невыразимой горчинкой, ее напитку придает лишь европейский хмель. Но сначала, разумеется, предложил даме. Инна для вида хлебнула и занялась содержимым пакета: кроме палки салями, похожей на дубинку американского полицейского, там были банки уникальных консервов – ветчина, горбуша в собственном соку, печень трески в масле, осетровый балык, а еще – полголовки голландского сыра и дефицитные лимонные дольки в сахаре, года два назад вдруг исчезнувшие из продажи. Но что самое невероятное – килограмм отборной воблы, свежей, прозрачной, жирной.

– Не верю! – взревел я. – Так не бывает!

– Возьми себе! – пожала плечами моя бескорыстная соратница.

– Ты не любишь воблу? – не поверил я.

– У отца почки больные, ему нельзя. Водку можно, а пиво с солью ни под каким видом. Мы с мамой равнодушны, лучше уж селедочка с лучком…

– О-о-о, спаси-ибо! – Я подхватил дарительницу на руки и закружил так, что платье взметнулось, как парашют, приоткрыв курчавую девичью тайну.

– Стой! Прекрати! Что ты творишь! – закричала, покраснев, Инна.

– Прости… – В смущении я поставил ее на землю. – Нечаянно, извини…

– Еще раз так сделаешь…

– Женюсь! – засмеялся я.

– Дурак ты, и уши у тебя холодные! – буркнула она, странно взглянув на меня.

Всю обратную дорогу, надувшись, Стригунья со мной демонстративно не общалась, а я, ловя ноздрями запах вяленого сокровища, страдал от жуткой социальной несправедливости. Никогда потом мне не доводилось испытывать такой классовой ненависти, как в тот день в переполненной пригородной электричке. Позже ни дворцы наших олигархов на Лазурном Берегу, ни их авианосные яхты, ни коллекции яиц Фаберже, ни гаремы из эскортниц, ни рублевские хоромы и пентхаусы с видом на Кремль, ни охота на бедных слонов и беззащитных львов – ничто не будило во мне такого негодования, такого гневного антагонизма, такой испепеляющей зависти, как тот килограмм сухой рыбы из семейства карповых.

Умела же советская власть обидеть простого человека, говоря одно, а делая совсем другое. На том и погорела, хотя хорошего в ней было гораздо больше, чем плохого. Не задумывались, почему никто не обижается на капитализм, почему этот строй вечен? Да потому что он никому и никогда не обещал справедливости. Никогда и никому. А советская власть, простушка, обещала, и за язык ее никто, кроме Маркса с Энгельсом, не тянул…

Но вернемся к вобле. Заначив пару хвостов для отца, остальное я скормил восторженным друзьям в баре на Марксистской, чувствуя себя щедрым богом бескорыстия. В тот день мы хорошо погуляли, даже пели по пути к метро:

А когда я добрался домой, мама Катя сообщила, что мне звонила какая-то девушка. Это была Мила, она вернулась – и пустое сердце наполнилось жизнью, как весенний скворечник.

Пришла Лара и поставила передо мной вторую кружку бородинского пива. Первую я опорожнил, закусив кольцами кальмара.

– Спасибо, голубушка! Как там наша рулька?

– Уже скоро… – Она повернулась, чтобы уйти, но остановилась. – А почему вы на меня так странно смотрите?

– Я? Разве? Любуюсь…

– Чем же?

– Конкретно?

– Да.

– Очень интересная у вас татуировка, сударыня!

– Обычная, сударь.

– Нет, не обычная.

– Чем же она особенная?

– Это ведь, если не ошибаюсь, орнамент Бердслея?

– Да… – удивилась официантка.

– Могу даже сказать откуда.

– Откуда же?

– Из иллюстраций к «Смерти короля Артура».

– Точно! – Девушка с интересом посмотрела на меня, словно прозрела, как Иоланта после операции. – Надо же… Не скучайте, рулька почти готова. – И ушла, словно бы нехотя.

Шурин, как всегда, «задерживался», это за ним водилось смолоду. Он преподает в лицее рядом с домом, но поседевшая Ленка до сих пор буквально отводит этого полупенса, как маленького, за руку в школу, чтобы он не сорвал первый урок. Повезло Петьке с женой. И хотя мы с ним переписывались все два года моей службы, о том, что он сыграл свадьбу с Ершовой, в которую влюбился еще на картошке, я узнал, только воротясь домой. Тихушник!

Удивительная хрень – время! Сначала оно ползет медленно, как улитка, а потом вдруг прыгает, точно кузнечик с прозрачными крылышками. После приказа министра обороны об увольнении в запас моего призыва я стал наконец «дедом», то есть гражданским, в сущности, человеком, по недоразумению одетым в военную форму. Надо сказать, что гимнастерка, галифе и шинель, выданные мне почти два года назад «в карантине» на Беговой, поизносились, но выглядели прилично, если не считать нескольких заштопанных прорех. А вот пилотка имела вид рабочего органа портовой шлюхи, да и сапоги пришли в кошмарное состояние, и это неудивительно после ежедневных утренних пробежек по периметру плаца, марш-бросков, строевых смотров, отработки чеканного шага, когда под грозные окрики сержанта лупишь по брусчатке подметками так, будто хочешь пробить земную кору.

Но все это не имело значения, так как домой дембеля возвращались в парадных кителях, фуражках и ботинках, надеванных за 24 месяца службы раз двадцать, не более, ведь здесь, в ГСВГ, увольнений практически не бывает. Продав «Селгу» земляку-«лимону» за 70 марок, я разбогател и среди прочего прикупил гвардейский значок, но привинтить его к кителю можно было, только выйдя за ворота части, так как наш полк не гвардейский, а самый обычный.

Последние дни «деды» слонялись по части, изнывая от безделья в ожидании каждый своей «партии»: в Союз нас отправляли группами по три-четыре человека из каждого подразделения, но списки и время убытия держались в секрете: армия все-таки. Заодно командование сводило счеты с норовистыми бойцами, больше всех портившими кровь начальству: по закону, воин, уволенный в запас, должен покинуть расположение ВЧ не позднее 31 декабря текущего года, времени, чтобы поизмываться над злостными нарушителями дисциплины, навалом.

У меня все было готово к возвращению домой: парадка с надраенными классными значками, дембельский чемодан с подарками – три леопардовых пледа за 15 марок каждый: маме Кате, тете Гале и тете Зое. Инне я вез чудо-ножницы, она же не забывала меня, регулярно писала, даже иногда вкладывала в конверты снимки своих наиболее удачных конкурсных «стриг». Парни на фотках были разные, некоторые просто «аленделоны», не пьющие одеколона. Впрочем, «Наутилус» возник позже. Кто из них несостоявшийся жених, я так и не понял, во всяком случае, никого, напоминающего актера Нилова в фильме «Три плюс два», я не обнаружил.

О заведующем секции «Новоарбатского» гастронома Стригунья в письмах больше не упоминала, а когда я спрашивал, была ли свадьба или хотя бы «пробная брачная ночь», отшучивалась. К этим «манекенам» я испытывал легкую неприязнь, подозревая, что кто-то из них мог проникнуть в курчавую тайну, которую я случайно подсмотрел, кружа Инну, одарившую меня воблой. Однажды, накануне дембеля, я видел сон, как от придорожной скамейки уношу девушку, очень похожую на Абросимову, в лесные чащи, где «зацеловываю до смерти, изминаю, как цвет» по той простой причине, что «пьяному от радости пересуда нет». Бром к тому времени, видимо, перестал действовать на мой молодой организм. Иногда я задумывался: почему, собственно, не смог «перевлюбиться» ни в Марину Резникову, ни в симпатичную парикмахершу, ко мне явно неравнодушную. Ведь не случайно же она спросила меня тогда про трусики… Почему, почему? Да потому что на пике чувства все мы однолюбы, но потом это проходит.

Для отца и друзей у меня были припасены сувенирные пивные кружки и стопки с гербом Берлина. Себе я припас две книги, купленные в гарнизонном киоске, «Кюхлю» Юрия Тынянова и «Кола Брюньона» Ромена Роллана. Первая была прочитана еще в восьмом классе, словесница Марина Анатольевна очень советовала. Я взял тогда ее в школьной библиотеке, пришел в восторг, следя за проказами лицеистов, хотя, конечно, их амурные похождения описаны лишь намеками. Другое дело – у Вересаева! А вот роллановскую вещицу я проглотил уже в армии, она меня сильно возбудила, хотя многого тогда в ней я не понял по молодости. Перечитывал потом не раз – гениальная вещь!

Накануне отправки нам устроили шмон. Интересное зрелище: деды стоят в две шеренги лицом друг к другу, перед каждым на брусчатке лежит открытый дембельский чемодан, а по узкому проходу медленно идут капитан Лекарев и прапорщик Гринь, внимательно осматривая содержимое нашего багажа: вдруг кто-то патроны-трассеры или боевую гранату задумал на память из ГСВГ домой увезти? Задержавшись возле меня, комбат с интересом оглядел мои трофеи, одобрительно кивнул, заметив книги, затем взял в руки дембельский альбом, открыл и прочитал написанные крупными печатными буквами стихи, их прислал накануне нескромный Котомкин:

Под строчками по моей просьбе Марик Сутин нарисовал гуашью «деда» в брюках-галифе, распираемых восставшей плотью с такой силой, что пуговицы, сорвавшись с ширинки, летят, как пули, в грудасто-губастую фифу, изображенную рядышком. Холостой комбат покраснел, нахмурился, и хотя альбом мне вернул, стало ясно: художнику, отслужившему только год, влетит. Сутин, числившийся писарем, пристроился оформителем в клубе. На срочную службу он загремел, когда его отчислили из Суриковки за пьянство, домогательства натурщиц и злобные карикатуры на преподавателей, включая ректора Бондаренко, академика живописи. В армии Марик тоже не просыхал, пиво и шнапс у него не переводились: за композицию гуашью или пером в альбоме он брал 15 марок, а за разрисованную по грунтовке крышку чемодана – 25. У него даже прапора до получки деньги занимали.

Застукать Сутина за халтурой или распитием спиртного никто не мог, так как вход в мастерскую был строго запрещен. Он писал маслом по холсту портреты отцов-командиров с боевыми подругами и наплел им: если кто-то сглазит неоконченную работу, полного сходства достичь не удастся. Так считали все художники, включая Репина. Даже замполит Чалов принял эту лабуду всерьез: военные – люди суеверные, такая у них профессия – Родину защищать.

Во время досмотра ни у кого ничего лишнего не нашли, и нас отпустили с миром – томиться ожиданием. Мы развлекались тем, что швыряли камни в крыс, которые, обуянные майской похотью, вылезли из нор и, попискивая, бегали друг за другом. Если кто-то попадал в цель, грызун, взвизгнув от неожиданности, подпрыгивал на полметра, а потом внимательно смотрел на обидчика, словно запоминая для будущей мести, и только потом возвращался в брачный хоровод. Замполит Чалов, проходя мимо, остановился и заметил:

– Вы бы так на полигоне стреляли! Ригин, пошли, есть дембельская работка для тебя! – Майор относился ко мне с пониманием и нередко звал, чтобы ликвидировать грамматические ошибки в отчетах и рапортах, не давая только править словосочетание «согласно приказа».

Он повел меня в гарнизонную библиотеку, где Вера Михайловна, уже беременная, разбирала новые поступления – несколько больших коробок, набитых книгами. Как-то я рылся, выискивая на полках что-то интересное – скрасить тягомотину последних недель службы, а она, грустная, подурневшая, сидела за своим столом, склонившись над книгой, потом отлучилась. Я заинтересовался, что же такое читает библиотекарша. Оказалось, «Все люди – враги» Олдингтона, но самое удивительное: страницы были заложены фоткой комбата Попова, убитого под Кандагаром.

В клубе, похожем на замок, пахло старым реквизитом. Работа там кипела. Вера Михайловна вносила имя автора и название в опись фонда, штамповала контрольные страницы, ставила инвентарные номера, заполняла формуляры, клеила бумажные кармашки на тыльную сторону переплета, а дочка Чалова, длинноногая десятиклассница с шалыми глазами, рассовывала поступления по полкам, ориентируясь на картонки с буквами от «А» до «Я».

– Вот привел вам помощника! – объявил замполит. – Боец знающий, хоть и недоученный. Лизка, смотри – не обижай дембеля, ему скоро домой!

– Очень нужно, – ответила акселератка свысока: стеллажи уходили под самый потолок, и она стояла на стремянке.

Сняв парадный китель, отстегнув галстук и засучив рукава, я занялся делом – отбирал уже зарегистрированные книги авторов на какую-то одну букву, например на «А»: Абрамов, Абай, Аксаков, Амаду, Амлинский, Ананьев, Андреев, Апдайк, Ардаматский, Асадов, Астафьев, – и подавал Лизе. Ее стройные, покрытые светлыми волосками голени были как раз на уровне моего лица. Пару раз прицельный майский сквозняк вздымал коротенькое платьице, открывая белые трусики, отчего у меня перехватывало дыхание. Она это видела, наслаждаясь своей неотразимостью, потом свысока погладила меня по голове:

– У тебя хорошие волосы. Девушка дома есть?

– Нет, – сознался я.

– Тогда оставайся! – засмеялась школьница. – Многого не обещаю, но скучно не будет! – И спрыгнула со стремянки прямо мне на руки под неодобрительные взгляды Веры Михайловны, хорошо знавшей, чем заканчиваются такие вот вольности.

Потом они ушли пить чай, а меня оставили на хозяйстве – разбирать и складывать поступления в стопки по алфавиту для дальнейшей обработки. Доставая книги со дна коробки, я вдруг застыл, не веря своему счастью, как старатель, нашедший самородок величиной с кулак. То был серенький томик из Малой серии «Библиотека поэта», на корешке в зеленом квадрате золотом оттиснуто: Анна Ахматова. Молниеносным движением я сунул сокровище под рубашку, но потом сообразил, что совершаю кражу и ее точно обнаружат, когда будут сверяться со списком бибколлектора. Я заколебался, но в этот момент в помещение влетел прапорщик Гринь и заорал:

– Ригин, совсем рехнулся! Без тебя партию не отправляют! Бего-ом в строй на перекличку, распротак твою так!

До Франкфурта-на-Одере ехали в крытых «КРАЗах» по ухоженным немецким банам, проложенным еще при Гитлере, и орали во все горло песни:

Несмотря на шмоны, ребята из батальона химзащиты пронесли в кузов две «глобусовки» и двадцатилитровую канистру с пивом. Потом на Ту-154 за полтора часа мы долетели до столицы Белоруссии, а оттуда по дорожному аттестату плацкартом до Москвы всего одна ночь. С Минского вокзала я позвонил домой по междугороднему автомату, съедавшему каждые полминуты пятнадцать копеек, но деньги на кармане имелись: в последние месяцы мама Катя вкладывала в конверты по рублю, завернув купюру в черную копирку, чтобы нельзя было обнаружить на просвет. Она страшно обрадовалась, узнав мой голос, так как я обещал вернуться во второй половине мая, а нас отпустили сразу после Дня Победы. Услышав, что завтра утром я буду уже дома, она разохалась, мол, не успеет приготовить праздничный обед.

Потом я дозвонился до Шурина и попросил оповестить всех наших, особенно Котомкина. Он все два года в письмах сообщал о своих приключениях в мире Большого Секса и клятвенно обещал мне, как честно исполнившему долг перед Родиной, уступить одну из своих постельных сообщниц, она якобы утомила его ненасытностью, мне же с голодухи будет в самый раз, а также сулил познакомить с двумя лихими вокалистками, про которых сочинил такой стишок:

Затарившись в столице советской Белоруссии «Зубровкой» и лидским пивом, мы почти до утра гудели с ребятами, служившими в Потсдаме в комендантской роте. Под градусом они весело рассказывали о своих рейдах по тамошним гаштетам и бесчисленных победах над уступчивыми немками и скучливыми прапорщицами. Врали, наверное, хотя кто знает… Дембеля время от времени по очереди отлучались в служебное купе – докупить стремительно закончившийся алкоголь – и там задерживались.

Выйдя в Москве на платформу, я сначала потерялся в толпе пассажиров и встречающих, но народ постепенно схлынул, рассосался, уехали недовольные носильщики с пустыми тележками, а последними ушли, поддерживая друг друга, мои попутчики из Потсдама. На прощанье они долго обнимали и целовали неюную, но бодрую проводницу со статями неолитической Венеры.

– Ваша рулька!

– О!

Лара осторожно поставила на середину стола деревянную плошку, на ней скворчала, пузырясь жиром, истомленная в духовке свиная нога, обложенная кольцами фиолетового лука, тонко нарезанными полосками хрена и тушеной капустой с тмином. В фаянсовой мисочке желтела сладкая баварская горчица. Словно призыв к немедленному поеданию, в мясо были воткнуты зубчатый нож и вилка, оба прибора с деревянными ручками.

– Приятного аппетита! Еще пива?

– Пожалуй…

– Снова бородинское?

– Нет, давайте-ка под рульку пшеничное нефильтрованное!

– А я вас узнала, Всеволод Иванович, – улыбнулась гордая официантка, и ее взгляд потеплел. – Вы с «АРТ-канала». Ведь так?

– Вы нас смотрите? – слегка удивился я, не сомневаясь, что Лара проверила свою догадку, зайдя на наш сайт.

Там есть снимки и биографии говорящих голов, включая подробности их семейной жизни, чтобы простодушные зрители не думали, будто ведущие – это голографические фантомы, размножающиеся корпускулярно-волновым способом. Значит, теперь она знает, что я полупенс, женат, имею дочь и внуков. Жаль: холостое состояние обеспечивает мужчине в глазах намеченной дамы по меньшей мере десятилетнюю скидку.

– Смотрю, если есть время. Я же филолог по образованию.

– Ах, вот оно как! И что вы заканчивали, дитя мое?

– Самарский университет. Диплом писала по Уайльду и раннему Шоу. «Иронизм как доминанта идеостиля в контексте трендов викторианского дискурса».

– Мудрено! Моя называлась попроще: «Блок и эсеры». На Бердслея через Уайльда вышли?

– Да, пожалуй.

– А здесь что делаете?

– Работаю.

– Почему?

– А вы думаете, Всеволод Иванович, в Москве острая нехватка филологов с провинциальными дипломами? – в сердцах ответила она, повернулась и пошла прочь своей фирменной походкой «Nevermore!», однако уже не такой суровой, как прежде.

На кого-то же она похожа? Давай, память, колись! Не колется…

О старость, старость, прикидывающаяся зрелостью! Мне стало горько, что я никогда не узнаю, куда ведет, нырнув под блузку, и где заканчивается на теле самарской филологини орнамент греховодника Обри, интересовавшегося, как и Оскар, больше юношами. Старость – это когда охмуряешь женщину для тонуса, не помышляя затащить ее в постель. Так, вероятно, патологоанатом, уйдя на пенсию и сидя на лавочке в скверике, мысленно препарирует прохожих, наиболее интересных с точки зрения практической медицины.

И вдруг я сообразил, кого напоминает мне занятная официантка. Ну конечно же ту самую рыжую стерву, за кем я сегодня во сне гонялся по неведомому лабиринту, похожему на убитую коммунальную квартиру, – и не поймал…

…Платформа опустела, но ни Котомкина, ни Шурина, ни Свинока я, оглядевшись, не увидел, зато заметил девушку в черных брюках клеш, серой вельветовой куртке и лихо заломленном дамском кепи цвета маренго. Стильно! Как из журнала «Польская мода»… Она стояла ко мне спиной, на которую вполне можно было повесить табличку: «По поводу знакомства настоятельная просьба не беспокоить!» Когда недотрога повернулась, я с удивлением узнал Инну. Стригунья, завидев меня, улыбнулась, быстро подошла, осмотрела с ног до головы, оценила гвардейский значок на груди, ефрейторскую «соплю», а также чемоданчик с красивой надписью «ДМБ-85» и силуэтом взлетающего самолета, мастерски изображенного нетрезвым Сутиным.

– Ого! Ну, с возвращением, защитник! – Она положила на мои погоны тонкие пальцы, словно прибавила мне лычек, и чмокнула в щеку.

– А ты-то откуда взялась? – удивился я, учуяв знакомый запах ее духов.

– Екатерина Ильинична позвонила, попросила встретить.

– А-а-а… Ну, тогда привет! – Я полез целоваться всерьез.

– Погоди, погоди, – оттолкнула она, – дай-ка я на тебя посмотрю!

Инна сняла с меня дембельскую фуражку с тульей выгнутой, как у фашиста с карикатуры Кукрыниксов, оценила мою короткую стрижку со смешным чубчиком и вздохнула:

– М-да… месяца через полтора, не раньше. Ладно, подождем, два года ждали…

– Так ты замужем или нет? – Я схватил ее правую руку, но кольца на безымянном пальце не нашел.

– Нет.

– Почему?

– Как-то само собой рассосалось.

– Он, видно, не выдержал испытания пробной ночью? – ревниво предположил я. – Теперь это называется: не сошлись характерами. У древних славян был обычай: если жених оказывался не на высоте, невеста наутро подавала ему пиво в кружке с отломанной ручкой – и марьяж отменялся.

– А если невеста оказывалась порченой, – засмеялась Стригунья, – то жених подавал ее отцу пиво в дырявой кружке, и тот забирал дочь домой.

– Точно! Откуда знаешь?

– Сам же мне рассказывал. Забыл?

– Забыл.

– Дурак ты, и язык без костей. Какая еще пробная ночь? Просто он мне надоел и уехал…

– Так надоел или уехал?

– Какая теперь разница? А кого мы ждем?

– Кота, Шурина, Свинока… Дон вряд ли придет.

Мы вышли на вокзальную площадь. Тут за два года ничего не изменилось. На макушке Горького по обыкновению устроился сизарь, он был такого же цвета, как и памятник, поэтому в детстве я ошибочно думал, будто голубь тоже сделан из металла и нарочно посажен на голову Алексея Максимовича, так как великий пролетарский писатель страстно боролся за мир во всем мире.

И тут к нам подскочил запыхавшийся Шурин: оказывается, он встречал меня на другой платформе.

– Здравствуй, Сева! С возвращением! – воскликнул Петька и бросился мне на шею явно для того, чтобы шепнуть на ухо: – Ты уже знаешь, что Горбачев – еврей?

– Вроде не похож.

– Специально такого подобрали. Андропов был вылитый Шмуль – сделали выводы. А настоящее имя-отчество Раисы Максимовны – Руфь Менахемовна.

– Иди ты! – не поверил я.

– Точно!

– Ну что – домой? Екатерина Ильинична велела: нигде не задерживаться, сразу к столу, – заторопилась Инна. – Она баранью ногу запекла.

– Хорошо бы пивка для рывка, – возмечтал я. – Всю ночь гудели. Во рту жуткий сушняк.

– Ты меня недооцениваешь. – Однокурсник достал из портфеля бутылку жигулевского, поддев пробку обручальным кольцом, открыл с шипением и протянул мне.

– Фройляйн, пару глотков не желаете? – галантно предложил я парикмахерше.

– Предпочитаю по утрам шампанское! – отказалась она.

– Ну, как знаешь… – После немецкого «Хелля» отечественное пиво показалось редкой кислятиной. – А когда ты успел жениться? – отдышавшись, спросил я друга.

– Сразу после диплома.

– На Ершовой?

– Конечно!

– А чего так долго собирались? Вы же со стройотряда ручка в ручку ходили. Знаешь анекдот про три этапа отношений?

– Нет.

– Ручка в ручке. Штучка в ручке. Штучка в штучке.

– Молодые люди, а нельзя ли без пошлости? – порозовела Инна.

– Иншульдиген битте, фройляйн! Ну, и чего долго резину тянули, комрад?

– Раньше Елене предки не разрешали.

– И ты терпел до диплома?

– На глупые вопросы не отвечаю.

– А чего не написал мне про свадьбу, Штирлиц?

– Боялся разбудить в тебе нездоровые эротические фантазии.

– А вот Кот не боялся! – заметил я и прочитал, косясь на Стригунью, самое невинное из того, что он присылал мне в армию:

– Фи! Мальчики, мы будем болтать о несбыточном или уже поедем? Мне в два часа на смену заступать.

– Что ж ты молчала, труженица наша? Берем такси!

– Ага, так они тебя возле вокзала и ждут, – усмехнулась Инна. – Вы мне только не мешайте, а то час будем тачку ловить.

Стригунья сняла кепи, распустила хвостик, тряхнула головой, словно сбрасывая с себя неприступность, и прошла, загадочно покачивая бедрами, вдоль майонезного цвета «Волг» с шашечками на боках. У всех под лобовым стеклом виднелась трафаретная надпись на солнцезащитном козырьке: «В парк». Но буквально тут же из одной машины выскочил молодой шофер.

– Девушка, садитесь! – пригласил он, даже не спросив адрес.

