Лето пятого, простите, шестого года в Петербурге началось серым петербургским маем, в котором всю первую неделю шёл мелкий дождь, и от Невы тянуло холодом, а потом, к десятому, неожиданно вышло солнце, и за три дня город высох, зазеленел, прогрелся, и старики в своих квартирах открыли окна.

Я в это время уже месяц был в обыкновенном своём петербургском порядке.

Утро у меня начиналось в семь. Артемий приносил в кабинет горячую воду для бритья, потом ставил самовар в столовой. К половине восьмого спускался Северцов с ночной почтой — телеграммы от Селиванова из Хабаровска, письма от Гольдмана из Москвы, иногда от Кречетова, иногда от Витгефта. Мы их прочитывали в столовой за чаем, обычно в полном молчании, делая пометки на полях. К девяти ко мне в кабинет приходил доктор Павлов из Военно-медицинского управления и в течение четверти часа меня смотрел: пульс, дыхание, цвет лица, состояние кожи на руках. Павлов был сухой, невысокий, лет пятидесяти, в чёрном сюртуке, очень похожий на учителя гимназии. Он мне сразу понравился. Кречетов в нём не ошибся.

В девять с четвертью я открывал работу.

Работы у меня в Петербурге было, вопреки моим ожиданиям, не меньше, чем в Хабаровске, а больше. В Хабаровске у меня были один край, одна окружная казна и одна переписка с тремя десятками корреспондентов. В Петербурге у меня были: Витте, который ко мне заходил ежедневно после своих утренних докладов; Куропаткин, который меня вызывал к себе в военное министерство два раза в неделю; государь, который писал мне частные записки через граф Граббе с периодичностью раз в десять дней; Кондратенко, который у меня обедал по средам и приносил думские наблюдения; Гольдман, который мне через Москву пересылал европейские социал-демократические сводки; и ещё с десяток других людей, которые ко мне приходили частным образом по разным мелким и не очень мелким делам.

И ещё одно. У меня в Петербурге появилось то, чего у меня в Хабаровске не было: газеты. Я с приезда подписался на двенадцать русских и три иностранные. «Новое время». «Русские ведомости». «Речь». «Биржевые ведомости». «Гражданин». «Россию». «Сын Отечества». «Слово». «Правительственный вестник». «Санкт-Петербургские ведомости». И ещё две-три средние. Из иностранных я брал «Таймс», «Берлинер Тагеблатт» и «Журналь де Деба». Газеты приходили утром на квартиру Витте, Артемий их раскладывал в моём кабинете на отдельном столе, и я их прочитывал между десятью и одиннадцатью утра, делая пометки красным карандашом.

Это, я в первый же месяц понял, было больше работы, чем я представлял. У меня к одиннадцати утра в голове складывалась картина того, что в России и в Европе говорят люди, имеющие доступ к печати, и эта картина у меня каждый день была другая. В Хабаровске я подобных сведений получал в сильно отжатой форме — через служебные отчёты, через частные письма, через ежемесячные сводки. В Петербурге у меня это было непосредственно. Я слышал шум.

Шум в этот май был — о Думе.

Дума, которая открылась двадцать седьмого апреля, к десятому мая уже успела показать свой характер. Характер у неё был тяжёлый. Кадеты, имевшие в ней крупнейшую фракцию, с первых же заседаний стали требовать «ответственного министерства», то есть правительства, формируемого Думой, а не государем. Это было прямое посягательство на основную форму государственного устройства, и государь отнёсся к нему с теми чувствами, какие у него обыкновенно вызывались посягательствами на основную форму. У него на лбу появилась морщина, которую я в его лице раньше не замечал.

Витте мне в эти дни приходил с лицом, какое у него бывало, когда у него под ногами начинала качаться основная балка. Он был назначен председателем Совета министров на основе того, что Дума будет с ним сотрудничать. Дума сотрудничать не собиралась. Она собиралась его свергнуть и заменить своими людьми.

— Николай Иванович. Они меня в среду требовали в Думу с отчётом. Я к ним пошёл. Они меня заслушали и отказались принять отчёт. Сказали, что я неподотчётен Думе, потому что я не их министр.

— Сергей Юльевич. Это была политическая декларация. Они так в первые заседания обыкновенно ведут себя.

— Я понимаю, что декларация. Я Вам про другое. После заседания ко мне подошёл Милюков и сказал тихо: «Сергей Юльевич, Вы человек уважаемый. Не Вас лично мы не хотим. Мы не хотим Совет министров, формируемый сверху. Если Вы согласитесь возглавить правительство, формируемое снизу, мы Вас как первого министра поддержим. Если Вы откажетесь, нам придётся требовать Вашей отставки». Это была у него прямая просьба.

Я посмотрел на Витте. У него на лице было что-то новое: обычно у него был расчётливый спокойный вид, а сейчас был раздражённый.

— И что Вы ему ответили?

— Я ему ответил, что я подумаю. Я выиграл сутки. Сегодня среда. До пятницы у меня есть сорок восемь часов на размышление.

— Что Вы хотите сделать?

— Я хочу с Вами поговорить.

— Слушаю.

Витте сел в кресло у окна. Долго молчал. Я не торопил.

— Николай Иванович. У меня есть три варианта. Первый: отказать Милюкову и оставаться председателем Совета министров от государя. В этом случае Дума через неделю проводит резолюцию о моей отставке, и государь либо принимает её (тогда Дума получает власть), либо распускает Думу (тогда у нас начинается кризис). Государь, я полагаю, склонится ко второму. Распущенная Дума — это то, чего мы с Вами в феврале старались избежать.

— Второй?

— Согласиться на Милюкова. Принять формирование правительства от Думы. Стать первым в России конституционным премьер-министром. В этом случае я делаю исторический шаг, но я делаю его против государя. Государь меня после этого ко двору не подпустит. Государыня-мать со мной перестанет здороваться. Великий князь Николай Николаевич, который меня и так не любит, начнёт меня травить открыто. И я в этом положении продержусь, может быть, полгода, может быть, год, после чего меня свалят.

— Третий?

Витте долго молчал.

— Третий, Николай Иванович, я Вам скажу с осторожностью. Третий — это я подаю прошение об отставке сейчас, до того, как Дума успеет провести резолюцию. Я ухожу сам, по обстоятельствам здоровья. Государь меня отпускает с почестями. Дума получает мою отставку как победу, но без распущения Думы. Государь назначает на моё место кого-нибудь компромиссного, кого Дума готова принимать, а двор готов терпеть. Например, Коковцова. Или Извольского.

Я подумал.

— Сергей Юльевич. И что Вам сейчас мешает выбрать третий?

— Мне мешает одно. Я не хочу уходить.

Он сказал это тихо, не как государственный человек, а как простой.

Я долго смотрел на него.

— Сергей Юльевич. Я Вам отвечу.

— Слушаю.

— Я Вам отвечу не как Ваш квартирант, а как Ваш товарищ.

— Я Вас слушаю как товарища.

— Я Вам говорю: выбирайте третий. Уходите сейчас. С почестями. С графским титулом, который у Вас уже есть, и который останется при Вас. Вы за полтора года председательства сделали то, что в обычном порядке делается за десять. Вы провели Портсмут. Вы провели Манифест семнадцатого, простите, февральский Манифест о Думе. Вы открыли Думу. Это три исторических шага. Дальше у Вас нет ни одного крупного шага, который Вы могли бы сделать сейчас, не теряя сил. Сейчас сделать шаг — это работать рутиной, в обстановке травли. Это не Ваше. У Вас есть слишком крупная голова для рутины в обстановке травли.

— Я это понимаю, Николай Иванович.

— Я ещё одно скажу. Если Вы уйдёте сейчас, у меня в Государственном совете появится возможность подсадить Вас в почётное участие, без обязательств. Я с государем об этом договорюсь. Вы у меня в Государственном совете будете рядом, и я Ваш голос буду слушать в каждом крупном решении. Это для Вас и для меня будет лучше, чем Вы измученный в правительстве.

Витте долго молчал.

— Николай Иванович. Это много.

— Это правда.

— Я завтра подам прошение об отставке.

— Подавайте.

Мы пожали руки. Витте встал. Подошёл к окну. Постоял.

— Николай Иванович. У меня к Вам ещё один вопрос.

— Слушаю.

— Кого Вы посоветуете государю на моё место?

Я подумал.

— Сергей Юльевич. Не Коковцова и не Извольского. Они оба обыкновенные министры, но у них в характере нет той черты, которая нам сейчас нужна. Нам нужен человек, у которого в характере есть упрямство по существу и гибкость по форме. Я бы предложил Столыпина.

Витте поднял брови.

— Столыпина? Это саратовский губернатор?

— Это саратовский губернатор. Я о нём знаю по двум источникам. Один — мой собственный, через моего иркутского корреспондента Кутайсова, который с ним переписывается. Другой — через Куропаткина, который его помнит по дворянской комиссии девятьсот третьего года. Столыпин крупный человек, твёрдый, не безумец, не реакционер. Он у нас в Думе как премьер прижмёт радикальных кадетов и не разгонит самой Думы. Это редкое сочетание.

— Я с ним не знаком.

— Я с ним тоже не знаком. Я предлагаю государю познакомиться.

Витте долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Хорошо. Я завтра в прошении укажу Столыпина в качестве рекомендации.

— Указывайте.

В тот же вечер я Сосо ещё не знал.

Я о нём знал только из той фразы Ленина, которую я Ленину ещё не сказал, потому что я с Лениным ещё не виделся. Встреча наша была назначена через Гольдмана на середину сентября в Куоккале. Это было через четыре месяца. До этого Сосо для меня был закавказским именем в моей записной книжке: «Иосиф Виссарионович Джугашвили, партийная кличка Коба, бывший семинарист, грузин, двадцать восемь лет, у большевиков». И всё.

Это был тот короткий период, когда у меня в круге его ещё не было, но я уже двигался в его сторону. Я об этом не думал. У меня в Петербурге шло полно других дел.

Витте подал прошение об отставке двенадцатого мая.

Государь принял его пятнадцатого. Меня в Царское Село вызвали шестнадцатого утром.

Я приехал в Александровский дворец в форме статского. В малом кабинете меня ждал государь, и с ним был Куропаткин.

Государь меня встретил у двери. Подал руку.

— Николай Иванович. Я Вас сегодня вызвал по делу о Витте.

— Слушаю, Государь.

— Витте подал прошение об отставке. Я склоняюсь его принять. Но я не знаю, кого ставить на его место. У меня нет своего кандидата. Витте мне рекомендовал Столыпина с Вашей подачи. Я к этому имени отношусь настороженно. Я бы хотел Ваш совет.

— Слушаю.

— У меня к Столыпину предубеждение. Я о нём знаю по служебным отчётам. У него в Саратовской губернии в прошлом году были крестьянские волнения, и он их подавил, со строгостью. Я не уверен, что мне сейчас нужен председатель, у которого в правом крыле репутация подавителя.

Я подумал.

— Государь. Я Вам отвечу со всей прямотой.

— Слушаю.

— Столыпин в Саратовской губернии в прошлом году подавил волнения. Это правда. У него на это были служебные основания: волнения шли по поджогам помещичьих усадеб, и без решительного вмешательства они переросли бы в крестьянскую войну в одной отдельно взятой губернии. Столыпин их вмешательством остановил. У него в подавлении были жертвы, но их было втрое меньше, чем у соседних губернаторов в подобных же ситуациях. Это говорит о том, что он подавляет умно, без злобы.

— Дальше.

— Дальше. Столыпин не реакционер. У него в Саратове есть собственная программа крестьянской реформы, которую он мне через моего иркутского корреспондента отдельно прислал. Это программа выхода крестьян из общины в личное хозяйство, с банковской поддержкой переселения на свободные земли. Эта программа умеренно либеральная по существу и государственно-консервативная по форме. Я считаю, что она лучшая из тех, что у нас сейчас лежат на столах. Она по существу отвечает на тот же вопрос, на который кадеты в Думе отвечают своей программой принудительного отчуждения земли. Только Столыпин отвечает через рынок, а кадеты через декрет.

— И что это нам даёт?

— Государь. Это нам даёт то, что у нас на премьерском месте появляется человек, у которого есть собственное содержательное предложение по главному вопросу страны. Не «удержать», а «реформировать». Если Столыпин у меня в Думе предложит крестьянскую реформу, у него за неё проголосует половина кадетов, потому что половина кадетов в своей фракции по существу за реформу, а не за принудительное отчуждение. И у него за неё проголосует часть октябристов. И у него получится её провести. И это будет первый закон, который у нас в Думе пройдёт не от Думы вопреки государю, а от Государя в согласии с Думой. Это начало того доверия между Вами и Думой, которое сейчас нет.

Государь долго молчал. Куропаткин рядом со мной не говорил, но смотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Я Вас понял. Я скажу одну вещь. У меня к Столыпину остаётся предубеждение по части его репутации в правом крыле. Если я его назначаю, у меня правые меня ругают за «либерализм». Если я его не назначаю, у меня левые ругают за «упрямство». Я устал от этого.

— Государь. Я Вас понимаю. Но я Вам скажу одну фразу, которую Вы у меня раньше слышали. Лучше сделать что-то, чем не сделать ничего.

Государь чуть улыбнулся.

— Я Вашу фразу запомнил с февральского письма.

— Я её Вам повторяю.

Государь подошёл к окну. Постоял минуту.

— Хорошо. Я Столыпина приму. Завтра. Если он мне в личной встрече покажет то, что Вы сейчас рассказали, я его назначу.

— Спасибо, Государь.

— Не за что.

Куропаткин слегка кашлянул.

— Государь. Если позволите. Я хотел бы добавить одну вещь.

— Прошу, Алексей Николаевич.

— Я Столыпина знаю по дворянской комиссии девятьсот третьего года. Он там сидел с покойным Сипягиным. Он выступал коротко, по существу, без всякой губернаторской пышности. У меня к нему тогда сложилось доверие. Я подтверждаю слова Николая Ивановича.

— Спасибо, Алексей Николаевич.

Государь кивнул. Подошёл ко мне ближе.

— Николай Иванович. И ещё одно. У меня к Вам отдельный вопрос. Я Вас прошу в обстановке Столыпинского вступления остаться в Петербурге и быть для меня тем, кем Вы у меня обыкновенно. Я Столыпина приму, но я ему не доверяю в той мере, в какой доверяю Вам. Я хочу, чтобы у меня рядом со Столыпиным были Вы.

— Останусь, Государь.

— Спасибо.

Мы пожали руки. Я ушёл.

В обратном поезде я долго думал.

Столыпин у меня в плане сегодня появился неожиданно. Я его в моей хабаровской работе держал «на обочине»: я о нём знал, я к нему относился осторожно, но я его в свой петербургский расклад до этого утра не вставлял. У меня в моей памяти Столыпин был человеком, который придёт к власти после первой Думы, разгонит вторую, проведёт военно-полевые суды, проведёт реформу через указ номер девять, и будет убит в Киеве в одиннадцатом году. Я его в этой жизни избегал, потому что я не хотел, чтобы у нас в России повторился столыпинский режим.

Но сегодня в Александровском дворце мне его пришлось выдвинуть.

Я это сделал, потому что у меня альтернативы не было. Коковцов был обыкновенный финансист, неспособный говорить с Думой. Извольский был обыкновенный дипломат, неспособный думать о крестьянстве. Из других возможных кандидатов у меня в голове перебиралось ещё человека четыре, и ни один из них не подходил. Столыпин подходил.

И я в обратном поезде понял ещё одну вещь.

У меня в моей памяти Столыпин стал тем, чем он стал, потому что его поставили в невыносимое положение. Государь его поставил в условиях, при которых ему пришлось одновременно проводить реформу против воли правых, разгонять Думу против воли левых, и держать государственный порядок без поддержки ни с одной стороны. Любой человек в таком положении ожесточился бы. Любой стал бы тем, кем стал Столыпин.

В этой жизни у меня есть возможность поставить Столыпина в обстановку другую. У него у меня будет Дума, которая частично его поддержит. У него у меня будет государь, который частично будет его держать. У него у меня будет Витте в Государственном совете, который будет его прикрывать с финансовой стороны. У него у меня буду я, который при случае его поправит. И у него не будет той изоляции, в которой он у меня в моей памяти ожесточался.

Это значит, что Столыпин у меня в этой жизни может быть другим Столыпиным.

Я в обратном поезде записал в маленьком дорожном блокноте короткую строку:

«Шестнадцатое мая. Столыпин подсажен. У меня в плане ещё одна неожиданная фигура. С ней мне предстоит работать. Я к этому не готовился, но я работать буду».

Закрыл блокнот.

И заснул на полчаса под мерный стук колёс.

Столыпин приехал в Петербург восемнадцатого мая.

Я его впервые увидел в кабинете Куропаткина в военном министерстве, куда он зашёл на следующий день после аудиенции у государя. Государь его принял утром, и аудиенция длилась два часа, что было редкостью; и государь его утвердил в должности председателя Совета министров и одновременно министра внутренних дел. Этот двойной пост был для меня неожиданным, я думал, что государь даст только премьерство; но у государя сложилось, видимо, на встрече впечатление, что человек крупный, и он его сразу нагрузил полностью.

Столыпин был высокий, худой, с очень прямой спиной, в чёрном сюртуке. Лет сорока четырёх. Лицо узкое, костистое, с тёмными усами и небольшой бородкой, тоже тёмной, без седины. Глаза серые, внимательные, с лёгкой холодностью. В нём было то, что в моей советской памяти на портретах его не было видно: барская осанка, не наследственная аристократическая, а выработанная самим. Он держался прямо.

Куропаткин нас познакомил.

— Пётр Аркадьевич, разрешите представить: генерал-лейтенант Гродеков, приамурский генерал-губернатор, в Петербурге по приглашению государя.

— Очень рад. Я о Вас много слышал.

— И я о Вас много слышал, Пётр Аркадьевич.

Мы пожали руки. У него рука была сухая, твёрдая, без пожатия, по-деловому.

Куропаткин предложил нам сесть. На столе стоял самовар. Куропаткин остался стоять у окна, не вмешиваясь.

— Николай Иванович. Государь мне сказал, что Вы у него вчера обо мне говорили. Я Вам за это благодарен.

— Не за что, Пётр Аркадьевич. Я говорил то, что думал.

— И что Вы думали?

— Я думал, что у Вас в Саратове есть готовая программа крестьянской реформы, и что эта программа отвечает на тот вопрос, на который сейчас Дума отвечает иначе. Я считал и считаю, что у Вас в Петербурге появилась возможность эту программу провести.

Столыпин посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Я Вас сейчас спрошу прямо. Вы кадетов любите?

— Не люблю.

— Социал-демократов?

Я подумал. Подержал паузу.

— Уважаю.

Столыпин чуть улыбнулся. Не радостно, а отметив.

— А кого Вы любите?

— Пётр Аркадьевич. Я люблю Россию. И я люблю простых русских людей, которые в этой России живут. У меня в крае таких людей я видел много. Они работают, рожают детей, хоронят стариков, ходят в церковь, иногда пьют. Я для этих людей служу. Кадеты и социал-демократы тоже служат для них же, только с разных сторон. Я между ними не выбираю. Я выбираю то, что для этих людей полезно.

Столыпин долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. У меня к Вам последний вопрос на сегодня.

— Слушаю.

— Если у меня в Думе пойдёт жёсткая работа, и мне придётся принимать решения, которые Вам покажутся резкими, Вы будете против?

— Пётр Аркадьевич. Я Вам отвечу прямо. Если Ваши решения будут резкими по форме, но разумными по существу, я Вас буду поддерживать. Если они будут резкими и по форме, и по существу, я Вам буду возражать. У меня к Вам в этом отношении одна простая просьба: советуйтесь со мной до решения, а не после. До решения я Вам товарищ. После решения я Вам трудный собеседник.

Столыпин подумал. Кивнул.

— Принимаю. Я с Вами буду советоваться.

— Спасибо.

Мы выпили чая. Куропаткин у окна молча кивнул в знак согласия. Минут через двадцать Столыпин встал, пожал нам руки, ушёл.

Я с Куропаткиным остался в кабинете.

— Алексей Николаевич. Что Вы думаете?

— Я думаю, Николай Иванович, что у Вас сегодня началась новая работа. У Вас в плане был Витте. Теперь у Вас в плане Столыпин.

— Это правда.

— И эта работа будет тяжелее предыдущей.

— Тоже правда.

Мы помолчали.

— Николай Иванович. Я Вам одну вещь скажу.

— Слушаю.

— Я Вас сегодня в этом кабинете впервые увидел в роли. У Вас прежде была роль приамурского генерал-губернатора, и Вы её играли хорошо. Сегодня у Вас другая роль. Вы у государя превратились в человека, к которому обращаются по крупному. Я Вам это говорю не для лести, а для предупреждения. У Вас в этой роли работа другая. У Вас в ней меньше места для собственных решений и больше места для аккомпанемента чужим решениям. Это, может быть, Вам не сразу понравится.

Я посмотрел на Куропаткина.

— Алексей Николаевич. Спасибо за предупреждение.

— Принимайте.

Мы пожали руки. Я ушёл.

В тот же вечер я в доме Витте поднялся к себе в кабинет. Сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Восемнадцатое мая. Столыпин принят государем. Я с ним говорил. У него есть своя голова и своё представление о деле. Я с ним буду работать. У меня в Петербурге пошла новая работа. Я в ней по предупреждению Куропаткина буду аккомпанировать. Я к этому не привык».

Закрыл тетрадь.

Подошёл к окну. За окном был майский Петербург, длинный, светлый, в сумерках, какие в северных городах бывают только в эти недели. Над Невой висели чайки. На набережной у Зимнего стояла гуляющая публика.

Я подумал, что у меня сегодня в Петербурге пошёл второй месяц. У меня впереди ещё двадцать пять дней до конца мая. После них июнь с думской работой при Столыпине. Потом июль и август. В августе у меня съезд социал-демократов в Финляндии, к которому Гольдман обещал мне устроить личную встречу с Лениным. До этой встречи у меня будет три летних месяца петербургского аккомпанемента.

Я к этому был не готов. У меня в моей хабаровской привычке работа всегда была самостоятельная. Я там был старший, и у меня обыкновенно решения принимались мной. В Петербурге у меня старший не я. У меня старший государь. У меня рядом Столыпин со своей собственной программой. У меня в Думе кадеты и социал-демократы, с которыми у меня свои сложности. У меня дома у меня Витте, который через два-три месяца переселится в свой подмосковный дом и оставит меня в его доме одного.

Я в этом непривычном положении должен провести два года. По расчёту. Два года, в которые у меня не будет крупных моих собственных шагов. У меня будут только шаги аккомпанемента. И в этих шагах мне нужно будет не сорваться, не сделать резких движений, не настоять на своём против Столыпина, не настоять на своём против государя. У меня сейчас задача выдержки.

Это меня не пугало. Это меня настораживало.

Я закрыл окно. Сел в кресло у камина. Артемий принёс самовар.

— Артемий.

— Ваше высокопревосходительство.

— Ты в Петербурге обживаешься?

— Обживаюсь.

— Как тут с пищей?

— Тут с пищей по-городскому. Я у кухарки Виттевской научился пироги с капустой делать на хабаровский лад. Она у меня просит рецепт.

Я улыбнулся.

— Хороший Ты человек, Артемий.

— Я-то обыкновенный, ваше высокопревосходительство.

— Обыкновенный. Это и есть, что хорошее.

Артемий поклонился. Ушёл.

Я остался один. Сидел у камина, смотрел в огонь.

Думал о том, что у меня впереди новая жизнь. У меня в этой жизни нет той свободы хабаровского хозяина. У меня в этой жизни есть работа петербургского аккомпаниатора. У меня в этой работе много терпения и мало славы. Много мелочей и мало крупных дел. Мало личной собственной воли и много чужой.

Но у меня в ней есть одно, чего у меня в моей жизни до сих пор не было.

У меня в этой работе есть государь, у которого в шкафу лежат мои письма. У меня есть Витте, который мне обещал старшую дружбу до конца. У меня есть Куропаткин, который мне сегодня сказал «принимайте». У меня есть Гольдман и Северцов и Кречетов и Селиванов в Хабаровске, которые меня не оставят. У меня есть Кондратенко в Думе, который мне товарищ. У меня есть Артемий с пирогами на хабаровский лад. У меня есть один молодой грузин в Закавказье, о котором я сегодня ещё ничего не знаю, но к которому у меня дорога ляжет.

У меня в этой жизни много людей.

Это и есть, что хорошее.

С этой мыслью я заснул в кресле, не успев лечь в постель. Артемий через час пришёл, накрыл меня пледом, погасил свечу и тихо ушёл.

В кабинете тикали стенные часы. За окном падал последний майский северный сумерек.

Так начался у меня третий том моей жизни.

В Куоккалу я выехал двенадцатого сентября.

Это была карельская деревня в полутораста верстах от Петербурга, на финляндском берегу Финского залива, в той полосе, в которой по финляндской автономии русская полиция работала с ограничениями, и в которую обыкновенно петербургская интеллигенция выезжала на дачное лето. У меня по моей советской памяти Куоккала стояла в учебниках как «дачное укрытие большевиков» в годы реакции; здесь у Ленина в шестом и седьмом годах действительно была дача, на которой он жил полулегально, и которую полиция знала, но не трогала, потому что трогать в финляндских пределах было трудно, а в Петербург его возвращать государство не хотело.

Сейчас, в эту альтернативную нашу осень, у Ленина в Куоккале была другая обстановка. У него там была обычная дача, снятая на лето, без всякого укрытия, без полицейского надзора, под открытым гарантийным письмом Витте, подписанным восемнадцатого августа на бланке Совета министров. Витте успел подписать его за пять дней до своей отставки. Текст гарантии был короткий: «Сим удостоверяется, что Владимир Ильич Ульянов, российский подданный, в период с настоящего числа по тридцать первое декабря текущего года находится в Российской империи и Великом княжестве Финляндском под прямым покровительством Председателя Совета министров и не подлежит задержанию, аресту, обыску или иному стеснению со стороны российских властей без особого моего письменного распоряжения». Витте мне эту бумагу показал в своём кабинете вечером семнадцатого августа, перед подписанием. Он мне её показал не для согласования (он её подписывал по собственному решению), а для сведения. Я её прочёл и кивнул.

— Сергей Юльевич. Спасибо.

— Не за что, Николай Иванович. Это мой последний крупный документ в этом посту. Я хочу, чтобы он был хороший.

— Он хороший.

Витте подписал. Бумага ушла через Гольдмана в Женеву, и Ленин выехал в Петербург восемнадцатого августа. Из Петербурга он сразу поехал на дачу в Куоккалу, не задерживаясь в столице. Там у него на месяц вокруг собрались человек двенадцать партийных людей: жена Надежда Константиновна, сестра Анна Ильинична, Богданов, Красин (тот, с которым я уже виделся), Бонч-Бруевич, ещё несколько. Они работали над программой для предстоящего объединительного съезда, который мы с ним и с Мартовым согласовывали через посредников провести в апреле следующего года.

Личной встречи мы с Лениным к этому моменту ещё не имели. У меня с ним была переписка двухгодовой давности, шла она через Гольдмана и цюрихского посредника, я ему за это время отправил уже около двадцати писем, он мне через посредника отправил пять или шесть, всегда коротких, всегда с одним вопросом и одной благодарностью. Имени моего он по-прежнему не знал. Только «старый русский человек, живущий на восточной окраине».