Не успела Абросимова устроиться рядом с водителем, как мы с Шурином, подражая киношным оперативникам из фильма «Ошибка резидента», с двух дверей молниеносно оккупировали заднее сиденье:

– Следуйте куда скажем, не задавайте лишних вопросов, и вам ничего не будет! – прохрипел я. – У меня в чемодане боевая граната.

– Он говорит правду! – подтвердил Шурин. – Я видел. А еще он контуженный и за себя не отвечает.

– Дембель, что ли? – засмеялся парень за баранкой.

– ДМБ-85!

– А я ДМБ-83. Где служил?

– В ГСВГ. Дальгов.

– Эберсвальде. Казенным табачком, случайно, не богат?

– Есть «Охотничьи».

– Да ты что! Как же я по ним скучаю! Угостишь?

– Бери всю пачку!

– Вот спасибо! Куда едем, террористы?

– В Орехово-Кокосово.

Мы свернули на Большую Грузинскую. За два года здесь тоже ничего не изменилось. Мимо промелькнул стихийный рыночек, милиция его регулярно разгоняет, а он возрождается снова и снова, как феникс из пепла, потому что частная инициатива неистребима, и даже могучая советская власть обломала об нее зубы. О, мы все в ту пору были рыночниками, и только со временем стало ясно, что от одинцовской старушки, продающей у Белорусского вокзала с ящика пучки ранней редиски, до пузатого олигарха с нерусской фамилией, загоняющего наш оборонный завод западным супостатам, дистанция меньше воробьиного скока.

– А что так поехал? – спросил я водителя.

– Брестскую перерыли. Через Шмидтовский по набережным рванем.

Возле Хлебозавода через открытые стекла повеяло запахом свежей выпечки, и сразу захотелось есть. Мы свернули на мост. Справа до самого горизонта, ветвясь и поблескивая, расползались бесчисленные рельсы, словно из Москвы началась массовая миграция стальных змей. Слева, за оградой среди стволов, овеянных первой листвой, виднелись кресты и памятники Ваганьковского кладбища, обычно скрытые густыми кронами.

Основной поток машин устремился дальше по Беговой к Савеловскому вокзалу, мы же свернули направо и поравнялись с «Березкой» – окна, чтобы не травмировать советского покупателя, были закрыты шторами.

– Там духи покупала?

– Там… – неохотно отозвалась Стригунья.

Мы нырнули под мост, но вместо того, чтобы развернуться, поехали дальше по Хорошевскому шоссе.

– Не понял? – удивился я.

– Надо заправиться. На «Полежаевской» зальем бак и ляжем на курс. Там у меня друг работает. Пока ты, зёма, служил, в Москве стало столько транспорта – не протолкаешься. В пробках по сорок минут приходится стоять. А за бензином очереди…

Мне всегда казалось странным, что эта шумная, загазованная трасса с маячащими на горизонте дымными трубами ведет к тишайшему Серебряному бору с его соснами, дачами, аллеями, затонами и песчаными отмелями. Вот тут-то я и заметил перемены на Хорошевке, где прежде часто бывал у Шурина на улице Розанова. Желтые немецкие домики, двухэтажные, с колоннами, балкончиками и палисадами, стоявшие справа вдоль дороги, исчезли без следа. А на их месте царил созидательный хаос: экскаваторы рыли котлованы, «КАМАЗы» увозили грунт, краны тащили поддоны с кирпичом, ухал, забивая сваи, механический молот, но и он не в силах был заглушить трудовую матерщину, доносившуюся в открытые окна такси, а без нее на Руси не делается ни одно доброе дело. Город обновлялся, пожирая сам себя.

Заправившись, мы легли на курс.

– Похуде-е-ел! – запричитала, увидав меня на пороге, мама Катя.

– Возмужал! – хлопнул по плечу отец. – А почему не сержант?

– Лычки в военторг не завезли, – отшутился я.

– Не разувайся, Инночка, – разрешила мать, увидев, что Стригунья хочет снять туфли.

Родная квартира, которую я не видел два года, показалась мне почти незнакомой, хотя в армии, особенно в первое время, я мысленно бродил по нашим комнатам, перебирал в мечтах свои книги, еще немногочисленные в ту пору, даже гладил полировку мебели… И запах дома тоже был теперь каким-то незнакомым, медицинским. Видно, я привык к казарме, пропитанной молодым потом, духом портянок, обернутых на просушку вокруг голенищ, и гарью от прессованного немецкого угля. Оказалось, отцу, рвавшему нервы в своем «ящике», прописали успокоительные капли Зеленина. В моей комнате я обнаружил новый серый палас, а на кухне красовался белейший холодильник «ЗИЛ», на него предки встали в очередь накануне моего призыва.

– Сынок, вернулся! – всплакнула, обнимая меня, мама Катя. – Я все боялась, что тебя в Афганистан ушлют…

– Туда только добровольцев отправляют, – пробормотал я, вздрогнув от обидного слова «сынок»: в армии так с пренебрежением кличут салаг: «Эй, ты, сынок, сюда иди! Сюда, говорю, сыняра!»

– Как там у немчуры с выпивкой и закуской? – спросил отец, глядя на меня повлажневшими глазами.

– Пиво отличное, шнапс так себе. Колбасы в магазинах навалом – сортов двадцать. Даже кровяная есть.

– Странно… Или у них не социализм? Ну да ладно – пошли закусим чем бог послал. Пора, сынок, к истокам возвращаться.

– Мальчики, девочки, мыть руки!

Стол был накрыт с новогодним размахом: салаты – из печени трески и оливье, тамбовский окорок со слезой, сыр «Виола», шпроты в банке, треска под маринадом, селедочка с луком, яйца под майонезом, маринованные корнишоны и мои любимые некогда соленые помидоры… Была даже красная икра, экономно намазанная на белый хлеб с маслом. Видно, предки готовились загодя, откладывая из праздничных заказов.

– А это еще что такое? – Я взял в руки бутылку водки с незнакомой зеленой этикеткой.

– А это, сынок, «андроповка». Ну, за встречу!

Мы выпили.

– А чего ж помидорчиком не закусываешь? – удивилась мать.

– Расскажу потом. А когда она появились – «андроповка»?

– Тебя в мае забрали, а она, родимая, как раз к сентябрю поспела, дешевенькая, подарок трудящимся. Сначала ее «первоклассницей» прозвали, а потом в честь Юрия Владимировича стали величать, царствие ему небесное!

– Тогда уж «либермановка», – ухмыльнулся Шурин.

– С какой стати? – набычился отец.

– А с той, что на самом деле звали его Григорий Вэлвович Либерман, а если по матери, то Флекенштейн.

– Не позволю! – побагровел батя. – Ты еще мне скажи, сопляк, что и Ленин – еврей!

По Петькиному лицу я понял: Владимир Ильич тоже не без греха, о чем мой друг готов сейчас же, не щадя старшего поколения, в подробностях рассказать. Надо было спасать застолье.

– Подарки! Подарки! – воскликнул я, чтобы разрядить обстановку, метнулся к чемодану и, как тореадор плащом, взмахнул немецким пледом.

– Леопардовый… – ахнула мама Катя.

– А то! Но это еще не все! Вам… – Я протянул, примиряя спорщиков, отцу и Шурину по сувенирной кружке с берлинским медведем.

– А что это они там к нашему Топтыгину примазываются? – удивился фатер, тут же наполняя емкость припасенным жигулевским.

– Так это же наши, славянские земли… – заявил Петька и пустился в подробные объяснения, что до Одера и по всему Балтийскому побережью жили наши соплеменники, которых коварные и жестокие тевтоны постепенно истребили или вытеснили, но названия остались: Лейпциг – Липень, Росток – Ростов…

– Ишь ты…

А я с интересом посмотрел на Инну, выдерживая паузу. Она сидела, глядя в тарелку, изнывая от скромности, и явно не ожидала сюрприза.

– А теперь последний номер нашей сегодняшней программы – ножницы парикмахерские, профессиональные, из крупповской стали! Не обрежьтесь, фройляйн!

– Что?! Не может быть! Настоящий «Мерц»!!! О, спасибо! Девчонки в обморок упадут, когда увидят! – Она страстно поцеловала меня в щеку. – Где ты взял?

– Места надо знать!

Родители переглянулись, а по тому, как мама Катя подкладывала Инне разные домашние вкусности и деликатесы из майского праздничного заказа, поглядывая на меня со значением, стало ясно: предки уверены, что она моя девушка, выдержавшая испытание двухлетней разлукой, а это ли не повод для бракосочетания. Мать ждала отца из армии три с половиной года: дембель задержали почти на шесть месяцев. Я бы застрелился…

Вскоре Стригунья засобиралась на работу, я пошел провожать, вызвал лифт, а он все не шел.

– Спасибо за инструмент! – еще раз поблагодарила Инна.

– Не за что.

– Звони, если будет скучно!

– Обязательно, – ответил я, уверенный, что мы теперь не увидимся, пока у меня не отрастут волосы.

Наконец с лязгом открылись двери лифта, и она, дежурно чмокнув меня, уехала вниз, в свою, неведомую жизнь, в свою «Чародейку» с богатенькими клиентами, отстегивающими за две срезанные волосинки немалые деньги, к своим смазливым «манекенам», один из которых чуть не стал ее мужем…

Вскоре засобирался домой и Шурин.

– Ты-то куда? – возмутился я.

– Не могу, Ленке скоро рожать, ей нельзя нервничать…

– А ты где теперь живешь?

– На Сивцевом Вражке.

– Ого! У жены?

– Ага! В примаках.

– Не обижают?

– Наоборот!

Когда мы остались в семейном кругу, отец налил нам еще по стопке «андроповки», а маме Кате сладкого узбекского вина «Ширин», и мы выпили за мое возвращение домой.

– А чего своими любимыми помидорами не закусываешь? – удивился батя.

– В армии наелся.

– Ишь ты, как там теперь кормят! Нас-то не особо баловали.

– Хорошая девушка Инна, – между прочим заметила мать, убирая грязные тарелки.

– Надежная, – поддержал отец. – Как там у вас – все нормально?

– Вы о чем? Мне кажется, я ей не нравлюсь. Она вообще за другого замуж собиралась.

– С чего ты взял? – удивилась муттер.

– Сама мне писала…

– Дурак ты, Сева! – упрекнул родитель. – Елду отрастил, а мозги как у пионера остались.

– Это она тебя подзадоривала, как в магазине: берите, мол, а то товар кончается.

– Думаешь?

– И думать нечего. Поверь мне, старому кобелю, обычно ведь бабы какие – месяц поскучала и с другим ноги врозь. Твоя – молодец, выдержанная. А ту, из-за которой тебя, дурака, с института поперли, забудь, как оккупацию! Понял? На учебу-то собираешься восстанавливаться?

– Не знаю.

– Ну и балда! Выпьем!

Позвонил Шурин:

– Рига, извини, пришлось после педсовета внучку из сада забирать. Через пять минут буду как штык! Рульку заказал?

– Заказал. Стынет.

– Бегу!

Петька жил рядом, на Сивцевом Вражке, в огромной квартире, оставшейся от покойного тестя Мстислава Егоровича, генерал-лейтенанта медицинской службы, жуткого матерщинника и выпивохи. Теща Кира Семеновна была почти вдвое моложе мужа и безвылазно обитала на даче в Перхушкове, отлучаясь оттуда только на международный фестиваль флористов «Роза мира» и в Кисловодск, где лечила гастрит, возникший на нервной почве после того, как ее отца, потомственного дантиста, привлекли по делу космополитов. После замужества болезнь лишь обострилась. Похоже, супруги, родив дочь, просто разъехались, не сойдясь характерами. Разводиться тогда было не принято.

Арбатский дом, облицованный бежевой «кремлевкой», был сплошь покрыт мемориальными досками в честь известных военачальников. Только потом мы узнали, что наша скромная однокурсница Ленка Ершова, которую Шурин взял измором, проходив за ней хвостом почти пять лет, – дочь знаменитого военного хирурга, поздний ребенок от второго брака, любимица отца. Первая жена Анна Петровна, почти ровесница, тоже была врачом. Они познакомились во фронтовом госпитале, сошлись на всю жизнь, но она умерла от скоротечного рака, не дожив до сорока. Детей Анна Петровна иметь не могла: осколок, залетевший в операционную палатку, сделал ее бесплодной.

Генерал Ершов прославился тем, что разработал и внедрил в практику уникальную операцию по восстановлению утраченной в бою мужской оснастки – то была массовая травма военного времени. Технология такая: из фрагмента ребра и куска кожи, вырезанного со спины, формируется сам член. Кусок вены, взятый из ноги, заменяет уретру, обеспечивающую как мочеиспускание, так и семяизвержение, а поскольку кость вживляется в остаток пещеристого тела, то воссозданный грешный орган не только реагирует на половое возбуждение, как и его природный предшественник, но даже имеет преимущества, всегда будучи тверд и годен к употреблению. Ершов получил за свою прорывную методику Сталинскую премию, стал профессором, академиком, возглавив целую экспериментальную клинику в Сокольниках. Чтобы понять, как ценили генерала, достаточно сказать, что Мстислав Егорович участвовал в консилиумах, когда членов Политбюро подводило здоровье, особливо по мужской части. В 1953-м он вошел в комиссию, надзиравшую за вскрытием тела Сталина, и был уверен, что вождя «ухайдакали соратнички».

Когда, вернувшись из армии, я впервые появился в Сивцевом Вражке в огромной квартире, застеленной коврами, заставленной красной мебелью, книжными шкафами и завешенной картинами в золотых кудрявых рамах, то испытал классовую оторопь. Генерал в свои семьдесят был еще бодр, двадцать раз мог подтянуться на стальной перекладине, вмурованной в стены поперек длинного узкого коридора. И хотя с молодой женой, Ленкиной матерью, они жили порознь, якобы «для сохранения свежести чувств», каждую субботу он ездил в Перхушково исполнять супружеский долг, но возвращался всегда недовольный. По квартире Мстислав Егорович ходил в синей шерстяной олимпийке и валенках с обрезанными голенищами, крестился на иконы в углах, а новых гостей подводил к портрету, висевшему в огромной гостиной:

– Знакомьтесь, моя жена Анна Петровна, урожденная Гурьева. Военврач второго ранга.

С полотна кисти того самого Лактионова смотрела как живая женщина невероятной красоты, одетая в вечернее платье по моде 50-х, с театральной бисерной сумочкой в тонких, но сильных пальцах. Глядя на нее, становилось ясно: разлюбить такую, даже если она давно умерла, невозможно. Из случайных фраз и обмолвок я понял, что вторым браком, как порядочный человек, Ершов женился на своей ассистентке, когда та оказалась в интересном положении. Но дочь, родившуюся в результате этой служебной связи, он обожал до самозабвения.

Когда мы зависали на Сивцевом Вражке (а случалось это нечасто, так как Ленка терпеть не могла наши пьяные посиделки), генерал к нам непременно присоединялся, выпивал, слушал, спорил, горячился, как мальчишка. Особо он благоволил к Котомкину и всякий раз просил:

– Ну давай, давай, скабрезник, порадуй ветерана!

Кот закатывал глаза и читал, подвывая, что-нибудь из новенького:

– Ай, молодец! Дай почеломкаю!

Генерал был лютым сталинистом, тут они с зятем сошлись и часто вдвоем под рюмочку слушали бесконечное «Кольцо Нибелунгов», эти редкие в СССР пластинки врач привез из ФРГ, куда летал на симпозиум по пластической хирургии.

Мстислав Егорович считал: все наши неприятности из-за того, что подлюка-кукурузник развенчал Кобу, выставив генералиссимуса из Мавзолея. Про тайную операцию по выносу тела вождя он нам неоднократно в подробностях рассказывал в застолье, хотя информация эта была в ту пору строго засекречена. Но один пациент-фронтовик, которому хирург своим чудодейственным скальпелем вернул счастье мужской боеготовности, служил в 1961-м заместителем коменданта Кремля полковника Мошкова и лично участвовал в тайном перезахоронении.

Решение было принято вроде как по настоятельной просьбе Кировского и Невского заводов, о чем с трибуны 22-го съезда доложил первый секретарь Ленинградского обкома партии Спиридонов. Делегаты единодушно одобрили. Свою роль, конечно, сыграло выступление старой большевички Доры Лазуткиной. Член партии с 1902 года, соратница Ленина, подруга Крупской, она сообщила оторопевшему залу, что Владимир Ильич неоднократно лично приходил к ней во сне и жаловался, мол, неприятно ему лежать рядом с человеком, подло извратившим великую идею и погубившим столько верных борцов за всеобщее счастье. Полоумной бабке аплодировали стоя, зная, что на трибуну ее запустил сам Хрущ, другие бы не отважились: психиатрический диагноз старой большевички был известен.

30 октября постановили, а уже в ночь с 31-го на 1-е закипела работа. Начальник 9-го Управления КГБ генерал-полковник Захаров по заданию Никиты отобрал восемь надежных офицеров для переноса тела и шестерых верных бойцов для рытья могилы. Сначала собирались похоронить тирана на Новодевичьем кладбище, где впоследствии закопали самого кукурузника, но глава московских коммунистов Демичев высказал опасения, что там нет надлежащей охраны, а фанатики сталинизма, воспользовавшись этим, могут выкрасть труп своего кумира.

Тогда надумали упокоить опасные останки у Кремлевской стены, где все под неусыпным контролем. С вечера оцепили Красную площадь, отгородили Мавзолей таким дощатым забором, чтобы даже с последнего этажа ГУМа ничего не разглядеть, быстро выкопали яму, обложили стенки бетонными плитами, прикрыв фанерой.

Тем временем в столярной мастерской Девятки сколотили гроб, обтянув снаружи красным, а изнутри черным крепом. Художники «Арсенала» быстро намалевали транспарант «под гранит», чтобы на первое время, пока умельцы готовят цветной камень, закрыть надпись «Ленин – Сталин». 7 ноября парад войск и демонстрация трудящихся должны пройти мимо усыпальницы, где отныне и навсегда красуется одно-единственное имя – Ленин.

Надежные офицеры под командой Мошкова, открыв прозрачный саркофаг, перенесли вождя вниз, в лабораторию, где специалисты регулярно проверяли состояние тел, проводя бальзамические манипуляции. Мстительный Хрущ, которого Сталин заставлял за провалы в работе плясать гопак перед членами Политбюро, сначала велел раздеть учителя народов донага и в таком виде сунуть в гроб, но Шверник и Мжаванадзе отговорили, мол, Никита, не буди лихо, всем нам на смертном одре лежать!

В результате раздевать мумию не стали, исполнители дрожащими руками сняли с мундира, как приказано, золотую медаль Героя Соцтруда (Звезду Героя Советского Союза Сталин не носил), спороли погоны генералиссимуса и заменили золотые пуговицы на латунные, быстро срезав старые и пришив новые, благо военный человек иголкой с ниткой владеет не хуже, чем штыком. Все это отнесли и сдали по описи в Охранную комнату, где сберегались награды и регалии всех, кто замурован в Кремлевской стене.

– Пуговицы-то зачем? – удивился Кот, слушая рассказ генерала. – Драгметалл копили, что ли, скупердяи?

– Да нет же! Из черной зависти, чтобы осрамить великого покойника! Сами-то они в истории ноль без палочки, а он – титан! Одна его пуговица может весы Истории поколебать! Торопились страшно: к утру все должно выглядеть, словно так всегда и было. Иначе полетят головы.

Тело переложили в готовый гроб, вынесли наружу, поставили на деревянные козлы, вроде как проститься. Шверник зарыдал, ослаб, и охрана подхватила его под руки. Крышку заколотили, прах опустили на веревках вниз, офицеры, несмотря на запрет, бросили в могилу, как велит обычай, по горсти земли. Яму засыпали, придавив сверху плитой с краткой выбитой надписью:

Это уж потом, при Брежневе, мраморный бюст появился… Перед рассветом быстро убрали ограждение, подмели мусор, генерал Захаров подписал протокол о перезахоронении, а полковник Мошков с офицерами передвинули Ильича на середину прозрачного саркофага, будто он всегда один-одинешенек и лежал. Утром, когда Мавзолей открыли для доступа трудящихся, народ обалдел: «Сталина-то куда подевали?» В толпу специально внедрили сотрудников КГБ, переодетых в штатское, и те доложили: особых протестов и возмущений не наблюдалось, но люди серчали, что с ними, принимая такое важное решение, не посоветовались…

– Успели народу голову задурить троцкисты недобитые! – буркнул Мстислав Егорович и предложил выпить за вождя стоя, не чокаясь.

В ту пору мы все, кроме Шурина, были убежденными антисталинистами «огоньковского» разлива, но все-таки поднялись и выпили, зная крутой нрав хирурга: в гневе он мог запросто оторвать то, что с таким искусством пришивал. Впрочем, в гостях у однокурсника, как я уже сказал, мы бывали нечасто: Ленка ненавидела наши шумные застолья и терпела нас не чаще, чем раз в квартал, не помогали даже гвоздики, которые ей всегда приносил галантный Кот. Зато генерал обожал гостей и был хлебосолом, к нему заглядывали, чтобы принять на грудь и поговорить о жизни, друзья-однокашники, поседелые ученики, пациенты, возвращенные в лоно супружеских радостей. Как-то при нас на огонек с бутылкой коньяка зашел знаменитый комик, игравший в кино незадачливых громил-хулиганов. Дело было в праздничные майские дни, и на пиджаке гостя мы заметили внушительную наградную колодку. В миру актер оказался вежливым, стеснительным и немногословным. Мы выпили вместе еще раз за Победу, и Мстислав Егорович увел гостя в свой кабинет.

– И он тоже? – спросил Кот Ленку, показав пальцами «ножницы».

– Да, – нехотя кивнула она. – Кажется, не совсем удачно вышло, очень сложное ранение.

С тех пор, когда я вижу этого давно умершего актера в старых советских комедиях, мне совсем не хочется смеяться.

Однажды, затарившись в «Смоленском» гастрономе, мы зашли к Петьке обсудить недавний путч. Генерал, как обычно в валенках и олимпийке, встретил нас на пороге словами:

– Вы слышали, кого Меченый министром обороны назначил?

– Вроде Шапошникова…

– А вы знаете, как его в армии зовут?

– Нет.

– Человек, который смеется. Это катастрофа! Сколько взяли?

– Вот… – Мы предъявили ему новинку – два пузыря хлебного вина № 21 с затейливой этикеткой от Смирнова, поставщика двора Его Императорского Величества.

– Мало. Бегите сразу за добавкой! Я сегодня нажрусь…

После развала СССР генерал сильно сдал, перестал делать зарядку и подтягиваться, а расстрел Верховного Совета в 1993-м его доконал, он слег, отказывался от еды, только пил неразбавленный медицинский спирт, его исправно приносили, проведывая, ученики. Возбудившись от алкоголя, Мстислав Егорович сначала нес таинственный вздор о том, что мог бы спасти страну, но пока на троне пьяница Ельцин, это невозможно. Потом хирург требовал, чтобы на его могиле поставили стелу в виде эрегированного члена. Усохший до неузнаваемости, он пел «Подмосковные вечера», разговаривал с портретом первой жены, плакал, потом отключался. Организм у него оказался крепким, так продолжалось несколько лет, но однажды генерал просто не проснулся. Отпевали Ершова в церкви при Ваганьковском кладбище, старенькому батюшке помогал Свинок, ставший, как и мечтал в детстве, священным иноком…

Через год Шурин озаботился памятником, его безвозмездно взялся изваять сын одного из пациентов. Собственно, благодаря уменью великого хирурга скульптор и появился на свет. Помня волю усопшего, за основу народный художник взял известные римские обереги, в изобилии найденные при раскопках. Талисманы представляли собой изогнутые от напряжения бронзовые фаллосы с крылышками. Петька водил нас в мастерскую, мы видели макет из пластилина в натуральную величину и ушли под впечатлением. Однако когда информация о будущем монументе дошла до дирекции кладбища, грянул скандал, окончившийся бесповоротным запретом на такой неприличный способ увековечивания памяти усопшего. Тогда мудрый скульптор, поразмышляв, предложил оригинальный выход.

Если печальный долг или любознательность занесет вас на Ваганьковское кладбище, направьтесь от входа строго по центральной аллее, а затем сверните направо в четвертый проулок, вскоре вы увидите бронзовую фигуру хирурга, склонившегося над операционным столом. Ему ассистирует редкой красоты женщина-военврач. Это они, навеки неразлучные Анна Петровна и Мстислав Егорович. Как говорится, предмет оперативного вмешательства снизу не виден, супруги вознесены на высокий пьедестал, но если вы не поленитесь подняться на цоколь, для чего имеются ступеньки, вам откроется то, за что генерал получил Сталинскую премию…

И тут мне на мобильник позвонил Митя:

– Ты где?

– В пивной.

– Правильная дислокация. Слушай: Дубоносов и Варакушин точно отпали. Похоже, пока Манана будет обязанности исполнять…

– Скверно.

– Да уж чего хорошего! Ладно, буду держать тебя в курсе. Еще не вечер. Не забудь: пиво без водки – деньги на ветер.

Появилась Лара и поставила на стол высокий бокал с загадочно-мутным пшеничным «Пауланером».

– У вас неприятности? – спросила она.

– С чего вы взяли?

– Официант должен быть психологом, иначе ничего не заработаешь.

– Есть немного… – скупо ответил я: не рассказывать же девушке с такой походкой о долге в 100 тысяч евро, об увольнении моего друга и покровителя Борьки Донишевского, о том, что его вероятная преемница Манана ненавидит меня до климактерической горячки, что у одной моей любовницы умер супруг Гена, что другая моя постельная сообщница вышла замуж за талантливого трубача Лаврина, а человеческая жизнь – это всего лишь затяжной прыжок из материнского лона в могилу.

– Тогда могу предложить вам наши настойки, – ласково произнесла чуткая девушка. – Делаем сами. Очень качественно.

– Вы думаете, поможет?

– Алкоголь – это анестезия, помогающая перенести операцию под названием «жизнь».

– Что вы говорите?

– Это не я, а Бернард Шоу.

– Ну, раз Шоу, тогда несите!

– Какую?

– Э-э, – я заглянул в винную карту, – бураковую, пожалуй.

– А вашему другу?

– А ему «термоядерный чили», чтобы не опаздывал! – грустно улыбнулся я и подумал: если скажет: «Прекрасный выбор!» – то сразу мне разонравится.

– Прекрасный выбор! И зря вы на меня так посмотрели. Мне тоже, Всеволод Иванович, не нравится это дурацкое выражение, но есть ключевые фразы, которые нас здесь заставляют повторять и следят за этим. «Лингвистическое программирование» клиентов.

– Сочувствую… Несите!

– Может быть, рульку подогреть? – Она кивнула на белые потеки остывшего жира.

– Если можно… Спасибо, заботница вы моя, дай вам бог жениха красивого и богатого!

– Моя бабушка тоже так говорила.

– Вы намекаете на то, что я дедушка? Не отпирайтесь! И вы абсолютно правы. У меня есть внучка Зина, несчастная картежница, и внук Павлик, истребитель испанских оранжевых слизней…

– И прекрасно! Женщина молода, пока желанна, мужчина молод, пока желает.

– Шоу?

– Не уверена. – Она унесла плошку с рулькой, держа ее на ладони.

Мне почему-то вспомнились советские официанты – хамовато-скучающие существа, скупые на улыбку и сердечное слово. Кстати, среди них попадались парни с высшим образованием, они скоренько сообразили, что в сфере обслуживания можно сравнительно честно зашибать деньгу, получая на круг гораздо больше, чем в любом КБ, НИИ и даже на производстве. Но это осознанное халдейство все-таки выжирало их изнутри, и они несли заказ, кривясь непримиримой ухмылкой. Лара остановилась возле лестницы и оглянулась, послав мне ободряющий взгляд. Глаза ее ничего не обещали, но в них появилась теплая вероятность.

«Сиди уж, дедушка!» – сказал я себе и потянулся к пиву, но тут появился Шуринов, в маске с гербом СССР.

Невысокий, упитанный, аккуратно причесанный, в темном костюме-тройке и строгом галстуке, он вошел в пивную, как в свой класс, нахмурился, осмотрел поверх оправы помещение так, будто проверял рассадку учеников за партами и правильность даты, написанной мелом на доске. Оставшись доволен, мой однокурсник поправил очки на маленьком носике. Заметив меня, он великодушным мановением руки разрешил: можешь, Ригин, не вставать. М-да, учитель не специальность, это профессиональное заболевание.

– Извини, Сев! Ты знаешь, я никогда не опаздываю. Форс-мажор. А где рулька?

– Греют.

– Отлично! Это мне? – Он кивнул на бокал моего нефильтрованного.

– А кому же еще?

– О-о-о! – Петька, аккуратно сняв и спрятав гербовую повязку, как и положено, сделал мощный глоток, опорожнив пол-емкости, потом перевел дух и почти допил оставшееся. – Хорошо-о-о! Весь день мечтал! Рассказывал детям про Онегина, а сам о пиве думал.

– Это еще туда-сюда. Если бы ты знал, о чем я иногда думаю, когда эфир веду!

– Догадываюсь. А что ты сегодня такой смурной?

– Дона убирают. Уже убрали, если честно…

– Ёлы-моталы! За что? Я же смотрю ваш канал, все на аптекарских весах вымерено, одни евреи, комар носа не подточит.

– Видимо, время пришло.

– И кто же будет?

– Пока неясно. Но боюсь, меня скоро вышибут.

– Манана? – нахмурился Шурин, осведомленный о моем конфликте со старой грымзой.

– Да, сожрет – не подавится.

– Ох, они доиграются! У вас и так там русских рож почти не осталось. – Он начал оседлывать своего любимого конька.

– Петя, умоляю, сегодня без евреев! И так тошно…

Тут наша молниеносная Лара принесла рюмки, с профессиональной памятливостью поставив передо мной бураковую, а перед Шурином – «термоядерную чили».

– Спасибо, умелица! Это мой однокурсник, наш с вами коллега – филолог…

– Очень приятно!

– Петя, у вас в гимназии есть вакансии?

– Спятил?!

– Еще пива? – спросила выпускница университета, усмехнувшись с пониманием.

– Конечно! Нефильтрованного.

– Я быстро…

Шурин проводил самарскую красавицу безнадежным взором узника семейных ценностей.

– Тебе нельзя! Ты однолюб. Давай лучше за детей и внуков! – Я поднял свою рюмку.

Мы чокнулись, выпили, и у Пети от «термоядерной чили» перехватило дыхание, он выпучил глаза, побагровел, потом просипел:

– Это что было?

– Комплимент от заведения, чтобы не опаздывал.

– Ну ты и гад! – Он судорожно глотнул остаток пива.

– Какую тайну ты хотел мне рассказать?

– Погоди – отдышусь… Сейчас… Ты помнишь моего тестя?

Но тут спасительница Лара бегом принесла нам не только скворчащую рульку, но и еще два нефильтрованных.

– О, спасибо! – Шурин припал к бокалу.

Мне показалось, что нога при разогреве подросла, а количество и качество гарнира отличались от предыдущего варианта в лучшую сторону. Поймав мой удивленный взгляд, официантка тихо объяснила: это свежая порция, а прежнюю, разогретую, она отдала на второй этаж шумной пьяной компании, где уже не понимают, что им подходит.

– Благодетельница! – воскликнул я. – А что по поводу этой роскоши сказал бы Джордж Бернард Шоу?

– Черт его знает. – Девушка пожала плечами. – Он же был вегетарианцем.

– Тогда немедленно повторите настойки! Петя, тебе снова «термоядерную»?

– Нет-нет-нет… – замахал он руками. – К-кориандровую.

– Прекрасный выбор! – оценила Лара, с вызовом посмотрела мне в глаза, поправила рыжие волосы и ушла не возражающей, как мне показалось, походкой.

– По-моему, ты ей понравился, – заметил Шурин.

– Петя, не искушай меня без нужды… Ешь, пока горячее!

Он набросился на свиное колено, как воинственный каннибал на конечность кровного врага, поверженного и зажаренного заживо. Я не отставал… В какой-то момент показалось – мы ни за что не осилим огромную порцию, но настойка нас взбодрила, а подоспевшее пиво придало новые силы, и вскоре на блюде остались лишь кости, как после привала первобытных охотников.

– На чем я остановился? – сыто спросил Шурин.

– На покойном тесте.

– Да… Но ты, Рига, учти: это должно в тебе умереть!

– Клянусь моей последней женщиной! Колись!

– Так вот, Мстислав Егорович перед смертью передал мне одну вещицу…

– Интересно какую?

– Вот эту! – Однокурсник вынул из жилетного кармана и бережно выложил на лоснящуюся столешницу пуговицу от военного кителя.

Я взял ее в руки: тяжеленькая, явно золотая, на выпуклом аверсе с ювелирной тонкостью отчеканен герб СССР, из плоского реверса торчит, как водится, петелька, а ближе к краю, если присмотреться, видна проба: звездочка с серпом-молотом и три цифры – 585.

– Не может быть… Та самая?

– Да, это пуговица Сталина.

– Откуда она у твоего тестя?

– Тут дело такое… Майор Хижняк, заместитель полковника Мошкова, был пациентом Мстислава Егоровича. – Шурин для убедительности взял с блюда обглоданную кость и поставил ее вертикально. – Ты меня понял?

– Еще бы.

– Хижняк был в офицерской спецгруппе, спарывал погоны, снимал награды, срезал и перешивал пуговицы. Их на мундире было пять – все золотые. А латунных то ли по ошибке, то ли про запас доставили шесть. Как у него это получилось, не знаю, но когда сдавали конфискат в Охранную комнату, он заменил настоящую пуговицу на латунную.

– Но ведь золото тяжелее. – Я подбросил на ладони раритет.

– Не слишком. Тогда в суматохе никто не взвешивал и не разглядывал, сложили все скопом в коробку, перевязали и опечатали сургучом, а спохватились лет через десять, при Брежневе, когда проводили инвентаризацию, вскрыли и ахнули: латунь позеленела, а золото – сам видишь! – Он забрал у меня реликвию. – Стали разбираться, допрашивать тех, кто еще живой, но концов так и не нашли… А Хижняк к тому времени умер от старых ран. Дело замяли и засекретили.

– И такой кипиш из-за какой-то пуговицы?

– Так ты, Рига, самого главного не знаешь. Помнишь, Егорыч рассказывал про старую ведьму Дору Лазуткину, как к ней во сне Ленин приходил?

– Ну!

– Так вот. О том, что Ильичу западло лежать рядом с Кобой, она тогда всему съезду с трибуны залепила. Но это еще не все: Ленин предупредил ее, что с кителя Кобы надо снять награды, погоны, даже пуговицы и уничтожить…

– Зачем?

– А затем… Если хотя бы одна из этих вещиц попадет к новому генсеку, он превратится в Сталина.

– Чушь!

– Погоди! Все не так просто. По новейшим исследованиям, вещи умершего человека сохраняют его энергетику, как аккумулятор. Древние это понимали и сжигали с покойником его оружие, предметы быта, коней, жен, наложниц… Боялись: если кто-то совокупится со вдовой, в него вселится дух усопшего.

– Тогда почему Сталин не женился на Крупской?

– Ну тебя к черту, похабник! Лучше слушай: Лазуткина рассказала об этих словах Ленина только Хрущу. Вот почему Никитка, ничего не объяснив, приказал снять с Кобы все регалии, даже пуговицы. Но потом, думаю, все-таки проболтался дочке Раде или зятю Аджубею.

– А почему не уничтожили?

– Ты меня об этом спрашиваешь? Откуда я знаю! Может, он сам потом хотел воспользоваться, но не успел, погнали его…

– Хорошо, тогда другой вопрос. Мы как-то приглашали в эфир Драпкина…

– Ну да, знаю, главный филобутонист.

– Никак не могу запомнить это слово. Так вот, он показывал нам такую же пуговицу – гордость коллекции.

– Подделка. Когда пошел слух, видно, Аджубей раззвонил, на этом стали зарабатывать.

– А ты уверен, что твоя – подлинная?

– Уверен. Почти… Понимаешь, Хижняк сам хотел подсунуть ее Брежневу…

– Как?

– Очень просто. Он же служил в комендатуре Кремля, а Леонид Ильич был мужик простой, любил пожать руку простому человеку, расспросить о житье-бытье, даже приобнять…

– И что же?

– Не успел, комиссовали по здоровью. Тесть, как говорится, принял эстафету. Однажды он был близок к цели, его пригласили к Андропову на консилиум после того, как в него в лифте пальнула жена Щелокова. Но не вышло: после покушения охрану усилили. С Черненко Мстислав Егорович даже не пытался: сразу видно – не жилец. Зачем добро переводить?

– А Горбачев, Ельцин?

– С ума сошел? Ты представляешь, что могли натворить эти два предателя, получив пуговицу Сталина? Мы жили бы теперь в МДР…

– Где?

– В Московской Демократической Республике.

– Согласен. Погоди-ка, Шурин, я тебя правильно понял?

– Да, Сенсею не хватает только геополитической решительности и внутренней жесткости, чтобы обуздать пятую колонну, прежде всего евреев.

– И как же ты это сделаешь?

– Могу сказать, но учти…

– Знаю, знаю! Валяй!

– Ты хорошо помнишь фильм «Граф Монте-Кристо»? – прошептал он, перегнувшись через стол и положив руки на мои плечи.

– Еще бы… Раз десять смотрел.

– Там есть сцена, где малолетних воришек обучают ловкости рук на манекене, одетом как состоятельный господин, а к каждому карману прикреплен колокольчик, и надо достать кошелек так, чтобы ни один не звякнул.

– Хватит вздор молоть!

– Пошутил, пошутил… – Он сел на свое место и с удовлетворением допил пиво. – Посмотри в нагрудном кармане!

– Ловко! – Я двумя пальцами вынул оттуда пуговицу. – А дальше что? Тебя же близко к Сенсею не подпустят.

– Подпустят… – Шурин взял в руки свой айфон, поклацал по экрану и протянул мне.

Вот это да! Указ: «За выдающийся вклад в отечественное образование присвоить почетное звание “Народный учитель Российской Федерации” Шуринову Петру Федоровичу, преподавателю русского языка и литературы школы № 1529 имени А. С. Грибоедова Центрального административного округа г. Москвы».

– Офигеть! Я и не знал, что ты у нас такой заслуженный.

– Вы все, телевизионщики, самовлюбленные индюки. Интересоваться надо успехами однокурсников. Я заслуженным еще в 2002-м стал…

– Поздравляю от души!

– Спасибо! Вручать будет сам Сенсей в Кремле.

– Ты ненормальный! – только и смог вымолвить я.

– Я Егорычу перед смертью обещал.

– Когда церемония?

– Пока не уточняли. Хотели в День учителя, потом отменили. Сказали: ждите. Недельку придется в карантине посидеть. Здоровье лидера превыше всего! Вот Александр Миротворец не следил за собой, евреи его извели, и кончилось дело революцией. С нормальными преемниками у нас в России редко получается.

– Мне-то зачем рассказал?

– Ну, во-первых, посоветоваться…

– Не советую!

– Это я уже понял. А во-вторых, если меня застукают и закроют, скорее всего, в дурку, никому, конечно, ничего не объяснят. Ленке тоже. Но ты будешь знать и ей все расскажешь. Она поймет.

– Не уверен. Но ради чего, Петя, ради чего?

– Ради Отечества, Сева! Иначе нас сомнут.

– Ты идиот!

И тут Лара принесла нам на расписном подносе еще две настойки – бураковую и тминную. На этот раз маска закрывала ее лицо по всем правилам.

– Комплимент от заведения!

– Спасибочки, чаровница! Вы все-таки испугались ковида?

– Нет. Старший замечание сделал.

– Общепит – это чистота и порядок! – нравоучительно заметил Шурин.

– Можно счет? – попросил я.

– Конечно, – ответила она и, уходя, оглянулась.

Мы выпили за Петькино звание и обнялись по-братски. На этот раз пуговица оказалась в моем брючном кармане.

– Ну ты и наблатыкался! – удивился я.

– А как же! На большое дело иду. Ну, ладно, побежал в мою кибуцу, пора! – пошутил он и встрепенулся: – Кстати, ты знаешь, что сначала устав колхозов разрабатывала шайка евреев во главе с Яковлевым-Фридманом, а пример они брали как раз с кибуцев, которые хорошо показали себя в Палестине: там в самом деле все было общее, вплоть до кухонной утвари, и это понятно: на историческую родину ехали не Ротшильды с Авенами и Вексельбергами, а беднота – налегке, с небольшим заначками, и потому инвентарь, живность, семена покупали вскладчину. В результате все было коллективное. Вот бундовцы и решили на Руси колхозы по примеру кибуц завести: кур, хомуты, грабли и корыта обобществлять. Ну, наши мужички сначала за вилы, потом за обрезы… Власть быстро спохватилась: мол, головокружение от успехов – погорячились. Сталин в 37-м этого Яковлева расстрелял к чертовой матери. Ну, пока! Ленка меня прибьет. Привет Инь! В следующий раз я угощаю…

Так я и поверил – народный учитель смолоду отличался прижимистостью. Когда безумец умчался, я вспомнил вдруг про чехонь. Ну ничего, с Артемом погрызем под пивко…

Официантка принесла счет. Я заплатил карточкой, вложив в кожаные корочки синюю тысчонку, хотя хватило бы и аметистовой пятисотки.

– О, спасибо! Заходите почаще! Редко везет обслуживать таких интересных людей.

– Слушайте, Лара, а как вы вообще относитесь к телевидению? – спросил я, вспомнив о хамском задании этой старой суки Мананы.

– Никак. Стараюсь смотреть пореже. Ваших передач это, конечно, не касается.

– Понятно. А если я приглашу вас в эфир?

– Меня? – Она обидно засмеялась. – Всеволод Иванович, я смотрела кино «Москва слезам не верит» и знаю, как Рудольф, впоследствии Родион, охмурил наивную лимитчицу Катю. Я не наивная.

– Вы меня неправильно поняли, Лара! – смутился я.

– Наверное. Но если вы хотите продолжить знакомство, давайте лучше где-нибудь посидим, выпьем кофе. На Арбате уйма хороших мест. Я бы с вами поболтала. Думаете, весело подносы целый день таскать? А вы человек очень интересный…

– Отлично, давайте повидаемся! Но я действительно хочу пригласить вас на передачу «Лицей». В массовку – сами понимаете. Там как раз речь пойдет об Уайльде. Ваша тема.

– Если вести будете вы, тогда почему бы и нет. Я ходила на телевидение в Самаре.

– Нет, вести будет Морис Грандов.

– Неприятный тип.

– На ТВ вообще приятных людей мало, профессия такая. Но я думаю, вы сможете задать ему пару хороших вопросов. А там посмотрим…

– Спасибо за предложение. Когда?

– Уточню и перезвоню. Напишите ваш телефон! – я по старой, еще советской привычке протянул ей салфетку.

– Без проблем. – Лара снисходительно улыбнулась и достала из кармана смартфон. – Лучше свой продиктуйте! Я вам потом сделаю контрольный звонок, и вы забьете мой номер.

…На улице была ночь, ядовитой желтизной оплывали фонари. На небе дрожало крошево звезд. В проулке, у стены Виктора Цоя, фанаты поминали своего заунывного гения, передавая друг другу большую бутылку водки. Я, как обычно, направился к «Смоленской», с трудом отвязавшись от цыганки, она сначала восторгалась моей счастливой наружностью, суля мне любовь юной красотки и кучу отпрысков, а потом, не получив мзды, прокляла за жадность, пожелав, чтобы у меня отсохло самое главное для мужчины. Но подобные угрозы в эпоху виагры и «Елды-батыра» нас, полупенсов, не пугают. Главное, чтобы сахар не зашкаливал, инсульт не долбанул, инфаркт не шарахнул и онкология где-нибудь не завелась. Великий шутник Михаил Светлов в ресторане Дома литераторов острил перед смертью: «Принеси-ка мне, Дуся, пару пива, а раков не надо – уже имеется…»

Слева показался бронзовый Окуджава, выходящий из символической арки, как из подворотни. Похож! Таким я его и запомнил: тощий, сутулый, с высокими залысинами и совиными бровями. На тонких ножках востроносые ботиночки. Под мятым пиджаком пуловер и сорочка с расстегнутым воротом – по тем временам признак творческой свободы, в отличие от строгого галстука – свидетельства лояльности. В кармане газета, свернутая в трубку, наверное, «Литературка». Но почему бард вышел из дому без гитары? Он же на сцену без нее никогда не поднимался. Да и вообще, его стихи глазами читать невозможно: интеллигентский рахат-лукум. А вот когда запоёшь, совсем другое дело: «Виноградную косточку в теплую землю зарою, и лозу поцелую, и спелые гроздья сорву…» или «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке…» Интересное все-таки поколение шестидесятники, всю жизнь взывали к милосердию, обличали «век-волкодав» и «наследников Сталина», а потом скопом за милую душу подписали гнуснейшую петицию «Раздавить гадину!». И танки били прямой наводкой по Белому дому. Я помню. Видел. Свинок (он окормлял мятежных депутатов) мне потом рассказывал, как там людей снарядами в клочья разносило и по стенам размазывало…

Как-то мы делали на «АРТ-канале» сюжет «Памятник рукотворный»: останавливали прохожих и на камеру спрашивали, показывая снимок мемориального истукана: «Это кто?» Высоцкого и Есенина опознавали почти все, Маяковского – каждый второй, Бунина – каждый пятый, Окуджаву – один из восьми. Вообще-то, есть такой государственный закон: о мемориальной доске можно хлопотать лишь через пять лет после смерти знаменитости, а заикаться о памятнике – аж через десять годков. И правильно: за этот срок становится ясно, заслуживает ли усопший своего бронзового двойника или нет. Большинство былых кумиров рассасываются за пять лет, как ложная беременность, а уж через десять и следа не остается.

Готовясь к передаче, я серьезно влез во все эти монументальные хитрости и выяснил, что под нажимом рыжего Чубайса Ельцин подписал указ об увековечении памяти Окуджавы через неделю после смерти барда – летом 1997-го, а открыли монумент через пять лет после кончины. «Здесь остановки нет, а мне – пожалуйста, шофер автобуса – мой лучший друг!» Значит, торопились. Зачем? Боялись, что забудут, кто сочинил про «часовых любви» и «дежурного по апрелю»? Или же не были уверены, сколько сами продержатся у власти. Но ведь должна же быть какая-то разумная очередь за славой?

Взять того же Аполлона Григорьева, он первым запел свои стихи под струнный перебор: «Две гитары за стеной жалобно заныли…» Жил он, кстати, здесь, поблизости, и арбатская тема тоже была открыта им, а не Булатом. Умер бедняга от пьянства и несчастной любви полтора века назад, но до сих пор ему даже мемориальной досочки размером с коробку от пиццы нигде не присобачили. Почему? Ясное дело: славянофил, а этого у нас не любят… Когда я пришел на телевидение, мне выдали памятку, в первых строках указано: избегать в эфире любых производных от слова «русский».

– Один из восьми? – удивился Дон, выслушав наш отчет. – Не может быть!

– Манкурты! – скосоротилась Манана.

– Насильно мил не будешь, – тонко улыбнулся я. – Статистика!

– Тогда не надо, – вздохнул БЛД.

– Чего не надо?

– Сюжет в эфир давать не надо.

– Так мы уже смонтировали, – забеспокоилась Роз-Мари. – Может, ночью в понедельник?

– Черт знает что такое! Я же плакал, когда слушал его песни…

Я, правда, не плакал, но вышел из Дома литераторов под впечатлением после закрытого концерта знаменитого барда. Как я туда попал? Благодаря Инне. Она позвонила мне вскоре после встречи на Белорусском вокзале:

– Сев, привет, ты что завтра делаешь?

– Занимаюсь, – хмуро ответил я.

Разумеется, это было чистейшее вранье, ни к каким переэкзаменовкам я еще не готовился. Заниматься мне пришлось совсем другим. Жуткую историю, случившуюся со мной вскоре после возвращения домой, даже вспоминать не хочется. Дело было так: сбросив с себя парадку, я с головой нырнул в мутный омут дембельских удовольствий, о чем мечтал два года на узкой железной койке перед тем, как отрубиться. Какой только плотской небывальщины я не насмотрелся во сне! Но чаще всего видел Парфенонову: она сбрасывала влажный халат, давала мне себя хорошенько рассмотреть, потом, смеясь, убегала, а я, задыхаясь, ее догонял и, когда все-таки настигал, обнаруживал в объятьях холодного Володю Чаусова, умершего в госпитале от порока сердца.

Несколько звонков по старым, доармейским номерам результатов не дали: кто-то сообщил о счастливом браке, кто-то поздравил с возвращением, но от свидания уклонился, две сучки вообще не поняли, с кем разговаривают. Вика Селиванова в очередной раз сошлась с мужем и грустно спросила:

– Где ты был месяц назад, дуралей?

– В армии.

– Жаль, мне тебя так не хватало…

Как вариант рассматривалась и Стригунья, но мне было ясно: чтобы добраться до того, что я подсмотрел в «Светлых далях», придется долго ухаживать за ней, а то и жениться. Мне же хотелось всего и сразу!