Двенадцатого сентября мы договорились встретиться.

Встречу устроил Красин. Он мне через Северцова сообщил неделей раньше: «Николай Иванович. Тот человек приехал. Он готов Вас принять. Двенадцатого сентября, в Куоккале, у него на даче, в час пополудни. Доехать удобно с утренним поездом из Петербурга. На станции Вас встретит мой человек».

Я ответил коротко: «Принимаю».

Я в этот день поехал один. Без Северцова. Без Артемия. Я хотел, чтобы у нас с Лениным разговор шёл без свидетелей, и я хотел, чтобы я к нему приехал не петербургским сановником с эскортом, а частным человеком в простом дорожном пальто.

С утреннего поезда меня в Куоккале встретил молодой человек лет двадцати пяти, в студенческой тужурке. Он не назвался, я тоже. Он мне коротко поклонился. Подвёл к простой одноконной коляске, на которой ждал финский извозчик. Мы поехали.

Дача Ленина стояла в полуверсте от станции, в дачной части деревни, среди сосен. Это был двухэтажный деревянный дом, окрашенный в выгоревшую жёлтую краску, с открытой террасой по фасаду, с простыми ставнями. Перед домом был палисадник с астрами и поздними георгинами. На крыльце стояла плетёная мебель.

Меня встретила Надежда Константиновна.

Я её в моей советской памяти знал по поздним фотографиям, на которых она была пожилой советской дамой с базедовой болезнью, с выпуклыми глазами, в платке. Сейчас, в её тридцать семь лет, она была другая. Не красавица, но и не дурна. Среднего роста, плотная, с круглым простым русским лицом, с тяжёлой косой, уложенной короной на голове. Глаза серые, спокойные. Платье серое в синюю клетку, с белым воротничком.

Она ко мне на крыльце сказала тихо:

— Николай Иванович. Здравствуйте. Спасибо, что приехали.

Я остановился.

— Здравствуйте, Надежда Константиновна. Вы меня знаете по имени.

Она посмотрела на меня. У неё на лице чуть мелькнуло смущение.

— Знаю. Володя мне сказал утром. Он Вас по имени узнал ещё в прошлом месяце, через Красина. Он Вам этого в письмах не показал, потому что хотел Вам сегодняшнюю встречу оставить за Вами.

Я долго смотрел на неё.

— Понимаю. Это деликатно с его стороны.

— Это его старый приём. Он у меня иногда так делает.

Мы помолчали. Она показала рукой на крыльцо.

— Прошу. Володя на террасе. С ним сейчас только мы будем.

— А остальные?

— Остальные сегодня в Терийоках. Я их утром туда отправила. Я хотела, чтобы у Вас с Володей был спокойный разговор без партийных глаз. Володя на это согласился.

— Спасибо.

— Не за что.

Она провела меня через дом на заднюю террасу. Терраса выходила в сосновый бор, который начинался прямо за палисадником. На террасе стоял плетёный круглый стол, на нём самовар, две чашки, тарелка с финским ржаным хлебом, масло в маслёнке, мёд в баночке. У стола в плетёном кресле сидел Ленин.

Я в первую минуту его не узнал.

В моей советской памяти у меня Ленин стоял по канонам поздних фотографий и портретов: широкий лоб, бородка клинышком, прищур, вождистая поза. Сейчас, в эту минуту, передо мной в плетёном кресле сидел обычный русский интеллигент тридцати шести лет, среднего роста, с залысинами, с короткой рыжеватой бородкой и усами, в тёмно-сером костюме, с белым воротничком. Лицо у него было не вождистое, а усталое, с очень тонкой кожей, какая бывает у людей, у которых нервы постоянно работают на пределе. Глаза карие, маленькие, очень внимательные. Возраст по виду на пять-семь лет старше, чем по паспорту.

Он встал.

Мы пожали руки.

— Николай Иванович.

— Владимир Ильич.

Голос у него был обычный, не громкий, с заметной картавостью на букве «р», которую я тоже знал по моей памяти. Лёгкая картавость. Не оперная.

Он указал на свободное кресло. Надежда Константиновна разлила чай. Положила нам в чашки лимон, не спрашивая. Села на третий стул в стороне, у стены дома, не приближаясь к нашему столу. Я понял, что она будет сидеть и слушать, не вмешиваясь.

Ленин чуть помолчал.

— Николай Иванович. Я Вас впервые вижу.

— И я Вас.

— Я Вам должен сказать одну вещь до того, как мы пойдём дальше.

— Слушаю.

— Я Вас по имени знаю не с прошлого месяца. Я Вас по имени знаю с октября четвёртого года.

Я долго смотрел на него.

— С октября четвёртого года?

— С октября четвёртого года. У меня в Женеве в октябре четвёртого года был Аксельрод. Он мне рассказал, что у наших меньшевиков в петербургском кружке появился собственный канал переписки с одним пожилым русским генералом, командующим войсками Приамурского военного округа, фамилии которого они не называют, но который, по словам Гольдмана, человек разумный и не враг. Аксельрод мне это рассказал в обыкновенном своём добродушном тоне, без всякого политического значения, просто как куриоз. Я тогда у себя в голове отметил: разумный пожилой генерал в Хабаровске, который переписывается с Гольдманом. Это редкость.

— И что Вы дальше сделали?

— Я в декабре четвёртого года получил Ваше первое письмо ко мне через Цюрих. Подписи под ним не было. Но из текста, из обстоятельств, из деликатности отправителя я понял, что это, скорее всего, тот же человек, о котором Аксельрод. Я тогда послал в Цюрих человека и попросил у посредника двадцатиминутного разговора. Посредник, естественно, имени не назвал. Но он подтвердил, что отправитель из приамурской администрации. Я сложил.

Я долго смотрел на Ленина.

— И почему Вы мне об этом не написали?

— По двум причинам. Первая: я понимал, что Вы пишете без подписи нарочно, и что Вам, видимо, удобнее так. Я не хотел, чтобы у Вас в Петербурге через год-два возникли неприятности из-за переписки со мной. Я уважал Ваше «без подписи». Вторая: я хотел Вас в первый раз увидеть глазами. Чтобы у меня в голове Ваше имя сложилось не с моих представлений, а с Вашего лица.

— И как сложилось?

Ленин чуть улыбнулся. У него улыбка была короткая, не как у вождей в кинохронике, а как у обыкновенного человека.

— Сложилось. Я Вас сейчас вижу, и я Вас узнаю. Вы тот самый человек, который пишет письма.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы помолчали. Надежда Константиновна тихо подвинула мне ближе тарелку с хлебом. Я взял ломоть, намазал маслом. Ленин тоже. Мёд он не брал, у него к мёду, видимо, было какое-то обыкновенное отношение, как у людей с печенью. Я мёд тоже не брал, у меня к нему было то же отношение.

— Владимир Ильич. У меня к Вам сегодня обыкновенный разговор без обязательств. Я к Вам приехал не от Витте, не от государя, не от Думы. Я к Вам приехал от себя.

— Я Вас слушаю.

— Я к Вам приехал не с предложением. Я к Вам приехал с вопросом. И мне сегодня не нужно, чтобы Вы мне дали ответ. Мне нужно, чтобы Вы вопрос услышали.

Ленин подержал чашку у губ. Поставил.

— Я Вас слушаю.

— У меня в моей старческой голове есть некоторая картина того, что будет с Россией в ближайшие пятнадцать-двадцать лет. Я Вам этой картины сейчас не предъявлю целиком, потому что у меня нет на это часов, и Вам этого слушать неинтересно. Я Вам предъявлю один её угол. У меня в этой картине через шесть-семь лет в России произойдёт обыкновенное переустройство государства, при котором самодержавная форма уступит место представительной, и при этом представительной в значительно более крупных правах, чем нынешняя законосовещательная Дума. Я к этому переустройству у нас в стране иду понемногу, по своим каналам, и у меня к нему уже накапливается некоторая работа. Это часть моей картины.

— Дальше.

— Дальше. В этом переустройстве правительство будет формироваться парламентским большинством. Если у меня к этому моменту в Думе будет крупная социал-демократическая фракция, она и сформирует правительство. Если у меня в Думе будет крупная кадетская фракция, она и сформирует. Это вопрос математики. У меня в моих расчётах социал-демократы к моменту переустройства должны быть в Думе крупной фракцией. Я к этому хочу. Я для этого работаю.

— Зачем?

Я долго смотрел на Ленина.

— Владимир Ильич. Я Вам отвечу прямо. Я в моей долгой жизни видел разные правительства. Я в моей молодости видел великие реформы Александра Второго, и я видел, как они в конце его царствования застряли. Я видел реакцию Александра Третьего, и я видел, как она нас завела в ту тяжёлую обыкновенную обстановку, в которой мы сейчас живём. Я в этой обстановке держал край пять лет, и я в нём видел, как обыкновенные люди живут плохо, и как они от этого медленно нагревают свою ненависть к обыкновенному государственному порядку. Если у нас в России к двенадцатому, тринадцатому, четырнадцатому году не произойдёт переустройства, у нас произойдёт обыкновенный взрыв, и этот взрыв будет неуправляемым. Я этого взрыва не хочу. Я хочу управляемого переустройства.

— И почему социал-демократы?

— Потому что социал-демократы у нас в стране единственная партия, у которой в программе есть обыкновенная забота о большинстве. Кадеты обыкновенно заботятся о среднем сословии. Октябристы о торговом. Правые о землевладельцах. Социал-демократы о рабочих и крестьянах. Это большинство страны. Если правительство формируется этой партией, оно работает на большинство. Это и есть, что мне нужно.

Ленин долго молчал.

— Николай Иванович. У меня к Вам несколько встречных вопросов.

— Слушаю.

— Первый. Вы при этом переустройстве какую роль для себя видите?

— Не правительственную. Государственного совета или что-то подобное.

— Не премьер?

— Не премьер.

— Кто премьер?

Я посмотрел на Ленина.

— Вы.

Он чуть наклонил голову. У него на лице ничего не дрогнуло.

— Я-то?

— Вы.

Он помолчал.

— Николай Иванович. Это серьёзное заявление. И я Вам должен сказать одну вещь. У меня в моей партии есть товарищи, которые рассматривают участие в буржуазной Думе как обыкновенную ошибку. У меня в нашей собственной теории парламентская работа есть тактический шаг, а не стратегическая позиция. Я Вашему предложению отвечу с осторожностью.

— Я Ваш ответ предвидел. Я Вам и не прошу сейчас ответа. Я Вам только обозначаю расчёт.

— Хорошо.

— Второй вопрос?

— Второй. Государь у Вас в этой картине где?

— На престоле.

Ленин чуть поднял брови.

— На престоле?

— На престоле. В церемониальной форме. Без правящих функций.

— То есть конституционная монархия по британскому образцу?

— По британскому образцу с одной поправкой. У нас государь сохраняет особенное церковное служение. Не как глава церкви, а как обыкновенный православный покровитель. У нас в России это важно для большинства, и без этого переустройство пройдёт с обыкновенной народной обидой.

Ленин долго молчал.

— Николай Иванович. Я к этой Вашей формуле отнесусь с интересом. Я Вам не отвечу сейчас, потому что мне на это нужно подумать. Это не наш обыкновенный социал-демократический расклад.

— Я знаю.

— И в моей партии у меня по этому пункту будет много возражений.

— Я знаю.

— Третий вопрос.

— Слушаю.

— Что Вы у меня хотите конкретно?

Я подумал. Подержал паузу.

— Владимир Ильич. У меня к Вам три конкретные просьбы. Первая: в апреле следующего года провести объединительный съезд социал-демократов в Петербурге, с участием Мартова и его кружка, и формально преодолеть раскол третьего года. Это не для меня. Это для Вашей собственной работы: разделённой партией Вы Думу не возьмёте. Вторая: с этой осени издавать в Петербурге обыкновенную легальную газету Вашей партии, с обыкновенной типографской лицензией. Я Вам в этом помогу через Витте и через моих частных людей. Третья: к выборам во вторую Думу выставить ваших кандидатов в максимальном количестве округов, включая дальневосточные. Я Вам в этом не помешаю, и в обыкновенной приамурской обстановке Ваши кандидаты могут рассчитывать на доверие людей, которые меня знают.

Ленин слушал не перебивая. Когда я закончил, он долго молчал.

— Николай Иванович. По первой просьбе. Объединительный съезд в Петербурге я готов рассматривать. У меня к Мартову лично нет той ненависти, какая обыкновенно у нас в партии приписывается. У меня с ним идейные разногласия, и они остаются. Но идейные разногласия можно решать в одной партии, если у этой партии есть Дума, в которой обыкновенно идёт работа. Я согласен. Я с Мартовым лично переговорю в октябре, как только буду у него в Петербурге.

— Спасибо.

— По второй просьбе. Газета легальная. Я в Петербурге легальной газеты у нашей партии давно хочу. У нас обыкновенно мешали и государственные препятствия, и наши собственные сомнения по части цензуры. Если Вы мне сейчас обещаете, что государственных препятствий не будет, я свои сомнения смогу преодолеть. Я согласен.

— Спасибо.

— По третьей просьбе. Кандидаты по округам. У меня в нашей партии в Закавказье есть люди, у которых дальневосточный опыт есть. Один из них — Иосиф Виссарионович Джугашвили, в Тифлисе сейчас. Он был у меня в третьем году в Лондоне на съезде, я его тогда отметил. Он по делу работает в Закавказье уже три года. У него есть редкое сочетание: грузин по крови, церковное образование по семинарии, марксист по убеждениям, организатор по способностям. Я о нём думаю как о человеке, который мог бы делать у нас связь между партией и нерусскими окраинами. Если Вам, Николай Иванович, нужен будет ход в Сибирь и на Дальний Восток через нерусских, я Вам его сведу.

Я долго смотрел на Ленина.

— Сведите, Владимир Ильич.

— Сведу.

Мы помолчали. Надежда Константиновна тихо подлила нам чая. Я кивнул ей в благодарность. Она кивнула в ответ.

Ленин чуть откинулся в кресле.

— Николай Иванович. У меня к Вам ещё один вопрос. Личный.

— Слушаю.

— Я Вам обязан тысячью рублей золотом, переведёнными в августе четвёртого года через Цюрих. Я Вам сейчас в этом обязательстве хочу прояснить одну вещь. Я эти деньги тогда принял, потому что они мне были нужны. Я их у Вас принял в качестве частной помощи от пожилого русского человека. Я к этому моменту не знал, кто Вы такой. Я Вам за эти деньги признателен. И я Вам сейчас хочу сказать: эти деньги от меня к Вам не вернутся в денежной форме. Я Вам их верну в той форме, какая Вам нужна.

— Владимир Ильич. Я с Вас денег обратно не просил и не прошу.

— Я знаю. Я Вам это говорю не как должник, а как партнёр. У меня в Вашей картине теперь будет работа на семь-восемь лет. Я эту работу буду делать. Это и есть, что я Вам верну.

— Принимаю.

— Не за что.

Мы помолчали ещё. Я отпил остывшего чая.

— Владимир Ильич. У меня к Вам последний вопрос на сегодня.

— Слушаю.

— У Вас в Куоккале здоровье как?

Ленин чуть улыбнулся.

— Николай Иванович. Спасибо, что спросили. У меня здоровье обыкновенное. Голова работает. Сердце пока не давит. Печень иногда напоминает о себе. Сон у меня плохой, но это у меня с молодости.

— У меня врач хороший. Из военно-медицинского управления. Зовут Александр Александрович Павлов. Не тот, который Иван Петрович из академии наук, а другой. Он меня смотрит еженедельно. Если у Вас в Петербурге будет нужда в обыкновенном внимательном докторе, я Вам его прикомандирую частным образом.

Ленин долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Это много.

— Это столько, сколько в моих силах.

— Принимаю. Но не сейчас. Я к Вам обращусь, если у меня будет нужда.

— Принимайте по обстоятельствам.

— Спасибо.

Мы посидели ещё с полчаса. Разговор от политики ушёл. Ленин рассказывал мне о Швейцарии, о его последних трёх годах в эмиграции, о том, как у него в Женеве сложилась обыкновенная партийная типография на пожертвования двух обыкновенных швейцарских социал-демократов, у которых дядя был фабрикант. Я ему рассказывал о Хабаровске, о моём жёлтом доме на яру, о Соломине, о Селиванове, о Кречетове. Я рассказывал не для произведения впечатления, а потому что я к этому моменту понял, что у меня с Лениным разговор уже сложился, и теперь нам обоим надо посидеть в обыкновенной частной беседе, чтобы у нас в обыкновенной памяти осталась не одна политика, а и обыкновенный человеческий вечер.

К пяти часам мы оба устали. Я встал.

— Владимир Ильич. Спасибо за приём.

— Это Вам спасибо, Николай Иванович, что приехали.

Мы пожали руки. У него рука была не сухая, как у Столыпина, а тёплая, мягкая, обыкновенно интеллигентская. Не пожатие, а обыкновенная человеческая ладонь.

— Я Вас в Петербурге ожидаю?

— Я переезжаю в Петербург пятнадцатого октября. До этого я в Куоккале. После пятнадцатого мы с Вами увидимся часто.

— Я Вам напишу через Гольдмана о месте.

— Жду.

Надежда Константиновна проводила меня через дом до крыльца. На крыльце она остановилась.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я Вам одну вещь хочу сказать. Вне политики. Просто.

— Слушаю.

— Я Володю знаю двадцать лет. Я его знаю в обыкновенном человеческом виде, без партии. Я Вам скажу одно: у него сегодня после Вашего разговора будет ночью бессонница не от напряжения, а от облегчения. У него в его двадцати годах подпольной работы такого собеседника не было. Я Вам за это благодарна.

Я долго смотрел на неё.

— Надежда Константиновна. Это много.

— Это правда.

Я ей поклонился. Она мне в ответ. Я пошёл к коляске.

В коляске мне молодой человек, который меня встречал, помог сесть. Он по-прежнему молчал. Финский извозчик тронул лошадь. Мы поехали к станции через сосновый бор.

По дороге я смотрел в окно коляски и думал.

Я думал, что у меня сегодня случилось одно из самых крупных дел в этой жизни. Я не оттого, что Ленин согласился на три просьбы. Просьбы были обыкновенные, и Ленин на них согласился бы и в обыкновенных условиях. А оттого, что у меня сегодня в этом обыкновенном куоккальском бору, на этой обыкновенной плетёной террасе, у меня с Лениным случилась обыкновенная человеческая встреча. Не вождя с генералом. Не партии с государством. А двух людей, которые в одной русской жизни смотрят с разных мест на одно и то же дело и которые в этом одном деле друг другу нужны.

Я Ленина в моей советской памяти знал. Я знал, что он умер в двадцать четвёртом году от обыкновенной болезни мозга, мучительно, в Горках, в обыкновенной обстановке окружения, которое у него к этому моменту уже разваливалось. Я знал, что он у меня в моей жизни в двадцатом, двадцать первом, двадцать третьем годах боролся с тем, что у него в собственной партии вышло из-под контроля, и боролся уже без сил. Я знал его поздние записки, в которых у него обыкновенное отчаяние. Я знал его последнее письмо к съезду, в котором у него обыкновенное предупреждение.

Я сегодня в Куоккале увидел того Ленина, которому до этого позднего отчаяния было ещё восемнадцать лет. У него обыкновенно вся жизнь впереди. У него Россия впереди. У него работа впереди. У меня сегодня есть возможность переписать его собственную страницу в той же манере, в которой я уже переписал Макарова, Кондратенко, Кровавое воскресенье и Цусиму. Я могу ему дать другую жизнь.

Не одну ленинскую жизнь. Все наши русские жизни на ближайшие двадцать лет.

И я в коляске понял, что у меня сегодня случилось четырнадцатое или пятнадцатое крупное переписывание учебника. Я не помню точно, сколько их у меня. Я помню, что они все шли в одну сторону. Они складывались в обыкновенное другое будущее, которое у меня сегодня ещё не выписано целиком, но в котором у Ленина пятнадцать лет работы вместо пяти, у государя сорок лет правления-без-власти вместо ста дней между февралём и октябрём, у России общество без обыкновенной советской теории и практики уничтожения собственных людей.

Я подумал, что у меня впереди ещё многое. Сегодня в Куоккале у меня сложилась одна большая часть будущего. У меня впереди объединительный съезд социал-демократов. Газета. Возвращение Ленина в Петербург. Знакомство с Сосо. Великокняжеская папка. Манифест двенадцатого года. Совет министров с Лениным во главе. И много, много обыкновенной рутины между всеми этими крупными точками.

Это будет долгая работа.

Я к ней готов.

Я в коляске закрыл глаза. Финский извозчик мне ничего не говорил. Молодой человек тоже. Мы ехали через бор. Солнце висело над соснами в обыкновенной сентябрьской форме, прохладное, с длинными лучами.

К поезду мы поспели в обыкновенный срок. Я простился с молодым человеком кивком, он мне в ответ тоже. Сел в обыкновенный вагон второго класса, без всяких генеральских отметок. Поезд тронулся.

В Петербург я приехал к девяти вечера. Артемий ждал меня в коляске у Финляндского вокзала.

— Ваше высокопревосходительство. Как съездилось?

— Хорошо, Артемий.

— Ужинать дома будете?

— Дома буду.

— У меня грибной суп со сметаной.

— Хороший человек, Артемий.

— Я-то обыкновенный.

Мы поехали через мост на Каменноостровский. В обыкновенном осеннем Петербурге горели фонари. Над Невой шёл лёгкий туман. Я в коляске обыкновенно ехал, обыкновенно молчал, обыкновенно слушал, как Артемий обыкновенно рассказывал мне о хабаровских новостях из обыкновенного письма Кречетова, которое пришло утром.

Дома я поднялся к себе в кабинет. Северцов уже спал. Я зажёг лампу. Сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Двенадцатое сентября шестого года. Куоккала. Ленин принят. Договорено: съезд в апреле, газета осенью, кандидаты в Думу. Имя моё он знал. С октября четвёртого. Через Аксельрода. Это меняет всё, но в сторону лучшего».

Закрыл тетрадь.

Артемий принёс грибной суп. Я поел. Лёг.

Заснул быстро, без снов.

С амнистией для Ленина у меня вышло хуже, чем я ожидал.

Я думал, что государь её подпишет по короткому моему ходатайству, по личной услуге, потому что Ленин уже находился в России под бумагой Витте, и оставалось эту бумагу превратить в формальный акт об освобождении его от уголовного преследования. Я к этому шёл со спокойной головой: подал записку через Куропаткина, обозначил мотив (стабилизация социал-демократов через легализацию), указал на февральский манифест о Думе как на прецедент политического шага в нужную сторону. Записка ушла к государю в первую неделю октября.

Государь её прочёл. Не подписал.

Через две недели я получил собственноручный ответ.

«Дорогой Николай Иванович. Я Вашу записку прочёл. Я её не подписываю по одной причине: я к Ульянову лично не имею предубеждения, но к фактической амнистии человека, который у нас в стране называется главой террористической партии, я не готов прийти без обсуждения с Государственным советом. Я Вас прошу подать прошение в обыкновенном порядке: через Совет министров и Государственный совет. Если оно пройдёт там, я его утвержу. Это не отказ. Это просьба о порядке. Николай».

Я письмо прочёл два раза.

Это был не отказ. Это была государева осторожность. Он не хотел подписывать через мою голову то, за что у него в правом крыле спросили бы. Он хотел, чтобы у него за подписью лежало обоснование в виде положительного решения двух коллегиальных органов. Это, в общем-то, был разумный ход. Я его не оспаривал.

Но он мне создавал затруднение.

Совет министров под председательством Столыпина — это не Витте, который мне такое прошение подписал бы за один разговор. Столыпин в этом вопросе у меня не сложился. У него у меня было предубеждение к социал-демократам как к партии, которая в его Саратовской губернии в прошлом году звала на революцию. Он мне в одном из октябрьских разговоров сказал прямо: «Николай Иванович. Я Вас уважаю. Я Вас слушаю. Но я Вам в одном пункте буду возражать твёрдо: социал-демократы есть та сила, которой я лично не верю и которой я не дам легальной площадки в моём правительстве».

Я тогда у Столыпина не настаивал.

В октябре я сел и стал считать. Если Столыпин против, у меня в Совете министров есть пять других голосов, и из этих пяти у меня обыкновенно один прочно мой (Коковцов на финансах, который у меня держался в стороне от политики, но мне лично симпатизировал по делу с сыном Витте), два колеблющихся (Извольский на иностранных делах и князь Хилков на путях сообщения), и два против (Шванебах на государственном контроле и Стишинский на земледелии). Это четыре против, два за, один колеблющийся в перевесе против. У меня в Совете министров прошения за Ленина не пройдёт.

Я тогда переменил тактику. Я отозвал прошение. Сказал государю в частном письме, что я его понимаю и что мне нужно сделать предварительную работу с Советом министров. Государь мне ответил коротко: «Согласен. Не торопитесь. Николай».

И я перестал торопиться.

Ленин в Петербурге в это время жил у Бонч-Бруевича на Шпалерной, под бумагой Витте, которую Столыпин с осени унаследовал и которую он, к моему удивлению, не аннулировал. Я думал, что Столыпин её отменит первым же своим решением. Он её не отменил. Я Витте об этом спросил уже после его отставки, в частном разговоре у меня в кабинете. Витте мне сказал тихо: «Николай Иванович. Я Столыпину при передаче дел положил эту бумагу на стол и сказал одну фразу: „Если Вы её отмените, у Вас в течение трёх месяцев в стране пройдёт вторая революция, потому что государь подаст в отставку, и я подам в отставку, и Гродеков подаст в отставку, и Куропаткин подаст в отставку. У Вас в стране будет некому работать“. Столыпин её на столе оставил. Он мне не возражал».

Это меня удивило. Витте в этой фразе соврал минимум на четверть: государь в отставку подавать не собирался, и я тоже. Но Витте умел соврать убедительно, и Столыпин ему поверил. Бумага осталась.

Ленин в Петербурге жил без полицейского надзора, ходил по городу свободно, встречался с кем хотел. Я с ним за октябрь и ноябрь виделся четыре раза. Один раз у меня в доме Витте, после ухода Витте на покой, когда у меня в этом доме никого не оставалось, кроме Северцова и Артемия. Один раз у Бонч-Бруевича на Шпалерной, в партийной обстановке, с присутствием Богданова, Красина и ещё двух людей. Один раз у Гольдмана, который к этому моменту перебрался из Москвы в Петербург в свой собственный угол на Литейном (он от Одессы отказался: дочь, к которой он собирался, неожиданно вышла замуж и переехала в Киев, и Гольдман не пожелал быть третьим лицом в чужом доме). И один раз в чайной на Невском, где мы с ним прошли два часа, разговаривая о Достоевском.

Достоевский нам обоим не нравился. Это нас и соединило.

К концу ноября я придумал обходной путь.

Если у меня в Совете министров не пройдёт прошение о персональной амнистии Ленина, у меня может пройти прошение о другом: о законе о политических амнистиях после первой Думы. Это был политический шаг, который у нас в стране давно ждали. После каждой большой государственной перемены в русской практике следовала амнистия для лиц, сидевших за политические дела. У меня в моей советской памяти такой амнистии после первой Думы не было, потому что у нас в реальной истории первая Дума была распущена через две с половиной месяца после открытия, и амнистии не успели подготовить. У нас в этой жизни первая Дума работала; и значит, амнистия могла быть подготовлена в обыкновенном порядке.