Ерунда! – решил я и вышел на охоту в город. Не тут-то было: то ли из меня еще не выветрился запах портянок, то ли девушек пугала скудная армейская стрижка, то ли за время моего отсутствия москвички стали привередливее – не знаю, но все, к кому я подкатывал, морщили носики и спешили по своим делам. Один раз, нахально пристав к незнакомке, томившейся под часами, я чуть не нарвался на драку: парень, которого она дожидалась, все-таки пришел и оказался громилой. Взяв меня за грудки, он занес уже свой пудовый кулак, прицеливаясь, и вдруг улыбнулся:

– Дембель, что ли?

– Дембель, – кивнул я, ожидая мощного удара.

– Тогда понятно. Сам таким был. Иди уж, звездострадалец!

Я сидел дома, грустный и одинокий, когда, как вестник счастья, возник Кот и радостно сказал, что он своих обещаний не забыл: в пятницу его предки отбывают на фазенду под Нарой, где как раз пришло время после майских заморозков предавать земле рассаду, прозябавшую на подоконнике, – и в гости к нему приглашены те самые разведенные вокалистки из Гнесинки – о них однокурсник писал мне в армию. С одной Коля уже спознался, обнаружив ненасытное бетховенское крещендо, а вторую, тоже освоенную, нежную, как ноктюрн Шопена, великодушно уступает мне.

– Готов разговеться?

– Всегда готов!

Я надел малиновый югославский батник на заклепках и джинсы Можайской фабрики. Рубаху купила мне мама Катя еще перед армией, отстояв два часа в магазине «Белград» – это пять минут пешком от нашего дома. Но когда подошла очередь, мой размер кончился, оставалось брать «на вырост», и вот теперь, после двух лет службы стало в самый раз. Я посмотрелся в зеркало – вроде ничего. До блеска начистив старые ботинки, я освежился одеколоном «Чарли», подаренным мне когда-то неверной Парфеновой, и пошел на дело.

К жившему в сталинке на проспекте Мира Котомкину я прибыл заранее, гонимый похотью двухлетней выдержки: даже пластмассовые дамские манекены в витринах универмага вызывали у меня эрекцию. Кот открыл дверь и обнял долгожданного друга. Он был в джинсах-бананах и синей атласной жилетке, надетой прямо на голое тело. За два года, что мы не виделись, Колька отрастил усы и длинные волосы, которые стянул на затылке пучком, – последний писк моды. На его узком лице играла блудливая улыбка, а в близко поставленных глазах темнела тоска пресыщения.

– Прости, Сева, что не встретил на вокзале! Был выпит до дна…

– «Кому нужны бокалы, бокалы без вина…» – кивнул я, продолжив цитату.

Дамы запаздывали, и мы под салат «мимоза», приготовленный заботливой Колькиной мамой, выпили водки. Я рассказывал ему про наши армейские проделки, а он мне о своих половых подвигах.

– Ну ты гигант!

– Ерунда. Вот Сименон – это да! Каждый день – новая женщина. Потому-то и пишет так много.

Вскоре хозяин стал хмуро посматривать на часы, выглядывал в окно, уходил в другую комнату и куда-то звонил, потом исчез, предупредив, что идет к метро встречать жриц вокала. Пропадал мой однокурсник довольно долго, но я не скучал, полируя водку портвейном «Три семерки» и разглядывая прошлогодний журнал «Плейбой», сильно затрепанный и заляпанный, особенно на развороте, там «девушка сентября», кудлатая блондинка, лежала, раскинувшись на черных простынях в чем мать родила, приложив один наманикюренный пальчик к лукавым губам, а другим прикрыв выбритую лазейку.

Наконец вернулся Котомкин с двумя упитанными хохотушками в коротких, несмотря на прохладную погоду, юбках – Олей и Галей. На выпускниц Гнесинки они явно не тянули, а смахивали скорее на ушлых лимитчиц, вышедших из общежития в поисках приключений. Подружки настолько отличались от «девушки сентября», что меня слегка замутило, но алкоголь в больших дозах лакирует реальность не хуже социалистического реализма. Телки попались бывалые: водку лихо запивали шампанским, ржали до упаду над самыми корявыми шутками, да так, что дребезжали фужеры в серванте, и вскоре сами начали на нас вешаться.

Последнее, что я запомнил: Кот уговаривал девиц показать нам парный стриптиз и, получив согласие, поставил на радиолу пластинку «Арлекино»: «По острым иглам яркого огня бегу, бегу, дорогам нет конца…» Тут я поплыл, вырубился, и меня поглотила всхлипывающая тьма. Очнулся я среди ночи от лютой жажды и обнаружил рядом с собой на тахте голую женщину, кажется, Олю, жутко храпевшую. Она лежала на спине, огромные плоские груди свисали по бокам, как ласты тюленя. Кудлатая растительность на лобке скрывала что-то чудовищное. От лимитчицы пахло мертвой лошадью. Через минуту я стоял на коленях, склонившись над унитазом и содрогаясь от рвоты. Стало легче. Напившись из-под крана и не найдя ни капли спиртного, чтобы поправиться, я тихо оделся и, стараясь не щелкать замком, вышел на волю.

Рассвело. Еще веял знобкий утренний ветер, но раннее, клюквенное солнце поднялось над Крестовским мостом. В лужах отражалось голубое небо: то ли ночью был дождь, то ли недавно прошли поливальные цистерны. «Не ходите по лужам, ведь в них отражается небо! Так зачем же по небу, по чистому небу в галошах?» (Андрей Чернов.)

У входа в метро «Шербаковская» толпились ранние работяги, спешащие на круглосуточное производство к ударному, но непроизводительному труду позднего социализма. «Он стоит пред раскаленным горном, невысокий старый человек…» (Гумилев.) В вагонах пассажиров было еще немного, и они, сев, задремали, чтобы досмотреть сны, прерванные звоном будильника. Дома я истратил полфлакона шампуня «Надежда», смывая с тела липкие грехи непонятной ночи, пытаясь вспомнить хоть что-то и клятвенно обещая себе в следующий раз выбирать девушек поопрятнее. Да и вообще, соитие без любви или хотя бы без симпатии – это просто бесчеловечно!

Дня через три позвонил Кот:

– Как самочувствие, дембель?

– Нормальное. Оклемался вроде.

– А я, кажется, гусарский насморк подхватил.

– Не повезло тебе, Коля!

– Тебе тоже, Сева.

– Почему это?

– А ты разве не помнишь, как мы девчонками махнулись?

– Не-е-т… Я вообще ничего не помню.

После обеда мы уже были возле вендиспансера, затейливого особнячка на углу улиц Казакова и Радио, как раз наискосок от нашего института. Напротив останавливался 24-й троллейбус, ходивший от «Лермонтовской» до МОПИ. Сколько раз, шагая мимо, мы насмешничали над теми, кто, озираясь, вжав голову в плечи, торопился прошмыгнуть в резные двери с табличкой «Консультация». И вот – пожалуйста!

В регистратуре КВД сидела тетка с таким брезгливым лицом, словно половые инфекции передаются даже по воздуху. Заранее презирая неприличных пациентов, она сурово спросила:

– Были уже у нас?

– Нет.

– Паспорта с собой? Иначе доктор даже разговаривать с вами не станет.

– Извольте! – Кот галантно протянул свой документ.

– А твой? – спросила меня регистраторша.

– Только военный билет, – смущенно объяснил я. – Еще не успел новый паспорт получить.

– Зато другое уже успел. Давай сюда! – Она быстро оформила нам карты и кивнула на длинную очередь: – Ожидайте!

В коридоре томились понурые мужики разных возрастов и, как говорится, из всех слоев гармоничного советского общества. Я заметил пенсионера, в отчаянье опустившего седую голову на руки, обхватившие набалдашник инвалидной палки. Некоторые были в спецовках и рабочих куртках, видимо, отпросились на пару часов с производства. Попадались ИТРы с ромбиками на лацканах. Особо выделялся истаскавшийся красавчик в замшевом пиджаке и пестром шарфе, повязанном вокруг шеи. На испитом актерском лице играла снисходительная улыбка завсегдатая этого заведения. Я заметил только два свободных стула в разных местах, и мы уселись, понимая, что ждать придется долго. Сосед справа, хмурый дядька со шляпой на коленях, сначала искоса поизучал меня, потом тронул за плечо и тихо спросил:

– На ком поймал?

– Что?

– То самое.

– М-м… На вокалистке, кажется, – соврал я: признаться, что опустился до лимитчиц, было совестно.

– Не хило к культуре приобщился. А я вот на родной жене, представляешь?! Убить ее, что ли, теперь?

Но тут инфицированного рогоносца вызвали в кабинет, а его-то место занял плечистый, коротко стриженный парень в кедах, похоже, спортсмен.

– Не понимаю… – вздохнул сосед слева, явный представитель трудовой интеллигенции. – У нас в стране развитой социализм. Чуму победили. Холеру победили. Туберкулез одолели. А какой-то жалкий триппер обуздать не в состоянии! Не понимаю!

– При коммунизме обуздаем, – успокоил я.

До нас дело дошло часа через два. Первым позвали меня, но Кот увязался следом.

– Тут по одному заходят, – цыкнула пожилая медсестра, в точности такая, как показывают в кино: маленькая, седая, деловитая. – Эй, ты, с пучком, выйди!

– Марфа Петровна, не бранись, они, похоже, у нас соратники по несчастью! – рассмеялся толстенький врач-армянин Абовян, его фамилия была написана на табличке, прикрепленной к двери кабинета. – Так или нет?

– Так…

– Ну, рассказывайте, показывайте, не стесняйтесь! Здесь все свои. Оттяните крайнюю плоть! Так-так… Надавите! Сильнее! У вас, Николай Алексеевич, классика жанра: отличные выделения, отечность, покраснение, прямо по учебнику. Первый раз ЗППП подхватили?

– Что?

– Заболевание, передающееся половым путем.

– Угу!

– Мазок, разумеется, мы возьмем, но сомнений никаких: гонорея, и свежайшая! А у вас, Всеволод Иванович, пока ничего настораживающего не вижу. Но не обольщайтесь, так бывает, если хороший иммунитет. А вы, смотрю, парень крепкий, закаленный, армию отслужили. Значит, нужна провокация.

– В каком смысле? – пролепетал я.

– Можем укольчик сделать, а еще лучше – две-три кружки пива с прицепом! И послезавтра снова к нам. С кем имели контакты, молодые люди?

– С девушками… – отводя глаза, сообщил Кот.

– Уже радует. Как зовут, где живут и работают?

– Понятия не имею, на улице познакомились, случайно…

– Случайные связи, юные соратники, до добра не доводят. Телефон-то хоть они вам оставили?

– Нет, они в какой-то общаге живут.

– Ясно: лимита. Наш контингент. Ладно, поверим, но проверим. И учтите, если вы еще и сифилис подцепили, с вами будут разговаривать в другом месте и совсем иначе, придется вспомнить все: адреса, явки, пароли…

– Как сифилис, почему сифилис? – позеленел Кот.

– А что вы думали, голубчики? Льюис и гонорея рядышком ходят, взявшись за ручки, как мир и дружба. Для кого, скажите мне, чудаки на другую букву, в аптеках резиновые изделия продаются? И стоят, между прочим, всего четыре копейки за пару. Даром! О ком советская власть заботится? Решили совершить аморальный поступок, совокупиться с незнакомкой – предохранитесь на всякий случай. Разве так трудно?

– Носы провалятся, тогда узнают! – хмуро усмехнулась Марфа Петровна. – Вот тут распишитесь…

– Зачем?

– А затем, – наставительно молвил доктор Абовян, улыбнувшись всем золотом своих зубов, – что если вы до полного выздоровления с кем-нибудь, не дай бог, вступите в половой контакт, ждет вас, ребятки, дальняя дорога и казенный дом! Это ясно?

– Ясно.

– Вы, Николай Алексеевич, походите к нам на укольчики – амбулаторно. Первый вам Марфа Петровна прямо сейчас на кушеточке сделает, больно не будет, рука у нее легкая. А вам, Всеволод Иванович, я уже объяснил план действий. Вопросы есть?

– Есть. Доктор, а можно сегодня и на… на… сифилис анализ сдать? – жалобно спросил я.

– Ценю вашу предусмотрительность, но это бесполезно. Антитела в крови появятся недели через две-три. Пока рекомендую самонаблюдение: как только твердый шанкр на головке появится, сразу к нам, в стационар, милости просим. Тут уж дюжиной уколов, мой друг, не отделаетесь, лечение будет долгим и упорным.

– Спасибо… – Мы побрели к двери.

– Свечку в храме святому Пантелеймону поставьте, шалопуты! – проворчала нам вслед медсестра и задержала Кота. – А ты, заводила, снимай штаны! И ни капли алкоголя, пока колоть будут, иначе печень посадишь!

– Да, да, – кивнул доктор Абовян, подтверждая, – антибиотик термоядерный!

Я так обозлился на Кольку, что даже не стал дожидаться, когда он выйдет из диспансера, вскочил в отходивший троллейбус и рванул прямиком на Разгуляй, а оттуда бегом в Пушкинскую библиотеку, куда записался еще на первом курсе. В читальном зале я метнулся к отсеку справочной литературы, снял с полки 30-й том Большой медицинской энциклопедии, сел за стол и вскоре знал все о жутком недуге. Лучше бы мне умереть, как бедный Володя Чаусов, в армии, от сердца, например, во время марш-броска с полной выкладкой. Благородная гибель на службе Отечеству. А получается, целых два года ждал дембель, чтобы меня теперь заживо сожрала какая-то бактерия-спирохета. Treponema pallidum. Кошмар! Пошатываясь под тяжестью роковой информации, я устремился в Елоховскую церковь – она там рядом, за сквером с памятником Бауману.

В сумраке пустого храма я не сразу нашел, у кого спросить, где тут святой Пантелеймон. С икон и стен на меня с укором смотрели праведники, никогда не грешившие спьяну, а потому не знакомые с ужасами ЗППП и кошмарами КВД. Выручила старушка-уборщица.

– Да вот же – с коробочкой! – Она показала на образ кудрявого круглолицего юноши, он держал в одной руке открытую шкатулку со снадобьями, а в другой скальпель. – Свечку возьми, сынок, не жадись!

Я купил в лавке длинную желтую свечу, помялся, озираясь, а потом, беря пример с прихожанина, зажег фитилек от горящей лампадки, оплавил противоположный кончик, вставил восковой стержень в гнездо и неумело перекрестился, попросив у целителя, чтобы грех с лимитчицами прошел для меня безболезненно, в крайнем случае закончилось только «гусарским насморком», как у Котомкина. Взамен я пообещал никогда больше не вступать в интимные отношения с незнакомками без резинового изделия, а еще лучше найти и полюбить честную девушку, чтобы никогда ей не изменять. Сквозняк поколебал синий лепесток пламени, однако не погасил. Хороший знак!

От церкви я, следуя указаниям доктора Абовяна, направился в пивную «Радуга» – пять минут ходьбы, а по пути заскочил в винный отдел гастронома, там творилось невообразимое: от дверей тянулась бесконечная шумная очередь. Антиалкогольная кампания только намечалась: буквально на днях вышел указ о борьбе с пьянством, еще ни о каких мерах толком не объявляли, а народ уже штурмовал торговые точки, запасаясь впрок «живой водой». Ходили слухи, что родимую вскоре будут отпускать по карточкам, как хлеб во время блокады. Я хотел уже махнуть рукой, но ко мне тихо приблизилась пенсионерка и предложила помощь: у нее в хозяйственной сумке таились, чуть высунув запечатанные горлышки, поллитровки и четвертинки, бери – не хочу, а наценка смешная – полтинник на маленькую и рубль на большую. Я взял «дочку».

К пивному бару, разумеется, тоже выстроился приличный хвост – человек двадцать, но едва я подошел, спросив, кто крайний, из двери выглянул мордатый официант и лениво процедил:

– Есть одно место!

Народ начал переглядываться: все были по двое, по трое, а то и целой компанией.

– Я один! – раздался мой голос. – Совсем один…

– Заходи, одинокий!

Провокация удалась настолько, что мама Катя, увидав на пороге мою шатающуюся тень, запричитала, мол, сына забрали в армию здоровым, а вернули алкоголиком. Отец доволок меня до дивана и пообещал выпороть, как только просплюсь. Однако анализ никакой инфекции не выявил, с чем доктор Абовян меня и поздравил, посоветовав поскорей жениться или, на худой конец, ограничиться одной проверенной подругой. Я кивнул, вообразив, как, подсев в трамвае к милой девушке, на ушко предлагаю ей стать моей единственной половой партнершей. В лоб, может, и не даст, но идиотом точно обзовет.

– Самвел Тигранович, вы еще про другой анализ говорили…

– Ты про реакцию Вассермана? Рано еще, потерпи!

– Вот теперь, парень, жди и мучайся, чтобы неповадно было совать куда ни попадя, – проскрипела мне вслед добрая Марфа Петровна.

Считая дни, я каждое утро продолжал тщательно и мучительно искать у себя симптомы страшного недуга: повышенная температура, увеличенные железы и лимфоузлы, боли в горле, мраморные высыпания на коже и главный, роковой признак: твердый шанкр с глянцевой безболезненной язвочкой.

В разгар моих самоистязаний позвонила Инна:

– Сев, ты завтра что делаешь?

– Занимаюсь, – соврал я, по привычке ощупывая горло.

– На концерт Окуджавы в Дом литераторов пойдешь?

– Даже не знаю, – отозвался я упавшим голосом: мне показалось, что стало больно глотать, а это верный признак.

– Хватит киснуть, защитничек! Что с тобой происходит, Ригин? Завтра жду тебя в 18:30. Улица Герцена, дом 53. Форма одежды парадная.

Я шел к станции метро «Смоленская», но задержался у семейного памятника – Александру Сергеевичу и Наталье Николаевне. Какой-то озорник натянул на бронзовое лицо великого поэта зеленую антиковидную маску. Я улыбнулся, оценив замысел, ведь это мелкое хулиганство в семиотике постмодерна можно расценить как смелый перформанс с нарративом: «Пушкин – наш современник!» М-да, пиво с водкой настраивают на благодушие, тихие воспоминания и вялую мечтательность… Помню, как устанавливали эти бронзовые фигуры, как, опутав тросами, снимали с грузовика с помощью подъемного крана и опускали на пьедестал. В те дни напротив, в доме Хитрово, в филиале Музея Пушкина, мы записывали юбилейные диалоги с крупнейшими специалистами по «нашему всему». И лукавый академик Петров, знаменитый экономист, занявшийся на склоне лет Пушкиным, отвечал на мои вопросы с таким видом, будто знал об авторе «Евгения Онегина» нечто такое, от чего мировая филология содрогнется, как фригидная нимфоманка, достигшая-таки оргазма. Но тайну свою он не выдал, видимо, из соображений приличия, хотя времена на дворе стояли фривольные и рыться в грязном белье гениев считалось делом почтенным.

– Скажите, Николай Яковлевич, диплом Ордена рогоносцев, полученный Пушкиным, имел под собой реальные основания? – уточнил я.

– Помилуйте, Всеволод Иванович, когда Наталье Николаевне было изменять мужу, даже если бы очень захотелось? Все эти годы она была беспробудно брюхата, как выражались в том веке.

– Но Анна Андреевна считала, что во время свидания, подстроенного Идалией Полетикой, Дантес таки…

– Глупости! Во-первых, они просто ничего не успели бы: только расшнуровать корсет дамы, одетой для визитов, – дело долгое и многотрудное. А кринолины из китового уса? Во-вторых, Ахматова ревновала Пушкина к Гончаровой как к женщине и выдумывала разные небылицы, стараясь очернить избранницу гения. Есть свидетельство Фаины Раневской, правда, незадокументированное, что Ахматова вызывала в своем воображении образ поэта в минуты близости с мужчинами, чтобы, как говорится, ускорить «миг последних содроганий»…

– Но, Николай Яковлевич, согласитесь, это слишком сокровенное признание, чтобы…

– Не соглашусь, любезный Всеволод Иванович, в Ташкенте Фая и Аня нередко скрашивали скуку эвакуации такими дозами алкоголя, что переступали «заветную черту». Вы меня понимаете?

– Сева, ты спятил? – заорал, отсмотрев материал, Дон. – А вы куда глядели? – рыкнул он на Роз-Мари.

– Хотели оживить хрестоматийный глянец…

– Я же предупредил: без фривольностей! Никаких «Царей Никит», никаких «Гавриилиад», никаких «донжуанских списков». Набаловались. Хватит! Теперь он умнейший муж России, опора трона, истый христианин и верный муж. Баста! Шутки кончились!

А ведь еще недавно предлагали к 200-летию «нашего всего» поставить на Арбате памятник, вроде средневековых семейных надгробий, с той лишь разницей, что усопшая чета лежит не рядком-ладком, мирно протянув ноги, а предается роскоши телесного пира. У меня в эфире участники круглого стола – искусствоведы, скульпторы, архитекторы – страстно спорили о том, кто должен главенствовать в этом откровенном брачном дуэте. Большинство считали: разумеется, африканец Пушкин и предпочтительно в первобытной позиции «крупадо», получившей в нашей языковой практике имя членистоного обитателя пресных водоемов. Но скульптор Гипсман справедливо указал, что поза наездницы более выигрышная, она обеспечивает композиционную вертикаль и позволяет максимально скрыть детородные органы фигур, что важно, так как по Арбату ходят несовершеннолетние дети.

– А то они не знают, откуда сами берутся! – возразил член-корреспондент Академии художеств Глинский и предложил изваять гения с огромным фаллосом, как у античного бога похоти Приапа.

Эротические мотивы будущего памятника имели под собой основания: именно в доме Хитрово Пушкин за две тысячи ассигнациями (большие деньги по тем временам!) нанял второй этаж с роскошной спальной, куда и привез после венчания юную жену, чтобы ей «наедине давать уроки в тишине». Интересно, обрели они сексуальную гармонию, редко обитавшую в тогдашних альковах? Ведь брак в ту пору чаще являлся результатом меркантильного сговора родни, нежели нежных влечений молодоженов. Но, похоже, Александр Сергеевич был счастлив в объятьях своей мадонны. А она? После гибели поэта в его бумагах отыскали (по некоторым данным, нашел генерал Ланской) неопубликованные стихи под названием «Жене»:

Каково? Бедный генерал! Ревность к прошлому – безысходна, ведь ничего изменить нельзя. «Все это было, было, было… Какая сила нас сводила?» (Межиров.) М-да, голова набита стихами, как подушка перьями…

Однако идея изваять Пушкина с женой в одной из поз Камасутры не прошла. Скромники не соглашались, мол, сам момент половой близости слишком сокровенен, да и выглядит со стороны достаточно нелепо, о чем упоминал и сам гений, ссылаясь на Стерна: «Несносный наблюдатель!» И потому логичнее изобразить поэта с Натали после счастливой дефлорации: муж бережно склонился над юной супругой, несколько мгновений назад ставшей женщиной. Какой полет для фантазии: тут тебе и брутальная нежность африканца, и стыдливая нега новобрачной. «И вырывается у Леды и девства крик, и счастья стон…» (Боратынский.)

С этим вариантом вроде бы все нехотя согласились, а сама идея понравилась наверху. Но тут Сенсей, беседуя с многодетными отцами на научно-практической конференции «Семья как источник здорового потомства», обронил фразу о «плодовитости в рамках целомудрия» – и внутренняя политика в сфере брачных отношений резко изменилась. Последовал суровый окрик сверху, заказ на памятник отдали другому скульптору, и тот предложил изваять Пушкина как бы ведущим юную жену из-под венца в опочивальню: внешнее целомудрие и внутреннее кипение в предвкушении скорого восторга. «О, как мучительно тобою счастлив я!»

Скульптор не стал льстить гению, показав, как выглядели молодые на самом деле: жена выше мужа на голову. По свидетельству современников, поэту Господь отмерил чуть больше 160 см, Гончаровой же – почти 175! По тем временам Наталья Николаевна была настоящей дылдой. А Дантес – так и просто верста коломенская: метр девяносто! Государь же Николай Павлович – тот и вообще вымахал за два метра, и оба искателя благосклонности первой красавицы Петербурга смотрели на ревнивого камер-юнкера сверху вниз. Да-да, великому поэту, чтобы встретиться глазами с соперниками, приходилось задирать голову. Жаль, очень жаль, наш национальный гений не завалил этого гиганта-кавалергарда, как доходяга Давид исполина Голиафа. Своячок-то оказался парень не промах…

Впрочем, с дуэлью вышла темная история. Как-то к годовщине трагедии на Черной речке я пригласил в студию моего давнего знакомца Леху Бархатова, зная, что у него есть оригинальная версия злосчастного поединка. Суть ее такова: Пушкин не хотел убивать Дантеса. Во-первых, поэт сам же утверждал, что «гений и злодейство – две вещи несовместные». Во-вторых, Жорж был мужем Екатерины Гончаровой, недавно разрешившейся девочкой, и оставлять свояченицу вдовой, а племянницу сироткой Александр Сергеевич отнюдь не собирался.

Так что же произошло в тот зимний день? По версии Бархатова, соперники договорились закончить семейную ссору миром, но так, чтобы никого не заподозрили в трусости: вызов брошен и принят, а значит, по законам чести поединок отменять нельзя, но и убивать друг дружку совсем не обязательно. К слову, в ту пору дуэлей со смертельным исходом было совсем не много, изредка дело заканчивалось легкими ранами, а еще чаще сознательными промахами или пальбой в воздух. «Когда стреляют в воздух на дуэли, ни в чем, конечно, небо не винят…» (Владимир Соколов.) Главное – выйти к барьеру, явив свою готовность к смерти. Так и договорились, что оба мужественно промажут.

Но Пушкин обиды кавалергарду не простил и жаждал наказать волокиту, а способ мести позаимствовал у своего же героя. Помните, в «Повести Белкина» взбешенный тем, как беззаботно молодой граф под его прицелом ест черешню, насыпанную в фуражку, Сильвио не стал спускать курок, сохранив за собой выстрел. Зачем? А чтобы дождаться часа, когда баловню судьбы будет жаль расстаться с жизнью. И такое время пришло: граф женился, наслаждался медовым месяцем, вот тут-то и явился мститель, поставил по закону дуэльного кодекса соперника к барьеру, даже предложил снова бросить жребий, и право первого выстрела снова досталось везунчику-мажору, но тот в смятении промахнулся и был бы непременно убит, но тут в ноги к Сильвио с мольбой бросилась юная супруга, почти уже вдова, и бретер пощадил врага, показательно всадив свою пулю в то самое место, куда попал, промазав, граф. «Уж он бы вбил ему в межглазье крутую каплю царского свинца…» (Опять же Соколов.)

Так вот, Пушкин, выполняя свой замысел, повел себя так, чтобы у Дантеса возникло ощущение, будто вероломной поэт передумал и хочет его убить: по команде «Сходитесь!» любимец муз быстро приблизился к барьеру и демонстративно прицелился в кавалергарда, рассчитывая, что тот запаникует и потеряет лицо. Жорж в самом деле испугался, не понимая, в чем дело, как себя теперь вести – целить «в ляжку иль в висок», то есть: ранить нарушителя конвенции или же убить. Колеблясь, француз брал то выше, то ниже и попал посередке – в живот. Рана по тем временам смертельная. Вот как это произошло, заключил свой рассказ Лешка Бархатов.

Оппонировал ему литературовед Суздальцев, считавший, что дуэль была тщательно спланированным убийством, замаскированным под поединок. Заказчиком, судя по всему, являлся министр иностранных дел граф Нессельроде, еврей, разумеется, в прошлом австрийский подданный, глава иноземной партии, «жадною толпой стоявшей у трона» и манипулировавшей Николаем Первым, который, кстати, говорил по-русски как иностранец. А Пушкин, несмотря на свои «арапские» корни, был активным членом русской партии, состоявшей из коренных дворян, отпрысков «игрою счастия обиженных родов». Кстати, именно они стали костяком декабристского заговора, и не случайно диктатором восстания был выбран Рюрикович – князь Трубецкой. Считая влияние Пушкина на царя опасным, иноземная партия, тогдашние «чубайсы», замыслила устранить великого поэта.

Нессельроде поручил акцию голландскому посланнику Геккерну, тайному единомышленнику и явному гомосексуалисту, тот взял в дело своего юного любовника Дантеса, а для достоверности заранее его усыновил. Жорж, судя по всему – бисексуал, получив задание, начал показательно волочиться за Гончаровой, напрашиваясь на дуэль. Расчет был таков: гуманист Пушкин не станет стрелять на поражение, а уж французик-то не промахнется. На всякий случай злодею изготовили тонкую кольчугу, гарантировавшую безопасность: в голову целились редко, да еще разрешалось вставать боком, прикрыв висок массивным пистолетом. План, как известно, сработал, «умнейшего мужа России» убили, а русскую партию отодвинули от трона, и коварный Нессельроде довел Россию до полной международной изоляции во время Крымской войны. Вот такая сволочь!

– Ты охренел! – заорал Дон, отсмотрев материал. – Какая русская партия?

– Да, это безобразие! – поддакнула Манана. – Паранойя!

– И вообще, цари были людьми умными, – продолжил БЛД. – Как они могли допустить на должность министра иностранных дел явного врага России, австрийского шпиона?!

– А Козырева как допустили? – возразил я.

– Козырев – это другое! – отрезал Борька. – Размагнитить к чертовой матери!!

…Когда мы с Инной вошли в Дом литераторов, она остановилась перед большим, во всю стену, зеркалом, чтобы поправить прическу, и я заметил, что сегодня Абросимова выше меня, хотя рост у нас почти одинаковый. Все объяснялось просто: Стригунья вышла в люди в роскошных лаковых туфлях на высоких каблуках, а для устойчивости все время держала меня под руку, чего обычно не делала.

За два года, что мы не виделись, гардероб Инны неузнаваемо переменился. На концерт она оделась, надо признать, не хуже местных дам, которых я сначала по неопытности принял за спутниц жизни литераторов, но, оказалось, собственно «жёписы» (жёны писателей), да и сами члены СП СССР составляют лишь малую часть тех, кто пришел на Окуджаву.

Я тогда мало кого из сочинителей знал в лицо, но смотрел по сторонам с интересом. Мелькнул костистый профиль Евгения Евтушенко, «громкий поэт» диковато озирался, не находя в окружающей публике шумного восторга, положенного автору «Братской ГЭС». («Боже, как они живут на свете с такой неутолимой жаждой славы?!» – подумал я.) В толпе возник добродушный губастый Роберт Рождественский, рядом плыла тучная брюнетка со скучающим взором. Андрей Вознесенский бережно вел под руку бодрую бабку с лошадиным лицом, судя по всему, свою вечную Озу. На его ряшке играла лукаво-отрешенная ухмылка. Шатаясь, прошла Белла Ахмадулина, похожая на красивую, но увядшую татарскую ханшу, которую успешно спаивают лукавые царедворцы. Ее поддерживал, чтобы не упала, лысый низенький крепыш.

– Это Борис Мессерер, – шепнула Инна, – у нас стрижется. Они живут через дорогу.

Показался улыбчивый Андрей Дементьев в клетчатом приталенном пиджаке, его сопровождала молодая волоокая красавица с бюстом, похожим на бушприт пиратской бригантины.

– Какие волосы! – восхитилась Абросимова пышной прической знаменитого поэта.

– Пригласи его на «Московский локон»! – ревниво предложил я.

В основном же Дом литераторов заполнила кожано-замшевая сфера обслуживания, и я, одевшись так же, как ездил к Котомкину (малиновый батник и можайские джинсы), ощущал себя голодранцем среди расфуфыренного бомонда. Мои чувства разделял, похоже, Михаил Пришвин, вырезанный из дерева в человеческий рост. Сидя на пеньке под лестницей, писатель-природовед смотрел на эту «ярмарку тщеславия» с пантеистической тоской.

Инне билеты достались от постоянного клиента – директора автосервиса на «Полежаевской». Уезжая в Венгрию на Балатон по горящей турпутевке, барыга осчастливил мастерицу. Но по тому, как Стригунья уверенно ориентировалась в Доме литераторов, я понял: она здесь не впервые. Наверное, захаживала сюда со своим «Ниловым».

Перед началом концерта Абросимова предложила мне выпить вина. Мы прошли в зал с лиловыми стенами, испещренными дружескими шаржами и эпиграммами. Очередь в буфет выстроилась немаленькая, и я успел, пока стояли, кое-что рассмотреть. Особенно мне понравилось двустишье в духе Котомкина:

Денег у меня с собой был всего рубль, позаимствованный у мамы Кати, и чтобы не выглядеть альфонсом при богатенькой парикмахерше, я отказался от бутербродов, мол, сегодня поздно обедал, вино тоже отверг, сообщив, что хочу восстановиться в институте, денно и нощно готовлюсь, а спиртное – враг усидчивости. Хотя скажу по совести: если исключить из жизни пьяные приключения и случайные встречи, что останется? Ничего. Трезвое прозябание…

– Какой же ты молодец! – Инна посмотрела на меня с нежным уважением. – Горжусь! Из тебя выйдет толк.

– Не сомневаюсь! – ответил я, подумав: если реакция Вассермана окажется положительной, я застрелюсь из ружья, как Хемингуэй, – у отца есть старая двухстволка.

Вообще-то, самоубийство – лучший, как теперь говорят, пиар-ход для пропаганды своего творчества, но не многие решаются нажать спусковой крючок, выпить яду или набросить веревку на шею. Велик риск напрасного суицида, ведь человек склонен преувеличивать личный вклад в мировую цивилизацию. Так, наверное, пчела, принося в улей каплю нектара, уверена, что именно она обеспечивает потомство, а заодно и все человечество медом.

Я с отвращением цедил черный кофе, такой водянистый, будто бессовестная буфетчица просто разбавила теплой водой гущу, оставшуюся на дне чашки от прежней порции. Стригунья же с аппетитом запивала эклер рислингом.

– Хорошее вино. Попробуй! Один глоток можно. Ты же не алкоголик, в самом деле, с катушек не слетишь! – Она поднесла свой бокал к моим губам.

– Не-ет! – в ужасе отшатнулся я, доподлинно зная из Большой медицинской энциклопедии, что страшный недуг передается еще и бытовым путем, в том числе через грязную посуду.

И вдруг к нам с бокалом минералки подвалил легкий на помине Кот, одетый в отличие от меня с иголочки: джинсовый пиджак, голубой батник, темно-синие вельветовые брюки и мандариновые ботинки на «манной каше». Оказалось, он сидел в углу под изображением читающего Дон Кихота в компании молодых литературных лоботрясов и давно издали наблюдал за нами.

– Привет! Какая же вы красивая пара, ребята! Я тащусь! Ваше здоровье! – Он чокнулся с Инной, удивленно глянув на мою чашку с кофе. – Ты-то почему не пьешь, дурик?

– Он готовится, ему хвосты сдавать, – объяснила Абросимова. – А сам-то чего на воду перешел?

– Я? Постановление читала? То-то… – смутился мой друг и умело сменил тему: – Вы-то как сюда попали?

– Мы-то – по билетам.

– Ух ты! И места есть?

– Четвертый ряд.

– Офигеть!

– А ты?

– Мы просочились, как и подобает поэтам.

Про этот отработанный способ проникновения в ЦДЛ, куда можно пройти только по писательским удостоверениям или пригласительным билетам на текущее мероприятие, Колька мне не раз говорил. Комиссия по борьбе, то есть по работе с молодыми литераторами, располагалась в Доме Ростовых на улице Воровского. Миновав бронзового Толстого, сидящего посреди клумбы в тяжелой задумчивости, начинающий автор мог пройти в старинный особняк почти беспрепятственно, предъявив папку с рукописью, принесенной на рецензию. Отзыв неведомые литконсультанты присылали через месяц, сообщая всегда примерно одно и то же: «Дорогой друг, у вас имеются определенные способности, но вы только в самом начале творческого пути, работайте над собой, читайте классику, пишите и заходите через год…» А через год следовал точно такой же ответ, и так продолжалось долго, десятилетиями, многие молодые успевали за это время поседеть, вырастить детей, дождаться внуков, даже скончаться, так и оставаясь в начале творческого пути и подавая большие надежды.

Хитрость же состояла в том, что из Дома Ростовых в ЦДЛ вел подземный переход, о чем знали только посвященные. Справа от парадной лестницы имелась почти незаметная дверь, выкрашенная в цвет стены, а за ней крутые ступеньки вниз. Тайный коридор выныривал уже в Доме литераторов прямо возле нижнего буфета. Этим путем и воспользовались юные таланты.

Прозвенел третий звонок. Зал был переполнен, даже на сцене по бокам в несколько рядов теснились стулья, оставляя барду для пения тесный пятачок. Нам с большим трудом удалось выгнать из наших кресел наглых самозванцев, размахивавших липовыми контрамарками. Я оглянулся: балкон, казалось, вот-вот рухнет от набившегося туда народа, включая Котомкина с дружками.

Окуджава парфюмерным голосом пел под гитару часа два:

Непонятно как, но пальцы Инны незаметно оказалась в моей ладони. Теперь, дожив до звания «дедушки» и почти достигнув финала половой жизни, я пришел к выводу: по тому, как ведет себя девичья рука, очутившись в твоей пятерне, можно предсказать, как эта женщина будет содрогаться в твоих объятьях, да и вообще, как сложатся ваши будущие отношения, в том числе семейные, если до этого, конечно, дойдет.

По вечерней июньской Москве мы пошли переулками к «Арбатской», из-за Инниных каблуков двигались медленно, часто останавливаясь, а неподалеку от дома со львами сели в тесном скверике под сиреневым кустом с набухшими, светящимися в темноте гроздьями. Стригунья положила мне на плечо голову, всем своим видом давая понять, что не возражает против парочки дружеских поцелуев. А я, помня предостережения доктора Абовяна, держал себя в руках, напевая вполголоса:

– Ты не смешной, ты скучный! – обиделась Абросимова и заспешила домой.

«Вокзал – несгораемый ящик разлук моих, встреч и разлук» – был по-вечернему немноголюден. Электричка шла до Сергиева Посада, и я успел вскочить в вагон буквально за минуту до отхода. Такие, почти ускользнувшие, но в последний момент ухваченные за хвост возможности с детства вызывали в моей душе прилив незатейливого оптимизма и ощущение врожденной везучести. Вот и сегодня при полном крахе всех надежд мелкие дорожные удачи сопутствуют мне: свободных мест оказалось в избытке, я сел у окна, по ходу поезда – не люблю ехать спиной вперед, есть в этом некая онтологическая нелепость.

Машинист прохрипел полупонятную скороговорку, я расслышал только: «…следует со всеми остановками, кроме Москвы-3, Яузы и Лося…» Странно все-таки: звукозапись и аудиотехника в наши дни достигли таких заоблачных высот, что из какого-нибудь безголосого Поленова можно при помощи технических манипуляций соорудить Карузо или Собинова, а из писклявой Кончиты Пиявской Лолиту Торрес или Ирину Архипову. Но вагонное радио, как и полвека назад, по-прежнему шипит, трещит, скрипит, бормочет что-то невразумительное.

Состав передернулся, словно от отвращения к предстоящему маршруту, и пополз вдоль перрона, набирая скорость. Пивной хмель у меня обычно переходит в тоскливую сонливость, но сегодня, как на грех, я чувствовал в теле постыдную неугомонность – из-за «Елды-батыра». За окном потянулись, теряясь в темноте, привокзальные пакгаузы, потом замелькал иллюминацией лучший город Земли. Во времена моей молодости ярко освещенные центральные кварталы быстро заканчивались, далее шли небогатые огнями спальные районы, а потом сразу подступали черные леса с короткими проблесками полустанков, переездов, деревень и поселков.

Теперь же корпуса, сияющие, как на праздник города, идут почти до Лысогорья. Боже, сколько же электричества тратится на эту ослепительную роскошь! Советская власть была не в пример экономнее, хотя киловатт в ту пору стоил, если не ошибаюсь, всего четыре копейки, и то соседи по коммуналке пороли потомственного интеллигента Васисуалия Лоханкина, чтобы выключал за собой лампочку в уборной. А теперь море огней! Какой-то взбесившийся Куинджи! Откуда, скажите мне, такая дикая расточительность в стране, где на среднюю пенсию можно прокормить разве что кошку или небольшую собаку?

Я огляделся: вагон заполнен на треть, так обычно и бывает после девяти вечера. Пассажиры, некоторые в масках, как один уткнулись в телефоны, а раньше читали газеты, книги, журналы. Я тоже открыл «Дзен», порыскал по новостям, но ничего про кадровые перестановки на «АРТ-канале» не нашел (шифруются!), зато наткнулся на планетарную сенсацию: знаменитая Мик Бардакян, гордость американских реалити-шоу, вчинила иск на 5 лимонов зелени знаменитому пластическому хирургу Сэму Коэну, он в прошлом году сделал звезде коррекцию ягодиц, можно сказать, главного достояния дивы, и вот теперь она, найдя дефекты и асимметрию, а значит, лишившись возможности раздеться в приличном обществе, потребовала компенсацию за моральный ущерб через суд Лос-Анджелеса, да еще обратилась к миллионам своих фанатов по всему миру. На отчетливом снимке тылового обеспечения Мик Бардакян предлагалось найти пять различий между правой и левой половинками ее заднего великолепия. Три я обнаружил сразу, но дальше дело застопорилось, видимо, изучать последствия хирургического вмешательства американского жопореза надо на большом мониторе с сильным увеличением, а не на экранчике смартфона, и мне подумалось: вот сейчас, в эти минуты, сотни тысяч землян, как и я, грешный, заняты выявлением тончайших нарушений симметрии всемирно известной задницы. В сущности, это и есть глобализация! На том же сайте красовалась антиковидная маска Мик Бардакян, сшитая из уникального шелка, его ткут из нитей редчайшей императорской тутовой гусенницы (метр материи стоит 10 000 долларов), и все это украшено крупным черным жемчугом и усыпано алмазами. М-да, красиво жить не запретишь!

Не скрою: от созерцания роскошных ягодиц, застрахованных на несколько десятков миллионов баксов, мое престарелое либидо снова взволновалось. Действует проклятый экстракт тридцати семи алтайских трав! Я с грустью вспомнил бедную Славу, потерявшую щедрого Гену, которому столько лет деликатно изменяла в целях укрепления моногамной семьи. Мне будет не хватать ее чувственных обмороков. К тому же она могла мне одолжить денег, чтобы вернуть хотя бы карточный долг Зинки… Следом, как живая, во всей своей симфонической наготе встала перед глазами альтистка Данилова. Она вышла-таки за своего трубача Лаврина, и, значит, я оказался всего лишь межбрачным эпизодом ее женской судьбы. Обидно! Мелькнула в сознании Птица-Говорун и улетела, шелестя шекелями, в свою Хайфу. Пришла на ум и рыжая Лара из «Эрика». Куда все-таки ведет и где заканчивается орнамент Бердслея?

От грустных мыслей меня отвлек джинсовый паренек, вошедший в вагон. В руках он держал гитару, на груди у него висел усилитель размером с приемник «ВЭФ», а возле рта виднелась поролоновая насадка микрофона на гибкой арматуре. Он пожелал всем хорошего вечера и тронул струны. Раньше так не говорили. «Добрый вечер!» – вот это по-нашему. А все проклятый английский! Сейчас занудит какую-нибудь «Герл». Ну что за язык! Другое дело у нас: де-ву-шка! Начальная форма «дева». Дева – девушка, дед – дедушка, хлеб – хлебушко, смерть – смертушка. Разве можно победить народ, у которого есть слово «смертушка»? О великий и могучий!

Но паренек запел совсем не то, что я ожидал, и вполне прилично, явно где-то учился:

Кстати, еще о языке. Одно время я вел цикл «Имя на карте». Одна из передач была посвящена истории Сергиева Посада, а он для моего поколения был Загорском. Во времена советской юности я и не знал, что это привычное название появилось только в 1930 году в память о секретаре московского горкома ВКП(б) Вольфе Михелевиче Лубоцком, он жил и боролся, следуя законам конспирации, под чужой фамилией Загорский. Ленин его ценил, хотя Вольф был, как и Свердлов, нижегородцем и входил в банду двуликого Якова, организовавшего (есть такая версия) покушение на Ильича. Понятно, как только пала советская власть, городу вернули исконное имя Сергиев Посад. Но вот что интересно: спеть «По дороге в Сергиев Посад…» невозможно, и не только потому, что ломается ритм. Загорск в этих стихах не простое географическое название, это символ чего-то дальнего, загадочного, прекрасного, вроде Беловодья или Шамбалы, они ведь тоже где-то за горами, за долами…

А паренек с косичкой пел:

С Блажеевским меня еще в начале 90-х свел Кот, а их познакомил Вадим Сикорский. Коля откровенно и беззлобно завидовал таланту Жени, поэта Божьей милостью, но никакой дар не выдержит недельных запоев, когда сердце гоняет по венам уже не кровь, а чистую водку-матушку. Незадолго до его смерти (он едва дожил до пятидесяти) мы случайно встретились на Старом Арбате. Бедняга был с дикого похмелья, в предлетальном состоянии. Обнялись, и я повел страдальца лечиться в пивную, что рядом с журналом «Москва». После второй кружки Блажеевский очнулся, ожил, загорелся, начал сыпать умнейшими мыслями. Записывать надо за такими людьми, записывать! В памяти осталась лишь одна фраза: «Поэзия – это вербальный эйдос», то есть идеальная версия живого языка. Каково! А после четвертой кружки он сник, обмяк и уснул прямо за столом. Пришлось искать в переулках бомбилу, грузить бесчувственного Женю в «жигуль». На вопрос, куда везти, он, не открывая глаз, отчетливо продиктовал адрес, не забыв про подъезд, этаж и даже код на двери. Видимо, привык к такой транспортировке.

– Осторожно! Не кантовать! – предупредил я, отдавая водителю деньги вперед. – Большой поэт – отвечаешь!

– Это видно! – кивнул бомбила. – Пьет, как Есенин.

А паренек всё пел:

Закончив, он поблагодарил публику за внимание, пожелал всем счастливого пути, надел маску и медленно двинулся к выходу, принимая от пассажиров мелочь с таким видом, будто прежде не подозревал, что за вагонный вокал полагается мзда.

– Хорошая песня! – похвалил я, протягивая сотню.

– Да, меня тоже до слез прошибает, – кивнул исполнитель с благодарным недоумением. – Спасибо!

– А почему вы поете: «Коли водка сладка, коли сделалось горьким вранье…»?

– А разве это неправильно?

– Конечно, неправильно. Надо: «Коли водка сладка, коли сделалось горьким варенье…»

– Варенье? Странно! При чем тут варенье?

– А при чем тут вранье? У Блажеевского именно так – варенье!

– У кого?

– У автора. Поэт был такой – Евгений Блажеевский.

– Не слыхал… учту… – кивнул парень с косичкой, озираясь. – Я с голоса выучил. Поворотов так поет…

– Не надо повторять чужих ошибок. Успехов!

– Огромное спасибо! – заторопился он, так как в вагон уже вошло следующее дарование с самой настоящей шарманкой на ножке, но без попугая.

Я снова уставился в окно: там проплывал, белея стволами в темноте, березовый перелесок, во мраке едва виднелись берега извилистой речушки, теряющейся в черных купах ивняка. Но рядом сиял огнями новенький, словно вылепленный из разноцветных марципанов, дачный квартал, он возник тут недавно как по волшебству.

На экране моего смартфона выскочила эсэмэска от Котомкина: «Рига, читал про Бардакян?» – «Читал…» – ответил я. «Тогда лови!»

Я улыбнулся и снова затомился несбывшимися плотскими намерениями, удивляясь, что в моем возрасте еще способен переживать обманутые надежды с остротой юноши, которого коварные подружки развели по принципу «Возбудим и не дадим». Давно я не возвращался домой таким оскорбительно неудовлетворенным. И у меня вдруг мелькнула странная мысль, поначалу я отогнал ее как противоестественную, но она явилась снова и показалось не такой уж нелепой. Почему бы и нет, если так вышло! Инь… Да-да, старая добрая Инь, ведомая мне во всех телесных подробностях, как пожизненному сидельцу его одиночная камера. Ну конечно! Жена она мне, в конце концов, или не жена?!

Наутро после концерта Окуджавы я вспомнил, как неловко соврал Инне про неустанную подготовку к экзаменам. Впрочем, в последние полгода службы я часто задумывался о том, что буду делать после дембеля. Особенно сильно эти мысли одолевали, когда я просыпался до крика дневального: «Батарея, подъё-о-м!» Привилегированное положение «старика» позволяло вздремнуть днем где-нибудь в теньке, причем мне еще придавался «салабон», обязанный свежей веточкой отгонять мух и навевать прохладу. Мои грезы о жизни на гражданке в зависимости от настроения имели два разных, даже противоположных направления.

Первое, радужное, выглядело примерно так: я становлюсь богатым и знаменитым, женюсь на красавице-актрисе, например на Светлане Амановой из «Спортлото-82», и вот однажды, проезжая с ней по Москве в собственной иномарке с откидывающимся верхом, резко, с визгом, торможу на переходе, пропуская Парфенову и ее постаревшего, еле ковыляющего тренера. Она пугается, хватается за сердце, потом узнает меня, мою знаменитую подругу и понимает, дура, какую ошибку совершила. Вторая, мрачная версия такова: воротившись из армии домой, я пускаюсь во все тяжкие, пьянствую, качусь по наклонной плоскости, превращаюсь в омерзительного немытого бомжа, побираюсь у Казанского вокзала и там встречаю Парфенову, приехавшую из дефицитного Свердловска в столицу прибарахлиться. Она с трудом меня узнает и понимает, что своим предательством погубила мою жизнь…

Через неделю снова позвонила Инна:

– Слушай, ты не подумай… Я не хочу отрывать тебя от занятий… Но у меня есть два билета на Таганку.