Я этот ход предложил Столыпину в начале декабря.

Я к нему пришёл сам, без всякого посредничества. Я зашёл к нему в его кабинет в Зимнем дворце, где Столыпин с октября держал приёмные часы. Он меня принял немедленно, без записи. Это была у нас с ним договорённость: я к нему могу зайти в любой день, в любой час, без записи, и он меня примет.

Я ему изложил.

— Пётр Аркадьевич. У меня к Вам предложение.

— Слушаю.

— Я предлагаю Совету министров подготовить проект закона о политической амнистии. По старому русскому обычаю, после крупных государственных перемен. Февральский манифест о Думе есть крупная перемена. Открытие Думы есть крупная перемена. У нас в стране за последние пятнадцать лет накопилось две тысячи людей, сидящих по политическим делам несоразмерно их виновности. Их надо отпустить. Это будет жест доброй воли, без которого у нас Дума с государством не сложатся.

Столыпин долго молчал.

— Николай Иванович. Двести имён, тысяча, две тысячи — это в каких пределах Вы видите?

— Я в пределах ясного критерия. Все, кто сидит за политические преступления без отягчающих обстоятельств (без убийств, без вооружённых нападений, без шпионажа). Это, по моим оценкам, около двух тысяч. Включая четыреста-пятьсот социал-демократов и социалистов-революционеров, около тысячи кадетов и беспартийных, остальное — местные дела.

— А Ульянов?

— Ульянов в этот список войдёт. У него обвинение по обыкновенной политической статье, без отягчающих.

Столыпин чуть улыбнулся.

— Николай Иванович. Вы со мной не хитрите. Вы хотите Ульянова. Всё остальное у Вас фон.

— Не хитрю, Пётр Аркадьевич. Я хочу Ульянова. И я хочу всё остальное. Если Вы мне дадите всё остальное без Ульянова, я возьму. Но я полагаю, что Вам легче дать всё вместе.

— И почему легче?

— Потому что Ульянов в общем списке двух тысяч имён растворяется. У Вас в правом крыле спросят: «Зачем выпустили Ульянова?» — Вы ответите: «Не выпустил Ульянова. Издал общий закон о политической амнистии после Думы, по которому Ульянов попал автоматически, как и все, у кого нет отягчающих». Это для Вашего правого крыла легче.

Столыпин долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Это умно.

— Это по сути.

— Я подумаю. Я Вам ответ дам к Рождеству.

— Жду.

Я ушёл от Столыпина с лёгким сердцем. У меня в голове было: пройдёт. Столыпин не любил кадетов и не доверял социал-демократам, но он не был реакционером. Он был государственный человек, и государственному человеку ясно, что без амнистии страна с Думой не сработается. Он подпишет.

Он подписал.

К Рождеству Совет министров утвердил проект закона. Государственный совет в январе утвердил его быстро. Государь подписал манифест об амнистии шестого января седьмого года.

Манифест я в Петербургских ведомостях прочёл утром седьмого. Артемий мне принёс газету вместе с чаем. Я её открыл в кабинете. На первой полосе стоял текст манифеста: «По обыкновенному русскому обычаю, в знак Нашей радости о начале новой политической жизни Нашего отечества…» и далее список оснований. Я прочёл до конца. Закрыл газету.

И записал в тетради:

«Шестое января седьмого года. Манифест об амнистии. Ленин по нему легализован. Это сделал Столыпин, я ему подсказал. Он со мной сработался. Это важнее самого Ленина».

Это была правда.

Со Столыпиным мне за прошедшие восемь месяцев работать оказалось не тяжелее, а интереснее, чем я думал. У него была своя голова, и он мне в неё не давал лезть. У него у меня были собственные программы, по которым я ему возражал и которые он проводил в моём возражении. Но у него ко мне выработалось то самое, чему я в первой нашей встрече положил основание: «советоваться до решения, а не после». Он со мной советовался. Он со мной не всегда соглашался. Но он со мной советовался, и это меняло всё.

К концу декабря я понял, что Столыпин у меня не «другой Столыпин» в смысле «мягче». Он у меня тот же Столыпин по характеру, по упрямству, по государственной хватке. Но у него у меня есть та обстановка, в которой его упрямство не превращается в озлобление. У него Дума, которая частично его поддерживает. У него государь, который частично его держит. У него Витте в Государственном совете, который его прикрывает. У него я, который при случае его поправляет. И у него не та одинокость, в которой его упрямство в моей памяти переросло в диктаторскую хватку.

Это меня радовало.

Объединительный съезд социал-демократов открылся пятнадцатого апреля семьсот, простите, седьмого года в Петербурге, в доходном доме на Васильевском острове, в большом зале на третьем этаже, который Гольдман для этого случая снял через одного из своих частных людей. Зал был просторный, человек на двести пятьдесят. Делегатов съезда приехало сто восемьдесят семь. Из них сто двенадцать большевиков, шестьдесят два меньшевика, остальные нефракционные. По расчётам Ленина и Мартова, для проведения объединения нужно было простое большинство в шестьдесят семь процентов; они расчёт сделали и пригласили делегатов в той пропорции, в которой большинство этих шестидесяти семи процентов было у обоих в руках.

Я на съезд не пошёл. Это была их работа, не моя. Я в этот день в обыкновенном порядке работал в кабинете, читал газеты, писал письма. Северцов мне приносил с Васильевского острова краткие сводки каждые два-три часа.

К концу первого дня сводка была такая: «Президиум избран. Председатель Плеханов. Сопредседатели Ленин и Мартов. Повестка дня утверждена. Доклад Ленина по политическому положению прошёл в спокойной обстановке без больших возражений».

К концу второго дня: «Доклад Мартова по тактике в Думе прошёл с дискуссией двух часов. Спорные вопросы остались. Резолюции отложены на завтра».

К концу третьего дня: «Резолюция об объединении принята ста сорока восемью голосами против двадцати девяти при девяти воздержавшихся. Партия объединена под общим названием Российская социал-демократическая рабочая партия, без разделения на большевиков и меньшевиков. Центральный комитет избран составом одиннадцать человек: пять большевиков, четыре меньшевика, двое нефракционных».

Я сводку прочёл вечером третьего дня в моём кабинете в доме Витте. Долго сидел.

Это было одно из самых крупных переписываний учебника, какие у меня в этой жизни сложились. У меня в моей советской памяти раскол второго съезда, случившийся в Лондоне в августе третьего года, до самой Гражданской войны и далее не преодолевался. Большевики и меньшевики в русской социал-демократической истории до семнадцатого года шли в разные стороны, и в семнадцатом году большевики взяли власть, а меньшевики оказались в оппозиции, и потом многие из них в эмиграции, в советских лагерях, в забвении. Раскол стоил России в моей памяти, по моим прикидкам, лет двадцать дополнительной грубости в государственном строительстве, потому что у большевиков не было того сдерживающего голоса меньшевиков, который их поправлял бы.

В этой жизни раскол был преодолён на четвёртом году его существования. У меня в России теперь будет социал-демократия в едином виде, с фракционностью внутри, но с общей программой и общим Центральным комитетом. Это для двенадцатого года значит, что у меня в Думе будет одна крупная социал-демократическая фракция, а не две враждующие.

Я записал в тетради:

«Семнадцатое апреля седьмого года. Съезд закончен. Партия объединена. Сто сорок восемь против двадцати девяти. Это сделал Ленин. Это сделал Мартов. Я в этом был участником на самой маленькой роли. Это и есть, что хорошее».

В предпоследний день съезда, шестнадцатого апреля, в перерыв между утренним и вечерним заседанием, Северцов мне привёз с Васильевского острова записку от Ленина.

«Николай Иванович. Сегодня вечером у меня и у Мартова будет один частный ужин для узкого круга людей, человек на двенадцать, в моём углу у Бонч-Бруевича на Шпалерной. Я Вас приглашаю. Я Вас не настаиваю прийти, я понимаю, что Вам там быть неудобно по служебным причинам. Но если Вы придёте, я Вам обещаю одно: я там буду без партии. Я буду как обыкновенный человек. Это редкость. Если Вам это интересно, приходите к восьми. В. И.».

Я записку прочёл два раза.

Подумал.

Принял.

В половине восьмого я был на Шпалерной у Бонч-Бруевича. На лестнице меня встретил он сам. Бонч-Бруевич был пожилой социал-демократ, лет сорока, в чёрном сюртуке, с круглой седеющей бородой. Он мне поклонился, провёл по коридору в большую комнату, которая обычно служила его рабочим кабинетом, а сегодня была расчищена под столовую. На столе стояли двенадцать приборов. Свечи. Графин с водкой. Графин с вином. Простая закуска: селёдка, грузди, чёрный хлеб, отварная картошка, кусок отварного языка, гречневая каша в большой керамической миске.

За столом уже сидели человек восемь.

Ленин в своём тёмно-сером костюме. Мартов в чёрном с галстуком. Плеханов, которого я в первый раз видел вживую: высокий, стройный, с седой бородкой клинышком, в пенсне, лет пятидесяти двух, с барскими манерами, не подделанными, а врождёнными. Богданов, лет тридцати пяти, с тонким нервным лицом. Красин, с которым я уже виделся, в его собранной форме. Аксельрод, которого я тоже впервые видел: лет пятидесяти пяти, интеллигентский, с седой бородой и в круглых очках. И ещё трое, которых я не знал.

Когда я вошёл, Ленин встал.

— Николай Иванович. Прошу.

Все за столом встали. Это меня смутило: у меня не было привычки получать стояние в социал-демократической обстановке. Я поклонился.

— Господа.

— Здравствуйте, Николай Иванович.

Ленин указал мне на свободное место рядом с собой. Я сел. Мартов сидел по другую руку. Я между ними. Бонч-Бруевич сел напротив. Плеханов сел через одного человека от Ленина.

Ленин разлил водку в три рюмки. Мне, себе, Мартову.

— Господа. Я хочу сказать одну вещь, прежде чем мы пойдём к столу. У нас сегодня в этом ужине шесть человек впервые в жизни видят Николая Ивановича Гродекова. Я Вас прошу его принять как товарища по делу, не по партии. У него с нашей партией формальные отношения. У него лично с каждым из нас отношения частные. Я Николаю Ивановичу за эти отношения благодарен. Я бы хотел, чтобы мы сегодня выпили за его здоровье.

Все подняли рюмки.

— За Николая Ивановича.

— За Николая Ивановича.

Я смотрел в стол. Это была у меня первая пьющая встреча со всеми сразу. У меня в хабаровской привычке такие тосты обыкновенно были не за меня, а за дело. Я тут оказался не готов.

— Господа. Спасибо. Я тоже за Вас.

Выпили.

После этого сразу пошёл ужин в русском порядке: каждый накладывал себе закуски, разговор разбился на пары и тройки, шум, смех, на столе горели свечи. Минут через пятнадцать после начала ужина Ленин чуть наклонился ко мне.

— Николай Иванович. У меня к Вам сегодня двое.

— Слушаю.

— Первый. Я Вам обещал свести с одним молодым товарищем из Закавказья. Он сегодня в Петербурге. Он сейчас сюда подойдёт. Он на съезде делегатом, и он на ужине у нас будет, но он попросил подойти на полчаса позже, потому что у него были обстоятельства. Это Иосиф Виссарионович Джугашвили, о котором я Вам в Куоккале говорил.

Я кивнул.

— Жду.

— Второй. У меня к Вам частная просьба. Я её Вам в конце ужина скажу.

— Слушаю.

— Конца ужина.

Я улыбнулся.

— Жду конца.

Мы продолжили ужин. Через полчаса в дверь постучали. Бонч-Бруевич встал, пошёл открывать. Через минуту в комнату вошёл невысокий человек в чёрной поддёвке и сапогах. Лет двадцати восьми. Тёмный, с лёгкими оспинами на лице, с короткой тёмной бородой, недавно отращённой. Усы пышные, тёмные, длинные. На голове густая тёмная шевелюра. Глаза жёлто-карие, очень внимательные, с восточным разрезом. Среднего роста, плотного сложения. Левая рука прижата к груди, не показная, естественная (я уже знал по моей памяти, что у него левая рука с детства была повреждена и работала плохо).

Это был Сосо.

Он вошёл, поклонился всем сразу.

— Здравствуйте, товарищи.

— Здравствуйте, Коба. Опоздал.

Это сказал Ленин. По-простому, без раздражения, по-домашнему, как старший к младшему в обычной семье.

— Извините, Владимир Ильич. У меня было дело с одним делегатом из Грозного, он завтра уезжает, надо было обсудить.

— Понимаю. Садись.

Сосо сел напротив Ленина, через стол, рядом с Бонч-Бруевичем. Налил себе рюмку водки. Положил себе на тарелку мало: один кусок селёдки, одна картофелина, кусок хлеба. Ел медленно, спокойно. На остальных смотрел внимательно, но не разговаривал, пока к нему не обращались.

Минут через пять Ленин чуть наклонился к Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я тебе хочу представить одного человека. Николай Иванович Гродеков, приамурский генерал-губернатор, в Петербурге по служебным делам. Он у нас сегодня гость.

Сосо посмотрел на меня.

У него глаза в эту минуту были спокойные, без всякой настороженности и без всякого предубеждения. Он меня видел впервые, но он обо мне уже знал. Я в этом не сомневался: Ленин его подготовил.

Он встал. Обошёл стол. Подошёл ко мне. Подал руку.

— Николай Иванович.

— Иосиф Виссарионович.

Мы пожали руки. Его рука была крепкая, твёрдая, чуть прохладная. Не интеллигентская и не крестьянская, а рабочая. Он мне сказал коротко:

— Я о Вас слышал.

— И я о Вас.

— От Владимира Ильича?

— От Владимира Ильича.

— И что Вы обо мне слышали?

Я подумал. Подержал паузу.

— Я слышал, что у Вас редкое сочетание данных. Я слышал, что Вы грузин по крови, семинарист по образованию, марксист по убеждениям, организатор по способностям. Я слышал, что Вы умеете молчать. Я слышал, что Вы умеете говорить с простыми людьми разных народов. Я бы хотел с Вами в подходящий момент поговорить отдельно.

Сосо чуть улыбнулся. У него улыбка была короткая, не яркая, скуповатая.

— Можно сейчас?

— Сейчас?

— Если у Вас час, я в Вашем распоряжении.

Я посмотрел на Ленина. Ленин чуть кивнул.

— Идите, Николай Иванович. У нас тут ужин ещё на два часа. Возвращайтесь к концу.

Я встал. Сосо тоже. Бонч-Бруевич подвёл нас к двери, через которую мы прошли в его рабочий кабинет, опустевший на сегодняшний вечер. В кабинете был стол с двумя стульями, этажерка с книгами, тёмная лампа. Бонч-Бруевич зажёг лампу, ушёл. Закрыл дверь.

Мы сели за стол. Друг напротив друга.

Сосо посмотрел на меня. Долго.

Потом сказал:

— Николай Иванович. Я Вам скажу одну вещь, прежде чем мы пойдём дальше.

— Слушаю.

— Я о Вас слышал не только от Владимира Ильича. Я о Вас слышал от моих людей в Закавказье. У нас в Тифлисе в нашем кружке есть один товарищ, который был у Вас на Дальнем Востоке в седьмом, простите, в пятом году, политическим ссыльным. Его зовут Шаумян. Степан Георгиевич Шаумян. Он у Вас в Сахалинском уезде отбывал срок и был выпущен по Вашей частной протекции в нормальный режим. Он мне о Вас рассказывал. Он мне сказал: «Этот русский генерал, что в Хабаровске сидит, не такой, как остальные. К нему относись с уважением».

Я посмотрел на Сосо.

Я Шаумяна лично не помнил, но я помнил, что у меня в Сахалинском уезде в пятом году было около двадцати политических ссыльных, и я тогда проверил их всех через Селиванова, и у нас тогда восемь человек из этих двадцати были переведены в смягчённый режим, по обыкновению нашей с Селивановым практике «не давить, если человек не давит». Шаумян, видимо, был среди этих восьми.

— Иосиф Виссарионович. Я Шаумяна лично не помню. Я помню, что у меня в пятом году в Сахалинском уезде восемь человек были переведены в смягчённый режим. Он, видимо, был один из них.

— Он один из них.

— Он жив? Где он сейчас?

— Он в Тифлисе. Работает у нас в кружке. У него после Сахалина к Вам тёплое отношение.

— Спасибо. Я ему передам через Селиванова.

— Передавайте.

Мы помолчали. Сосо налил воды в стакан из графина на столе. Выпил.

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос.

— Слушаю.

— Что Вам от меня нужно?

Я посмотрел на него.

Это был жёсткий вопрос. Без предисловий, без вежливости, в ясной грузинской форме. Я Сосо за этот вопрос зауважал. Многие на его месте сначала бы разговаривали обиняками минут десять. Сосо сразу.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу прямо. У меня в моей картине будущего России на ближайшие пять-семь лет есть много работы, которая мне в Петербурге одному не вытянуть. Я к Вам захожу не сегодня, а постепенно. Я Вам сегодня ничего не предлагаю и ничего не прошу. Я с Вами сегодня знакомлюсь. У меня в моей привычке знакомиться с человеком обыкновенно за два-три года до того, как у нас с ним пойдёт совместная работа. Я с Лениным начал знакомиться в декабре четвёртого года через переписку, у меня с ним совместная работа пошла только сейчас. У Вас со мной будет так же. Сегодня мы знакомимся. Совместная работа пойдёт через два года.

Сосо долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Это медленно.

— Это медленно. Это правильно. У меня в моей привычке быстро ничего не делается.

— Я заметил.

— Откуда?

Сосо чуть улыбнулся.

— Я о Вас не только от Шаумяна. Я о Вас читал в газетах. Ваше открытие Думы у государя в апреле шестого года я в «Биржевых ведомостях» прочёл и сложил для себя одну вещь: этот человек медленно. Я к медленным людям отношусь с интересом, потому что я сам быстрый. Быстрому от медленного есть, чему научиться.

— А у медленного быстрого есть, что почерпнуть.

Сосо посмотрел на меня. Чуть кивнул.

— Это правда.

Мы помолчали. Я отпил воды из графина.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам сегодня предложу одну простую вещь. Не работу. Маленькую просьбу.

— Слушаю.

— Я Вам буду писать в Тифлис частные письма. По одному в два-три месяца. О том, что у меня в Петербурге происходит. Без партийных оценок, по фактам. Я Вам буду писать, чтобы Вы у себя в Закавказье у меня имели картину Петербурга. У Вас в Тифлисе этой картины нет, и Вы строите её по газетам, которые врут. Я Вам буду писать правду. Если Вы мне в ответ захотите писать о том, что у Вас в Закавказье, я буду благодарен. Если не захотите, я Вам письма буду писать всё равно. У меня от Вас за эти письма никаких обязательств нет.

Сосо долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Я Вам отвечу.

— Слушаю.

— Я Ваши письма принимаю. Я Вам в ответ буду писать. По обыкновенным правилам конспирации, через посредника, без подписи или с условным именем. Я Вам обещаю одно: я Ваши письма прочту и сожгу, и я Вам того же не буду требовать. У Вас Ваши решения сами.

— Я Ваши письма буду хранить.

Сосо чуть улыбнулся.

— Я Ваши тоже буду хранить. Но я Вам сказал «сожгу», чтобы Вы знали, что я Вам разрешаю не хранить.

— Принимаю.

Мы пожали руки. Не вставая со стульев, через стол.

Сосо после рукопожатия не сразу отпустил мою руку. Подержал секунд пять.

— Николай Иванович. Я Вам одну вещь скажу. Я Вам её скажу не как партийный, а как просто человек.

— Слушаю.

— У меня в моей жизни мало старших, к которым я с уважением. У меня мать с уважением, у меня покойная Като (это его жена, я знал) с уважением, у меня Владимир Ильич с уважением, не таким, как к матери. Все остальные у меня нет. Я с ними работаю, но я их не уважаю. У меня в моей грузинской манере уважение редкое.

— Я понимаю.

— Я Вам это говорю, чтобы Вы знали: если у меня к Вам со временем сложится уважение, это будет крупно. Я Вам сейчас этого не обещаю. Я Вам просто сообщаю мой характер.

Я посмотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам сейчас Ваше уважение не прошу. Я Вам сейчас прошу товарищеского контакта. Это меньше, чем уважение. И это больше: это честная работа двух человек, у которых дело общее.

Сосо чуть кивнул.

— Принимаю.

Мы встали. Прошли обратно в столовую. Ужин шёл в своём порядке. Ленин был занят разговором с Плехановым, Мартов с Аксельродом, Красин с Богдановым. На нас с Сосо все посмотрели, когда мы вошли, но не задавали вопросов. Это была у этой компании выработанная привычка: ходят, разговаривают, возвращаются, не лезть.

Я сел на своё место рядом с Лениным. Сосо сел напротив. Между нами горели свечи.

Ленин чуть наклонился ко мне.

— Николай Иванович. Сложилось?

— Сложилось, Владимир Ильич.

— Я рад.

— Я тоже.

К концу ужина, около полуночи, начали расходиться. Я с Лениным простился отдельно. Он мне у двери сказал тихо:

— Николай Иванович. У меня к Вам частная просьба, о которой я обещал в начале вечера.

— Слушаю.

— Я бы хотел, чтобы Вы у меня были крёстным отцом моей будущей газеты. Не формально. Не на бумаге. Просто чтобы Вы знали: газета, которую мы запускаем в этом году, ставит у себя в первом номере на четвёртой странице небольшую рамку. В этой рамке нашими редакционными правилами лежит одна фраза: «Газета основана при содействии частных лиц, имена которых не разглашаются». Я Вас прошу: позвольте, чтобы у меня в моей собственной памяти, не у читателей, у меня в моей собственной памяти эта фраза относилась к Вам.

Я посмотрел на Ленина.

— Владимир Ильич. Я Вам разрешаю.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки.

Я вышел на Шпалерную. Артемий ждал в коляске у подъезда. Я сел. Поехали обратно на Каменноостровский.

По дороге я думал. Артемий молчал.

Я думал, что у меня сегодня сложился Сосо. Не как соратник, не как помощник, не как партиец. Как одна из тех тонких ниточек, которые у меня в этой жизни сплетаются в круг, и каждая из которых сама по себе мала, а вместе они держат большой план. Я Сосо сегодня дал немного: регулярную переписку, маленькое доверие, упоминание Шаумяна. Сосо мне дал столько же: согласие, маленькое доверие, фразу про уважение.

Это много для первой встречи.

И ещё одно. Сосо в этой встрече показал мне ту черту, ради которой я его себе в круг и хотел: ясность. Он не сюсюкал, не уговаривал, не обходил. Он сразу спросил «что Вам от меня нужно». Это была у него грузинская прямота, и она у него работала в обе стороны: он сам не любил, когда вокруг него ходят обиняками, и сам не ходил.

В моей советской памяти эта черта у Сосо превратилась в подозрительность, в «друг или враг», и из неё потом вышли все его поздние беды. Но черта сама по себе была не плохая. В правильном направлении она была полезной.

У меня впереди была работа по тому, чтобы у Сосо эта черта в правильном направлении и осталась.

Я подумал, что у меня сегодня в этом кабинете у Бонч-Бруевича случился ещё один шаг в той большой работе, которая у меня сложится через пять лет. У меня сегодня к плану прибавился один человек, и этот человек у меня ляжет в ту нишу, в которую мне в плане нужно его положить.

Дома Артемий мне разогрел суп. Я поел. Лёг.

Заснул быстро.

Утром семнадцатого апреля Северцов принёс мне газету. На первой полосе стояло обращение Государственной Думы по случаю окончания Великого поста. На второй сводки. На третьей объявления.

На четвёртой я нашёл то, что искал.

Среди объявлений, в маленькой рамке, стояло сообщение о начале выхода новой ежемесячной общественно-политической газеты «Россия трудящаяся», с подпиской на дом, с указанием адреса редакции на Шпалерной. Подписи под объявлением не было, как у обычных газетных анонсов. Только редакционный значок.

Я газету закрыл.

Подошёл к окну.

За окном был апрельский Петербург. Снег с улиц сошёл. На Неве ломался лёд, и с реки шёл весенний треск. Над городом висело светлое серое небо.

Я подумал, что у меня сегодня вышел новый день, и что у меня в этом дне начинается то, ради чего я в Петербурге сижу. Газета. Объединённая партия. Сосо. Ленин. Столыпин. Государь. Витте в Государственном совете. Кондратенко в Думе.

У меня во всём этом собиралась Россия двенадцатого года.

Я отвернулся от окна. Сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Шестнадцатое — семнадцатое апреля седьмого года. Объединительный съезд. Партия едина. Сосо принят. Газета вышла. Это сделали Ленин, Мартов, Плеханов. Я в этом сегодня участник на маленькой роли. Маленькая роль и есть, что хорошее».

Закрыл тетрадь.

Сел работать.

Газета пошла.

К концу мая «Россия трудящаяся» вышла со вторым номером, к концу июня с третьим. Тираж был четыре тысячи на первом, шесть на втором, девять на третьем. Это были маленькие цифры по меркам петербургских ежедневных газет, у которых тираж шёл к ста тысячам, но это были большие цифры для ежемесячного издания общественно-политического толка. Цена номера была пятьдесят копеек. Подписка на год — пять рублей. На подписке к июлю собрали сорок две тысячи рублей, что для первого месяца было хорошим успехом и что позволяло редакции жить безубыточно.

Редактором был молодой человек по фамилии Тер-Петросов, армянин, тридцати лет, прислал его Гольдман через своих московских друзей. Он был не из партии напрямую, но симпатизировал, и для нашего случая это было лучше партийного редактора. Партийный давал бы крен, Тер-Петросов держал ровно. Я с ним лично виделся два раза за лето: один раз в редакции на Шпалерной, один раз у Гольдмана. Он мне понравился. Тихий, с очень внимательными карими глазами, со склонностью к точному словесному выражению. Он мне в одной из встреч сказал: «Николай Иванович. Я нашу газету буду делать так, чтобы её мог читать без раздражения и кадет, и социал-демократ, и сельский учитель. Если у меня выйдет, мы соберём тридцать тысяч подписчиков к концу года». Я ему ответил: «Делайте».

В газете в первом номере были статьи Ленина (под именем В. Ильин, как он подписывался ещё в Женеве), Плеханова, Мартова, и одна анонимная статья под подписью «Старый русский», в которой обсуждалась обстановка с переселенцами в Сибирь и на Дальний Восток. Эту анонимную статью написал я. Не для того, чтобы войти в редакцию, а потому что у меня по этому вопросу за пять лет в крае собрался большой опыт, и я его в Думу с трибуны не предъявлял (я в Думу с трибуны вообще не предъявлял ничего, я там оставался в кулуарах), а через газету предъявить мог. Статья вышла на пять страниц, в подвале второго и третьего листа. Это была моя первая публикация в этой жизни. Я её, как и весь номер, прочёл вечером в день выхода, и долго сидел с газетой в кресле у окна, не двигаясь. У меня в груди было какое-то старое чувство, какого я не испытывал с моей советской молодости, когда у меня в учительских журналах вышла первая статья по тактике пехоты.

Это было простое стариковское удовольствие.

В июне я съездил в Хабаровск.

Это была короткая поездка, на двадцать дней с дорогой, с обыкновенным предлогом «осмотр края после полутора лет отсутствия». Государь меня отпустил без возражений; Столыпин тоже; в Государственном совете моё отсутствие в течение месяца не критично, потому что у меня там нет постоянных обязанностей председателя комиссии, а есть только участие в общих заседаниях, которые в июне бывают редкими. Артемий поехал со мной. Северцов остался держать петербургскую канцелярию.

В Хабаровске меня встречали те же, что встречали в шестом году. Селиванов, Будберг, Соломин, Кречетов, Воронин. Чичагов прислал телеграмму с поклоном из Владивостока, приехать не смог. Линевич прислал телеграмму из Харбина, тоже с поклоном.

Я в Хабаровске пробыл двенадцать дней. Восемь часов в день работал с Селивановым, проходя через его отчёты за прошедшие полтора года. Утром по полтора часа сидел у Кречетова в лазарете, он меня смотрел медленно и тщательно, как смотрят пациентов, которых давно не видели. К концу осмотра он мне сказал коротко:

— Николай Иванович. У Вас здоровье удерживается. Сердце на двадцать процентов хуже, чем было два года назад, но это нормальное ухудшение для Вашего возраста. Павлов в Петербурге Вас содержит хорошо. Продолжайте.

— Спасибо, Дмитрий Львович.

— Не за что. Я Вам Павлову передам через Артемия отдельную записку. У меня к нему два уточнения по дозировке.

Я кивнул.

Воронин показал мне свой годовой отчёт по социальной обстановке. У него за прошедший год картина по краю была спокойная: переселенцев приехало двадцать две тысячи, осели на земле четырнадцать тысяч из них, остальные вернулись или ушли в города. Школ открыто ещё семь. Лазареты работают. Налоги собираются. Конфликтов с китайцами и нанайцами не было.

Я отчёт прочёл. Воронина обнял за плечи.

— Яков Тимофеевич. Хорошо.

— Стараюсь, Николай Иванович.

— Не «стараюсь». Делаешь.

— Делаю.

В дом мне ходили простые хабаровцы. По вечерам, в кухню, без всякого приглашения. Я их принимал на крыльце, по одному, минут по десять каждый. Один просил за сына, попавшего в военно-окружной суд за драку с офицером. Другой просил за жену, которой в больнице отказали в операции. Третий просил за деревенскую школу, которую закрыли по решению уездного начальника. Я их выслушивал, записывал в маленьком блокноте имена и обстоятельства, обещал передать Селиванову. Селиванов потом разбирался.

Это было то, чего у меня в Петербурге не было и чего мне в Петербурге не хватало.

В Петербурге я был частью государственной машины. У меня там не было своих просителей, потому что у меня там не было своего края. Все, кто ко мне обращался, обращались по политическим делам, по партийным, по дипломатическим. Простой человек ко мне в Петербурге не приходил — он знал, что я приамурский генерал-губернатор, и что в Петербурге сидеть для меня — это случайность. Он шёл к Столыпину или к министру внутренних дел.

А в Хабаровске простой человек шёл ко мне. Потому что я был его генерал-губернатор. И этого, я понял за эти двенадцать дней, мне в Петербурге не хватает.

В обратном поезде я записал в тетради:

«Хабаровск 1907. У меня здесь дом. У меня там, в Петербурге, должность. Дом мне дороже должности, но в Петербурге сейчас идёт большое дело, и я там нужен. Это противоречие я несу как старый солдат. Жалеть себя не буду».

Закрыл блокнот.

В Петербург я вернулся к началу июля.

Лето в столице шло обыкновенное. Дума работала. Столыпин подал в Думу свой первый крупный закон — указ о крестьянской реформе по выходу из общины. По нему завязался длинный спор: кадеты возражали по форме (правительственный указ вместо думского законопроекта), но по существу многие из них поддерживали. Социал-демократы возражали по существу: они считали, что выход из общины разорит беднейшее крестьянство в пользу зажиточного, и это в долгой перспективе разрушит саму общину как форму. Октябристы поддерживали в обоих смыслах.

Я в этих спорах через Кондратенко вёл свою линию: подталкивал к компромиссу. Компромисс сложился такой: реформа проходит, но с двумя поправками. Первая — крестьяне выходят из общины только при наличии большинства решения схода (не одного домохозяина против общины, а общины с согласия большинства). Вторая — для безземельных и малоземельных создаётся Крестьянский переселенческий банк с льготными условиями. Обе поправки внесли социал-демократы через Кондратенко, и они прошли в Думе при поддержке кадетов и октябристов. Столыпин принял.

Это было крупное событие. Первый закон Третьедумской эпохи, прошедший в согласии правительства и думского большинства. Столыпин получил свою реформу. Социал-демократы получили в неё поправки, без которых она была бы реформой по их меркам несправедливой. Кадеты получили процедурную победу по форме. Все три стороны получили часть того, что хотели.

Я в этой истории был не на трибуне, а в кулуарах. Я её отслеживал из своего кабинета на Каменноостровском, через ежедневные доклады Кондратенко, через еженедельные встречи с Лениным (он переехал в Петербург окончательно в мае, поселился на Шпалерной у Бонч-Бруевича до конца лета, потом снял отдельную квартиру), через два разговора со Столыпиным. Это была работа того типа, против которого меня предупреждал Куропаткин: «аккомпанемент». Я аккомпанировал. И у меня впервые за прошедшие полтора года появилось чувство, что аккомпанемент тоже работа, и что эта работа мне даётся.

В сентябре я получил телеграмму из Тифлиса.

Телеграмма пришла на адрес Северцова, частным порядком, без шифра. Текст был короткий:

«Северцову Петербург тчк Сообщите Николаю Ивановичу что у Иосифа Виссарионовича Джугашвили скончалась жена Екатерина Семёновна Сванидзе тчк скончалась двадцать второго ноября в Тифлисе от тифа тчк остался полугодовалый сын Яков тчк Сосо в тяжёлом горе тчк я при нём тчк передаю в виду частного к нему отношения Николая Ивановича тчк Сергей Шаумян».

Северцов мне телеграмму принёс утром двадцать пятого ноября. Я её прочёл два раза. Сел в кресло у окна.

Я в моей советской памяти знал, что Като Сванидзе умерла осенью тысяча девятьсот седьмого года, что Сосо её любил, и что после её смерти у него произошёл какой-то надлом, после которого он стал тем, кем стал. У меня в Петербурге сейчас был полугодовалый Сосо, у которого этот надлом ещё впереди.

Я долго сидел.

Потом сказал Северцову:

— Сергей Андреевич. Я еду в Тифлис.

Северцов посмотрел на меня внимательно.

— Когда?

— Сегодня вечером. С первым поездом.

— Артемий едет?

— Артемий едет.

— А я?

— Вы остаётесь. У меня здесь к декабрю много дел, кому-то их нужно держать.

— Слушаюсь.

— И передайте Столыпину через канцелярию, что я выехал по частному делу на десять-двенадцать дней. Без указания, куда. Если он спросит, скажите: «по личной семейной обстановке у одного из подопечных Николая Ивановича». Он не уточнит.

— Слушаюсь.

В Тифлис я ехал четверо суток. Через Москву, Ростов, Владикавказ, Военно-Грузинскую дорогу. Артемий ехал со мной. В дороге я почти не разговаривал. Артемий это понимал и сам не лез.

В Тифлисе мы приехали двадцать девятого ноября к вечеру. Я остановился в небольшой гостинице на Михайловском проспекте, не в самой большой и не в самой дорогой, без всяких отметок. Артемий снял мне номер на втором этаже, с двумя комнатами. Зарегистрировались мы под моим обычным паспортом, но я в гостинице не указывал чина и должности, шёл как частное лицо.

Тридцатого утром я через Шаумяна послал Сосо записку.

«Иосиф Виссарионович. Я в Тифлисе с вечера двадцать девятого. Я к Вам приехал по тому же поводу, по которому Шаумян мне сообщил пять дней назад. Я Вам не навязываюсь и ни в чём не претендую. Я к Вам зайду в любое время, какое Вы укажете, или не зайду совсем, если Вы предпочтёте. Я в гостинице „Тифлис“ на Михайловском, номер двенадцатый, до седьмого декабря. Гродеков».

Записку я отдал Шаумяну лично, на углу Эриванской площади, в кофейне. Шаумян оказался крупный молодой человек, лет тридцати, с густыми чёрными волосами и тёплыми карими глазами. Он меня узнал по описанию Сосо. Поклонился мне с подчёркнутым уважением. Я ему сказал:

— Степан Георгиевич. Спасибо, что меня телеграммой известили.

— Не за что, Николай Иванович. Я Сосо в этот момент рядом, и я знал, что у Вас с ним есть переписка. Я подумал, что Вам важно знать.

— Правильно подумали.

— Передам.

Он взял записку, ушёл.

В тот же вечер ко мне в гостиницу пришёл Сосо.

Я этого не ожидал. Я думал, что Сосо ответит запиской, что встречаться сейчас не готов. У человека в горе обычно никаких сил на встречи нет. Но он пришёл.

Он вошёл в номер в восемь вечера, в чёрной поддёвке, в сапогах, в наброшенном на плечи чёрном пальто. На голове чёрная папаха. Лицо за две недели похудело и потемнело. Глаза провалились. Усы и борода не подстрижены, отросли.

Я встал, подошёл к нему. Он мне коротко поклонился. Я подал руку. Он подал свою. Рука у него была холодная.

— Иосиф Виссарионович.

— Николай Иванович.

— Садитесь.

— Я не сяду. Я постою.

Я кивнул.

Артемий тихо вышел из соседней комнаты, поставил на стол чайник и две чашки, ушёл обратно, закрыл за собой дверь. Мы остались вдвоём.

Я сел в кресло у окна. Сосо остался стоять у двери, не снимая пальто.

Долго молчали.

Потом он сказал:

— Николай Иванович. Я Вас спрошу одну вещь.

— Слушаю.

— Зачем Вы приехали?

Я посмотрел на него. У него лицо было каменное, но в глазах было то, что бывает у людей, у которых вырвали что-то живое и которые сами ещё не понимают, что они с этим делать.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу прямо. Я приехал, потому что Вы один. У Вас сейчас мать в Гори. У Вас сейчас сестра жены здесь, в Тифлисе. У Вас сын у этой сестры. У Вас Шаумян рядом. Этого мало. У человека в Вашем горе должно быть рядом старшее. Я приехал быть старшим, если Вы меня примете. Не партийным старшим. Не служебным. Простым.

Сосо долго смотрел на меня.

Потом снял папаху. Положил на стул у двери. Снял пальто. Положил поверх. Подошёл к креслу напротив меня. Сел.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я Вас в первой нашей встрече в апреле спросил: «Что Вам от меня нужно?». Вы мне ответили: «Знакомимся, совместная работа через два года». Сейчас три месяца не прошло. Вы ко мне приехали через четыре с половиной тысячи вёрст. Я Вам этот вопрос задам ещё раз. Что Вам от меня нужно?

— Иосиф Виссарионович. Сегодня от Вас мне ничего не нужно. Я приехал, потому что у меня в жизни тоже умерла жена. В тысяча девятьсот, простите, в обыкновенной моей жизни в одна тысяча восемьсот девяносто восьмом году. Я её похоронил один. У меня тогда рядом старшего не было. Я через это прошёл сам. Я знаю, как это проходится. Я Вам не пришёл говорить, что я Ваше горе разделяю. Я не разделяю, я его не могу разделить. Я Вам пришёл сказать, что я рядом. Если Вам в эти дни нужно будет, чтобы Вам кто-то налил чая, я налью. Если Вам нужно будет, чтобы кто-то выслушал, я выслушаю. Если Вам нужно будет, чтобы кто-то ушёл, я уйду. Я Вам не клиент Вашего горя. Я Вам товарищ по случаю.

Сосо долго молчал.

У него на лице ничего не двигалось. Но я видел, как у него в горле двигалось горло, как у человека, у которого комок к горлу. Он пытался его проглотить, у него не получалось.

Потом он сказал тихо:

— Налейте.

Я налил чая. В обе чашки. Подал ему одну. Он взял. Сидел, держал. Не пил.

Мы сидели молча. Минут пятнадцать. Потом он сделал один глоток. Поставил.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я её любил. Я Вам это скажу один раз и больше не скажу. Я её любил. Я думал, что я работаю в партии, что у меня есть товарищи, что у меня есть программа, что у меня есть Кавказ. Я думал, что у меня всё это есть. А оказалось, что у меня была одна она, а всё остальное я ради неё делал. Я этого не понимал, пока она была. Я понял, когда её не стало. Я сейчас сижу и думаю: что я теперь буду делать? Партия у меня есть. Программа у меня есть. Кавказ у меня есть. А она у меня нет. А значит, что-то главное у меня нет.

Я смотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я это слышу.

— Что Вы это слышите?

— Я слышу, что Вы любили жену. Я слышу, что Вы её больше любили, чем своё дело. Я слышу, что у Вас сейчас в груди пустота, какую делом не закроешь.

— И что Вы мне скажете?

Я долго смотрел на него.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам скажу одно, и это будет всё, что я Вам сегодня скажу. У меня в моей жизни эта пустота тоже была. Двадцать пять лет я её носил. Двадцать пять лет я думал, что я работаю ради дела, и что дело меня держит. На самом деле меня всё это время держало то, что я свою жену не предал. Я после её смерти не женился. Я в кабаки не ходил. Я гулять не гулял. Я работал, потому что больше ничего делать не мог. Это работало. Но это была не та работа, какой я работал бы с ней. Это была работа в одиночестве.

— И что мне это даёт?

— Это Вам даёт одно. Если Вы свою Катю сейчас удержите в себе, она у Вас будет рядом всю Вашу жизнь. Если Вы её отпустите, она от Вас уйдёт. У Вас в работе через два года, через пять лет, через двадцать лет будут моменты, когда Вам нужно будет принять решение, которое в Вашей грузинской и в Вашей партийной правоте будет одно, а в Вашей человеческой правоте — другое. В эти моменты у Вас будет два советчика. Я Вам и партия Вам скажет одно. Катя Ваша скажет другое. Вы будете выбирать. Я Вам сейчас говорю одно: слушайте её. Она у Вас не оттуда, она у Вас здесь, в груди. Она у Вас знает то, чего я Вам не скажу и чего партия Вам не скажет. Она у Вас была не для того, чтобы её похоронить, а для того, чтобы она у Вас всегда была.

Сосо долго молчал.

Потом у него глаза заполнились слезами. Он их не вытирал.

Я взял из его рук чашку, поставил на стол. Он не возражал.

Мы сидели молча. Долго. Артемий за дверью не двигался; я слышал, что он стоит у двери и не дышит.

Потом Сосо встал. Подошёл к окну. Долго смотрел на улицу. Я не двигался. Я не торопил.

Через минут десять он повернулся.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я Вам Ваше предложение по поводу сына сейчас услышу. Я знаю, что у Вас оно есть. Шаумян мне о нём не говорил, но я знаю, что Вы такой человек, что Вы с пустыми руками к человеку в горе не приезжаете. Скажите.

Я посмотрел на Сосо.

Он меня прочёл насквозь. У меня в дорожной сумке действительно лежала записка, в которой я ему написал предложение взять Якова в Хабаровск на воспитание к младшей родственнице Селиванова, у которой своих детей не было. Я эту записку готовил в поезде, я её собирался ему отдать только если он первым спросит, и только во вторую или третью встречу, не в первую. Сосо это всё угадал.

— Иосиф Виссарионович. У меня в Хабаровске есть младшая родственница моего начальника штаба, Селиванова. Зовут её Александра Андреевна. Тридцати четырёх лет. Замужем за обычным инженером путей сообщения. Своих детей нет, иметь не может. Она у Селиванова два года назад просила найти ей сироту на воспитание, мы тогда не нашли. Я Вам предлагаю: Якова можно отправить к ней. С полным согласованием с Вашей семьёй. На годы, какие Вы укажете. Александра Андреевна женщина простая, без всяких претензий, мальчика поднимет как родного. Селиванов с её мужем мне в этом ручается лично.

Сосо долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Я Вам этого не приму.

— Я понимаю.

— Я Вам не приму, потому что Яков остаётся при сёстрах Сванидзе, в Тифлисе. Это решение я принял в первые два дня после Катиной смерти. Александра у Сванидзе в Тифлисе. Сашико у Сванидзе в Тифлисе. Они мальчика поднимут, как Катя бы хотела. Я Вам Вашего предложения не приму, но я Вам за него благодарен.

— Принимаю Вашу благодарность.

— И ещё одно.

— Слушаю.

— Я к Вам с этого вечера буду относиться с уважением.

Я долго смотрел на Сосо. У меня в груди что-то ёкнуло. Я ему в апреле сказал, что Ваше уважение не прошу, что прошу товарищеского контакта. Сосо тогда сказал, что уважение у него редкое. И вот сейчас, через семь с половиной месяцев, он мне его дал.

Не за политику. Не за партию. Не за газету. За то, что я к нему приехал.

— Иосиф Виссарионович. Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки. Не вставая.

Сосо сел обратно в кресло. Допил чай. Подержал чашку.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я с Вами в Петербург поеду.

Я посмотрел на Сосо.

— Когда?

— Не сейчас. Я в Тифлисе пробуду до конца зимы. У меня здесь сорок дней Кати, у меня сын, у меня партия по Кавказу, у меня дела. К весне я закончу. Я к Вам приеду в апреле или мае.

— И что Вы будете делать в Петербурге?

— Я Вам в апреле в Бонч-Бруевиче сказал: «совместная работа пойдёт через два года». Сейчас через семь месяцев Вы ко мне приехали. Я Ваши два года сокращаю до года. Я к Вам в Петербург приеду весной восьмого года, и я Вам буду работать.

— Кем?

— Не знаю. Я Вам Ваше место не выбираю. Вы мне скажете. Я в Петербурге у меня нет своего лица. Я там у Вас буду тем, кем Вы скажете.

Я долго смотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам в Петербурге буду давать место постепенно. Сначала Вы у меня в канцелярии будете чиновником для особых поручений, без определённого ведомства. Я Вам буду давать поручения, которые Вы будете выполнять. По нерусским народам. По социал-демократической линии в Думе. По связи с Кавказом, со Средней Азией, с Поволжьем. Через год Ваше место у меня выкристаллизуется. Если Вы себя на этом месте оправдаете (а я не сомневаюсь, что Вы себя оправдаете), у Вас к десятому-одиннадцатому году у меня будет уже постоянная должность по нерусским народам. Это от меня, не от партии. Партия Ваша остаётся при Вас, я Вам её не трогаю.

— Это я и хотел услышать.

— Хорошо.

Мы посидели ещё с полчаса. Сосо рассказал мне про Катю. Не много. Несколько коротких эпизодов, какие у мужа в памяти остаются про жену через два месяца после её смерти. Я слушал. Я ему рассказал про мою Татьяну Ивановну. Не как про Татьяну Ивановну, а как про обыкновенную жену обыкновенного русского офицера, какую я в этом теле имел в восьмидесятых годах девятнадцатого века. У меня в этом теле Гродекова жена действительно умерла в восьмидесятых, я её даже толком не помнил, но я в этой беседе с Сосо вложил в эту жену моё чувство к Татьяне Ивановне, и оно к рассказу подошло.

Сосо слушал внимательно. К одиннадцати вечера он встал.

— Николай Иванович. Я пошёл.

— Идите.

— Я Вас завтра не приду. У меня сорокадневный сбор у сестёр Сванидзе. После него я к Вам зайду.

— Жду.

— Спасибо, что приехали.

— Не за что.

Он надел пальто. Папаху. У двери остановился.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я Катю в Вас сегодня услышал.

Я посмотрел на Сосо.

— Я тоже её сегодня услышал.

— Тогда мы оба её услышали.

— Оба.

Он вышел.

Я остался в кресле. Артемий через минуту тихо открыл дверь, посмотрел на меня. Я кивнул. Он закрыл, ушёл к себе.

Я подошёл к окну. На улице был зимний Тифлис, тёплый по сравнению с Петербургом, но всё-таки уже зима. Над городом висело тёмное южное небо, без звёзд. У соседнего дома горели два газовых фонаря. По мостовой проехала какая-то поздняя извозчичья пролётка.

Я подумал, что у меня сегодня в этой гостинице на Михайловском проспекте случилось что-то, что я в плане не закладывал. Я ехал в Тифлис без уверенности, что Сосо меня примет. Я ехал с готовностью, что Сосо мне скажет «уходите». Я ехал с готовностью, что Сосо примет, но останется в Тифлисе. Я не ехал с уверенностью, что Сосо в этот же вечер мне даст уважение и согласится в Петербург.

Это сложилось само. Не из моего расчёта. Из того, что Сосо у себя в горе увидел, что к нему приехал человек, который через четыре с половиной тысячи вёрст приехал не для дела, а для него.

Я в этой жизни уже видел, как у людей в круг входят. Я видел Линевича в Харбине. Я видел Кондратенко в Артуре. Я видел Витгефта на «Аскольде». Я видел Макарова. Я видел Селиванова. Я видел Витте. Я видел Куропаткина. Я видел Ленина в Куоккале. Все они входили в круг через какой-то один разговор, в котором у них с моей стороны было что-то конкретное и человеческое, не служебное.

Сосо вошёл сегодня. И вошёл с одной чертой, которой у других не было: с горем, которое у него теперь будет до конца его жизни. И это, как ни странно, лучшая основа для нашего с ним длинного союза. Сосо, прошедший Катю, у меня будет работать иначе, чем Сосо, не прошедший её.

Я отвернулся от окна. Сел к столу. Достал тетрадь, которую вёз с собой в дорожной сумке. Открыл.

Записал короткой строкой:

«Тридцатое ноября седьмого года. Тифлис. Сосо. Катя умерла. Я приехал. Сосо принял. Уважение дал. К весне приедет в Петербург. Я ему даю место по нерусским народам. Это сложилось».

Закрыл тетрадь.

Из Тифлиса я уехал шестого декабря.

Сосо приходил ко мне ещё дважды за эти шесть дней. Один раз вечером третьего, на полтора часа. Один раз вечером пятого, на сорок минут. Оба раза разговаривали по простым делам: я ему рассказывал про мою работу в Петербурге, про газету, про Думу, про Кондратенко и Витте; он мне рассказывал про свою партийную работу в Закавказье, про Шаумяна, про Орджоникидзе (молодой человек двадцать одного года, грузин, кутаисский, по словам Сосо «горячий, верный, но без удержа»), про общую обстановку в крае. Мы оба избегали политических обобщений. Это были товарищеские беседы. Сосо к концу пятого вечера выглядел уже не так, как в первый: лицо ещё было тёмное, но в нём появилось то, чего не было в первой нашей встрече, — намерение жить дальше.

Шестого утром я уехал.

На вокзале меня провожал Шаумян. Сосо не пришёл — мы условились, что он не придёт, у него в этот день была партийная встреча, которую он отложить не мог. Шаумян мне подал руку.

— Николай Иванович.

— Степан Георгиевич.

— Спасибо Вам, что приехали. Сосо после Вашего приезда уже не такой, какой был до.

— Я знаю.

— Не за что.

Поезд тронулся. Шаумян остался на перроне, в его круглой папахе, маленькой фигурой у вагона. Я смотрел в окно, пока он не пропал.

В обратном поезде я долго сидел один. Артемий не лез. Я читал «Россию трудящуюся» за ноябрь, которую Северцов прислал мне в Тифлис с почтой, и думал.

Думал о том, что у меня в Тифлисе сложилось то, ради чего я там и нужен был. Не план. План у меня всегда складывается дома, в Петербурге, за столом. Сложилась встреча. Встреча Сосо со старшим, которого у него до сего дня в России не было. У него были Ленин и Шаумян по партии. У него была мать и сёстры Сванидзе по семье. У него был покойный отец, к которому у него было плохое отношение. У него был Кавказ. У него до сего дня не было того, чем я в этой жизни уже стал для Селиванова, для Линевича, для Кондратенко, для Витгефта, для Макарова, для Ленина. Не отца. Не наставника. Не вождя. А старшего товарища по делу, к которому можно прийти за советом, и который этот совет даст без отеческого приговора и без партийного указания.

У меня в моей советской памяти у Сосо до самой его смерти такого старшего товарища не появилось. Ленин ему был не товарищем, а вождём, и Сосо его всегда воспринимал как высшего; после смерти Ленина у Сосо высших не осталось вообще, и он сам стал высшим, что у него и сломало характер.

В этой жизни у Сосо я. Я ему не вождь. Я ему не партиец. Я ему старший по летам, по опыту, по чему-то ещё, чего я сам не могу назвать. Я ему буду рядом, пока я жив. После меня у Сосо останется Ленин, к которому у нас с ним уже сложилось общее отношение. А после Ленина у Сосо останется ту черта, которая у него от Кати и от меня, и которую он, я надеюсь, до конца жизни не потеряет.

«Несогласных не уничтожают. С ними договариваются».

Я эту фразу ему ещё не сказал. Я её ему скажу позже, в одной из наших длинных бесед в Петербурге, когда у нас с ним сложатся условия для неё. Но я её уже сейчас, в этом обратном поезде, начал готовить.

В Москве мы остановились на три часа. Артемий вышел на платформу за московским пирогом. Я остался в купе, дремал. К ночи мы пошли дальше.

В Петербург я приехал к утру одиннадцатого декабря.

Северцов встречал меня на Николаевском вокзале. Поклонился. Подал руку.

— Николай Иванович. С возвращением.

— Спасибо, Сергей Андреевич.

— Как съездили?

Я посмотрел на него.

— Хорошо, Сергей Андреевич. Лучше, чем я надеялся.

— Я рад.

— Я тоже.

Мы поехали через мост на Каменноостровский. По дороге Северцов мне коротко рассказывал петербургские новости за две недели моего отсутствия: Дума работает, Столыпин в обычном порядке, государь здоров, Витте в Государственном совете подал свою первую крупную записку (по налоговой реформе), Кречетов из Хабаровска прислал записку Павлову с новой дозировкой, газета вышла декабрьским номером в десяти тысячах подписчиков.

— Десять тысяч?

— Десять тысяч, Николай Иванович. Тер-Петросов мне писал, что к концу года будет двенадцать.

— Хорошо.

— Ленин Вас ждёт. Просил, чтобы Вы ему сообщили о возвращении.

— Сообщу сегодня.

— И ещё одно.

— Слушаю.

— Государь о Вас спрашивал. Через граф Граббе. В прошлый четверг. Просил сообщить, как Вы вернётесь.

— Сегодня же напишу.

— Хорошо.

Дома меня встретили прежние обитатели каменноостровского дома: швейцар Иван Васильевич, кухарка Авдотья, Виттевская старая прислуга, которая после ухода Витте на покой осталась со мной по моей просьбе. Я их всех поприветствовал, прошёл к себе в кабинет.

Сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Одиннадцатое декабря. Вернулся из Тифлиса. Сосо за мной. Газета десять тысяч. Государь спрашивал. Жизнь идёт».

Закрыл тетрадь.

Сел писать государю.

Сосо приехал в Петербург в апреле восьмого года.

Он телеграфировал мне из Тифлиса за неделю до выезда: «Николай Иванович еду тчк Петербург восьмого апреля поездом из Москвы тчк прошу встретить тчк сосо». Я ответил: «Жду тчк встречу тчк гродеков».