– Что-о?! Откуда такая роскошь?

– Клиент подарил.

– Щедрые у тебя клиенты!

– Не щедрые, а деловые. К нему из ОБХСС с проверкой пришли – не до театров. Сказал, если не договорится, в следующий раз придет ко мне стричься наголо. У них, торгашей, так часто бывает, я знаю…

– Откуда?

– От верблюда.

– А какой спектакль?

– «Обмен». Говорят, хороший.

– Еще бы, это же по Трифонову!

– Конечно, по Трифонову, а по кому же еще! – горячо подтвердила она.

Мама Катя, узнав, что мы идем в театр, да еще на Таганку, всполошилась, заставила меня надеть тройку, оставшуюся от выпускного школьного вечера, но в армии я раздался в плечах, оброс кое-какой мускулатурой, поэтому пуговицы на жилетке не сходились, а пиджак на меня еле налез.

– Не годится, – покачал головой отец. – На улице жарко. Ты лучше лапсердак сними и за спиной носи.

– Как это?

– А как Рыбников в «Высоте». – Он подцепил указательным пальцем вешалку, закинул пиджак за спину и прошелся по комнате, насвистывая «Не кочегары мы, не плотники…». – Понял?

– Понял.

– Главное – это брюки. Ну-ка, присядь!

Я опустился на стул, послышался треск, и штаны лопнули сзади по шву.

– Вот те на!

– Поедем в ГУМ! – объявила мама Катя. – Возьму деньги в кассе взаимопомощи.

Но вечером позвонил Кот, мы обсудили концерт Окуджавы, и он между делом заметил, что мне надо бы приодеться, рядом с роскошно упакованной Инной нельзя выглядеть таким вахлаком. Узнав, что я остался без штанов, однокурсник велел немедленно ехать к нему на проспект Мира.

Честно говоря, возвращаться в грешную квартиру не хотелось, но и на ГУМ надежды не было: прилавки катастрофически пустели. Коля обнял меня на пороге, повел к шифоньеру и без лишних слов нарядил в знакомые шмотки: джинсовый пиджак, голубой батник, темно-синие вельветовые брюки и ботинки мандаринового цвета на «манной каше», они чуть-чуть жали, но некритично.

– Кошмар! – не выдержал я, осматривая себя в зеркало.

– Дурак! Это мой лучший прикид. Ты знаешь, сколько стоят такие шузы? Называются «Сегодня или никогда!».

– Но Инна же все это на тебе видела! – Я начал разоблачаться.

– Стой! Чему нас учит детективная классика?

– Чему?

– Если в одежде есть какая-то яркая деталь, то она и остается в памяти. Остальное побоку. Погоди-ка… – И он повязал мне на французский манер под воротник рубахи тонкое пурпурное кашне в белый горошек. – Тебе есть куда после театра повести девушку?

– У нас не те отношения.

– У вас? Не смеши! Рига, я разбираюсь в женщинах… Инга…

– Инна.

– Инна готова с тобой на все – только мигни! Это видно невооруженным глазом.

– Ты еще ходишь к Абовяну?

– Хожу, – вздохнул он. – Будь я в рабочей форме, барахло мне самому бы пригодилось. А так – зря висит в шкафу. Носи, пока я нетрудоспособен. Вот зацени – сочинил:

…«Лишний билетик» спрашивали внизу, у эскалатора, а от дверей «Таганской»-кольцевой я шел по плотному коридору тех, кто жаждал попасть на спектакль, не имея на это почти никакой надежды, если не считать юрких хитроглазых спекулянтов, предлагавших за червонец два места на галерке и за четвертак в партере. Кто-то из доверчивых гостей столицы не поскупился, но через минуту после сделки возопил: «Ратуйте, граждане! Они же нарисованные!» Любопытные бросились рассматривать подделку, я тоже из интереса подошел: акварель, очень умелая, тонкая, чтобы обнаружить обман, надо хорошенько вглядеться. На крик явился ленивый милиционер в рубашке, мокрой от пота, выслушал, покивал и повел пострадавшего сначала в кассу, где висело объявление, что за билеты, купленные с рук, администрация ответственности не несет, а потом в отделение для составления протокола.

В тот момент, когда из театра донесся дребезжащий звонок, судя по всему, третий, появилась Инна, она была в фисташковом трикотажном платье, идеально облегавшем фигуру, зеленых босоножках-сабо, на шее изумрудная косынка, повязанная как у стюардесс. Некоторое время она, хмурясь, выискивала меня в толпе, смотрела на часы, недоумевала, снова оглядывала безнадежных театралов, пытавшихся штурмом взять двери, так как пронесся слух, будто раздают контрамарки на стоячие места. Наконец я сам подошел к ней и спросил гнусным голосом:

– Девушка, у вас нет лишнего билетика? Он все равно не придет…

– Нет… Отстаньте… Это ты? Вот дурак! – Она уставилась на мое кашне в горошек. – Давно пришел?

– Порядочно.

– Бежим, а то опоздаем!

Мы едва успели купить программку с красным квадратом в углу (привет от Малевича, как я теперь понимаю) и на свои места в партере пробирались, тревожа расфуфыренную публику. Мне показалось, в креслах сидят те же самые торгаши, что и на концерте Окуджавы. Одного лысого толстяка в велюровой курте я точно узнал, только теперь к нему жалась брюнетка в отличие от прежней блондинки.

На сцене без занавеса и кулис была нагорожена какая-то мебель, антикварная вперемежку с тонконогими полированными ничтожествами 1960-х, а в глубоком кресле сидел задумчивый актер Вилькин и многозначительно молчал. Зрители начали поощрительно хлопать, мол, давай, пора уже, начинай! Исполнитель еле заметно покачал головой, мол, что за быдло сюда ходит – не дают артисту в образ войти.

– Посмотри назад, – шепнула мне Инна. – Видишь, мужик в том ряду? Это Любимов. Сейчас он мигнет фонариком, и начнется.

– Ты что, часто здесь бываешь? – ревниво спросил я.

– Да, раньше часто.

– И с кем же?

– Какая теперь разница.

– Никакой… – буркнул я в ответ: самому мне прежде на Таганке бывать не доводилось.

Но вот Любимов, седой грузный человек с обвисшими щеками, моргнул фонариком, и Вилькин занудил:

– «…В июле Ксения Федоровна тяжело заболела, и ее отвезли в Боткинскую, где она пролежала двенадцать дней с подозрением на самое худшее. В сентябре сделали операцию, худшее подтвердилось, но Ксения Федоровна, считавшая, что у нее язвенная болезнь, почувствовала улучшение, стала вскоре ходить, и в октябре ее отправили домой, пополневшую и твердо уверенную в том, что дело идет на поправку…»

Измученные конфликтом между бескорыстием отцов и жилищно-бытовым мещанством детей, мы шли вниз к Яузским воротам, потом сели покурить в садике перед Домом научного атеизма, особнячком с шестью колоннами, и заспорили о спектакле.

– Знаешь, я не поняла, – созналась Инна. – Если они все такие честные и скромные, то почему живут в огромных квартирах, которые только идиот не разменяет?

– За преданность делу коммунизма, наверное, дали… – беззлобно пошутил я.

– У нас в дамский зал ходит Ида Марковна – очень старая большевичка. Так вот, у нее в каждом ухе по три карата и на пальце – пять. Это тоже за верность партии выдавали?

– Ну не знаю… – Я достал пачку «Шипки» и закурил.

От крепчайших армейских сигарет я отвыкал постепенно: сначала «Прима», теперь вот «Шипка», дальше я планировал, если начну зарабатывать, перейти на тридцатикопеечную «Яву» с фильтром в мягкой пачке.

– Дай затянуться! – Стригунья отобрала у меня сигарету и поднесла было к губам.

– Нет, не надо! – Я выхватил у нее чинарик и отшвырнул на газон.

– Ты чего? – опешила она.

– «Шипка». Без фильтра. И потом – целоваться с курящей женщиной то же самое, что лизать пепельницу, – ответил я фразой, в ту пору очень популярной.

– Ага, от тебя дождешься! – фыркнула Абросимова и встала. – Знаешь, Ригин, – сказала она, – если тебе неприятно курить со мной одну сигарету – шел бы ты к черту! С меня хватит. Дальше сам. И верни эти дурацкие тряпки Котомкину, побирушка! – Она удалилась с гордо поднятой головой, стройная, красивая, вся в обтяжку.

Стригунья, смело выйдя на проезжую часть, привычным жестом остановила частника, спускающегося к Котельнической набережной, и, не торгуясь, села в машину. Видно, доходы в «Чародейке» позволяли. А я потащился вверх. Красный куб, венчающий вертикальную угловую надпись «Театр на Таганке», не горел, здание стояло темное, погасшее, мертвое. Не верилось, что три часа назад тут было не протолкаться и люди гибли за лишний билетик.

Ссора с Инной меня страшно расстроила, сначала я старался о ней не думать, но мыслями постоянно возвращался к нашей размолвке и сильно переживал. Я надеялся, через день-два чувство вины пройдет, но как раз наоборот: постоянно вспоминал Абросимову, неотразимую в своей прекрасной обиде и фисташковом платье. Скверно получилось: девушка писала мне в армию, встретила на вокзале, старалась развлечь, доставала билеты, наряжалась, даже целоваться предлагала, а я… Нет, так больше продолжаться не может! Надо объясниться. Но разве можно сознаться ей, почему я веду себя как кастрированный Пьеро!

– Зачем пришел? – нахмурился доктор Абовян, снова увидав меня на пороге кабинета. – У тебя без последствий. А вот дружку твоему два курса пришлось вколоть. Инфекция попалась леченая-перелеченая.

– Вы сказали, через месяц можно сдать на… реакцию Вассермана.

– Да нет у тебя ничего, Ригин! Ишь какой мнительный попался! Успокойся, живи и радуйся, только про резиновые изделия не забывай!

– Я настаиваю!

– Марфа Петровна, он настаивает… Может, ему к психиатру направление выписать?

– И правильно настаивает! Береженого Бог бережет. Жениться, видать, парень задумал. Хорошее дело! Нечего шляться, один раз проскочил – во второй не минует. Свои яйца в одном гнезде надо держать!

– Марфа Петровна!

– Молчу, молчу!

– Нет, не жениться… Я просто хочу знать наверняка, что здоров.

– Ладно, Ригин, приходи завтра к восьми натощак. Направление на анализ я тебе выпишу. Не опаздывай!

– Провокация нужна?

– Обойдемся. Сдашь и через неделю получишь результат. Только зря ты все это…

– А почему так долго?

– Трепонема, понимаешь, очень бледная, трудно в микроскоп разглядеть, – мстительно ухмыльнулся врач. – И кроликов не хватает.

– Каких еще кроликов?

– Иди-иди, парень, не задерживай, так положено. Все будет хорошо, – вытолкала меня из кабинета медсестра.

Чтобы отвлечься от дурных предчувствий, глодавших меня вопреки оптимистическим прогнозам медиков, я сделал то, что давно уже планировал: отправился прямо из диспансера пешком на факультет, чтобы разузнать, как восстановиться в институте. В коридорах ни души. Лето. Сессия. Приемная тоже пустовала, видимо, секретарша отлучилась на обед. В кабинете я, к своему удивлению, застал Богохульского: оказалось, он теперь исполняет обязанности декана.

– О, возвращение блудного сына! – вскричал профессор и даже вышел из-за стола, чтобы обнять меня. – Зачем пришел, Ригин, неужели все-таки надумал диплом получить?

– Да, надумал.

– Прекрасно! Видишь, как полезно в армии послужить – выбили дурь-то! Много у тебя хвостов?

– Не помню… А можно без потери года?

– Все от тебя зависит. Пиши заявление! Разберемся.

В этот момент в кабинет заглянула бледная беременная студентка, видимо, пришла оформлять академический отпуск по семейным обстоятельствам.

– Гош, ты скоро? – капризно спросила она и заметила меня. – Ой… Георгий Васильевич, мы в консультацию опоздаем…

– Сейчас-сейчас, милая! У нас, Анечка, радость, Сева Ригин вернулся. Будет восстанавливаться. Ах, ты же еще не знаешь. – Он повернул ко мне счастливое лицо. – Вот сочетались законным браком…

Только тут я заметил, что на волосатом безымянном пальце профессора сияет новенькое обручальное кольцо, такое же, как и на руке его юной жены.

– Поздравляю! – я сердечно улыбнулся бывшей Ассоль. – Значит, вы теперь тоже Богохульская?

– Ну вот еще. – Ее личико по-мышиному насупилось. – Я была и останусь Кутеповой!

…Через неделю, замирая сердцем, я примчался в диспансер за результатами и, объяснив хмурой очереди, что мне только спросить, заглянул в кабинет.

– Отрицательная, отрицательная, успокойся же ты, наконец! – замахал руками Абовян. – Иди и впредь не греши!

Я на радостях занял денег у отца и позвал Стригунью в кино на «Любовь и голуби», они шли только в занюханном «Вымпеле». Инна холодно выслушала мое предложение и поначалу отказалась, мол, уже видела этот фильм еще зимой в «Художественном», когда народ ломился на него как ненормальный, но у нее стрижется директор кинотеатра, поэтому они пошли на премьеру чуть ли не всей «Чародейкой» и обхохотались. Потом, все-таки смягчившись, она снизошла: ладно, схожу еще раз только ради тебя, но если будешь ко мне приставать… Я поклялся: ни-ни!

Целоваться мы начали, едва погас свет. На экран я все-таки поглядывал вполглаза: понравился дураковатый Михайлов, особенно как он, отпускник с чемоданом, открыл дверь, чтобы выйти на крыльцо, и вывалился в лазурное море, набитое визгливыми голыми курортниками. Глянулась и заполошная селянка Нина Дорошина, когда она с криком «кошка крашеная!» таскает за прическу городскую фифу – писклявую жеманницу Гурченко, которую я смолоду терпеть не могу. Ничего, кроме удивления, не вызвал Юрский, неумело канавший под престарелого деревенского пьянчугу. Он бы еще Деда Щукаря сыграл…

– Следующая станция – Лысенковская, – прохрипело вагонное радио.

Я напоследок кликнул «Новости последнего часа» и обомлел: с экранчика на меня смотрел грустный Гильдин. Ого, объявлен в международный розыск! В кратком комментарии сообщалось, что прокуратура возбудила уголовное дело по фактам грандиозных махинаций в сети «Продмагия», и прежде всего массовой торговли неучтенными товарами. Но, как водится у нас в Отечестве, подозреваемый накануне задержания успел покинуть пределы Российской Федерации. На личном самолете.

«Доигрался, Семен Захарович! – здорадно подумал я. – Интересно, Инь уже знает? Такая утрата!»

Я вышел из электрички на платформу, бросил в урну использованную маску и с наслаждением, полной грудью вдохнул неизъяснимый воздух осеннего вечера. К ночи немного похолодало. На черном небе мерцали звезды, похожие на рассыпанную алмазную крошку, но попадались и каратники. Примятая сбоку Луна желтела над Лысой горой. Я вспомнил, как в детстве меня учили определять фазу. Если месяц развернут влево, вроде первой закорючки прописной буквы «Ж», это означает «Жизнь» и Луна растет. Когда же серп смотрит вправо, как буква «С», – это «Смерть», следовательно, мы имеем фазу убывания. Сегодня вмятина слева. Да здравствует жизнь!

В округе пахло сожженной листвой. Почему-то смолоду осенняя гарь настраивает меня на романтическую грусть. Из черных приусадебных зарослей поднимались ломаные крыши домов. Сквозь ветки, еще сохранившие остатки листвы, пробивался оранжевый свет зашторенных окон. Из-за заборов тявкали собаки, выслуживаясь перед хозяевами: ведь четверолапые подхалимы по запаху и звуку шагов прекрасно знают, кто идет от станции по дороге – чужак или свой, местный, топающий этим маршрутом туда-обратно каждый божий день с перерывом на ковидные карантины.

Пройдя почти всю улицу Розы Люксембург до перекрестка и шуганув кошку, пытавшуюся перебежать мне дорогу, я внезапно, быстро, всем туловищем обернулся, да так стремительно, что хрустнула шея, и, кажется, мне впервые удалось захватить взглядом что-то клубящееся, белесое, непонятное, но в тот же миг неведомое. Оно сплотилось, материализовалось и прикинулось платформой Лысенковская, мигающей трассерами скорого поезда.

Что-то мне это напомнило… Ну, конечно, конечно же! Так женщина, раздеваясь, просит тебя не подсматривать, что всегда меня озадачивало, если учесть предстоящую постельную вседозволенность. Ты, понятное дело, коварно обещаешь, даже зажмуриваешься, но не выдерживаешь, и дама, видя твое вероломство, тут же накидывает на себя халатик или простынь, едва мелькнув долгожданной наготой. «Ах, ты… Сейчас же выключи свет и задерни шторы!» Странные они все-таки: стыдливо отдаться в полной темноте – это как предать родину, прижимая к груди Конституцию РФ.

Ну вот… Опять! Что же за наваждение сегодня! Нет ничего унизительнее, чем сексуально озабоченный полупенс. Мысль о том, чтобы в этой обидной ситуации обратиться за помощью непосредственно к законной жене, сначала показавшаяся мне противоестественной, стала крепнуть, обретая логическую стройность и даже известную закономерность. Наверное, так вчерашние белые офицеры свыкались со своей новой профессией – водитель парижского такси, гарсон в ресторане, портье в отеле… А к кому же еще мне обратиться, имея соответствующий штамп в паспорте? И какое счастье, что с определенного возраста женщина не может отказать тебе во взаимности, сославшись на циклическое недомогание.

Они любят в молодости, сообщив тебе о временной постельной нетрудоспособности, наблюдать за тем, как твое лицо искажается отчаяньем ребенка, которому вместо шоколадной конфетки всучили пустой фантик. Но Инь, давно перешагнувшая репродуктивный период, может отвергнуть меня совсем по другой причине: она давно и прочно на меня обижена. Как писал граф Хвостов: «И хладен взор, и сомкнуты уста, и замкнуты бесстыдные ложесны…» Надо, чтобы она меня простила. Но как это заслужить – честно, быстро, немедленно? Сегодня день сплошных неудач. Должна у меня быть хоть одна радость?

…Дистанцию от первых поцелуев до страстного петтинга (это словечко тогда только появилось благодаря статьям о половом воспитании в журнале «Здоровье») мы с Инной промчались, словно олимпийские спринтеры, и вскоре я знал Стригунью, точно слепой музыкант свой инструмент. Или, как выразился закомплексованный эротоман Пастернак, «от гребенки до ног». Мой потенциал, накопленный за те два года, что я ограничивался армейским сухпайком, был на грани детонирующего взрыва. В тот июньский вечер мы сидели на лавочке в маленьком темном скверике под цветущими сиренями. Этого райского уголка давно нет в помине, он исчез, когда строили новое здание Верховного суда. Мы пили из горла «Алиготе», передавая друг другу бутылку, и курили одну на двоих сигарету, как сейчас помню, душистый «Винстон» – дар ее очередного щедрого клиента. Ох эти клиенты, они уже тогда мне не нравились…

– И что мы будем делать дальше? – вздохнула Абросимова, нежно, однако решительно убирая мою взыскующую пятерню из-под своего воздушного подола.

Минуту назад она сделала то же самое с другой моей рукой, пробравшейся тихой сапой за вырез платья. Я страдал, а восставшая плоть напоминала городской шампиньон, способный, вырастая, проломить асфальт. В нашем случае прорвать джинсы Можайской фабрики.

– Не слышу предложений! – Округлив губы, Стригунья выпустила дым кольцами, похожими на знаки вопроса.

– Ты про загс, что ли? – догадался я, ожидая от нее смущенного восторга, ведь для любой женщины, как я тогда думал, смысл жизни – в замужестве.

– Загс? – Она снисходительно улыбнулась. – Сев, ты не обижайся, но какой из тебя муж?

– В смысле? – нахмурился я.

– Ну, не в этом, конечно… – Инна кивнула на шампиньон, тестировавший отечественную ткань на прочность. – Это же не главное…

– А что главное?

– Не догадываешься?

– Я тебя люблю…

– Наконец-то, напросилась! И давно?

– Как только увидел.

– Врешь, но слушать приятно.

– Я просто не понимал… Я был как слепой…

– Похоже на правду. Бросить институт, загреметь в армию из-за какой-то… Ну ты меня понял! – Абросимова затянулась глубже, чем обычно, и в лице ее появилась давняя угрюмая обида.

– Я восстановлюсь, я уже написал заявление, я буду работать…

– А куда ты денешься? У нас тунеядцев сажают. Но манекен, Севочка, не профессия, да и стричь-то пока нечего. – Она потрепала меня по волосам, все еще коротким.

– Учителем пойду! У меня незаконченное высшее, мне можно. А педагоги теперь, если полная нагрузка, очень прилично получают, до трехсот рэ в месяц! – Я выпалил то, о чем сам недавно узнал от Шурина, по протекции тестя распределенного в спецшколу возле Сивцева Вражка.

– Ну, если ты готов обеспечить семью, тогда другое дело! – засмеялась Инна. – Триста рэ – совсем другой разговор. Знаешь, сколько стоит блок «Винстона»?

– Сколько?

– Тридцатку. Ладно, не бери в голову, поехали!

– Куда? В загс? – растерялся я.

– Какой загс? Ночь уже. Ко мне поехали, дурачок! Родители на даче. Неужели ты думаешь, я воспользуюсь твоей дембельской невменяемостью? Тебе надо для начала успокоиться, остыть… Такие решения принимают на холодную голову. Надеюсь, ты человек порядочный. У тебя в роду дворяне были?

– Нет.

– А у меня были. Знаешь, что полагалось за совращение благородной девицы?

– Знаю. Может, тогда потом, после…

– О, бедненький! Ты беспокоишься о моей невинности? Не переживай! Что ты на меня так смотришь? Даже не собираюсь оправдываться! И слово-то какое подлое – «невинность». Перед кем я виновата? Перед тобой? Почему это? Моя девственность, как хочу, так и утрачиваю. Или ты думал, я буду смотреть на твои страсти-мордасти, ждать, когда ты меня заметишь, и беречь себя, как мой папа свой партбилет? Нет уж! Я, кажется, совсем пьяная… Ну, едем? Или я передумаю…

В те времена целомудрие девушки, выходящей замуж, почти обязательное еще в поколении моих родителей, стало уже чем-то вроде выигрыша по лотерейному билету, всученному кассиршей на сдачу. Пацаном я слышал, как взрослые, понизив голос, обсуждали жуткий позор какой-нибудь порченой невесты, не сохранившей себя до первой брачной ночи и с позором изгнанной с супружеского ложа. Я сам видел, как гордо новоиспеченная теща, наша соседка, через пару дней после свадьбы вешала на бельевую веревку во дворе простынь с алым пятном, намеренно до конца не отстиранным, мол, даже не сомневайтесь. А молодой муж шел в общественный туалет задрав нос. И понять его можно: первая шайба в ворота незабываема!

…Страстный поцелуй, начавшийся уже в лифте, продолжился в прихожей и длился, не прерываясь, до тех пор, пока мы наконец-то не стали единой плотью. Как при этом Инна сумела открыть дверь ключом, разложить и застелить тахту, раздеться самой, стянуть брюки с меня – даже не знаю… «Есть женщины в русских селеньях!» Двухлетнее армейское воздержание – штука страшная! Меня от темени до пяток пронзил смертельно-сладостный разряд тока высокого напряжения, и на несколько мгновений я вырубился не хуже Славы.

Как убежденному стороннику креационизма мне интересно: силу, качество и своеобразие сладострастия для существ, размножающихся половым путем, Творец пробовал на Себе, выбирая такой вариант оргазма, чтобы тяга к продолжению рода стала неодолимой? Или же Он доверил это дело Адаму с Евой, для чего их создал, а потом, когда они слишком увлеклись сексом, попер из Рая? Надо бы поспросить у Свинока при встрече…

Но вернемся в ту июньскую ночь 1985-го. Первое вторжение в неведомую, а главное, желанную женщину напоминает штыковую атаку под кинжальным огнем пулеметов противника и чаще всего заканчивается сразу, тут же, на бруствере. Мы лежали с Инной рядом, тяжело дыша, и курили одну сигарету на двоих, потом она ушла в ванную, включив в коридоре свет, и я наконец огляделся: квартира большая, обставленная современной мебелью, но было и кое-что необычное: ломберный столик, латунная лампа под старинным зеленым абажуром, на стенах висели пожелтевшие дореволюционные снимки в деревянных рамках, в книжном шкафу теснились золотые корешки Брокгауза и Ефрона. Может, и вправду Инна из бывших, подумал я и обнял вернувшуюся из-под душа дворяночку. Она не отвергла мужицкие объятья, даже наоборот…

…Когда мы курили вторую сигарету, я, уже немного успокоившись, захотел из скребущего любопытства поинтересоваться, сколько же было у меня предшественников, но не стал этого делать, вспомнив вещее четверостишье ясновидца Котомкина:

Я только спросил:

– Можно я буду теперь звать тебя Инь?