На вокзал я поехал лично. Со мной Артемий. Сосо вышел из вагона второго класса с одним маленьким сундучком и одним саквояжем. На нём было новое чёрное пальто, не такое, какое он носил в Тифлисе, а городское, петербургского покроя; видимо, к поездке готовился. Под пальто я разглядел тёмный сюртук, тоже новый. Папаху он оставил в Тифлисе, на голове у него теперь была мягкая шляпа.

Я к нему подошёл. Он поклонился. Мы пожали руки.

— Иосиф Виссарионович.

— Николай Иванович.

— Как доехали?

— Доехал хорошо.

— Артемий возьмёт сундучок.

— Я сам.

— Артемий возьмёт. У него такая работа.

Артемий подошёл, взял сундучок. Сосо чуть кивнул, не настаивая. Мы пошли к коляске.

В коляске я ему сказал:

— Иосиф Виссарионович. У меня для Вас приготовлена квартира. На Литейном, недалеко от Гольдмана, в доходном доме, на третьем этаже, две комнаты с прихожей. Хозяева — Виттевские знакомые, Соколовы, тихие пожилые люди, сдают квартиру в полу-холостяцком виде. Я её снял на полгода вперёд, плата от меня, не от Вас. Если Вам это будет неудобно, скажете, я переоформлю.

Сосо посмотрел на меня.

— Я Вам за квартиру буду платить.

— Иосиф Виссарионович. Не будете. Это входит в моё условие. Я Вас вызвал, Вы приехали. Это значит, я Вас на первый год содержу. Через год Вы у меня в канцелярии будете получать жалованье чиновника для особых поручений, и оттуда сами будете платить за всё.

— Сколько жалованье?

— Сто двадцать пять рублей в месяц с приварками.

Сосо подумал.

— Это много для человека, которого Вы взяли по партийной линии.

— Это столько, сколько у меня обычно получают чиновники для особых поручений. Не больше и не меньше. Партийная линия здесь ни при чём.

— Принимаю.

Мы поехали. По дороге Сосо смотрел в окно. У него на лице ничего не двигалось, но я видел, что он город обозревает. В Петербурге он, насколько я помнил по его биографии, до этого дня бывал коротко, два или три раза, в подпольных приездах, и города толком не видел. Сейчас он его видел впервые в нормальном виде, не с задних дверей, а с парадных улиц.

Он сказал:

— Большой город.

— Большой.

— У меня в Тифлисе мне казалось, что Петербург больше Тифлиса в полтора раза. Я ошибся.

— В сколько ошибся?

— В пять. Петербург больше Тифлиса в пять раз. Тут улиц больше, чем у меня в Тифлисе людей.

Я усмехнулся.

— Иосиф Виссарионович. У меня в Хабаровске людей меньше, чем у Вас в Тифлисе. У меня там четырнадцать тысяч жителей. У меня там одна центральная улица, и она кончается через полчаса пешком.

— А Вы их всех знали?

— Я знал их обыкновенно по лицу. Не всех. Но половину уездного города по лицу узнавал.

Сосо долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Я Вам один вопрос задам.

— Слушаю.

— Вы здесь, в Петербурге, скучаете по Хабаровску?

Я посмотрел на него.

— Иосиф Виссарионович. Скучаю.

— Тогда зачем здесь?

— Затем, что у меня здесь работа, какой в Хабаровске нет.

— А Вам важнее работа или Хабаровск?

Я подумал. Подержал паузу.

— Работа.

— Это правильно?

— Это правильно, Иосиф Виссарионович. Я в моей жизни уже выбирал между работой и местом. Я выбирал работу. Если бы я в восемнадцатый раз выбрал место, у меня в работе ничего бы не сложилось. У меня в работе складывается. Значит, выбор был правильный.

Сосо помолчал.

— Я Вам этого слова в Тифлисе не сказал. Я Вам его сейчас скажу.

— Слушаю.

— У меня в Тифлисе была Катя. У меня в Петербурге у меня ничего нет. Кроме Вас. И кроме работы. Я Вам это говорю, чтобы Вы знали, что я к Вашему положению отношусь с пониманием.

Я долго смотрел на Сосо.

— Спасибо, Иосиф Виссарионович.

— Не за что.

Мы доехали до Литейного. Соколовы встречали нас у двери. Старик Соколов был на голову ниже Сосо, в обычном сюртуке, с седыми усами, тихий. Жена его, Анна Семёновна, в тёмно-синем платье, в чепце. Они Сосо поклонились с уважением. Я их с ним познакомил коротко: «Иосиф Виссарионович, мой человек, прошу его принять как меня». Соколовы кивнули.

Артемий внёс сундучок. Поставил в маленькой прихожей. Сосо осмотрел квартиру: спальня, кабинет, общая гостиная, маленькая столовая. Кухню Соколовы держали внизу, готовили на всех своих жильцов в общей.

— Хорошо.

— Я завтра в десять утра жду Вас у себя на Каменноостровском. У меня там кабинет, который я Вам обустрою для работы. До завтра.

— До завтра.

Мы пожали руки. Я с Артемием уехал. Сосо остался устраиваться.

В коляске Артемий долго молчал. Потом сказал:

— Ваше высокопревосходительство.

— Слушаю, Артемий.

— Этот человек у нас будет?

— Будет, Артемий.

— У него лицо такое, что я к нему сразу проникся.

— Чем проникся?

— Тем, что у него горе свежее. У меня у тебя сестры младшей. Она с мужем хорошо жила. Муж в позапрошлом году утонул в Амуре, на льду провалился. Она потом полгода ходила, как ходил вот этот сегодня. Я этот вид знаю.

Я посмотрел на Артемия. У меня в моих восьми годах с ним рядом я знал, что у него была сестра в деревне под Хабаровском, и я знал, что у неё муж погиб. Но я никогда не связывал его деревенский опыт с моими петербургскими разговорами.

— Артемий. Ты у меня умный.

— Я-то простой.

— Простой и умный.

— Так точно.

Сосо в моей канцелярии начал работу с одиннадцатого апреля.

Я ему отвёл отдельный кабинет на втором этаже моего дома, рядом с кабинетом Северцова. У него там стоял письменный стол, мягкое кресло, две этажерки, небольшой сейф (Северцов настоял), лампа под зелёным абажуром. На стене висела карта Российской империи в крупном масштабе, отдельно карта Кавказа. По моей просьбе Северцов положил ему на стол стопку канцелярской бумаги, чернильный прибор, две пачки конвертов с моим адресом, и канцелярскую печать «Канцелярия члена Государственного совета генерал-лейтенанта Гродекова». Эта печать ему по обиходу была не нужна, но Северцов решил, что Сосо в первый день надо показать, что у него теперь не партийный угол, а государственный кабинет, и что эта печать у него под рукой.

Сосо в этот первый день печать рассмотрел минуту. Положил обратно. Сказал:

— Иосиф Виссарионович пока к ней не привык.

Я сказал тихо:

— Привыкайте.

— Привыкну.

Работу я ему дал постепенную. Первый месяц — чтение. Я ему отдал три толстые папки: одну по Кавказу за последние пять лет (отчёты губернаторов, отчёты охранки, парламентская переписка по Кавказу), одну по Средней Азии (Туркестанский край, тогда ещё под военным управлением), одну по нерусским народам Поволжья (татары, башкиры, чуваши). Я ему сказал:

— Иосиф Виссарионович. Я Вам месяц на чтение даю. Без всякой выработки. Просто читайте. К концу месяца я Вам дам первое поручение. До этого Вы у меня в Петербурге не работаете, Вы у меня в Петербурге обживаетесь.

Сосо посмотрел на стопку папок. Подумал.

— Месяц — это много.

— Это столько, сколько Вам нужно. Я Вас не тороплю.

— А я себя торопить буду.

— Торопите. Но через месяц. До этого читайте.

Он кивнул. Сел за чтение в тот же день.

Я в первый месяц с ним почти не разговаривал по делу. Я с ним обедал три раза в неделю, у меня в столовой, с Северцовым. Мы обсуждали город, петербургскую жизнь, газеты, иногда литературу. Сосо говорил мало, слушал внимательно. У него с Северцовым отношения сложились ровные, без особой близости, но и без напряжения; Северцов его принял как человека, которого взял я, и не задавал вопросов. Сосо это оценил.

С Лениным Сосо в этот первый месяц виделся два раза в неделю. Ленин жил уже не у Бонч-Бруевича, а в собственной квартире на Большой Гребецкой, на Петроградской стороне, не очень далеко от меня. Сосо у него обыкновенно проводил вечерние часы. Я туда не лез: у них была своя партийная работа, в которую я обещал не вмешиваться, и я обещание держал.

К середине мая Сосо закончил папки.

Он ко мне пришёл утром семнадцатого мая, без записи, как было у нас договорено, и сказал:

— Николай Иванович. Я готов.

— Иосиф Виссарионович. Хорошо. Садитесь. У меня к Вам первое поручение.

Сосо сел в кресло напротив моего стола.

— Слушаю.

— Я Вам даю задачу обзорную. У меня в Государственном совете лежит вопрос о Туркестанском крае: переходить ли он из военного управления в гражданское. Этот вопрос обсуждается с прошлого года, и обсуждение идёт без движения. Я в этом вопросе пока не имел своей определённой позиции, потому что у меня по Туркестану картины полной нет. Я Вам поручаю: за полтора месяца составить мне обзорную записку по Туркестанскому краю на пятнадцать-двадцать страниц. По всем существенным сторонам: население, хозяйство, политическая обстановка, отношения с местной знатью, отношения с русскими переселенцами, отношения с Афганистаном и Персией, состояние военного управления, мнение разных партий о переводе в гражданское. К пятнадцатому июля у меня на столе должна лежать Ваша записка.

Сосо подумал.

— Я в Туркестан не ездил. Я туда не поеду до записки?

— Не поедете. Я Вам поручаю работу по документам. Если в записке Вам не будет хватать чего-то, я Вам прибавлю командировку на месяц. Но сначала по бумагам.

— Это понятно. Какие бумаги Вы мне дадите?

— Северцов Вам сегодня же откроет канцелярский доступ. Через Северцова Вы получите всё, что есть в Военном министерстве, в Министерстве иностранных дел, в Министерстве внутренних дел. Если чего-то не найдёте, скажите Северцову, он через мой кабинет затребует.

— И я могу с Лениным консультироваться по Туркестану?

Я посмотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я с этого вопроса начну. Вы у меня работаете. Партийной дисциплины я в этой работе не запрещаю и не контролирую. Если Вам по какому-то вопросу нужен совет Ленина — спрашивайте. Если Вам по какому-то вопросу нужен совет Шаумяна — спрашивайте. У Вас в этой работе одна установка: записка должна быть моей. Это значит — она моя, не партийная. Все источники Вы можете использовать. Все консультации можете брать. Но в конце записки должно стоять то, что Вы считаете правильным, не то, что считают Ваши товарищи. Это понятно?

Сосо долго смотрел на меня.

— Это понятно, Николай Иванович. Это, я Вам скажу, у меня в моей партийной жизни до сих пор было редкостью. У меня в моей партийной жизни обыкновенно требовалось то, что партия требовала, а не то, что я думал. Я к Вашему подходу буду привыкать.

— Привыкайте.

— Привыкну.

Записку он сдал ровно к пятнадцатому июля. Двадцать четыре страницы, сшитые в картонной папке, написанные сосовским аккуратным почерком (он почему-то отказался от пишущей машинки, которую Северцов ему предложил, и писал от руки).

Я её прочёл за один вечер.

Это была очень хорошая работа. Не идеальная: у Сосо в ней не хватало одного — личного знакомства с краем. Это давало картине некоторую обобщённость. Но в остальном записка была лучше многого, что я в Петербурге за два года читал. Сосо проанализировал восемь главных проблем Туркестана: переход от военного управления к гражданскому, земельный вопрос (захват русскими переселенцами поливных земель у узбекских дехкан), хлопковый вопрос (моноспециализация), вопрос ирригации (систему обводных каналов с XVII века не ремонтировали), вопрос джадидизма (молодое татарское и узбекское движение за обновление мусульманской традиции, которое русская администрация подавляла как сепаратистское, а Сосо считал, что подавлять не надо), отношения с Афганистаном (англичане работают над Афганистаном против России, нужны контрмеры), вопрос военной службы для мусульман (Туркестанский край освобождён от воинской повинности, что обиду русских вызывает), и вопрос школьный (русских школ в крае мало, родных мало, наладить нужно и те, и другие).

По каждому из восьми Сосо давал свою рекомендацию. Не партийную, не радикальную, а ровную, государственную. По переходу в гражданское управление он рекомендовал переходить, но в три этапа за пять лет, чтобы не ломать. По земельному вопросу — учредить смешанные комиссии (русский, узбек, чиновник) для разбора каждого спорного захвата отдельно. По хлопку — отменить льготные тарифы на хлопок, чтобы дехкане могли вернуться к смешанному хозяйству. По ирригации — государственная программа восстановления каналов. По джадидизму — прекратить подавление, поддержать через образовательные субсидии. По Афганистану — усилить разведку и купеческие связи. По воинской повинности — ввести с пятнадцатого года, постепенно, по выборным округам. По школам — программа десятилетняя, по образцу того, что я в Приамурском крае.

Записка кончалась короткой страницей выводов. На ней Сосо написал: «Главный вывод. Туркестан в нынешнем виде есть колония, а не часть империи. Если так оставить, колония через двадцать-тридцать лет от империи отвалится. Чтобы Туркестан стал частью империи в долгом смысле, надо обращаться с ним не как с колонией, а как с краем. Это значит — общая школа, общая повинность, общее управление, общая казна. И при этом — уважение к их вере, их языку, их хозяйственному укладу. Это работа в две стороны: интеграция и уважение. Без одной стороны другая не работает. И. Джугашвили».

Я записку прочёл до конца. Закрыл папку.

Долго сидел.

Это был тот Сосо, которого я искал. Не партийный фанатик. Не подавляющий чиновник. Не безродный исполнитель. Человек, у которого в голове есть собственное представление о том, как должно быть устроено государство в его взаимоотношениях с нерусскими народами. И это представление было ровным, государственным, не разрушительным.

Я в этот вечер написал записку Сосо.

«Иосиф Виссарионович. Записку прочёл. Считаю работу превосходной. У меня к Вам по ней одно замечание, не существенное, и одно предложение, существенное. Замечание: в части по Афганистану Вы слишком осторожны, можно жёстче. Предложение: я Вашу записку с Вашего разрешения передам государю как мой обзорный материал по Туркестану, с указанием Вашего авторства. Государь о Вас узнает по этому документу. Это будет для Вас хороший вход к нему. Если Вы не возражаете, я её передаю в эту субботу через граф Граббе. Если возражаете, скажите завтра. Гродеков».

Ответ от Сосо пришёл через час.

«Николай Иванович. Замечание принимаю, поправлю к завтрашнему вечеру. По предложению согласен с одним условием: моё авторство указывается, но без партийной принадлежности. „Чиновник для особых поручений канцелярии члена Государственного совета И. В. Джугашвили“. Этого достаточно. Государю мою партийную линию не предъявляйте сейчас. Если он спросит позднее, я ему её предъявлю сам. Сосо».

Я записку прочёл. Согласился полностью.

Через три дня поправленная Сосо версия легла на стол государя.

Государь её прочёл за три вечера. На четвёртый он мне через граф Граббе прислал записку:

«Дорогой Николай Иванович. Спасибо за обзор по Туркестану. Я его прочёл с большим вниманием. Я в этом обзоре нашёл то, чего не нашёл ни у Куропаткина, ни у Столыпина, ни у Извольского: ясную картину края с предложениями. Я с большинством предложений согласен. По вопросу о джадидизме у меня сомнения, мы это обсудим отдельно. По вопросу о воинской повинности я согласен полностью, прошу подготовить проект указа. Я бы хотел познакомиться с автором обзора. Иосиф Виссарионович, не так ли? Если он сейчас в Петербурге, пришлите его ко мне в среду к четырём. Я с ним хочу поговорить лично. Николай».

Я записку прочёл два раза.

Подумал.

Послал Северцова за Сосо.

Сосо пришёл в мой кабинет через час. Я ему молча передал записку государя. Он её прочёл. Положил на стол. Сел.

Долго молчал.

Потом сказал:

— Николай Иванович. Я Вам один вопрос задам.

— Слушаю.

— Государь знает, что я социал-демократ?

— По официальным каналам не знает. По общим слухам в петербургском мире — могут знать или не знать, я не уверен. Я ему об этом ничего не говорил. Я ему в записке про Вас писал «чиновник для особых поручений». Если он спросит при встрече прямо, Вы ему ответите прямо. Если не спросит, Вы об этом сами не объявляете.

— А если спросит и я отвечу прямо?

— Если ответите прямо, государь подумает. У него предубеждение к социал-демократам есть, но не догматическое. У него по существу нет такой ненависти, какая обыкновенно ему приписывается. Я ему за два года много раз говорил о социал-демократах с уважением. Он привык. К Вашему конкретно ответу он отнесётся как к Вашему личному выбору.

— И что Вы мне посоветуете?

— Иосиф Виссарионович. Я Вам посоветую: если он спросит прямо, скажите прямо. Не извиняйтесь. Не объясняйте. «Да, ваше величество, я социал-демократ. Я в партии состою с такого-то года». Не больше и не меньше.

Сосо подумал.

— Я так сделаю.

— И ещё одно.

— Слушаю.

— Государь Вас будет разглядывать. Это его привычка. Он на первой встрече с человеком разглядывает в течение десяти-пятнадцати минут, прежде чем переходит к делу. Не смущайтесь. Сидите спокойно. Если он спросит о Вашей семье, отвечайте коротко: «Жена умерла в прошлом году. Остался сын Яков, шести месяцев». Государь о смерти жён знает много, не пугайтесь его молчания.

— Понял.

— И ещё.

— Слушаю.

— Государь говорит тихо. У него голос негромкий, иногда подрагивает. Это его обыкновенная манера. Не повышайте голос в ответ. Говорите тоже тихо. У него на громких голосов аллергия.

— Понял.

— Это всё.

Сосо встал. Подошёл к двери. У двери остановился.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я в среду в четыре пойду к государю. Я там скажу то, что я думаю. Если у меня что-то не получится, я сам отвечу. Вас в это не втяну.

Я посмотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам это слово запомню. Я Вам в ответ скажу одно. Я Вас от этой встречи не страхую. У Вас в кабинете у государя в среду в четыре будет Ваша работа, не моя. Я Вам только напомнил, что государь — живой человек, со своими привычками. Дальше — Ваше.

— Понял.

Он вышел.

Сосо был у государя в среду двадцать третьего июля. Аудиенция продолжалась один час сорок минут — что для государя при первой встрече было крайней редкостью; обычно у него аудиенции были не больше сорока минут.

После аудиенции Сосо приехал ко мне на Каменноостровский. Я его ждал в кабинете.

Он вошёл. Снял пальто. Сел в кресло напротив. Долго молчал.

Я не торопил.

Потом он сказал:

— Николай Иванович. Я Вам доложу.

— Слушаю.

— Государь меня принял спокойно. Сначала пятнадцать минут разглядывал, как Вы сказали. Я сидел молча. Потом он задал первый вопрос: «Иосиф Виссарионович, Ваша записка по Туркестану лежит у меня на столе уже пять дней, я её прочёл два раза, и у меня к Вам несколько вопросов по существу». Я кивнул. Он задал восемь вопросов, по числу глав. Я на каждый ответил, по одной-две минуты. Он внимательно слушал, не перебивал. После восьмого ответа он сказал: «Спасибо. Я с большинством Ваших предложений согласен».

— И всё?

— Не всё. Дальше он сказал: «Иосиф Виссарионович. У меня к Вам ещё один вопрос. Личный, не служебный. Вы социал-демократ?». Я ответил: «Да, ваше величество. Я в партии состою с тысяча восемьсот девяносто восьмого года». Он подумал. Сказал: «Спасибо за прямой ответ. Я ценю в людях прямоту. Это не освобождает меня от того, что я к Вашей партии отношусь со сложным чувством. Но это и не обязывает меня относиться к Вам как к врагу. Вы у меня в этом обзоре доказали, что у Вас государственная голова. Это для меня больше, чем Ваша партийная принадлежность. Я Вам это говорю откровенно». Я ему поклонился.

— Дальше.

— Дальше он мне задавал вопросы про мою жизнь. Про мать в Гори. Про сёстры жены. Про сына. Я отвечал коротко, как Вы сказали. Он слушал внимательно. Когда я сказал про смерть Кати, он долго молчал. Потом он сказал: «У меня одна сестра умерла в детстве. Я её помню. Ваше горе мне понятно». Я кивнул. Он перешёл к Туркестану ещё раз, по конкретным вопросам джадидизма. У меня с ним по джадидизму вышел получасовой спор. Он не был согласен с моим предложением о государственной поддержке.

— И что Вы ему сказали?

— Я ему сказал, что подавление джадидизма создаёт у нас в Средней Азии слой образованных мусульман, которые лишены легального хода в общественную жизнь, и которые поэтому уходят в радикальный политический ислам. Если их легализовать через образовательные субсидии, у нас получится в Туркестане прослойка лояльной модернизированной мусульманской интеллигенции, которая сама будет нашим партнёром в управлении краем. Если их продолжать подавлять, мы их сами загоним в подполье, и в этом подполье они станут для нас опасными.

— И что государь?

— Он сказал, что подумает. Что мой аргумент сильный, но что у него к мусульманскому модернизму свои сомнения по церковным основаниям. Он не отказал, но и не согласился. Сказал: «Я Вам ответ дам через месяц».

— Хорошо.

— И ещё одно. В конце аудиенции, когда я уже стоял у двери, он мне сказал одну фразу.

— Какую?

— «Иосиф Виссарионович. Я Вам благодарен, что Вы сегодня были откровенны со мной. У меня в моём положении мало откровенных собеседников. Я Вас прошу: оставайтесь таким же при следующих наших встречах. Я Вам обещаю то же самое со своей стороны». Я ему поклонился. Вышел.

Я долго смотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. У Вас получилось.

— Получилось. Не без Вашей подготовки.

— Подготовка моя была общая. Содержание ваше.

— Принимаю.

Мы помолчали. Артемий принёс чай. Сосо взял чашку.

— Николай Иванович. Я Вам ещё одну вещь скажу.

— Слушаю.

— Я к государю приехал с предубеждением. Я о нём в Тифлисе слышал привычные социал-демократические оценки: «Николашка Кровавый», «слабый», «жестокий», «фанатик». Я к нему ехал, ожидая увидеть человека, к которому у меня будет внутреннее презрение. Я с него начну работу с того, что я его презираю и работаю с ним только из тактики.

— И что Вы увидели?

— Я увидел человека, который мне не нравится по нескольким сторонам, но который не такой, как мне в Тифлисе говорили. Он не Кровавый. Он не слабый. Он не жестокий. Он не фанатик. Он сложный человек, с предубеждениями и с порядочностью. У него на лице видно, что он устал от своего места и что он хотел бы поделить своё место с кем-то. Я ему по моему обзору сегодня показал, что я могу часть его места взять на себя. Он это принял. Это для меня сегодня — не победа, а урок.

Я долго смотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам этот урок не подсказывал. Я знаю, что Вы его сами сегодня прошли. Я Вас за это уважаю.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы выпили по чашке чая. Сосо подумал.

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос.

— Слушаю.

— У Вас в плане государя на каком году?

Я долго смотрел на Сосо.

Это был вопрос, который я Сосо в Тифлисе обещал себе не задавать раньше, чем через год. Я обещал себе, что я ему план не покажу до тех пор, пока не будет уверенности, что Сосо в этом плане готов нести свою часть. Сейчас был июль восьмого года. Прошло восемь месяцев с Тифлиса. Сосо у меня в канцелярии работал три с половиной месяца. Это было раньше моего срока.

Но Сосо спрашивал.

И Сосо имел право спрашивать.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу с одной оговоркой. У меня план в нынешнем виде ещё не выписан целиком, у меня в нём много открытых клеток. Я Вам отвечу по той части, которая уже сложилась. Если Вам потом понадобится больше, мы будем говорить ещё.

— Принимаю.

— У меня в плане государь на двенадцатом году. К двенадцатому году у меня по плану в России должно сложиться переустройство государственного управления. Формально государь остаётся на престоле. Фактически власть передаётся правительству, формируемому Думой. Государь от самодержавия отказывается добровольно. Этому переустройству предшествует крупное судебное дело по великокняжескому кругу: казнокрадство, корейские концессии, шпионаж в пользу иностранных кругов. Дело это лежит у меня в материале уже четыре года, оно постепенно собирается, к двенадцатому будет готово. Государь после этого дела поймёт, что у него в собственной семье нет опоры, и согласится на переустройство.

Сосо долго молчал.

— И место Ленина в плане?

— Председатель Совета министров после переустройства.

— И место моё?

Я посмотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу прямо. У Вас место в плане ещё не определено окончательно. У Вас место будет — где-то на наркомате национальностей или на министерстве внутренних дел. Это решится не мной одним и не Лениным одним, а нашей с Лениным совместной работой ближе к двенадцатому году. Сейчас Вам важно одно: Вы у меня в плане есть. Не как использованный инструмент, а как один из трёх-четырёх человек, на которых это переустройство будет держаться.

Сосо долго молчал.

— Николай Иванович. Я Вам это запомню.

— Запоминайте.

— Я Вам в ответ скажу одну вещь.

— Слушаю.

— Я к Вам в Петербург приехал, не зная, во что я вхожу. Я приехал, потому что Вы ко мне в Тифлис приехали в тяжёлый месяц, и я Вам этим обязан. Я думал, что я Вам в Петербурге буду работать секретарём по нерусским народам, и через два-три года решу, оставаться у Вас или возвращаться к партии. Я сейчас, через три месяца, понимаю, что я в нечто крупное входил. Я Вам сейчас скажу: я в это вхожу. Я свою часть несу.

Я долго смотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Это много.

— Это правда.

Мы пожали руки.

В августе у нас в Европе случился Боснийский кризис.

Австрия аннексировала Боснию и Герцеговину пятого октября по новому стилю. Это была неожиданная акция, без согласования с великими державами, нарушающая Берлинский трактат семьдесят восьмого года. Сербия в ответ объявила частичную мобилизацию. Россия в моей советской памяти на этот кризис отреагировала колебанием: министр иностранных дел Извольский попытался получить от Австрии компенсацию (открытие проливов для русского флота), не получил, и после этого Россия публично заняла сторону Сербии, но без военной поддержки, что привело к унижению России в Европе.

В нашей жизни я в этот кризис вошёл подготовленным. У меня с Извольским были рабочие отношения, и я с ним успел за лето поговорить о Балканах два раза — без прямого совета, но обозначая контуры. Когда пятого октября пришла телеграмма о боснийской аннексии, я в тот же вечер пришёл к Столыпину.

— Пётр Аркадьевич. Я Вас прошу не позволять Извольскому пускать Россию в Боснийский кризис.

— Николай Иванович. Какой Вы видите выход?

— Россия в этом кризисе наблюдает. Не поддерживает Сербию активно. Не поддерживает Австрию. Делает официальное заявление: «Россия с тревогой следит за нарушением Берлинского трактата и призывает великие державы к скорейшему урегулированию через дипломатические каналы». Дальше не идёт.

— А Сербия?

— Сербия за нас не воюет, нам за неё не воевать. Сербия маленькая страна с большой амбицией. Если мы за неё воюем сегодня, мы за неё воюем и завтра, и послезавтра. Каждый балканский конфликт нас будет втягивать. У нас своих кризисов хватит на ближайшие десять лет, балканские нам не нужны.

— А панславизм?

— Пётр Аркадьевич. Панславизм есть идеология, не государственная стратегия. Государь у нас всегда панславист по чувству. Но Россия не должна воевать ради чувств одного человека, даже если этот человек — государь. Я Вам сейчас говорю не из либерализма, а из расчёта. Война с Австрией обойдётся нам в полмиллиона жизней и в десять лет восстановления. Дума не утвердит военных кредитов. У нас по всему правому крылу пройдёт раскол. У нас половина страны окажется против войны. Я бы Вам советовал держать Россию подальше.

Столыпин долго молчал.

— Николай Иванович. Я Вашу логику принимаю. Я Извольскому буду возражать. Я с государем буду об этом говорить.

— Спасибо.

Государь к этому вопросу прислушался не сразу. У него было сильное эмоциональное движение в сторону Сербии. Извольский ему предложил жёсткую линию. Столыпин предложил мягкую. Я через Куропаткина (которого я в этом году подсадил в Государственный совет в почётное участие, по образцу Витте, после того как Куропаткин вышел из военного министерства в марте) подал свою параллельную записку. Государыня-мать, к которой я через её доверенного фрейлину передал свою точку зрения, тоже подтолкнула в сторону мягкой линии. К концу октября государь принял решение. Россия делала официальное заявление, мягкое по форме, твёрдое по содержанию: «Россия с тревогой следит… призывает к скорейшему урегулированию…». Мобилизации не объявляли. Военных кредитов в Думу не вносили. Сербии официально сочувствовали, неофициально передавали через посредника, что воевать за неё не будем.

Это был поворот. В моей советской памяти Россия в этот кризис попала глубоко. У нас здесь Россия из него вышла без потерь. Французская пресса написала о нас в раздражённых тонах: «Россия отказывается от своей исторической миссии на Балканах». Я в этом моменте впервые увидел трещину между Россией и Францией.

Эта трещина у меня в плане была обозначена давно. Россия в моей памяти к четырнадцатому году превратилась в основную сухопутную силу Антанты, которая защищала Францию от Германии и проигрывала в этой защите свою империю. Если эта трещина сейчас расширится, к четырнадцатому году у России будет возможность от Антанты отойти. А отход от Антанты — это нейтралитет в большой европейской войне.

Я через Сосо в эти осенние месяцы попросил поработать над запиской по русско-французским отношениям. Сосо за два месяца сделал записку на тридцать страниц. По ней получалось: Франция нам политически нужна меньше, чем нам нужны мирные отношения с Германией и Австрией; Франция нам нужна как торговый партнёр и как источник займов; военный союз с ней нам опасен. Я записку прочёл, передал Столыпину, потом государю. Государь записку прочёл. Сказал: «Иосиф Виссарионович второй раз пишет, и второй раз я с ним согласен». Это была хорошая фраза.

К концу октября я сел и подвёл итог году.

В тетради я записал короткой строкой:

«Восьмой год. Сосо в Петербурге. У государя принят. Туркестанская записка прошла. Боснийский кризис обошли без втяжки. Франко-русская трещина наметилась. Газета пятнадцать тысяч подписчиков. Дума работает. Столыпин со мной советуется. Кондратенко в Думе работает. Ленин в Петербурге работает. У меня сложилось. Я готов к девятому году».

Закрыл тетрадь.

За окном был октябрьский Петербург. Снег ещё не выпал, но воздух уже зимний. С Невы шёл холодный ветер. На Каменноостровском проспекте горели фонари. У соседнего дома лаяла собака. Артемий внизу прокричал на кухарку, что чай остывает.

Я подумал, что у меня здесь, в этом доме, в этом городе, в этой работе, сложилась вторая часть моей второй жизни. Хабаровская кончилась. Петербургская идёт. У меня здесь круг шире, работа тоньше, ответственность крупнее. У меня здесь Сосо вошёл, и это означает, что у меня в круге появилась смена. Если со мной что-нибудь случится в ближайшие два-три года, Сосо у меня будет младшим, который мою линию подхватит.

Это и было то, к чему я в эту жизнь пришёл.

Я отвернулся от окна. Сел в кресло. Артемий принёс самовар.

— Артемий.

— Ваше высокопревосходительство.

— Ты сегодня тоже устал?

— Я-то простой. Не устаю.

— Простой и крепкий.

— Так точно.

Мы выпили чая. Артемий ушёл к себе. Я остался в кресле.

Подумал, что завтра — четверг, у меня день обедов с Кондратенко. У меня в среду были думские прения по бюджету, я их пропустил, на них ходил Кондратенко. Завтра он мне принесёт сводку. Послезавтра — суббота, у меня обед с Лениным и Сосо у меня здесь. Потом воскресенье, у меня выходной. В понедельник Государственный совет. Во вторник у меня встреча с Извольским по итогам Боснийского кризиса. В среду у меня заседание у государя по бюджету восьмого года.

Это была не неделя приключений. Это была неделя работы.

Это и есть, что хорошее.

Я лёг спать в одиннадцать. Заснул быстро.

Татьяна Ивановна в эту ночь не приходила. Она в эти дни обыкновенно не приходила, она приходила только в крупные моменты, и в эти осенние недели крупных моментов не было. Был только тихий рабочий ход.

Так заканчивался у меня восьмой год.

Девятый год начался у меня с приглашения в Аничков дворец.

Записка пришла шестнадцатого января, через граф Граббе, на серой бумаге, с собственноручной надписью. Я её прочёл в утреннем кабинете, отложил чай.

«Дорогой Николай Иванович. Я Вас прошу зайти ко мне в Аничков, когда у Вас будет удобно, на этой неделе. Я Вас не вызываю по службе. Я Вас приглашаю как старая женщина, которой хочется с Вами поговорить о её сыне и о её семье. Я бы хотела, чтобы Вы пришли один, без свиты и без записи. Если Вам удобно, я буду ждать Вас в среду к четырём пополудни. Мария Фёдоровна».

Я записку прочёл два раза.

Это была первая записка от государыни-матери за все мои годы в Петербурге. Я с ней до этого виделся два раза, оба раза формально: один раз на парадной церемонии в шестом году, при назначении меня в Государственный совет, второй раз на крестинах дочери одного из великих князей в восьмом году. Оба раза я ей был представлен, и оба раза она мне сказала пять-шесть слов вежливости, не больше. Я знал, что она ко мне относится с уважением — это мне передавал Витте, который с ней лично разговаривал по разным делам, — но прямого общения у нас с ней не было.

И вот теперь — её записка. Без свиты. Без записи. О сыне.

Я понял две вещи сразу. Первая: государыня-мать решила со мной поговорить о тех, о ком я с государем сам ещё не говорил напрямую. Второе: она это делает у себя дома, в Аничковом, потому что она не хочет, чтобы об этом разговоре узнал двор. Аничков дворец был её собственным двором, со своей прислугой, с её доверенными фрейлинами, с её собственным распорядком. Государь туда заходил к матери редко, по своим понятиям почтительно, но и осторожно. Государыня (жена) туда не заходила вообще, у неё с матерью мужа отношения были обыкновенно холодные.

Если государыня-мать звала меня в Аничков, она звала меня в свой собственный круг.

Я ответил коротко: «Ваше Величество. Я к Вам в среду к четырём буду. Гродеков».

В среду я поехал.

Аничков дворец стоит на углу Невского проспекта и Фонтанки, в обычном своём виде малого императорского дворца. Я в нём раньше не бывал, кроме приёмов. На этот раз меня впустили через боковой подъезд, у которого ждал гофмаршал государыни-матери, князь Шервашидзе. Он мне поклонился, провёл по коридору, мимо парадных гостиных, во внутренние покои.

В малой гостиной государыни-матери у окна стоял круглый чайный стол, накрытый на двоих. Тарелки фарфоровые, серебряные ложки, простой ржаной хлеб с маслом, тонкий лимон, мёд. Это была та датская простота, какую государыня-мать сохранила за пятьдесят лет в России, не подражая русской пышности.

Государыня-мать вошла через минуту после меня.

Я её в моей советской памяти знал по фотографиям и портретам: маленькая, с тонким лицом, с большими тёмными глазами, обыкновенно в чёрном или тёмно-синем. Сейчас, в её шестьдесят один год, она была такой же. Маленького роста, на полголовы ниже меня. Платье тёмно-серое с белой отделкой. Седые волосы убраны под чёрный кружевной чепец. Глаза тёмные, очень внимательные, без той светской пелены, какая у петербургских дам в её положении.

Она ко мне подошла. Подала руку. Я её принял, поклонился, поцеловал. Она кивнула.

— Николай Иванович. Я Вам благодарна, что пришли.

— Ваше Величество. Я Вам тоже благодарен.

— Сядем.

Мы сели по разные стороны стола. Прислуга налила нам чая, удалилась. В гостиной остались только мы вдвоём.

Государыня-мать долго на меня смотрела. У неё лицо было спокойное, но в нём было то напряжение, какое у пожилых матерей появляется, когда они собираются говорить о своих взрослых детях.

Потом она сказала тихо:

— Николай Иванович. У меня к Вам один разговор. Я с Вами буду говорить как мать, не как государыня. Вы меня поправите, если я в чём перейду.

— Ваше Величество. Я Вас слушаю.

— Я Вам скажу прямо, как у меня в Дании говорят. У меня сын. Ему сорок лет. Я его люблю, и я о нём беспокоюсь. У него на плечах ноша, какую он не выбирал и какую он, по моему наблюдению, не очень любит. Я ему помочь не могу, я мать, а не государыня. Я Вам по моим знакомым в столице скажу: за прошедшие три года у моего сына сложился один человек, к которому он привязался по-человечески. Это Вы.

Я посмотрел на неё.

— Ваше Величество.

— Я не льщу. Я наблюдаю. Я с Витте говорю, я с Куропаткиным говорю, я с Кондратенко в Думе говорю. Они мне в один голос: государь Гродекова слушает по-другому. Я долго думала. Я к этому Вашему положению при моём сыне отношусь хорошо. Я Вам сегодня говорю как мать одного человека другому: не уходите от него. Я Вам это слово говорю.

Я долго молчал.

— Ваше Величество. Я Вашему сыну не уйду. Я ему слово дал в шестом году, на полгода-год. С тех пор уже четвёртый год. Я ему остаюсь, пока живу.

— Спасибо.

Мы помолчали. Государыня-мать отпила чая.

— Николай Иванович. Я Вас не за этим только звала. У меня к Вам один разговор посерьёзнее.

— Слушаю.

— У меня в семье есть люди, к которым у меня лежит беспокойство. Я о них Вам говорить буду не как государыня, потому что у меня прав на это нет, я в нашей семье уже двадцать лет на покое. Но я о них Вам скажу как мать, которая видит, что эти люди моему сыну не друзья. Я бы хотела, чтобы Вы мою точку зрения у себя в Вашей памяти держали.

Я кивнул.

— Слушаю, Ваше Величество.

Она помолчала.

— Кирилл Владимирович. Борис Владимирович. Андрей Владимирович. Это три моих племянника со стороны покойного мужа моего деверя Владимира Александровича. У моего покойного деверя были широкие связи, и его сыновья эти связи унаследовали. Я этих троих знаю с их детства. Я к ним лично не имею особенной симпатии, но я их не отталкивала. Сейчас они уже взрослые: Кириллу тридцать три, Борису тридцать один, Андрею двадцать девять. Я в прошлом году узнала через одну мою фрейлину, которая в свою очередь узнала через свою сестру, замужем за товарищем министра, что эти трое во главе с Кириллом замешаны в делах, какие у нас в семье не обсуждаются.

Она помолчала.

— Я не буду Вам пересказывать. Я Вам скажу два имени: «Бэзобразов» и «Хайлар». Если Вам эти два имени что-то говорят, Вы Ваше место в этом узнаете лучше меня.

Я долго смотрел на государыню-мать.

Она знала. Не больше моего, может, меньше. Но знала. И передавала мне это с материнской осторожностью, не указывая ничего конкретного, а только обозначая контур.

— Ваше Величество. Эти два имени мне говорят многое.

— Я это и предполагала. Я Вам тогда скажу одно. Когда у Вас придёт время с этими делами разбираться, я Вам в этом помогу. Не открыто. Через Витте, через одну-двух моих фрейлин, через нескольких людей, у которых ко мне доверие. Я Вам в Аничковом всегда дам помещение для встреч, какие Вам будут нужны для этого дела. Я Вам обещаю не вмешиваться в само дело. Я Вам обещаю не оглядываться. Я только Вам прикрою.

Я долго молчал.

Это было крупное предложение. Государыня-мать, бабушка наследника, мать царствующего государя, тётка великих князей — обещала мне поддержку в деле, которое потенциально шло против её собственных племянников. Это было для меня неожиданно, и я не сразу нашёл ответ.

Потом я сказал:

— Ваше Величество. Я Вам Вашу помощь приму. Я Вам в ответ обещаю одно: когда у меня это дело сложится, я к Вам приду с проектом до того, как идти к государю. Я хочу, чтобы Вы в этом деле были не зрителем, а первой советчицей.

Государыня-мать посмотрела на меня. У неё в глазах сверкнула слеза, но она её не уронила.

— Спасибо, Николай Иванович.

— Не за что.

Мы посидели молча. Она налила мне ещё чая. Я кивнул.

— Николай Иванович. У меня к Вам ещё один разговор. По другому делу.

— Слушаю.

— Это о моей невестке. И о моём внуке.

Я кивнул. Я понял, что она сейчас скажет про Александру Фёдоровну и про Алексея.

— Александра у меня женщина сложная. Я её приняла в семью с уважением, я к ней всегда была вежлива. Я с ней не дружу. Это, между нами говоря, не моя вина и не её. Это просто разные характеры. У неё характер замкнутый, нервный, с религиозным уклоном. У меня характер открытый, простой, с датским уклоном. Мы друг другу не подходим. Это бы ничего, я бы с этим прожила, если бы не одно.

Она помолчала.

— У моего внука Алексея есть болезнь, какую в нашей семье знают и боятся. Это гемофилия, передаётся по женской линии моих внуков. Алексей у нас единственный сын, единственный наследник. У него с этой болезнью каждое лето кризисы, и каждый кризис может его убить. Александра в каждом кризисе ищет помощи. Она ищет её у докторов, но доктора ей не помогают, потому что эту болезнь лечить нечем. Александра тогда ищет помощь не у докторов. Она ищет помощь у разных лиц, какие у нас в столице обыкновенно собираются вокруг отчаявшихся матерей. У неё в прошлом году появился один человек, который ей предложил молиться над Алексеем по особому чину. Он ей сказал, что Алексей выздоровеет по его молитвам. Я этого человека не видела. Я о нём слышу слухи, и эти слухи мне не нравятся.

Я долго смотрел на государыню-мать.

— Ваше Величество. Кто это?

— Я Вам имени не назову, потому что я не уверена в слухах. Я Вам скажу: этот человек не петербургский, он из дальних мест, малограмотный, но с обыкновенной русской народной харизмой. Он у Александры бывает раз в две недели. Он у неё в Александровском дворце. Александра ему верит. Государь к нему относится сложно: он его сам не любит, но Александра ему верит, и он Александре не возражает.

Я кивнул.

В моей советской памяти это был Распутин в его раннем подходе. У нас в этой жизни Распутин был снят за кадром ещё в четвёртом-пятом году через гольдмановскую сеть, мы с Гольдманом тогда условились, и его до Петербурга в нашей версии истории не пустили. Я был уверен, что Распутин у нас не появится.

А государыня-мать описывала человека, который у Александры появился. Это был не Распутин. Это был кто-то другой, какой-то новый, который заполнил то место, какое в реальной истории занимал Распутин.

Природа не терпит пустот. Если у одной женщины есть отчаяние и есть гемофильный сын, и если рядом с ней нет умного доктора с государственным авторитетом, она найдёт кого-нибудь, кто это место займёт. Не одного, так другого.

Я подумал, что у меня в плане эта дыра не закрыта. Я подумал, что я с Кречетовым в шестом и седьмом году действительно обсуждал, что Александре нужен надёжный врачебный надзор, но мы тогда сосредоточились на государе и на самом Алексее в малом возрасте, и Александру как личную пациентку не подсадили.

Сейчас государыня-мать мне это предъявляла.

— Ваше Величество. Я Вас прошу: расскажите мне о нём всё, что Вы знаете. Не для немедленного действия. Для того, чтобы я мог обдумать.

Государыня-мать кивнула.

Она мне рассказала. По её сведениям, имя человека — Григорий Распутин (я внутренне дёрнулся: имя то же, что у того, которого Гольдман снял; не его двойник, а другой человек с тем же именем, что в России было нередко: «Григорий Распутин» — фамилия не редкая по сибирским сёлам). Этот другой Распутин — мужик из Тобольской губернии, из села Покровского, лет под сорок, малограмотный, с природной харизмой проповедника. Он попал в Петербург в седьмом году через одного из знакомых великой княгини Анастасии Николаевны Черногорки. Анастасия его представила Александре. Александра его приняла. Дальше у него пошло постепенное приближение к семье.

Я слушал внимательно.

Дойдя до этого места, я понял, что моя зачистка четвёртого-пятого годов была неполной. Я тогда снял конкретного Распутина из Тюменского уезда. У него оказался однофамилец, может быть, даже дальний родственник, из соседнего села, с теми же повадками. Этот другой Распутин у меня в моей советской памяти не значился, потому что он в нашей реальной истории был не нужен — там был первый. А у нас в этой жизни, после устранения первого, второй пошёл по тому же пути.

Это меня раздражило не как факт, а как сюжет: я в моей этой жизни уже понимал, что простые «вычёркивания» из учебника не работают. Учебник, если из него вычеркнуть одно имя, восстанавливает функцию через другое имя. Не точно, не в том же виде, но с теми же последствиями.

Я в этом моменте понял, что для Распутина-2.0 (имя которого совпадало с первым по случайности) у меня нет простого зачёркивания. У меня нужно другое: заместительная фигура.

Я сказал государыне-матери:

— Ваше Величество. Я Вам по этому делу обещаю одно. Я найду способ. Я Вам в нём дам частное обещание: я этого человека из Александровского дворца постепенно выведу, и я ему замену предложу.

— Какую?

— Я Вам её пока не назову. Я её должен сперва найти. Я думаю в направлении: пожилой православный монах из Оптиной пустыни, со святой жизнью, не вмешивающийся в государственные дела. Александра у нас женщина религиозная, ей нужен духовный собеседник; если у неё рядом будет настоящий старец, она ему поверит больше, чем мужику из Тобольска. Я с настоятелем Оптиной свяжусь через моего хабаровского знакомого, у меня там в краю на Дальнем Востоке настоятель одного монастыря был лично от меня поставлен в девятисотом году, и у него в Оптиной есть знакомства.

Государыня-мать долго молчала.

— Николай Иванович. Я Вашему ходу удивлена.

— Чем?

— Тем, что я бы сама до этого не додумалась. Я в моей датской лютеранской голове о замене мужика из Тобольска на старца из Оптиной не подумала бы. У меня бы выходило: «выгнать мужика», и всё. У Вас выходит: «выгнать мужика и поставить настоящего». Это другой уровень мышления.

— Это, Ваше Величество, не уровень, а воспитание. У меня в Хабаровске пять лет были нанайцы. У них в их вере были свои шаманы. Я их шаманов уважал. Я в них видел не суеверие, а часть жизни. У них вера им нужна, как нам нужен врач. Я к Александре в этом отношении подхожу с тем же.

Государыня-мать улыбнулась. У неё улыбка была короткая, не светская, тёплая.

— Принимаю, Николай Иванович.

Мы посидели ещё. Я ей рассказывал короткие вещи о Хабаровске, о моих нанайцах, о Хохо, о Селиванове, о Кречетове. Она слушала с материнским вниманием. У неё в Дании по детству были, как она мне сказала, рассказы матери о Гренландии, и у неё в этих рассказах было то же чувство «дальнего человека», какое я ей сейчас передавал про Хабаровск.

К шести часам я встал.

— Ваше Величество. Спасибо, что приняли.

— Это Вам спасибо, Николай Иванович.

Я к ней подошёл, поцеловал руку. Она мне положила свою ладонь на щеку. Это было неожиданно. У меня в груди ёкнуло.

— Сын мой. Берегите себя.

— Ваше Величество.

Я вышел из Аничкова в наступившие сумерки. Артемий ждал в коляске у бокового подъезда. Я сел.

В коляске я долго молчал.

Это была у меня в этой жизни одна из тех встреч, после которых надо переписать целый блок в плане. Государыня-мать у меня сегодня вышла из «возможных союзников» в «прямые союзники». Она мне дала свой Аничков дворец как точку встреч для великокняжеского дела. Она мне дала своё благословение на то, что я уже три года готовил. Она мне дала, главное, ещё одну работу, какой у меня в плане не было: вывести Распутина-2.0 от Александры и подставить туда старца.

Это была хорошая встреча.

В тот же вечер я написал две записки.

Первая в Хабаровск, к настоятелю Иннокентьевского монастыря отцу Серафиму, с частной просьбой связаться от моего имени с настоятелем Оптиной пустыни и спросить, есть ли у них старец, какой бы согласился поехать в Петербург на временное пребывание в качестве духовного отца у одной русской семьи. Не назвав, какой семьи.

Вторая в Аничков, государыне-матери, коротко: «Ваше Величество. Я начал работу. Ответа жду через месяц-полтора. Гродеков».

Запечатал. Отдал Северцову.

В этот же февраль ко мне пришла телеграмма из Баку.

Телеграмма была от Шаумяна:

«Гродекову Петербург тчк Двадцать второго февраля у нас в баку забастовка нефтяников тчк требуют восьмичасовой день фабричную инспекцию повышение тарифов тчк хозяева отказываются тчк наместник готовит войска для разгона тчк по поручению крайкома прошу через сосо передать что положение тяжёлое и боюсь кровавой развязки тчк шаумян».

Я телеграмму прочёл. Послал за Сосо.

Сосо пришёл через сорок минут. Я ему показал телеграмму. Он прочёл два раза. Положил на стол.

Долго молчал.

Потом сказал:

— Николай Иванович. Я в Баку поеду.

— Когда?

— Сегодня ночью. Поезд в десять вечера.

— Что Вы хотите там сделать?

Сосо подумал.

— Я хочу попробовать сесть посредником. Я в Баку знаю обе стороны. Хозяев у меня знают по партии, я с ними по двое-троиму раньше говорил. Рабочих у меня партия. Наместник у меня по моей петербургской работе. Я попробую за неделю свести всех троих к компромиссу.

— Как Вы это будете делать?

— Я ещё точно не знаю. Я буду делать по обстановке. Я Вам в Петербург буду телеграфировать каждые два-три дня.

— Какие у Вас на руках для этого карты?

— Карты у меня такие. Первая — Ваше имя. Я могу хозяевам сказать, что я приехал по поручению члена Государственного совета Гродекова и что мне даны полномочия от Вашего имени. Это для хозяев крупно. Они Вас знают по слухам как человека жёсткого, но справедливого. Они меня выслушают.

— Используйте моё имя.

— Спасибо. Вторая карта — Ленин. Я могу рабочим сказать, что я приехал по поручению ЦК и что у ЦК позиция — компромисс без кровавой развязки. Это для рабочих крупно. Они меня выслушают по партийной линии.

— Принимайте.

— Третья карта — наместник. Я ему скажу, что я приехал по поручению Государственного совета через Министерство внутренних дел. У меня для этого нужна одна бумажка от Столыпина.

Я кивнул.

— Я сегодня же пошлю к Столыпину. Он Вам бумажку даст. Через два часа курьер привезёт.

— Спасибо.

Мы помолчали.

— Иосиф Виссарионович. У меня к Вам одна установка по этому делу.

— Слушаю.

— Без крови. Это первое и главное. Если Вы видите, что без крови не выходит, Вы возвращаетесь в Петербург с пустыми руками. Я в этом деле лучше пустые руки, чем кровь. Это понятно?

— Понятно.

— Второе. Без громких побед. Не Ваших, не партийных. Если у Вас в Баку всё сложится, и хозяева согласятся, Вы возвращаетесь без шума. Никаких митингов, никаких речей, никаких партийных заявлений с Вашим именем. Это компромисс, заключённый при посредничестве человека из Петербурга. Имя моё в этом компромиссе не звучит. Имя Ваше тоже не звучит. Звучит «при посредничестве Государственного совета». Это понятно?

— Понятно.

— И третье. Если Вам в Баку что-нибудь будет угрожать лично, Вы возвращаетесь немедленно. Лично — я имею в виду охранке местной, какой-нибудь подставе со стороны хозяев или со стороны наместника. У Вас в Баку могут быть враги, какие Вашему приезду рады не будут.

— Я это понимаю.

— Тогда поезжайте.

Сосо встал.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я Вам обещаю одно. Я в Баку привезу либо компромисс, либо пустые руки. Ничего другого я Вам не привезу. Я Вас этим не подведу.

— Я знаю, Иосиф Виссарионович.

Мы пожали руки. Сосо вышел.

В тот же вечер я был у Столыпина. Он мне выдал короткое поручение для Сосо: «Чиновник для особых поручений канцелярии члена Государственного совета И. В. Джугашвили командируется в Бакинскую губернию для содействия урегулированию трудового конфликта на нефтепромыслах в качестве посредника. Полномочия посредника: переговоры со сторонами без обязательств для правительства. Подпись Столыпин. Печать». Я к этому добавил частное письмо к наместнику Воронцову-Дашкову, в котором писал, что Сосо моё доверенное лицо и что я прошу его принять и оказать содействие.

Курьер с поручением и письмом приехал к Сосо к восьми вечера.

Сосо в десять выехал.

В Баку он был тридцатого. От него телеграммы шли каждые два-три дня, в частном тоне:

«Гродекову петербург тчк В Баку прибыл тчк наместник принял по бумаге Столыпина тчк хозяева согласились на встречу через три дня тчк рабочие готовы слушать тчк положение пока без обострения тчк сосо».

«Гродекову петербург тчк Прошла первая встреча с хозяевами тчк выслушали тчк обещали ответ через два дня тчк рабочих успокаиваю тчк сосо».

«Гродекову петербург тчк Хозяева согласны на восьмичасовой день для подростков и женщин тчк отказываются для мужчин тчк предлагают компромисс девять часов для всех тчк рабочие колеблются тчк прошу совета тчк сосо».

Я Сосо ответил телеграммой:

«Сосо баку тчк Девять часов принимать тчк это плохо для рабочих но это первый шаг тчк через два года вернуться к восьмичасовому тчк гродеков».

Сосо ответил через сутки:

«Гродекову петербург тчк Принято тчк рабочие согласились на девять часов с условием пересмотра через два года тчк хозяева согласились на пересмотр тчк фабричная инспекция предусмотрена через губернское присутствие тчк тарифы повышены на двенадцать процентов тчк забастовка прекращена сегодня в десять утра тчк жертв нет тчк сосо».