– Не возражаю. А можно я не буду звать тебя Янь?

– Не настаиваю.

– А ведь ты, Севочка, совсем другое собирался спросить, но струсил…

– Ты ошибаешься, Инь. Это твои предки? – Я показал на фотографии, развешанные по стенам.

– Да, дедушка по маминой линии был личным дворянином. И я думаю, они сейчас меня очень осуждают. Ну и пусть! Кстати, бабушка сбежала к нему из-под венца, бросив фату в лицо богатому жениху. Наверное, я в нее…

…Когда курили третью сигарету, я все-таки не выдержал:

– Ты его любила?

– Кого? – удивилась она кукольным голосом.

– Своего первого…

– Брось! Я же знаю, что на самом деле тебя интересует, сколько мужчин у меня было, так ведь? Могу ответить. Только сейчас. Потом не скажу никогда. Хочешь? Хорошенько подумай!

– Нет, не хочу.

– Не бойся, Сева! Их количество не выходит за ряд однозначных натуральных чисел. По математике в школе у меня была пятерка.

– Не хочу.

– Ну, как знаешь. Закрыли тему.

– А почему ты не спрашиваешь, сколько у меня было женщин?

– Что я, дура, что ли, с этим потом всю жизнь маяться! Мне достаточно того, что я про твою Парфенонову знаю…

…Когда курили четвертую сигарету, я спросил, любила ли она кого-нибудь до меня.

– Ну, хитер! Не мытьем, так катаньем. Нет, конечно! Только тебя, Севочка!

– А «Нилова»?

– Я за него замуж собиралась.

– Почему не вышла?

– Много будешь знать – скоро состаришься. Надо нам было с тобой после «Светлых далей» ко мне поехать. Помнишь? Родители тоже, между прочим, на даче тогда были. Да что теперь говорить… Иди ко мне!

До пятой сигареты дело не дошло, мы уснули обнявшись.

…Я устремился к дому, гонимый «медом воспоминаний», вызывая на себя остервенелый собачий лай.

– Гавкайте, пустобрехи, завидуйте нам, людям, наделенным великим даром всесезонной любви!

Наверное, впервые за много лет я снова возжелал Инь, как жену ближнего, а не свою законную и потому малоинтересную половину. Перед глазами наяву встали медовые месяцы, когда еженощно открываешь в женском естестве, нежно тебе доверившемся, все новые, новые и новые сокровенные секреты, невероятные, невыразимые… И не важно, что под халатиком с двумя веселыми драконами теперь скрыта уже не девичья молочная спелость, не тугая грудь с набухающими, как весенние почки, сосками, не чуткое велюровое лоно, влажнеющее от нетерпения, а то, во что жестокая природа превращает самое прекрасное тело, имеющее срок годности, как и все на свете, – даже солнце. Но это ерунда, ведь в глазах преданного мужчины ветшающая плоть верной подруги подобна лицу египетской мумии, облагороженной золотой маской вечно памятной юности.

Инь по натуре всегда была снисходительна и терпелива, но если уж обижалась, то сердилась долго и самозабвенно, становясь безответно-холодной, как заливная треска, и вернуть ее в состояние взаимности было не так-то просто. Со временем я открыл два надежных способа. Первый – надо решить какую-нибудь сложную, застарелую семейную проблему, казавшуюся неодолимой. В прежние годы, скажем, сделать ремонт в ванной. А сейчас, например, добежать, войти и громко объявить:

– Инь, я нашел деньги и заплатил за эту чертову землю. Она теперь наша. Забудь!

– А Зинкин долг? – спросит она, оттаивая, как замороженная куриная ножка в микроволновке.

И в то мгновение, когда ее нахмуренные брови взлетят от изумления к челке, а в глазах вспыхнет радостное уважение к добытчику, ты получаешь прощение и, следовательно, доступ к телу. Но такого джокера у меня в рукаве сегодня нет… Есть и второй способ, не такой затратный, но требующий творческой выдумки: обиженную Инь надо любым способом рассмешить. Как бы ни велика была моя вина, как бы жена ни злилась, если мне удавалось вызвать хотя бы тень улыбки на ее лице, посуровевшем, казалось, навсегда, скорое прощение в чувственных формах – дело техники. Но как ее рассмешить сегодня – это вопрос!

…На следующий день после грехопадения я встретил Инь возле служебных дверей «Чародейки», выходивших на зады Нового Арбата в путаницу старинных переулков. На ней, как сейчас помню, был темный брючный костюм, волосы она гладко причесала, собрав в пучок, и всем своим видом давала понять, что не имеет никакого отношения к той женщине, с которой мы вчера… Возможно, передо мной стояла ее целомудренная близняшка, не позволяющая себе, в отличие от сестры, никаких вольностей с мужчинами. Как это там у Евтушенко: «В твоих глазах – насмешливость, и в них приказ – не смешивать тебя с той самой, бывшею, любимой и любившею…» Большой талант, доставшийся пижону.

– А, это ты… – Инна словно не сразу меня узнала. – Привет! И что ты здесь делаешь? Мы вроде не договаривались…

– Здрасте, забор покрасьте! Мы же хотели подать заявление… – Я похлопал себя по боковому карману, мол, у меня теперь есть паспорт. Я его получил как раз накануне.

– Разве? Уже поздно…

– Тогда поехали к тебе… – жалобно попросил я.

– Вот еще! Хорошенького понемножку. Даже не мечтай! – Она увернулась от попытки ее обнять. – Сначала ты сдашь хвосты, восстановишься, устроишься на работу… А там видно будет.

– Это жестоко!

– Согласна. Но другого пути нет. Интенсивная половая жизнь ослабляет мозг, я где-то читала… А потом Екатерина Ильинична будет говорить, что из-за одной стервы ты вылетел из института, а из-за другой не смог доучиться. Я хочу оставить хорошую память в твоей семье. За работу, товарищ!

– Я предлагаю более гуманную схему.

– Готова обсуждать.

– После каждого сданного хвоста мы с тобой встречаемся и…

– Сколько у тебя хвостов?

– Семь, кажется.

– Многовато, но ничего не поделаешь. Согласна.

– А сегодня?

– А сегодня, друг мой Сева, мы в любом случае гуляем по Москве и дышим воздухом, любуемся красотами. Можно зайти в кафе, меня клиенты забросали чаевыми.

– Наверное, ты им нравишься?

– Разумеется.

На следующий день я засел за учебники и конспекты, позаимствованные у Шурина, и дело пошло. Видно, за два года в моей голове произошла заметная утруска и усушка знаний, образовавшиеся пустоты легко заполнялись новой информацией. Кроме того, в армии я прочитал немало книг из программы. А возможно, причиной усваивания материала была сублимация полового влечения, способная творить чудеса. Иногда я отрывался от страницы и видел перед собой Инь, раскинувшуюся на белой простыне во всей своей призывной наготе, и был только один способ сделать это видение осязаемым – сдать очередной хвост. Свалив самую трудную и застарелую задолженность – историческую грамматику, я появился у служебного входа с цветами и показал Стригунье зачетку с оценкой «хор».

– Тебе повезло. Родители опять на даче. Но по пути заедем в аптеку – у меня опасные дни.

– А как ты определяешь? – уточнил я, припоминая, что и Парфенонова тоже все время что-то высчитывала, заглядывая в календарик.

– Про это вам, мальчикам, знать не обязательно…

Абросимова скромно осталась снаружи, а я по-хозяйски зашел в аптеку, отыскал в самом углу длинной витрины квадратные пакетики с розовой надпечаткой: «Презерватив резиновый, тип А, № 2, Баковский завод резиновых изделий», заплатил 8 копеек, взяв с запасом четыре штуки. Юная продавщица, тщательно заворачивая стыдный товар в бумагу, напустила на лицо лукавое отчуждение.

– А новых разве не было? – разочарованно спросила Инь, когда я по секрету показал ей покупку.

– Каких еще новых?

– Ну да, они же появились, когда ты был в армии. Комплект – десять штук. Проверены ультразвуком. Прочные. Но их поэтому быстро разбирают. Надо было у девчонок импортные взаймы попросить. Ладно, рискну здоровьем!

– Других не было, только эти… – ответил я, задетый осведомленностью моей подруги в вопросах предохранения, но виду не подал.

Разницу между обычным и защищенным сексом я сразу ощутил, оценив точность поговорки, ходившей в народе: заниматься любовью с резинкой – то же самое, что нюхать розу в противогазе. И вдруг, когда мы с Инь в бурном единодушии сотрясали хлипкую тахту, ко мне вдруг вернулась острота сокровенного осязания, но смог я проверить страшную догадку, лишь исчерпав положенные содрогания. Так и есть: «изделие № 2» было на месте, но превратилось в лохмотья. Как тут не вспомнить златописца Котомкина:

– Что там еще такое? – из партера тревожно спросила Инь.

– Порвался, гад!

– Что-о-о! Я тебя кастрирую-ю-ю! – Она млечной молнией метнулась в душ, долго шумела водой, потом звонила подруге, консультируясь, искала по полкам спринцовку и лимонную кислоту, затем снова закрывалась в ванной.

– Может, обойдется? – виновато спросил я, когда она сердито одевалась.

– Будем надеяться.

Но Стригунья, несмотря на тот прискорбный случай, держала свое слово: после ликвидации очередного хвоста мы встречались и ныряли в постель, как в экваториальные глубины, населенные диковинными существами, в которые, сплетаясь, превращаются мужчина и женщина, охваченные страстью. Моя подруга теперь приносила импортные изделия в ярких, конфетных упаковках. Они были такие прочные и эластичные, что их, наверное, можно было использовать для упражнений вместо эспандера. Сначала мы делали это у Инь, потом, проводив моих предков в Кисловодск, на квартире у меня, однажды выручил Котомкин, отправив родителей в театр.

В итоге, когда в листве московских берез забрезжила желтизна, я предъявил Стригунье справку о зачислении на вечернее отделение и новенькую трудовую книжку с первой записью о том, что я принят на работу в ШРМ № 27 в качестве учителя русского языка и литературы: однокурсница профессора Богохульского была директором школы рабочей молодежи, и ей срочно понадобился словесник взамен преподавательницы, ушедшей в декрет.

Инь в свою очередь показала мне направление на искусственное прерывание беременности «по анатомическим показателям» в роддом имени Грауэрмана, что в пяти минутах ходьбы от «Чародейки», где стригся тамошний главный врач.

– Ты ненормальная? – спросил я.

– Да, там тоже сказали, что первую беременность лучше не прерывать.

– Ну так и не прерывай! – воскликнул я, предчувствуя себя отцом. – Идем в загс!

– Ну, если ты, Сева, настаиваешь… – усмехнулась она.

…Полдня мы изнывали в очереди, чтобы подать заявление. Коридор загса был переполнен, стульев на всех не хватало, и некоторые невесты сидели на коленях у женихов. Такое же столпотворение наблюдалось только в районной поликлинике во время эпидемий гриппа, да еще, пожалуй, в КВД.

– А к вам в «Чародейку» завзаги разве не ходят? – спросил я.

– Кто-о?

– Заведующие загсами?

– Может, и ходят в женский зал. Надо было у девчонок спросить. Я же не знала, что сюда такой лом. Приспичило, видно. Осень – пора свадеб.

С нами в очереди томилась в основном молодежь, даже совсем желторотая, недавние десятиклассники, набедокурившие, видно, после выпускного вечера. Другие причины для таких ранних браков мне в голову как-то не приходили. У иных невест, если приглядеться, угадывались животики, тщетно скрываемые широкими фасонами. Наш семинедельный зародыш еще никак не повлиял на спортивную фигуру Инны, щеголявшей в приталенном австрийском платье из сотой секции ГУМа.

Она достала из сумки «Юность» и углубилась в чтение. Я же, отдыхая от учебников и конспектов, с интересом разглядывал товарищей по скорому семейному счастью. В душном и узком предбаннике Гименея было, как говорится, каждой твари по паре. Узаконить отношения стремилась не только молодежь, но и зрелые граждане, среди вчерашних школьников они напоминали поношенную, хотя и начищенную до блеска обувь на одной магазинной полке с новенькими штиблетами.

Больше всего недоуменных взглядов досталось конопатой девчушке, она шла замуж за пузатого краснорожего дядьку лет пятидесяти. Судя по длинным волосам, кожаному пиджаку и джинсам-варенкам, едва вошедшим в моду, он принадлежал к видным представителям советской творческой интеллигенции, носил для конспирации темные очки, хотя постоянно снимал их, надеясь, что его все-таки кто-нибудь да узнает, однако народ подобрался невежественный и лишь косился на соплюшку, готовую прыгнуть в койку к старперу. Я толкнул в бок Абросимову и кивнул на занятную пару.

– А может, он безумно талантлив? – шепотом предположила Стригунья.

– Я тебя умоляю! На рожу посмотри! Что читаешь?

– «ЧП районного масштаба».

– Ну и как?

– Да так себе. Райкомовские дрязги. У нас в «Чародейке» страсти покруче будут.

В ожидании я рассеянно листал свой новенький краснокожий паспорт с большим золотым гербом на обложке. Страницы для особых отметок были еще чистые, если не считать прописки и штампа о воинской обязанности. Уходя в армию, я сдал в военкомат документ старого образца: на темно-болотной обложке едва виднелся небольшой черный герб СССР, а внутри затерялся маленький снимок с белым правым уголком, чтобы лучше читалась фиолетовая печать. Когда мне стукнуло 16 лет, как раз ввели новые «аусвайсы», но будущим призывникам вручали старье, видимо, экономя дефицитные бланки: попробуй охвати сразу такую ораву – 250 миллионов! Зато Парфенова хвасталась передо мной своей «краснокожей паспортиной» с большой фотографией, под которой стояла ее старательная, с завитушкой, подпись. В юности мне почему-то казалось, что у женщин с каллиграфическим почерком и личная жизнь должна быть такой же безукоризненной. Боже, как я ошибался!

Фото для документа моя однокурсница сделала, как и положено, в 16 лет, в ту дивную пору, когда глянец молодости красит даже самые невзрачные мордашки, давая краткий шанс на личную жизнь, а броская от природа Мила была на этом снимке ослепительно, невероятно хороша! Ну, демон чистой красоты! В следующий раз Парфеновой предстояло щелкнуться на документ, достигнув двадцати пяти, примерно в эти дни, когда я томился в предбаннике Гименея: она была немного старше меня и всячески из-за этого надо мной подтрунивала.

«Интересно, а как сейчас выглядит Мила?» – подумал я и покосился на Стригунью.

– Если ты еще не готов, можем перенести или вообще отменить… – шепнула мне Абросимова, каким-то невероятным женским способом догадавшись, что я вспоминаю Парфенову.

– Не говори чепуху! Подумай лучше, где свадьбу играть будем?

…Я перешел на спортивную ходьбу. Войти в дом, «дыша, как дырявый мешок» (Николай Тихонов), – непростительная ошибка, и наблюдательная Инь сразу заподозрит умысел, а все должно выглядеть легко, просто, естественно, как порыв тюлевой занавески на сквозняке. Тут важна каждая мелочь. Ты, жалкий полупенс, возмечтал без проволочек вовлечь в интим собственную жену, чьим естеством пренебрегал так долго, что она уже, верно, смирилась, оценив выгоды жизни без встрясок почтенной плоти, требующей к себе музейного уважения.

…Наконец мы с Инной вошли в долгожданный кабинет. Строгая тетка с халой на голове посмотрела на нас так, словно мы своими пустяками отвлекаем ее от важнейшего дела, мол, все люди как люди, а этим приспичило жениться, будто нельзя и без штампа перепихнуться! Проверяя наше заявление, она произнесла скороговоркой: если хотим расписаться в пятницу или субботу, ждать придется три месяца, если в другие дни – два, а если согласны на понедельник, день тяжелый, всего полтора.

– Давай в понедельник? – предложил я.

– Давай, – кивнула моя невеста. – Где наша не пропадала!

– Если передумаете, поставлю в самый конец очереди! – предупредила регистраторша.

– Не передумаем!

– Тогда другое дело! – Ее накрашенные губы доброжелательно исказились, но через мгновенье лицо снова отвердело, словно чиновнице по протоколу разрешалось расходовать на каждую брачующуюся пару не больше одной улыбки. – Распишитесь и получите!

Она выдала приглашение в салон для новобрачных – глянцевую складную картонку: на наружной стороне была изображена свадебная тройка, а внутри указаны адреса точек и перечислены товары, которые можно приобрести за наличный расчет. Тоже, конечно, дело хорошее, но главное – там отпускались обручальные кольца, большой по тем временам дефицит: народ печенкой чуял ползучую инфляцию и жадно сметал всякое золотишко. Для контроля и учета взятый товар погашался маленьким штампиком, и, скажем, купить четыре ювелирных изделия вместо двух положенных было невозможно. Власть дотошно и решительно боролась со спекулянтами, чтобы через пять лет отдать им на поток и разграбление всю страну от Бреста до Курил, от колбасных заводиков, трикотажных фабрик до металлургических гигантов. И этим она была похожа на девицу, которая истошно берегла свою невинность, избегала даже поцелуев и смелых касаний, а потом враз пошла без оглядки по кабакам и притонам.

В салоне для новобрачных на проспекте Мира мы оторвали для меня хороший польский костюм фирмы «Элана», кстати, недорогой, рублей за восемьдесят, румынские ботинки, темно-вишневые, с модными бульдожьими мысками, две сорочки – белую и голубую, трусы, майки, эластичные носки, постельное белье… Роскошный галстук от Диора мне заранее вручил Шуринов, Мстислав Егорович незадолго до того праздновал юбилей, и генералу нанесли гору подарков, а он, всю жизнь проходив по форме, терпеть не мог на шее ничего, кроме нательного креста.

Рачительная Инь платье себе шить не стала, а взяла наряд напрокат – тогда это было еще в диковинку. Одна девчонка из «Чародейки» дала телефон ушлой армянки Гаянэ, та скупала после торжеств у бывших невест их одноразовую роскошь, отправляла в чистку, устраняя следы гульбы, а потом сдавала за немалые деньги новым счастливицам, мечтающим найти в браке то, чего там нет и быть не может. Приехав к ней в Бескудниково, мы обнаружили три комнаты, завешанные в два яруса платьями на любой вкус и кошелек, были там даже красные, черные, желтые и розовые наряды для экзотов. Отдельно красовались американские свадебные бикини для марьяжа на яхте в открытом океане. Как они попали в патриархальный Советский Союз – неясно…

– Откуда? – изумился я.

– С Майами.

– Каким же образом?

– Ну, армяне-то везде живут, – таинственно улыбнулась Гаянэ.

Инна долго выбирала наряд и аксессуары, хихикала, шепталась с подпольной коммерсанткой, потом скрылась в примерочной, оборудованной в ванной, а когда вышла, я обомлел: она потрясающе выглядела в этом кружевном чуде, сшитом в спецателье по американской выкройке и картинке из каталога. Вместо фаты Стригунья надела чуть набекрень, как Орлова в «Веселых ребятах», белую атласную шляпку с золотой вуалью – последний писк моды. Чтобы не травмировать жениха перед первой брачной ночью, Инь утаила, во сколько обойдется прокат платья. Покружившись перед зеркалом, Абросимова ушла разоблачаться и вскоре вызвала меня:

– Сев, помоги расстегнуть!

– Где? – спросил я, входя.

– Дверь прикрой! Показываю специально для тех, до кого долго доходит!

Она вскинула пышную юбку, и я на мгновенье увидел шелковый пояс, белые чулки на затейливых резинках, как у кокоток в «Лимонадном Джо», и курчавый бермудский треугольничек, в котором мне предстояло тонуть, пока смерть не разлучит нас…

Сначала свадьбу хотели сыграть дома: так экономнее, а лишних денег не было ни у нас, ни у Абросимовых, потом на родительском собрании, посчитав, сколько будет гостей со всех сторон, пришли к выводу, что народ просто не поместится даже в большой квартире на «Динамо» и гулять придется в две смены: от одних грязных тарелок с ума сойдешь, а посудомоечных машин еще в ту пору не завели. Тогда Виктор Тимофеевич внес рацпредложение: можно договориться с заводской столовой, и они, накормив трудящихся, после обеда, пока молодые будут расписываться, возлагать цветы к Могиле Неизвестного Солдата и бросать монетки вниз со смотровой площадки на Ленинских горах, все там подготовят, приберут помещение, поставят столы буквой «П» и метнут на скатерть блюда: салат оливье, винегрет, селедочку, нарезки и так далее. А возьмут за это по-божески, так как будущий мой тесть – член завкома, ударник коммунистического труда и наставник молодежи.

Вроде так и порешили. Но потом Инна, которую, как и любую сосватанную девушку, распирало от счастья, поделилась радостью со своим постоянным клиентом – заместителем директора ресторана «Прага», и он предложил ей по дружбе Синий зал, но предупредил, что свадьбы теперь безалкогольные в целях оздоровления населения и трезвого зачатия.

– А если мы уже?

– Не имеет значения. В райкоме шутить не любят. Недавно один завмаг юбилей сухим вином отметил… Строгач с занесением и неполное соответствие. А была бы водка – исключили, как пить дать!

– Нет, тогда уж лучше в заводской столовой, – засомневалась на межклановом совете мама Катя.

– Меня в парткоме тоже застращали: ни капли спиртного, иначе… – сознался, играя желваками, Виктор Тимофеевич.

– Чтоб он сдох, ваш минеральный секретарь! – возмутился мой беспартийный отец.

– Ну и ладно, ну и хорошо, будем гулять дома, по-людски! – обрадовались, переглянувшись, будущие мамаши. – Первый день у нас, второй – у вас.

Начали закупку провизии и выпивки, а это по тем скудноватым временам было не так-то просто, хотя, когда взялись за дело, выяснилось, что у всех есть друзья-подружки, работающие в торговле, особенно у Стригуньи.

Вдруг Инь, прибежав с работы, весело доложила:

– Не дрейфьте, люди, выпивку в ресторан можно принести с собой в неограниченных количествах. Все отлажено: водку перельют в бутылки из-под «Боржоми», вино подадут в кувшинах как морс или сок, пиво будет с этикетками лимонада. Икру, красную рыбу, севрюгу, сервелат, окорок, фрукты – тоже разрешили свои принести. Так что все обойдется чуть дороже, чем в столовой, зато это же «Прага», люди!

– Да, все-таки память на всю жизнь! – кивнула будущая теща. – Ничего, потянем, у нас на стиральную машину отложено.

– А у меня на японский спиннинг заначено, – признался мой прижимистый папаша.

– Тогда совсем другое дело! – воскликнули все хором.

Я начал приглашать своих гостей. Свинок, рассердившись, что мы не хотим венчаться, рявкнул: «Давайте хоть кольца освящу, нехристи!» – «А разве так можно?» – «Для друзей все можно!» На это мы, подумав, согласились. Кот принял приглашение, скорбя о моей утраченной свободе, и обещал сочинить по этому печальному поводу эпиталаму, которую и продекламировал на свадьбе, вызвав восторженное недоумение публики, но так всегда бывает с произведениями, опередившими свое время. Память сохранила лишь несколько строк:

– Фьорд – это еще что такое? – не понял Виктор Тимофеевич.

– Я тебе дома объясню, – опустив глаза, пообещала Зинаида Николаевна.

Шуриновы, подозревая причину скоропалительной свадьбы, подарили набор импортных погремушек и пустышек с наконечниками разной формы, чтобы младенец с пеленок развивался гармонично: тогда считалось, разнообразие сосательных усилий стимулирует раннее интеллектуальное развитие дитяти. Дон явился один, без жены, и вручил нам невообразимый дар – двухкассетник «Шарп», привезенный на днях из командировки в капстрану, а туда выпускали тогда лишь самых надежных граждан. Но Борька был невесел и налегал на «боржом»: один из членов делегации, молодой музыкант-клавишник «выбрал свободу», смылся, остался, попросив политическое убежище, и Дону, как заместителю руководителя группы, предстояло теперь отвечать по всей строгости. Его в самом деле понизили, вымели из кадрового резерва, он затаил обиду и, когда на горизонте возник безбашенный Ельцин, переметнулся к нему в команду, тем самым вытащив счастливый билет в лотерее под названием «Жизнь». Вот как оно бывает!