Я телеграмму прочёл. Долго сидел.

В моей советской памяти бакинская забастовка девятого года была подавлена войсками. Жертв было сорок человек убитыми, около ста ранеными. Это в моей памяти стояло как один из эпизодов «столыпинской реакции». А у нас в этой жизни в этот же февраль-март девятого года Сосо в Баку без выстрела свёл хозяев и рабочих к компромиссу.

Это был первый случай, когда Сосо самостоятельно провёл крупное практическое дело. Не записку. Не аудиенцию. Не аппаратную работу. А посредничество в реальном конфликте, с реальными жертвами на кону. И провёл его так, что жертв не было.

Я записал в тетради:

«Февраль-март девятого. Сосо в Баку. Компромисс без выстрела. Девять часов для всех, пересмотр через два года, инспекция, тариф плюс двенадцать. Это сделал он. Я в нём не ошибся».

Сосо вернулся в Петербург в конце марта. Я его встречал на вокзале. Он вышел из вагона усталый, с потемневшим лицом, но с ясными глазами. Мы пожали руки.

— Иосиф Виссарионович.

— Николай Иванович.

— Поехали обедать.

— Поехали.

В коляске Сосо мне рассказывал подробности. Хозяева оказались сложнее, чем он думал: у них в их кругу были два-три человека, которые требовали разгона забастовки войсками, потому что они через войсковой разгон надеялись поднять цены на нефть из-за «нестабильности» и заработать на спекуляции. Сосо это раскрыл к концу первой недели через своих партийных людей. Он этих троих после раскрытия припёр к стенке отдельно: «Если Вы будете толкать на войсковой разгон, я Ваши спекулятивные планы передам в Министерство финансов через Государственный совет. У вас будет уголовное дело». Они отступили. После этого хозяева согласились на компромисс. Рабочих было проще: у них партийная дисциплина работала через Шаумяна.

— Сосо.

— Слушаю.

— Я Вам один комплимент скажу.

— Скажите.

— Вы в Баку сегодня впервые в Вашей жизни сделали то, что обычно в государственной практике делает министр или товарищ министра. Вы свели стороны конфликта к компромиссу, опираясь не на формальные полномочия, а на личные отношения и на ваше понимание дела. Это не партийная работа. Это государственная работа. У Вас это получилось. Это для меня сегодня крупное событие.

Сосо долго молчал.

— Николай Иванович. Спасибо.

— Не за что.

— У меня к Вам тоже скажу одну вещь.

— Слушаю.

— Я в Баку понял, что Ваша линия с компромиссом работает. Я в моей партийной голове до сих пор думал, что компромисс есть слабость, что компромисс есть откладывание главного решения. Я в Баку увидел, что компромисс есть результат. Если у меня в феврале была забастовка с угрозой войсковой расправы и сорока жертвами, и если у меня в конце марта забастовка прекращена без жертв, с реальными улучшениями для рабочих, — это есть результат. Не идеальный. Не победительный. Но результат. Я бы своей партийной головой это раньше не увидел.

Я посмотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам это слово запомню.

— Запоминайте.

Мы доехали до Каменноостровского. Артемий ждал у двери. Он Сосо обнял за плечи, без слов. У него к Сосо было такое же стариковское отношение, какое у него было ко всему моему кругу.

В апреле я получил ответ из Оптиной пустыни.

Письмо пришло от настоятеля Оптиной, отца Венедикта, через моего хабаровского отца Серафима. Текст был короткий:

«Многоуважаемый Николай Иванович. По Вашей просьбе обсудили в братии. У нас есть один старец, которому в Вашем поручении мы можем доверить. Имя его — иеромонах Феодор, в миру Феодор Иванович Розанов, шестьдесят семь лет, родом из Тверской губернии, в Оптиной живёт двадцать восемь лет. Известен как тихий старец, не любящий шума. Не любящий разговаривать с мирскими о государственных делах. Молится много, говорит мало. У него к молитвам особый дар, какой братия признала. Если Вы пожелаете, он приедет в Петербург в мае. Жить может в нашем подворье. От Александра-Невской лавры до Александровского парка двадцать минут езды. Я с ним сам поговорил. Он согласен. Условие у него одно: ему обещают, что в государственные дела его не втянут и что он будет молиться, как привык, не больше и не меньше. Если Вы это условие принимаете, я Вас прошу написать мне подтверждение, и я его в мае направлю. С молитвами о Вас. Венедикт, настоятель Оптиной».

Я письмо прочёл два раза.

Это было ровно то, что я искал.

Я ответил отцу Венедикту коротко:

«Многоуважаемый отец Венедикт. Условие принимаю. Прошу направить иеромонаха Феодора в мае. Я о его пребывании в Петербурге позабочусь лично. Ему в государственные дела ввязываться не будет позволено никем. С глубокой благодарностью. Гродеков».

Запечатал. Отдал Северцову.

В мае иеромонах Феодор приехал.

Я его встречал на Николаевском вокзале лично. Он сошёл с поезда в простой чёрной рясе, с небольшим узелком в руках, в монашеской камилавке. Старичок невысокого роста, с белой бородой, с тихими голубыми глазами, с очень мягким выражением лица. У него не было ни ораторской осанки, ни проповеднической интонации. Он был тот, что в простонародье называют «свой старичок».

Я к нему подошёл. Поклонился.

— Отец Феодор.

— Раб Божий Николай.

— Я Вам благодарен, что приехали.

— Не за что. Я Вашего отца Серафима знаю по переписке двадцать лет. Если он Вас просил, значит, дело хорошее.

Я кивнул.

— Я Вас провожу до лаврского подворья. Я Вам всё расскажу по дороге.

— Я Вас слушаю.

Мы сели в коляску. Артемий держал поводья. Поехали через мост на Невский.

В коляске я отцу Феодору рассказал положение. Без имён, без подробностей. У меня в Петербурге есть одна семья, в которой больной ребёнок, и в которой мать ищет духовного утешения. К этой матери уже прибился человек, какой Вам, отец Феодор, понравится не больше, чем мне. Я Вас прошу: когда я Вас представлю этой матери, Вы у неё будете присутствовать раз в неделю, на час-полтора, по её просьбе. Вы будете молиться по православным правилам. Вы будете отвечать на её вопросы, какие Вам зададут, своим простым языком. Вы не будете влезать в дела этой семьи. Вы не будете давать политических советов. Вы не будете обещать никакого чуда. Если у этой матери Вам сложится с ней общение, и если она Вас примет, я буду благодарен. Если не сложится, я Вас в Оптину отправлю обратно с теми же поклонами, и Вы за это ничем не понесёте укора.

Отец Феодор долго слушал. Не перебивал. Когда я закончил, он сказал:

— Раб Божий Николай. Я к этой матери приду по Вашему слову. Я ей буду молиться, как умею. Я в её делах разбираться не буду. Если Бог положит, она у меня успокоится. Если не положит, я в этом не виноват.

— Спасибо.

— Не за что.

Через две недели я через государыню-мать устроил встречу. Государыня-мать предложила Александре «привезти в Александровский дворец одного хорошего старца из Оптиной». Александра, по словам государыни-матери, поначалу отнеслась с прохладой: у неё уже был мужик из Тобольска, какой ей «помогал». Но государыня-мать настояла, по-датски тихо, но настойчиво. Александра согласилась.

Отец Феодор поехал в Царское Село в начале июня. Со мной он ехать отказался: «Раб Божий Николай, мне с Вами туда ехать не годится. Я туда сам». Я согласился. Он туда ездил с простым извозчиком, без всякой свиты, в простой рясе.

Что у него с Александрой сложилось, я узнавал постепенно, через государыню-мать.

В июне он у Александры был два раза, по часу каждый. Молился над Алексеем. Говорил с Александрой коротко.

В июле — три раза. Алексей в эти недели чувствовал себя лучше, чем в обычный июль. Может, погода была хорошая. Может, Александра спокойнее. Может, что-то ещё.

В августе — четыре раза. Александра к отцу Феодору проникалась.

К сентябрю мужик из Тобольска у Александры стал бывать реже. Он не исчез, но отступил на второй план. Отец Феодор у неё оказался первой фигурой.

В октябре государыня-мать мне в записке писала:

«Николай Иванович. Я Вам сообщаю с радостью. Александра вчера мне сказала, что „этот добрый старец из Оптиной приносит ей больше покоя, чем кто бы то ни было“. Я её спросила про того другого. Она сказала, что „он, может быть, и хорош, но у меня сейчас не та нужда в нём, какая была“. Я Вам это передаю с благодарностью. Мать».

Я записку прочёл. Долго сидел.

Это сделалось. Без шума. Без интриги. Через одного тихого старца из Оптиной, который пришёл к матери больного ребёнка и просто молился над ним. Александра у нас сейчас не пойдёт по той тропе, по которой она пошла в моей советской памяти. У неё не будет того влияния на государственные дела, какое у неё было через Распутина. У неё будет духовное утешение, не больше.

Это был один из тех тихих результатов, какие в учебниках не пишут, но которые меняют судьбу страны больше, чем любые громкие.

Я записал в тетради:

«Октябрь девятого. Александра у Феодора. Распутин-2 отступил. Государыня-мать пишет „с благодарностью“. Это сделалось через двух людей: отца Венедикта в Оптиной и государыню-мать в Аничковом. Я в этом был только нитка между ними».

Закрыл тетрадь.

В декабре я подвёл итог девятому году.

«Девятый год. Государыня-мать вошла в круг. Аничков открыт. Великокняжеское дело прикрыто матерью. Сосо в Баку без выстрела свёл компромисс. Сосо у государя второй раз принят. Иеромонах Феодор у Александры. Распутин-2 отступил. Кондратенко в Думе работает. Витте в Государственном совете рядом. Ленин в Петербурге работает. Газета двадцать тысяч подписчиков. У меня в плане ещё три года до двенадцатого. Я к нему иду».

Закрыл тетрадь.

За окном был декабрьский Петербург. Шёл снег. Артемий внизу разогревал ужин. У меня в груди не давило. У меня в голове был покой.

Татьяна Ивановна мне в эту ночь приснилась. Она была на кухне, в халате, как обычно. Спросила:

— Сергей. Как у тебя?

— Хорошо, Таня.

— Не торопись.

— Не тороплюсь.

— У тебя ещё много впереди.

— Я знаю.

— И я тоже знаю.

Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.

Проснулся утром в спокойном настроении. У меня впереди был обыкновенный десятый год.

Десятый год начался у меня с двух событий, какие пришли почти одновременно: выборы в третью Думу и тяжёлая болезнь Витте.

Выборы шли с октября девятого года по февраль десятого. У нас по новому избирательному закону, который Столыпин провёл через Государственный совет в шестом году и который сильно отличался от моей советской памяти, голосование шло в три ступени, с переменой курий по сравнению с первой Думой. Помещичья и буржуазная курии в этом законе получили преимущество по числу выборщиков, рабочая и крестьянская — урезаны. У нас в реальной истории такой закон давал Столыпину правое большинство, послушное правительству. В этой жизни закон вышел в той же редакции, но обстановка была другая. У нас не было кровавого воскресенья. У нас не было разогнанных первой и второй Думы. У нас была одна непрерывная Дума, работавшая с шестого года прежним составом. И у нас в её работе социал-демократы себя зарекомендовали не как разрушители, а как умеренные оппозиционеры, проводившие свои поправки через большинство.

Это в выборах девятого-десятого года дало социал-демократам неожиданный результат. По избирательному закону их потолок был ограничен курийной системой, но в каждой курии у них за прошедшие четыре года накопилось доверие. Рабочие отдавали им свои голоса плотно. Крестьяне — выборочно, в основном в центральной полосе и в Сибири. Городская курия — в Петербурге, Москве, Киеве, Одессе, Тифлисе, Ростове. По итогам в третью Думу прошло сто двадцать четыре социал-демократа.

Это была крупная фракция. В моей советской памяти в третьей Думе социал-демократов было девятнадцать, и это в условиях столыпинской реакции и булыгинской избирательной системы. У нас сто двадцать четыре. Это первый случай, когда социал-демократы становились второй по численности фракцией в русском парламенте.

Первой оставались кадеты — сто пятьдесят семь мест. Третьей — октябристы, сто два. Правые — около семидесяти, разделённые на «умеренных правых» и «крайних правых» по тонкой линии. Беспартийных и националистов оставалось около пятидесяти.

Это была другая Дума, чем та, что я знал по учебнику.

Я итоги выборов прочёл в марте десятого года. Сел в кресло. Долго сидел.

Сто двадцать четыре социал-демократа — это значило, что к двенадцатому году у меня в Думе может быть фракция, способная составить хребет переустройства. Это значило, что мой план идёт по графику. Это значило, что у меня в этой жизни сложилось то, чего я в Хабаровске только мечтал.

В тот же вечер ко мне пришёл Ленин. Без записи. Это была у нас с ним привычка: когда у него крупное событие, он заходит вечером, без обиняков.

Я его встретил на пороге.

— Владимир Ильич.

— Николай Иванович.

— Заходите.

Мы прошли в мой кабинет. Артемий принёс самовар.

Ленин сел в кресло у камина. У него на лице было то особое выражение, какое у него бывало в моменты крупных партийных побед: не радостное, не торжественное, а напряжённо-собранное. У него в эти моменты в голове сразу шла работа: «что дальше».

— Николай Иванович. Сто двадцать четыре.

— Сто двадцать четыре, Владимир Ильич.

— Я этого, скажу Вам, не ожидал.

— Я тоже.

— Вы ожидали меньше?

— Я ожидал восемьдесят-девяносто. Сто двадцать четыре — это сверх моего расчёта.

Ленин подумал.

— У нас в партии сейчас встаёт вопрос: что нам делать с этой фракцией. Я Вам скажу прямо: у меня в нашем ЦК есть две точки зрения. Одна — продолжать ту же линию, какую мы вели в первой и второй Думе: умеренная парламентская работа, поправки в правительственные проекты, отсутствие радикальных требований. Вторая — использовать рост фракции для жёсткого давления на правительство, по типу немецких социал-демократов в Рейхстаге, с требованиями программы-максимума.

— И к какой склоняетесь Вы?

— Я склоняюсь к первой.

— Почему?

Ленин подумал.

— Я склоняюсь к первой по двум основаниям. Первое: у нас за прошедшие четыре года выработался стиль, который читателю газеты и избирателю в Думе понятен. Если мы этот стиль резко сменим на жёсткий, мы потеряем часть кадетских голосов в Думе, какие нам в важных моментах нужны. Второе: у нас в плане двенадцатый год. До него два года. Если мы за эти два года сорвёмся в радикальное русло, мы Столыпина и государя резко настроим против нас, и они нам перекроют кислород на тот момент, когда нам кислород будет нужен больше всего.

— Я согласен.

— Я знал, что Вы согласитесь. Я Вам это говорю не для согласования, а для отчёта.

— Хорошо.

— У меня вторая точка зрения, к которой я не склоняюсь, есть у части ЦК. Богданов её поддерживает. Луначарский тоже. Через два-три месяца у нас по этому вопросу будет крупный внутрипартийный спор. Я хочу, чтобы Вы это знали заранее.

Я кивнул.

— Я Вам в этот спор не лезу. Это Ваша партия. Я Вам только скажу: если у Вас по результатам этого спора Богданов и Луначарский выйдут из ЦК или из партии, я этого не пугаюсь. У Вас в этих людях разнородные оттенки. Их разделение в нынешний момент менее опасно, чем их разделение в двенадцатом году.

Ленин долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Это для меня тяжёлая мысль. Я с Богдановым работаю с третьего года. У нас с ним много общего.

— Я знаю.

— И что Вы мне советуете?

— Я Вам не советую. Я Вам высказываю наблюдение. Если у Вас сейчас выбор: рассориться с Богдановым или рассориться со Столыпиным — я бы выбрал рассориться с Богдановым. Богданов Вам через десять лет станет противником в любом случае. Столыпин Вам через два года будет нужен.

Ленин подумал.

— Это, Николай Иванович, тоже не та логика, какую я бы хотел.

— Я понимаю.

— Но я её приму.

— Принимайте.

Мы помолчали. Артемий принёс чай. Ленин взял чашку, держал.

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос ещё.

— Слушаю.

— Кондратенко в новой Думе остаётся?

— Остаётся. Он на этот раз прошёл по Петербургскому губернскому списку как беспартийный. Государь его в Думу не назначал; он сам захотел избраться. Он у меня в Думе на четвёртый срок.

— У него с социал-демократами как?

— У него с социал-демократами ровные отношения. Он не Ваш, но он Вам по большинству вопросов сочувствует. Я через него Вам в важных моментах поправки буду проводить, как уже два года провожу.

— Принимаю.

Мы выпили чая. Ленин ушёл к десяти вечера.

После его ухода я долго сидел в кресле.

Я думал о том, что у меня сегодня с Лениным произошёл разговор, какого у нас с ним раньше не было. У нас раньше были разговоры на политические темы, по обзорам обстановки, по конкретным проектам. У нас сегодня был разговор о его собственной партии — о том, как ему её перестроить под мой план. И Ленин ко мне за этим разговором пришёл сам. Это значило, что у него в его собственной партийной голове он уже воспринимает меня не как стороннего советника, а как соучастника в его внутрипартийных решениях.

Это было крупно.

Это значило, что Ленин у меня уже не «союзник по плану», а часть круга в полном смысле.

С Витте у меня в эти же недели март-апрель шло другое.

Витте с осени девятого года жаловался на сердце. Кречетов, который к нему приезжал в Петербург в декабре по моей просьбе, посмотрел его и сказал: «Сергей Юльевич, у Вас стенокардия. Не острая, но устойчивая. Я Вам в подмосковный дом порекомендую не возвращаться один: Ваше сердце требует, чтобы Вы у себя были рядом с врачом и с близкими, не в одиночестве». Витте согласился. Он переехал в свой петербургский дом на Каменноостровском (не тот, где я жил, а его собственный, рядом с моим), забрал к себе жену и двоюродного племянника с семьёй. По его словам в декабре, ему «лучше».

В феврале десятого года он мне в один из вечеров сказал:

— Николай Иванович. Я хочу с Вас попрощаться.

Я посмотрел на него.

— Сергей Юльевич. Куда?

— Я в Государственном совете больше работать не могу. У меня каждое заседание выходит сидеть три-четыре часа. После третьего часа сердце начинает давать. Я выхожу на середине, дышу в коридоре. Это меня самого огорчает, и я Совету мешаю. Я решил уйти на полный покой.

— Я Вас понимаю.

— Я хочу, чтобы Вы знали, что моё уйти не означает, что я с Вами и с делом расстаюсь. Я Вам у себя дома буду открыт всегда. Если Вам нужна моя помощь по любому вопросу, заходите. Если Вам нужны мои связи, я их Вам передаю целиком: я Вам список людей, к которым Вы можете подойти от моего имени, дам. Я Вам это всё передаю, потому что я знаю, что Вы это используете правильно.

Я долго смотрел на Витте.

— Сергей Юльевич. Это много.

— Это столько, сколько я могу.

Мы пожали руки.

В марте Витте написал прошение об отставке от обязанностей члена Государственного совета. Государь его принял с почестями. На прощальном заседании было сказано много обычных слов; Витте говорил коротко, благодарил Государственный совет за совместную работу, мне поклонился отдельно. После заседания он со мной обнял на лестнице. У него глаза были влажные.

После Витте у меня в Государственном совете стало тише. Витте был тот, кто умел держать на себя крупные финансовые и экономические темы. Без него у меня в Совете осталось трое-четверо людей, которые в финансах что-то понимали, но не на его уровне. По частному моему расчёту, Витте у меня в Совете был четверть всей реальной работы. После его ухода эта четверть распределилась между мной и Кондратенко (Кондратенко в Совет не входил, но я с ним по экономическим вопросам консультировался ежедневно).

Я в марте сел и подвёл итог Витте.

В тетради я записал короткой строкой:

«Март десятого. Витте на покой. Сергей Юльевич у меня в этой жизни был тот человек, который меня в Петербурге в шестом году принял за своего. Без него у меня не было бы Петербурга. Без него у меня не было бы Манифеста о Думе, и не было бы Портсмута, и не было бы амнистии, по которой Ленин ходит свободно. Витте у меня в плане двенадцатого года не доживёт. Я к этому морально готов. Я ему благодарен пожизненно. Я обещание ему — рассказать первому о моих планах — буду выполнять до его смерти».

Закрыл тетрадь.

В апреле государь меня вызвал. По частной записке через граф Граббе. Я приехал в Александровский дворец двадцать третьего апреля.

Государь меня встретил в малом кабинете. У него лицо было утомлённое. У него за три месяца после выборов в третью Думу шла тяжёлая работа: формирование новой обстановки в Думе, переговоры с фракциями, давление со стороны правого крыла, которое выборы не радовали.

— Николай Иванович. Я Вас вызвал по одному вопросу.

— Слушаю, Государь.

— Меня в правом крыле и Победоносцев, и великие князья Сергей Михайлович и Николай Николаевич, и кое-кто из дворянской партии в эти недели ходят и шепчут одно и то же. Что у меня в новой Думе сто двадцать четыре социал-демократа. Что это в России катастрофа. Что я этого допустить не должен. Что я должен Думу распустить, изменить избирательный закон ещё резче в пользу помещиков, и перейти к управлению через указы по восемьдесят седьмой статье.

Я долго смотрел на государя.

— И что Вы им отвечаете, Государь?

— Я им до сих пор отвечал «я подумаю». Я в этом «подумаю» сидел два месяца. Я больше сидеть не могу. Они от меня требуют ответа. Я Вас вызвал, потому что я Вам этот вопрос задам прямо: что мне с ними делать?

Я подумал. Подержал паузу.

— Государь. Я Вам отвечу прямо. Этим людям ответить «нет». Не вежливо. Не двусмысленно. Прямо.

— Как?

— Я бы предложил так. Государь принимает их в общей аудиенции, не по одному. Государь выслушивает все доводы. Государь после этого говорит одну фразу: «Господа. Я вас выслушал. Я Думу не распущу. Я избирательный закон менять не буду. Я по восемьдесят седьмой статье управлять не буду. У меня в Думе сто двадцать четыре социал-демократа избраны русским народом по русскому закону. Я их буду слушать, и я с ними буду работать, как с остальными депутатами. У меня в этом моя решимость окончательная. Спасибо за беспокойство, я вас отпускаю».

Государь долго молчал.

— Николай Иванович. Это резко.

— Это резко.

— Я не уверен, что у меня хватит на это духа.

Я долго смотрел на государя.

— Государь. Я Вам этот вопрос задам сам. У Вас в феврале манифест о Думе шёл из Ваших собственных рук. Вы тогда сказали «жду от вас работы». Эти ваши слова до сегодняшнего дня — Ваше единственное слово к Думе, какое у Вас было сказано открыто. Если Вы сегодня прогнётесь под правое крыло и Думу распустите, у Вас в Вашем собственном слове появится трещина. Эту трещину Вам уже не залатать никаким манифестом. У Вас вся работа последних четырёх лет пойдёт прахом. Я бы Вас просил: вспомните, кем Вы хотели быть в феврале пятого года. Будьте тем же сейчас.

Государь подошёл к окну. Постоял там долго.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я Вам приведу одно возражение. Не моё, а правого крыла. У них логика такая: сто двадцать четыре социал-демократа в Думе означают сто двадцать четыре революционера в государстве. Что у нас государство держится на тонкой нити. Что эти сто двадцать четыре, если им дать волю, через два-три года Россию свалят в революцию по типу французской семьдесят восьмого, восьмого, простите, восемьдесят девятого года. И я их буду виноват.

— Государь. У этих ста двадцати четырёх их вожак — Ленин. Ленин у нас в Петербурге уже три года. Он у нас не свалил государство в революцию. Он у нас с Думой работает по правилам. Он у нас не подложил под Вас ни одной бомбы. Если бы у этих людей было намерение свалить государство, у них было бы три года, и они не успели бы или не захотели. Они не успели и не захотели не потому, что не могли. Они не успели и не захотели, потому что они в Думе работают, а не в подполье. У них в Думе работа более перспективная, чем в подполье. Это, Государь, наша с Вами совместная заслуга. Вы их не подавили, я их не предал, они в ответ Россию не свалили. Это сегодня результат шести лет совместной работы.

Государь долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. У меня к Вашей логике одно ограничение.

— Слушаю.

— Логика Ваша строится на том, что Ленин и социал-демократы — рациональные люди. Что они в своих расчётах ведут себя по разумному, по человеческому. У меня к этому есть сомнение. У меня в моей семье есть один родственник, который мне обыкновенно говорит: «Государь, эти люди — фанатики. У них в их фанатизме разумной логики нет. Они сегодня с тобой работают по правилам, а завтра они тебя на дыбу». Я этот аргумент у себя в голове ношу не как мою мысль, а как ту, какую мне подкладывают.

Я кивнул.

— Государь. Я этот аргумент знаю. Я Вам на него отвечу так. Социал-демократы — не однородная масса. У них среди них есть рациональные и фанатики, как у любой партии. У них рациональные сейчас наверху. Ленин — рациональный. Мартов — рациональный. Плеханов — рациональный. Если у них наверху сменятся фанатики, у нас будет другая обстановка. Сегодня у них наверху не фанатики. Сегодня с ними можно работать. Сегодня надо работать. Не «можно», а «надо».

— И если они сменятся?

— Если они сменятся, у нас будет другая обстановка, и мы будем поступать по той обстановке. Сегодня поступаем по сегодняшней.

Государь долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Это, я Вам скажу, ответ.

— Спасибо.

— Я их приму в общей аудиенции. Я им скажу то, что Вы мне сейчас написали. Я Вам в этом доверю.

— Спасибо, Государь.

— Не за что.

Мы помолчали. Государь налил мне чая. Подал. Я взял.

— Николай Иванович. У меня к Вам ещё один вопрос. По другому делу.

— Слушаю.

— У меня Алексей.

Я кивнул.

— Я Вам скажу, что у нас в эти месяцы. У Алексея ещё в феврале случился кризис, на который Александра пугалась. Он упал в саду, ушиб колено, и у него началось сильное кровотечение в сустав. Доктор Деревенко с ним работал две недели, остановили. После этого Александра в течение трёх недель не отходила от него. Сейчас он лучше, но не совсем хорошо. У него на колене держится отёк, который то проходит, то возвращается. Доктор Деревенко говорит, что это будет с ним всю жизнь. У него с гемофилией каждое ушибление — событие.

— Я знаю, Государь.

— И я к Вам с вопросом. У Вас в Хабаровске был доктор Кречетов. Я о нём знаю по Вашим письмам. Я о нём знаю по тому, что Витте сын у него три года назад вылечился. Я к Вам с вопросом: можно ли его в Петербург ещё раз вызвать. Для Алексея.

Я долго смотрел на государя.

— Государь. Я Кречетова вызову. Я ему сегодня же напишу. Он мне в ответ напишет через неделю, я Вам сообщу.

— Спасибо.

— Не за что. И ещё одно, Государь.

— Слушаю.

— Кречетов в гемофилии не специалист. Он по детским болезням специалист. По гемофилии у нас в России нет специалистов, и за границей тоже мало кто этим занимается. Кречетов поможет Алексею по общему состоянию, по укреплению, по режиму. Гемофилию он не вылечит. Я Вас прошу: не ждите от него чуда. Ждите от него хорошего врача.