Гостей в Синий зал набилось много. Прибыла Иннина родня с Дальнего Востока, доставив ведро красной икры и вязанку конечностей крабов – каждая с черенок лопаты. Подружки из «Чародейки», сделавшие по такому случаю друг другу замысловато-роскошные прически, поражали всех импортными нарядами. А как иначе: у них стриглись директора «Березок» и сотой секции ГУМа. Девушки вскладчину подарили нам немецкий кухонный комбайн, он до сих пор в синих коробках пылится где-то на чердаке. Базовый мотор быстро вышел из строя, несколько раз чинили, но хватало ненадолго. «А без движка все эти хитрожопости, от кофемолки до тестомешалки, бесполезны, как СССР без КПСС!» – констатировал тесть после очередной поломки, совпавшей с развалом страны.

Двоюродный брат Инны Феликс преподнес модную в ту пору кастрюлю-скороварку, такие штамповали на оборонных предприятиях по конверсии из стратегических сплавов, отливавших загадочной синевой. Кузен трудился у «Бороды» (в Курчатовском институте) и, выпив бутылку «боржоми», шептал мне на ухо, что после небольшого конструктивного вмешательства скороварку легко превратить в портативную вакуумную бомбу, а чертежик, если что, он мне подгонит. Феликс участвовал в ликвидации последствий Чернобыльской аварии, и через полтора года после нашей свадьбы мы его хоронили на Востряковском кладбище, рядом с могилой силача Григория Новака.

Директор ДК имени Борзунова, тоже стригшийся у Инны, прислал нам на общественных началах, то есть даром, музыкальный коллектив, числившийся у него в штатном расписании как «трио бандуристов», а приехали на самом деле длинноволосые лабухи с электрогитарами, они исполняли все, что ни попросишь, – от тяжелого рока до ресторанных шлягеров:

Парни были фантастически талантливы, особенно солист Женя Филин – голубоглазый красавец с глубоким бархатным баритоном, напоминавшим Валерия Ободзинского. Вскоре они яркими звездами вспыхнули на небосклоне отечественной эстрады, их улыбающиеся физиономии были на всех афишных тумбах, редкие «Утренняя почта» и «Голубой огонек» обходились без группы «Троя», но потом в пьяном кураже Женя нахамил за кулисами кремлевского концерта самой Пугачевой, и вскоре коллектив исчез, как не было, а Филина посадили за безобидную драку в кабаке, на зоне он подхватил гепатит и умер совсем молодым.

– Не надирайся, – во время принудительных поцелуев под командные крики «Горько!» шептала мне Инна.

Я долго держался, даже потихоньку попросил официанта принести простой воды, чтобы наливать себе вместо водки: минералки без газа тогда еще не придумали. Однако аш-два-о скоро кончилась, и я вернулся к крепким напиткам. Свадьба все-таки, хоть и безалкогольная.

Героями торжества стали мои друзья. Свинок, набравшись, всем подробно рассказывал, как пришел к Богу через похмельное озарение, пока на фразе «Господь всех принимает…» не уснул прямо за столом. Шурин, хмелевший с полуоборота, начал приставать к гостям с тайными сведениями о мировом еврейском заговоре, обещая всем, кто заинтересовался, подарить ксерокс «Протоколов сионских мудрецов». Особым доверием он проникся к директору спецателье «Силуэт» Натансону, слушавшему его откровения о злобных кознях Сиона с сердечным сочувствием. Вскоре взбешенная Ленка увезла родного антисемита домой для жестокого разноса (возможно, с битьем по мордасам) и последующей длительной изоляцией от брачных радостей.

Кот, впав в алкогольную прелесть, принялся охмурять подряд всех женщин моложе пятидесяти. Делал он это с помощью дерзких экспромтов. Призывные строки, адресованные очередной жертве домогательств, Коля писал на салфетках. Стихи были, разумеется, неприличные. Дамы пунцовели, жеманно сердились, а потом по секрету показывали друг другу каждая свое посвящение. Одно я помню до сих пор, так как оно почему-то пошло по рукам, осев в моем боковом кармане:

Но Кот совершил роковую ошибку: пытался пить наравне с дядей невесты – капитаном дальнего плавания. И вскоре мой однокурсник, попутав берега, стал предъявлять дамам в качестве гарантии безопасного секса справку из КВД, которую на всякий случай взял после курса лечения. Но это полбеды, спьяну он ляпнул, что у жениха имеется в наличии такая же «охранная грамота».

Об этом я узнал наутро, проснувшись в квартире Абросимовых в состоянии лютого похмелья, больше напоминающего клиническую смерть. Инь, свежая, причесанная, в длинном велюровом халате, подаренном директором магазина «Светлана», предложила мне для реанимации на выбор: кофе по-турецки, чай с мятой, огуречный рассол или бутылку холодного «Будвайзера». Употребив подряд все четыре целительные жидкости, принятые организмом с жадной благодарностью, я постепенно пришел в себя и осторожно поинтересовался у молодой жены, что, собственно, у нас было, так как моя память не сохранила даже отблесков первой брачной ночи.

– Когда мы остались одни, – с усмешкой сообщила Инь, – ты пообещал, что отобьешься за сорок пять секунд, и велел засечь время.

– Уложился?

– Нет, 52 секунды.

– Теряю навыки. Сержант Нырков убил бы. А потом?

– Потом ты уснул. И это к лучшему. Какой идиот выдумал безалкогольные свадьбы? Раньше так не пили. Кстати, у меня к тебе вопрос на засыпку: как ты оказался вместе с Колькой в вендиспансере?

– Я?

– Ты.

– Где?

– В КВД.

– Откуда знаешь? – Похмелье как рукой сняло.

– Кот разболтал.

– А что я вчера ответил?

– Что унесешь тайну с собой в могилу.

– Чепуха! Ерунда! Пошел за компанию, чтобы ему не страшно было. Сам я абсолютно здоров! – И призывно потянул, развязывая, поясок ее халата.

– Даже не мечтай! Справочку сначала предъяви!

– У меня нет.

– Как так нет? Чтобы завтра же была, иначе развод и девичья фамилия!

Когда я снова появился в кабинете доктора Абовяна, он взревел, как загарпуненный кашалот, и едва не швырнул в меня чьей-то историей болезни толщиной с «Анну Каренину», но, узнав, в чем дело, смягчился, долго хохотал, потом объяснил: справки выдают тем, кто прошел курс и вылечился, а тем, кто не болел, такой документ не полагается.

– Да напиши ты ему хоть что-нибудь, Самвел Тигранович, – попросила за меня Марфа Петровна. – Надо молодую успокоить, а то вобьет себе в голову и разведется. Они теперь чуть что – сразу разбегаются. Никакой ответственности!

– Ладно. – Врач положил перед собой бланк, некоторое время хмурил лохматые брови, потом улыбнулся и быстро что-то нацарапал на бумаге. – Вот, и чтобы я тебя здесь никогда больше не видел, понял?!

Выйдя в коридор, как обычно заполненный жертвами ЗППП, я прочитал: «Справка выдана гражданину Ригину В. И., 1961 г. р., в том, что после тщательного обследования у него ничего, кроме маниакальной мнительности, не выявлено. Признан годным к исполнению супружеских обязанностей без ограничений».

Изучив документ, даже проверив его на просвет, Инь скомандовала:

– Отбой, тридцать секунд – время пошло!

…И я понял, как добиться сегодня от жены прощения, переходящего в интимную благосклонность: надо показать ей эту смешную пожелтевшую справку, спрятанную в томике Случевского. Она, конечно, рассмеется, оттает, и я буду допущен к телу, которое давно «не припекал поцелуями» (Бенедиктов). Но вот вопрос: разбудив уснувшую чувственность Стригуньи, что я буду делать с ней потом?

В кармане завибрировал мой «Самсунг». Номер незнакомый, скорее всего мошенники, сейчас бодро начнут разводить меня как лоха. Обычно в таких случаях я даже не откликаюсь, но тут, сам не пойму почему, нажал зеленую кнопку «Ответить».

– Алло! Всеволод Иванович, это Лара из «Рыжего Эрика». Не забыли еще?

– Как можно, хлопотунья, после такой рульки!

– Звоню, как договаривались. Забейте мой номер, если не передумали.

– Обидно слышать! Забил. До связи…

Я открыл калитку. Ницше, уловив чутким слухом, что хозяин вернулся, приветствовал меня из-за двери громким счастливым лаем, переходящим в ликующий скулеж. Так радуются твоему приходу лишь собаки и влюбленные женщины, но у первых этот восторг искренний и пожизненный, а у вторых временный и часто притворный.

«Пежо» стоял под навесом, значит, Стригунья уже вернулась, а то ведь в последнее время она стала часто задерживаться у Гильдина, объясняя, мол, он вызывает стричься еще и внуков, а у его снохи очень сложное мелирование. Ничего не поделаешь: этот «продмаг» ей хорошо платит, а моя зарплата ведущего с гулькин нос. Экономят, сволочи, на культуре, а зря… Пожалеют! Они еще узнают, что такое Аполлон с колуном!

Я поднялся на крыльцо, с удивлением увидел на широких перилах нетронутые грибы, успевшие за день немного подвялиться на солнце и сморщиться. Странно, не похоже это на Инь… Когда я взялся за дверную ручку, послышался плачущий голос:

– Я здесь, здесь… – И буквально из-под земли вылез бедолага Ямбов. – Быстрее! Волчица скоро вернется! – взмолился он, отряхивая голые колени.

На легенде андеграунда не было ничего, кроме сатиновых трусов, футболки и одноразовой маски, которая использовалась, судя по всему, с самого начала эпидемии.

– Ну, пойдемте… – вздохнул я, спустился с крыльца и завел страдальца в гараж, где среди хлама и скарба было выгорожено свободное местечко для мужского общения: столик и два раскладных стула, а несчастному узнику припасены выпивка, сигареты и ржаные хлебцы – он их обожал с детства. Яша, несмотря на свой неоценимый вклад в мировую культуру, в быту был неприхотлив и неизбывно голоден.

– Скорее, скорее… Может, мне ее убить, а?

– Может, и убить, – кивнул я, наливая ему в стопку коричневую жидкость, названную коньяком исключительно из-за этикетки, приклеенной к бутылке.

Он, сдвинув марлевую повязку, залпом выпил, счастливо сморщился, зажевал хлебцем, закурил и снова, в сотый раз повторил мне свою печальную историю, хотя я знал ее наизусть.

…Однажды, после визита съемочной группы французской телестудии «Антен-2», ошеломленной убогими условиями жизни близкого друга Бродского, Ильза пришла в ярость и, прихватив рекомендательное письмо от фонда Солженицына, отправилась на Гоголевский бульвар к директору Литфонда Степану Верзину, чтобы выбить наконец для мужа казенную дачу. Прочитав заявление и брезгливо отбросив ходатайство неутолимой вдовы автора «Архипелага ГУЛАГ», поэт-почвенник туманно посмотрел в окно, зевнул, прошелся по кабинету и развел руками, мол, это никак невозможно.

– Только не говорите мне, что свободных дач у вас нет! – Ильза взяла со стола тяжелое пресс-папье в форме Пегаса с двумя крылатыми жеребятами.

– Есть, как не быть. Писатели, увы, смертны. Например, недавно освободился милый домик в Лысогорье. Ушел ветеран… Писатель с большой буквы…

– Так в чем же дело, Степан Степанович?

– А вы знаете, какая у нас очередь? – Верзин показал ей бесконечный список, слегка уступающий по численности личному составу развернутой стрелковой дивизии.

– И сколько же нам придется ждать?

– Лет десять, никак не меньше, – развел руками опытный хозяйственник, обрекший к тому времени на тюремный срок трех своих бухгалтеров.

– Вы хоть знаете, кто мой муж?

– Знаю, поэтому предлагаю вам взаимовыгодный выход.

– Какой же?

– Если ваш супруг невзначай вспомнит, как Бродский похвалил мои стихи, тогда, возможно…

– Ваши? – Ильза внимательно посмотрела в глаза директора, ясные, как стразы.

– Мои… А что вы так удивились?

– Хм… Это дорогого стоит!

– Я понимаю и могу соответствовать.

– Тогда готовьте дачу! Мы скоро заезжаем.

Через неделю в «Российской газете» с захлебывающимся предисловием критика-миротворца Колбасинского вышел очередной Яшин мемуар, где будущий нобелиат, убывая в Штаты, сознается другу, что все свои литературные надежды, покидая неблагодарную родину, он возлагает на самого Ямбова и еще на дико талантливого поэта из далекого Ханты-Мансийска Степана Верзина.

Вскоре у нас появились новые соседи. Первое, что сделала Ильза, – завела на окнах решетки и заказала железную входную дверь. Теперь, уезжая по делам, она запирала мужа, оставив его в трусах и майке, а всю верхнюю одежду с документами запирала в несгораемый шкаф с секретным шифром, чтобы глупые соблазны не отвлекали мужа от мемуаров, которых ждал весь цивилизованный мир. В результате книги о похождениях Ямбова и Бродского в джунглях чудовищной советской действительности выходили регулярно и завидными тиражами, напоминая бесконечную детективную серию, где сыщик смертельно устал от преступников, преступники от сыщика, а читатель от автора. Но привычка – как верная жена, стоящая на несменяемом посту у плиты, и с этим уже ничего не поделать.

Однако узник Яша не смирился с неволей, он стал тайком рыть из погреба подземный ход, вынося землю в пакете и незаметно во время прогулок высыпая на грядки, благо грунт в наших местах легкий – торф. Через год, осенью, окапывая яблони, я с изумлением увидел, как у забора, возле куста красной смородины, зашевелилась почва и на поверхность вылез крот-мутант размером с взрослого, но плохо питающегося мужчину. Я было рванулся за «вертикалкой», подаренной мне к юбилею, но землеройный монстр отряхнулся и превратился в Ямбова…

– Не губите, – прошептал он, прикладывая палец к губам, – моя волчица скоро вернется…

– Чего вы хотите?

– Рюмку коньяку и сигарету!

Так лучший друг Бродского стал моим частым гостем. Лаз я замаскировал под компостную яму с пластмассовой крышкой. Если Ильза уезжала по делам, узник пробирался на мой участок, мы садились в гараже, и он мне жаловался на свою жизнь. Несчастный поэт всегда был невесел и удручен, но сегодня по его щекам катились слезы отчаянья.

– Я больше так не могу… – Ямбов, выпив полрюмки, снова закурил дрожащими руками.

Его трясло то ли от отчаянья, то ли от вечерней прохлады, и я укутал его стареньким леопардовым пледом, привезенным из ГДР много-много лет назад, но еще вполне приличным на вид.

– Держитесь, Яша!

– Я покончу с собой, повешусь, как Есенин, и оставлю письмо, что это она меня довела, она, она…

– Зачем? Бегите! Подкоп, как Монте-Кристо, вы уже сделали.

– Куда, куда бежать? Я же недееспособный, без паспорта, без денег. Она объявит меня в розыск, а потом засадит в психушку.

– Тогда терпите!

– Нет! Так жить нельзя! Я скоро умру… Ее невозможно удовлетворить!

– Вы о чем?

– И об этом тоже! Она не женщина, а какой-то сексуальный коллайдер! Но даже это я бы вытерпел. Она требует от меня все новых и новых мемуаров, а я выскреб из себя все до дна! Половину вообще придумал. А американские профессора строят на моих враках концепции поздней советской литературы. Я вынужден пользоваться допингом, а это очень вредно. Иосиф этим надорвал сердце и умер так рано. Жить да жить бы… Думаете, легко писать стихи на этом собачьем английском языке?!

– Не преувеличивайте! Допинги теперь обычное дело, скоро их признает даже МОК. Я вот тоже принимаю, когда нужно, «Елды-батыр».

– Вы меня не поняли! Я должен прибегать вот к этому… – Он достал из кармана трубочку валидола, открыл зубами пластмассовую пробку и вытряхнул на грязную ладонь золотой наперсток.

– Откуда он у вас? – похолодел я.

– Длинная история. Скажу только, что Иосиф вернул мне его перед самой смертью.

– Манана вас ненавидит за то, о чем я подумал?

– Увы, да, я вор и подлец. Но я наказан, боже, как я жестоко наказан!

И только тут мне бросилось в глаза, что ноготь на Яшином мизинце длиннее остальных.

– Можно? – Я повертел в пальцах небольшую, но тяжеленькую вещицу.

Да, да, да, это был тот самый знаменитый пушкинский наперсток, который безуспешно разыскивал сначала великий Давид Эсмархов, а потом плутоватый Бесик Арамишвили.

– Как вы думаете, сколько он стоит? – жалобно спросил Ямбов, выпив еще рюмку и заев, чтобы волчица не учуяла, мускатным орехом – это древнее средство от нюха жен-ищеек страдальцу также поставлял я.

– Он бесценен.

– Мне хватило бы двухсот тысяч.

– Рублей?

– Евро, конечно. С такими деньгами я смогу от нее убежать и спрятаться. Меня обещали переправить сначала на Украину. Потом улечу в Израиль, оттуда выдачи нет. Помогите! Мне не к кому больше обратиться, друзья моей молодости – профессиональные предатели и стукачи. Вы, я знаю, честный человек. Я смотрю ваши передачи. Телевизор не обманешь. Вас ненавидит Манана – это хороший знак. Всеволод Иванович, спаси! Скоро моя вампирша вернется. Возьми наперсток, найди покупателя, я тебе верю!! У тебя связи… – Он вскинулся, как затравленный зверь. – Чу! Едет! Я слышу ее мотор! – Узник рывком допил коньяк, сбросил, жуя хлебец, с плеч леопардовый плед, выбежал вон и скрылся в компостной яме.

«Удивительный день! – подумал я, наблюдая, как Яша закрывает за собой пластмассовую крышку, словно задраивает люк субмарины перед спешным погружением. – Потрясающе! Сколько потерь и обретений за какие-то десять часов!»

Несколько минут я вертел в пальцах, благоговейно разглядывая, великую реликвию пушкинистики, нежданно-негаданно оказавшуюся в моих руках. Старинное золото жирно поблескивало в тусклом гаражном свете. Чудны дела твои, Господи! Потом, убрав раритет в лекарственный футлярчик и спрятав в нагрудный карман, я встал, чтобы идти к Инь. «Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце село…»

В прихожей пахло борщом. Ницше ласковой тенью метнулся к хозяину, повизгивая от радости нашей встречи. Виляя обрубком хвоста, он ткнулся мокрым носом в мою ладонь, мол, привет-привет, где тебя черти носили?

«Ну, как тебе объяснить, дуралей?» – Я потрепал пса по загривку.

Как растолковать тебе, если ты у нас так и остался девственником. Вязка с девочкой благородных кровей – дело непростое, этим надо заниматься, искать, договариваться, куда-то ехать, а в нашей семье ни у кого нет свободного времени, даже у бездельника Артема. Единственная в Лысогорье ризенка, грациозная привереда, нашим вахлаком пренебрегла. Так и не собрались… Но помнишь, собакевич, пегую дворняжку из Пристанционного проезда? Ты из-за этой сучки так возбудился, что проволок на поводке Инь метров десять по кустам, и потом в травмпункте ей вправляли руку. Не забыл?

Пес посмотрел на меня печально-виноватым взглядом раввина, пропившего Тору, и кивнул, словно сумел прочитать мои мысли. Не удивлюсь, если скоро выяснится, что собаки – прирожденные экстрасенсы, а люди, получив дар речи, утратили такую способность.

«Вспомнил, мой бородатый друг? Ну вот, примерно там меня сегодня носило, и так же безрезультатно, как тебя, если рассказывать в общих чертах…» – подытожил я и, разувшись, вставил гудящие от усталости ступни в теплые тапочки – символ возвращения в родную гавань. Сигнал о том, что я дома, тут же стрельнул от пяток в мозг. К хмельному благодушию добавилось чувство защищенности, а внезапная сонливость вступила в последнюю схвату с остаточным действием «Елды-батыра». «Но если я решил, то выпью обязательно!» (Высоцкий.)

«Инь, где ты, “голубка дряхлая моя”?»

В темном холле я снова споткнулся о баул, отозвавшийся знакомым звоном, и вспомнил – старые добрые времена, когда собранные по всему дому пустые бутылки, сложенные в сумки, дожидались приезда передвижного пункта утильсырья: десять копеек за горлышко вместо двенадцати, зато не надо никуда тащиться: фургон, крытый брезентом, въезжал прямо во двор, и водитель, он же приемщик, несколько раз протяжно бибикал, созывая обладателей стеклотары. Одетый в заношенный бушлат и старые галифе, он придирчиво искал на ободках посуды сколы и щербинки, лез за деньгами, считал, потом перепроверял себя и наконец отдавал мятые, отчего-то влажные рубли и липкую мелочь. При этом на пальце у него сверкал большой перстень с печаткой – золотой.

– Артем, тебя же просили убрать! – упрекнул я зятя, заходя на кухню.

– Забыл… – ответил Гепард, отрываясь от борща, он его поглощал вприкуску с чесноком и салом, запивая все это очаковским из двухлитрового пластикового баллона.

– В доме и так ступить негде! – проворчал я, выкладывая перед ним чехонь.

– Ого! Спасибо! Борща не хотите?

– Какой борщ? Ночь на дворе. Павлик спит?

– Спит.

– А где Гингема?

– Уехала на бал блогеров. Вернется утром.

– Не боишься жену на всю ночь отпускать?

– Хм…

– Ездил в Немчиновку?

– Ездил. Зря прокатился. Дачу уже снесли. Куча мусора. А книги соседи растащили.

– Я же тебе говорил, бестолочь! Бензин залил?

– Ой, забыл! Зато меня на работу взяли. В понедельник договор подписываю.

– Понятно. Надеюсь, на этот раз без коллекторов обойдется. А где Инь? Вроде еще рано спать…

Обычно в это время жена что-то стряпала впрок, вполглаза следя за сюжетом мегасериала про следователя по особо важным делам Аглаю Боровицкую, которой страшно шла полицейская форма. Эта дама, заметно постаревшая за двадцать лет экранной тягомотины, распутывала самые хитрые преступления, какие только способны придумать незатейливые наши сценаристы, а сама от фильма к фильму все больше запутывалась в своей личной жизни, постоянно разводясь и снова выходя замуж, рожая детей, бесследно исчезавших в новом мыльном сезоне, и опять беременея, что, впрочем, не мешало ей бороться с криминалом. Информацонные программы на ТВ жена почти не смотрела, новостями интернета не увлекалась и, надеюсь, еще не в курсе того, что случилось с Гильдиным. В противном случае мне трудно будет вернуть мою впечатлительную супругу в полузабытый режим коитального содружества.

Артем, не ответив, увлекся чехонью.

– Где твоя теща? – повторил я вопрос. – Машина на месте.

– А вы разве не знаете?

– Что я должен знать?

– Она улетела.

– Куда?

– На Ибицу.

– На какую еще, к чертям собачьим, Ибицу? – Я с трудом выговорил топоним, не очень приличный для русского уха.

– Остров такой есть в Испании. Для богачей. Инна Викторовна сказала, что все вам написала в личку. Не боитесь жену так далеко одну отпускать? – сквитался мерзавец.

– Что ты мелешь?! – Мне показалось – я брежу, и, чтобы убедиться в реальности происходящего, нащупал трубочку с золотым наперстком: на месте.

Я открыл телефон: в самом деле, от Стригуньи еще днем пришла эсэмэска, которую я не заметил, суетясь и ожидая вестей от Славы.

И тут позвонила Роз-Мари.

– Почему, зараза, не отвечаешь? – заорала она.

– Забегался, извини!

– Уже знаешь?

– Про Гильдина?

– В гробу я видала твоего Гильдина. Кого назначили, знаешь?

– Знаю: Манану.

– Хренану!

– А кого?

– Чипу.

– Кого-о-о-о? Что-о-о-о?!

– Что слышал.

– Это же катастрофа!

– Нет, это еще хуже. Доброй ночи! Мы покойники…

Еле переставляя ноги и погибая от одышки, неизвестно откуда взявшейся, я поднялся на второй этаж, вошел в пустую спальню и сел на кровать. Зеркальный платяной шкаф был настежь, многие «плечики» опустели, словно здесь побывали воры. Ай да Инь, ай да тихушница! Ей бы в СВР служить у Нарышкина! Недавно я стоял с ним рядом, когда открывали памятник «Подвиг советского разведчика» в виде бронзового Кадочникова, провозглашающего тост «за нашу победу!». Хорошо монументам – они ничего не чувствуют…

Я рухнул на кровать поверх покрывала, взял с тумбочки том Случевского, раскрыл на странице, заложенной пожелтевшей справкой, прочитал вердикт доктора Абовяна, что «годен к исполнению супружеских обязанностей без ограничений», – и расхохотался.