— Я хорошего врача жду. Чуда я перестал ждать.

— Хорошо.

Мы пожали руки.

Государь у меня в эту встречу мне показался уставшим, но не сломленным. У него в эти месяцы шла тяжёлая работа со всех сторон, и он её несёт. У него получалось. У него на лбу была та морщина, какая у него появилась в шестом году, но в глазах было то самое спокойствие, какое появляется у человека, который перестал бояться своего собственного положения.

Я уехал из Александровского дворца с чувством, какого у меня в начале этой петербургской работы не было. С чувством, что государь у меня сегодня показал ту перемену, какую я в нём за эти четыре года пытался укрепить. Он перестал быть нерешительным мальчиком на троне. Он стал работающим человеком, который знает, что у него есть собственное мнение, и который этим мнением может руководствоваться.

В мае Кречетов приехал.

Он сошёл с Транссибирского поезда в своём чёрном пальто, с саквояжем, без всякой свиты. Я его встречал на Николаевском вокзале сам. С нами был Артемий.

— Дмитрий Львович.

— Николай Иванович.

Мы пожали руки. Артемий взял саквояж. Кречетов на меня посмотрел внимательно.

— Николай Иванович. Вы у меня сейчас в смотре нуждаетесь.

— Это после, Дмитрий Львович. Сначала Алексей.

— Сначала Алексей.

Мы поехали к Витте. Я Кречетова поселил у себя, в той же комнате, где он жил в шестом году. Артемий ему перенёс вещи. Кречетов помылся, переоделся, спустился ко мне в кабинет.

— Николай Иванович. Расскажите мне всё, что знаете, об Алексее.

Я ему рассказал. По тем сведениям, что у меня были через государыню-мать, через Павлова (который теперь работал по линии Алексея через доктора Деревенко), и через мои собственные две встречи с Алексеем в государевом кабинете (государь меня в декабре девятого года один раз представил Алексею; мальчик мне в этот раз показался худеньким, бледным, с очень внимательными глазами, и с живой шестилетней улыбкой, когда я ему рассказал короткую историю про нанайцев).

Кречетов слушал внимательно, записывал в маленький блокнот.

Когда я закончил, он сказал:

— Николай Иванович. Я с Алексеем поработаю.

— Спасибо.

— Не за что.

— Когда Вы в Александровский дворец?

— Я хотел бы завтра. Государь меня примет?

— Государь Вас ждёт. Он мне в записке велел Вас принять в любой день.

— Тогда завтра в одиннадцать.

— Сделаем.

На следующий день Кречетов поехал в Царское Село. Я с ним не поехал. Это была его работа.

Он вернулся к шести вечера. Сел в моём кабинете.

— Николай Иванович. Я Алексея посмотрел.

— И как?

— Он ребёнок худой, нервный, но не безнадёжный. У него гемофилия в средней форме, не в тяжёлой. Если ему режим устроить правильный, он у нас доживёт до взрослого возраста, и у него у взрослого возраста кризисов будет меньше, чем сейчас.

— Какой режим?

— Я Александре Феодоровне написал записку на восемь страниц. Я ей в записке расписал всё: сон, питание, физическая активность (умеренная, без падений, без бега, без верховой езды), купание (только в тёплой воде, не дольше пятнадцати минут), психологический режим (без стрессов, без громких разговоров рядом с ним, без выходов в обстановки, где бывает суматоха), и наконец медицинский надзор (один наблюдающий врач постоянно при нём, плюс консультант еженедельно). На наблюдающего врача я ей рекомендовал моего ученика, доктора Боткина, Евгения Сергеевича, сорока трёх лет, из военно-медицинской академии. На консультанта я ей рекомендовал Павлова, раз в две недели.

— И что Александра?

— Александра записку прочла при мне. Спросила несколько вопросов. Согласилась со всем. У меня с ней разговор шёл легко: она ко мне отнеслась с уважением, какое у неё было ко всем людям, на которых ей государыня-мать намекнула с доверием.

— Спасибо, Дмитрий Львович.

— Не за что.

Я долго смотрел на Кречетова.

— Дмитрий Львович. У меня к Вам ещё один вопрос.

— Слушаю.

— Александра при Алексее в эти месяцы посещает старца Феодора, иеромонаха из Оптиной пустыни. Я Вам это знаю говорил в моих письмах в Хабаровск, но коротко. Я к Вам сейчас обращаюсь: что Вы об этом думаете?

Кречетов подумал.

— Николай Иванович. Я думаю, что это хорошо. У Александры натура религиозная, ей старец нужен как нам с Вами нужен умный собеседник. Если рядом с ней настоящий старец, она будет спокойнее. Если рядом с ней спокойная, у Алексея состояние тоже лучше. Гемофилия от молитв не лечится, но обстановка вокруг ребёнка-гемофилика играет крупную роль. Молитвенный режим в семье полезен.

— А если бы вместо старца там был обыкновенный мужик с харизмой?

— Тогда бы Александра у этого мужика подсела на его собственное мнение по любому поводу. И этот мужик бы у неё получил влияние, которое в государственных делах нам было бы вредно.

— Это и было моё решение.

— Я слышал. Я Вам в этом решении поддержку.

— Спасибо.

— Не за что.

Кречетов в Петербурге пробыл три недели. За эти три недели он съездил в Царское Село ещё четыре раза. Каждый раз привозил мне отчёт. Алексей под его наблюдением и под надзором Боткина с июня начал чувствовать себя ровнее. Не лучше — гемофилия не уходит. А ровнее: у него больше не было резких подъёмов и обрывов, какие были в феврале и в марте. Это значило, что психологический режим работает.

В конце мая Кречетов поехал обратно в Хабаровск. На прощание он мне сказал в моём кабинете:

— Николай Иванович. Я Вам последнее скажу.

— Слушаю, Дмитрий Львович.

— Вы у меня тоже не вечный. У Вас сердце за последние два года сдало на десять-пятнадцать процентов. Я Вам новую дозировку дам Павлову. Вы у Павлова под наблюдением, я в нём уверен. Но Вы у меня к двенадцатому году, я Вам это говорю с врачебной прямотой, должны прожить с большой осторожностью. У Вас в двенадцатом, по Вашим планам, будет крупная работа. Я Вас прошу: на эту работу пройти Вы должны живой. После двенадцатого года я Вам ничего не обещаю.

Я долго смотрел на Кречетова.

— Дмитрий Львович. Я Вам обещаю одно. Я к двенадцатому году дойду живой.

— Спасибо.

Мы пожали руки. Артемий проводил Кречетова на вокзал.

Я в этот же вечер сел и записал в тетради:

«Май десятого. Кречетов уехал. Алексей под надзором. Александра спокойнее. Я к двенадцатому году обязан дойти. Это последнее, что мне положено. После — куда положит».

В июле я съездил к Витте.

Витте жил в своём доме на Каменноостровском, в его собственных комнатах на втором этаже. Я к нему зашёл вечером, без записи. Меня встретила Матильда Ивановна, его жена. Она ко мне на двери сказала тихо:

— Николай Иванович. Сергею Юльевичу сегодня плохо. У него с утра одышка, и доктор сказал не утомлять. Но он Вас принять рад. Только коротко.

— Коротко, Матильда Ивановна.

Я прошёл в спальню. Витте сидел в кресле, обложенный подушками, в халате. На коленях лежала книга. Он мне улыбнулся.

— Николай Иванович.

— Сергей Юльевич.

— Садитесь.

Я сел рядом с креслом.

— Как Вы?

— Дышу, Николай Иванович. С каждым месяцем хуже. Но дышу.

Мы помолчали.

— Сергей Юльевич. Я Вас зачем пришёл навестить.

— Слушаю.

— У меня к Вам обещание было, какое я Вам ещё в шестом году дал. Я Вам обещал рассказать первому, когда у меня в моих долгих планах что-нибудь оформится. У меня сейчас оно оформилось. Я к Вам с этим пришёл.

Витте посмотрел на меня внимательно.

— Слушаю.

Я ему рассказал.

Без обиняков, без зачёркиваний. Я ему рассказал план двенадцатого года в его полном виде. Великокняжеское дело. Папка через Мищенко. Государыня-мать как прикрытие. Манифест о передаче власти. Государь на престоле в церемониальной форме. Ленин премьером. Сосо на нерусских народах. Кондратенко на военном. Витте я рассказал план полностью, до последней клетки.

Витте слушал молча. Не перебивал. Не задавал вопросов.

Когда я закончил, он долго молчал. Закрыл глаза. Я подумал, что он устал, и собирался уйти. Но он открыл глаза.

— Николай Иванович.

— Слушаю, Сергей Юльевич.

— Я Вам этот план приму. Я Вам в этом плане одно скажу: он лучше всего, что я Вам мог себе представить. Я Вам в нём верю.

— Спасибо.

— Я Вам в нём одно одобрение скажу. Государь у Вас в этом плане остаётся на престоле. Это, может быть, самое важное. У Вас в этом — Россия. Если Вы у государя сейчас корону снять, у Вас в России восстание сорока миллионов крестьян. Если Вы у государя корону оставить, у Вас в России переустройство без восстания. Вы это, я вижу, понимаете. Я Вам в этом одобрение.

— Спасибо, Сергей Юльевич.

— Не за что. И ещё одно.

— Слушаю.

— Я Вам в этом плане до двенадцатого года не дойду. Я Вам говорю с прямотой умирающего: мне до двенадцатого осталось два-три месяца. Я в этом доме лежу и считаю. Я в этом не пугаюсь. У меня позади сделано. У меня в моём активе Портсмут, Манифест о Думе, Ленинская амнистия (через закон, я знаю, что это была Ваша идея, но я её провёл), много мелкого, и наша с Вами дружба. Я ухожу с этим. Я в Вашем плане не доживу, но я в нём в моих руках лежу. Вы у меня в Государственном совете моё место не закроете до двенадцатого. Я Вас прошу: после моей смерти моё место не закрывайте, оставьте свободным. Это будет Ваша моя память.

Я долго смотрел на Витте.

— Сергей Юльевич. Я Вам это обещаю.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки. У него рука была холодная, тонкая, не такая, как пять лет назад, когда мы с ним впервые обнимались на Николаевском вокзале.

Я вышел из его дома. Артемий ждал в коляске.

— Артемий.

— Слушаю.

— Едем домой.

— Едем.

В коляске я долго молчал.

Я думал, что у меня сегодня в этом доме на Каменноостровском произошло прощание. Витте ушёл из моей жизни сегодня. Он у меня в Государственном совете будет числиться до своей смерти; он у меня в живой части жизни уже отошёл. Я завтра к нему ещё пойду, и послезавтра пойду, и через неделю пойду. Я с ним буду разговаривать. Но эти разговоры будут не работой, а проводами.

Я в моей жизни уже прощался с одним близким человеком. С Татьяной Ивановной. Тогда я через это прошёл сам, без помощников. Сейчас, в этой жизни, я через это снова прохожу. Только в этой жизни у меня помощники есть. У меня Сосо. У меня Артемий. У меня Северцов. У меня Ленин. У меня государь. У меня государыня-мать.

С ними мне легче.

В августе Витте умер.

Он умер во сне, на восьмое августа, ровно через две недели после моего последнего к нему визита. Похороны были на десятое в Александро-Невской лавре. Государь приехал лично. Это было первое его публичное появление на похоронах человека не из императорской семьи за последние три года. Кадеты, октябристы, социал-демократы — все были. Куропаткин, Кондратенко, Ленин, я. Гольдман, который к этому году уже плохо ходил, приехал на коляске.

Я на похоронах не плакал. Я плакал ночью дома, у себя в кабинете, в одиночестве. Артемий ко мне в эту ночь не заходил. Он понимал.

В сентябре я записал в тетради подробно. Не как обычно, короткой строкой, а большим текстом.

'Восьмое августа десятого года. Сергей Юльевич Витте умер. Он у меня в этой жизни был первый из крупных людей, кто меня в Петербурге принял своим. Я к нему в шестом году пришёл с Хабаровска как обыкновенный областник. Он меня принял как товарища. Без него у меня в Петербурге ничего бы не сложилось.

Он мне до конца жизни сохранил доверие. Он мне в июле принял план двенадцатого года и одобрил. Он мне свою отставку в шестом году объяснил тем, что у него крупная голова не для рутины. Я к этой формуле буду возвращаться до конца моих дней.

Я ему пожизненно благодарен. И я ему обещание держу: его место в Государственном совете оставлять свободным до двенадцатого года.

С его уходом у меня в круге первая большая дыра. У меня в круге был Витте. Сейчас у меня в круге нет Витте. У меня в круге Сосо, Ленин, Куропаткин, Кондратенко, государь, государыня-мать, Селиванов в Хабаровске, Северцов, Кречетов, Гольдман, Артемий. Витте был особый. Без него я работаю иначе. Я к этой работе привыкну, но я знаю, что у меня в груди до конца дней будет тёплый камешек на той полке, где у меня лежит память Витте.

Татьяна Ивановна. Витте. Это в моей жизни два прощания. Будут ещё. Я к этому готов'.

Закрыл тетрадь.

В сентябре в Петербурге пошёл осенний дождь. Я работал, как работалось. Дума под новым составом начала свою сессию. Столыпин держал правительство в обычном порядке. Государь у меня бывал в гостях раз в две недели (это была у нас новая привычка: после моего апрельского разговора с ним он начал заходить ко мне не на Каменноостровский, а ко мне домой, без свиты, на час-полтора, по вечерам в среду).

Сосо у меня в канцелярии работал плотно. У него к концу десятого года в его обиходе было уже двенадцать кандидатов на места в нерусских окраинах: Орджоникидзе по Кавказу, Микоян по Армении, два татарина по Поволжью (Султан-Галиев и Сейид-Гирей Аитов), узбек по Туркестану (Файзулла Ходжаев), казах по Степному краю, ещё несколько. Сосо их подбирал сам, отбирал по собственному критерию: ясная голова, готовность работать в государственной структуре, без догматической партийности, со знанием родного языка и с уважением к русскому языку. Я ему в этой подборке не вмешивался. У него получалось лучше моего.

К декабрю я подвёл итог году.

«Десятый. Третья Дума со ста двадцатью четырьмя социал-демократами. Государь правому крылу отказал в роспуске. Алексей под Кречетовским режимом. Витте ушёл, Витте умер. Сосо собрал кадровую группу по нерусским народам. У меня по плану ещё два года. У меня по здоровью — Кречетов сказал „до двенадцатого должны дойти живым“. Я обещал».

Закрыл тетрадь.

За окном был декабрьский Петербург. Снег. Тишина. Артемий внизу разогревал ужин.

Татьяна Ивановна снилась мне в ту ночь короткое.

— Сергей.

— Таня.

— Сергей Юльевич у нас тут.

Я в этом сне посмотрел на неё. У неё за плечом было что-то тёплое, какое-то освещение, какое в обычных снах не бывает.

— Как он?

— Хорошо. Он мне о тебе сказал, что у тебя ещё много впереди. Я ему сказала, что я знаю.

— Хорошо.

— Сергей. Ты не плачь.

— Я не плачу, Таня.

— Поплачь немного. Тебе нужно.

Я в этом сне заплакал.

Когда я проснулся, у меня на щеке была мокрая дорожка. Я её не вытер. Я подошёл к окну. За окном падал снег. У меня в груди был тёплый камешек, тот, о котором я писал в тетради. Витте лежал в нём.

Это и есть, что хорошее.

Я отошёл от окна. Сел в кресло. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Сергею Юльевичу — спасибо. Татьяна Ивановна — спасибо. Я продолжаю».

Закрыл.

Сел работать.

Одиннадцатый год начался у меня тише, чем все предыдущие.

В январе я подвёл первый зимний срез. У меня по обыкновенной отметке: государь работает, Дума работает, Столыпин держит правительство, Сосо в канцелярии расширяется, Кондратенко в Думе на четвёртом сроку, Ленин по своему партийному, газета «Россия трудящаяся» вышла на двадцать пять тысяч подписчиков и стала ежемесячником с собственной типографией. У меня в эту зиму впервые за пять лет в Петербурге не было ни одного крупного нового лица, какое я бы должен был втягивать в свой круг. Все, кто мне был нужен, у меня уже были. У меня были только те, кого я ждал на двенадцатый год.

В первой половине года я ждал Мищенко.

Павел Иванович Мищенко был у меня в крае с тысяча девятьсот первого по седьмой год. Сначала комендантом железнодорожной охраны на КВЖД, потом начальником манчжурской бригады генерала Линевича, потом начальником штаба моего корпуса. У него за все эти годы у меня в Маньчжурии шла одна побочная работа, какую я ему поручил в третьем году по поводу безобразовского круга: собирать через свою железнодорожную охрану и через свою агентурную сеть в Хайларе, Шанхае, Цицикаре всё, что касалось финансовых и торговых связей известных нам по нашей с ним переписке лиц.

Мищенко эту работу за восемь лет выполнял добросовестно. У него у меня к одиннадцатому году в Хабаровске лежала в сейфе Селиванова отдельная папка, которую он мне ежегодно пополнял через северцовские переправки. По моей просьбе в седьмом году Мищенко перешёл из моего военного управления в гражданскую службу, чтобы у него у меня в Маньчжурии остался прежний доступ к КВЖД и к восточно-китайским связям; он стал товарищем председателя правления КВЖД, что давало ему должностное прикрытие.

Сейчас, к одиннадцатому году, у Мищенко папка дошла до состояния, какое мне для двенадцатого года было нужно. По его последней телеграмме от десятого декабря десятого года, он сообщал, что у него для меня собрано «всё, что можно было собрать в Маньчжурии и в Шанхае», и что он готов лично привезти материалы в Петербург весной одиннадцатого года, когда у него позволит служебная обстановка на КВЖД.

Я ему ответил: «Жду к маю. До этого готовьте петербургскую часть, я свою. Гродеков».

Петербургская часть, которую я в эту зиму готовил, состояла из трёх главных линий.

Первая. Через Витте (который перед смертью передал мне свои бумаги, мне доступ к ним был обеспечен Матильдой Ивановной как его наследницей по моему обещанию хранить тайну) я в течение шестого по десятый года получил материалы по финансовым следам великокняжеского круга в России. У меня были выписки из счетов Министерства финансов по казённым подрядам, в которых великие князья выступали посредниками, не приобретая. У меня были справки по корейским концессиям, какие в третьем-четвёртом году вели Безобразов и Абаза в союзе с Кириллом и Борисом Владимировичами. У меня были справки по морским заказам, в которых через Алексея Александровича (покойного к десятому году великого князя, бывшего генерал-адмирала) прошли крупные растраты в виде взяток от французских и английских верфей при выполнении заказов на броненосцы.

Эти материалы у меня лежали в простой картонной папке в моём кабинетном сейфе. Их Сосо знал, и Северцов знал, и кроме них больше никто.

Вторая линия. Через Северцова за прошедшие четыре года в Петербурге шла работа по подтверждению некоторых из шанхайско-маньчжурских следов через банковские каналы. У Северцова был один доверенный человек в швейцарском банке «Sociйtй Gйnйrale Helvйtique» в Цюрихе, через которого мы получали выписки о счетах российских великокняжеских семей в Швейцарии и во Франции. Это было незаконно по швейцарским правилам, и я в этом отдавал себе отчёт, но это было нам необходимо. У нас за четыре года накопились данные о девяти счетах, на которых лежало совокупно около восьмисот тысяч рублей. По принадлежности счетов: Кирилл Владимирович — три счёта, Борис — два, Андрей — два, Кирилл совместно с одной парижской дамой по фамилии де Ла Тур (та самая, о которой потом будет сплетня) — один, остальное распределялось.

Третья линия. Через государыню-мать с осени девятого года шёл медленный поток сведений о повседневной обстановке внутри великокняжеских семей. Государыня-мать через одну свою фрейлину и через двух доверенных дворничих в великокняжеских дворцах передавала мне записочки о том, что говорится за обедами у Кирилла, кто к нему приезжает из заграничных гостей, какие у него происходят отношения с французской дамой, кто из великих князей в эту неделю «навеселе», кто «в долгах». Это был мелкий материал, но он давал картину их обыкновенной жизни.

К концу января одиннадцатого года у меня все три линии готовы были к слиянию.

Я в этом январе сделал то, чего я в Петербурге за пять лет не делал: я провёл день в моём кабинете полностью без выходов и без встреч. Артемий мне приносил чай, обед, ужин — я никого не принимал. У меня на столе лежали три папки, и я их сводил в одну.

Я работал восемь часов с перерывами на еду. К полночи у меня на столе лежала новая папка, толстая, в чёрном картоне, с надписью карандашом: «По делу В».

В этой новой папке у меня лежали тридцать восемь страниц. Не больше. Я долго думал, сколько у меня должно быть страниц, и пришёл к тридцати восьми по простому соображению: государь не прочтёт больше за один присест. Если папка будет в сто страниц, у государя в голове после прочтения останется не двадцать-тридцать ключевых имён, а пятьдесят-сто, и они в его голове сольются в шум. А мне нужно было, чтобы у государя после прочтения в голове остались десять-двенадцать имён и пять-шесть фактов. Тридцать восемь страниц для этого хватало.

Папка делилась на три раздела. Первый — финансовые следы, по семь страниц на каждого из трёх Владимировичей. Второй — корейские и маньчжурские следы, восемь страниц. Третий — частная обстановка, шесть страниц. На последней странице у меня был сводный вывод на одной странице, и в нём было сказано: «По собранным материалам великие князья Кирилл, Борис и Андрей Владимировичи в течение последних восьми лет вели систематическую деятельность, ущемляющую государственные интересы Российской империи, и приобретали через это деятельность личные доходы, не объявленные ни в одном русском казённом учреждении. Эта деятельность включает прямой контакт с лицами, представляющими интересы иностранных государств (Япония — через 1903–1904; Франция — через 1905 и далее; Англия — отдельные эпизоды с 1907 года). Их косвенная вовлечённость в принятие государственных решений (особенно дипломатических и военных) представляет угрозу для государственного управления. Рекомендация: рассмотреть в особом порядке».

«В особом порядке» у меня в плане значило конкретное: Чрезвычайное судебное присутствие, конфискации, домашний арест, без казней.

Я папку закрыл к полночи. Положил в сейф.

Сел в кресло у камина. Артемий принёс мне горячего молока с мёдом, как обычно перед сном, и положил у моих ног шерстяной плед.

— Артемий.

— Слушаю, Ваше высокопревосходительство.

— Ты сегодня рано спать иди.

— Я-то всегда поздно, ваше высокопревосходительство. У меня по дому работа.

— Иди сегодня.

— Слушаюсь.

Он вышел.

Я долго сидел у камина. Думал, что у меня сегодня в этой папке лежит то, ради чего я в этой жизни работал восемь лет. У меня сегодня в моих руках инструмент, которым я могу перевернуть Россию. Не саму, а её верх. У меня сегодня в моих руках доказательная база, какой ни у одного государя за всю русскую историю не было.

И у меня сегодня вечером появилось маленькое усталое чувство, которого я в начале этой работы не предвидел.

Я думал, что когда у меня в руках окажется папка, я буду чувствовать что-то крупное. Решимость. Победу. Удовлетворение. А я чувствовал старческую усталость.

Папка у меня в руках лежит. Я её приготовил. Я её к двенадцатому году вынесу на стол государя. Дальше — государь будет принимать решение. Дальше — Чрезвычайное присутствие будет работать. Дальше — я свою часть сделаю. Но эта моя часть уже не в выборе, что делать, а только в исполнении. У меня сегодня вечером выбор кончился.

Это было то, что я в моей советской жизни наблюдал у пожилых командующих. У них в крупные моменты не было торжества. У них была старческая усталость. Я их не понимал, я думал, что они какие-то холодные. Сейчас я понял. Они не холодные. У них в крупные моменты усталость такая, что на торжество у них сил не хватает.

Я в эту ночь спал тяжело. Татьяна Ивановна мне снилась коротко, она сидела рядом со мной на кухне и молчала. Я тоже молчал.

Это было хорошо.

Мищенко приехал в Петербург седьмого мая.

Он телеграфировал мне с Москвы, что прибудет в шесть вечера на Николаевский. Я встречать его не пошёл — у меня в этот вечер был запланированный обед с государем у меня дома, и сорвать его я не мог. Я Артемия послал на вокзал с короткой запиской: «Павел Иванович. Дождись у меня дома в кабинете. Я к восьми буду. Гродеков».

Государь у меня пробыл с шести до без четверти восемь. У нас с ним этот обед был запланирован две недели, я его не отменил, потому что Мищенко мог подождать два часа, а государь нет. Государь у меня был в своей частной форме — серый сюртук, без всяких регалий, в сопровождении одного граф Граббе, который во время обеда ждал в передней. Мы с государем пили чай в моей малой столовой, обсуждали неприбыльные дела: бюджет, Думу, дела на КВЖД (у государя пришла отчёт от Алексеева о состоянии дел в Маньчжурии, в которой Алексеев продолжал быть наместником, и я по этому отчёту делал государю частные замечания), несколько частных дел по обычным петербургским посредничествам.

Перед уходом государь у меня в передней сказал тихо:

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос частный.

— Слушаю, Государь.

— Я Вас в апреле прошлого года просил быть рядом со Столыпиным. С тех пор уже год. Я Вам благодарен. Я хочу Вам сказать одну вещь, которую я Вам в кабинетных встречах раньше не говорил, а сейчас скажу.

— Слушаю.

— Я в моих сорока годах за последний год впервые почувствовал, что у меня в жизни есть человек, к которому я хочу прийти с любым своим тяжёлым моментом, и который меня поймёт. Раньше у меня такого человека не было. У меня была мать, и я её люблю, но мать меня понимает с материнским пониманием, не государственным. У меня была жена, и я её люблю, но жена меня понимает с женским пониманием, не государственным. У меня был Витте, и я о нём с благодарностью думаю. У меня были разные служащие. Но того человека, который меня понимает с государственным и человеческим пониманием одновременно, у меня не было до Вас.

Я долго смотрел на государя.

— Государь.

— Я Вам это говорю не для того, чтобы Вас обязать. Я Вам это говорю просто.

— Я Вам отвечу. Я Вам в этом году тоже это почувствовал. У меня в шестом году с Витте было одно. У меня с Лениным — другое. У меня с Кондратенко — третье. У меня с Куропаткиным — четвёртое. У меня в этих отношениях у меня было всё, кроме того, что у меня сегодня с Вами. У меня с Вами теперь — человеческая близость, при которой государственная часть в обиходе не мешает, а помогает.

— Это и есть, что я Вам говорю.

— Спасибо, Государь.

— Не за что.

Мы пожали руки. Государь обнял меня за плечи. Это в нашем с ним ритуале было новое.

Он уехал. Я постоял в передней. Артемий молча подошёл, помог мне снять домашний халат, в котором я государя принимал, и подал сюртук.

— Артемий.

— Слушаю.

— Мищенко наверху?

— У Вас в кабинете. Сидит с восьми минут седьмого.

— Я к нему сейчас.

— Слушаюсь.

Я поднялся к себе в кабинет.

Мищенко сидел в кресле у окна. Он за прошедшие четыре года, что я его не видел, постарел. У него в волосах появилась седина. У него лицо немного похудело. Но осанка осталась прежняя: прямая, с офицерской привычкой держать плечи.

Когда я вошёл, он встал.

— Николай Иванович.

— Павел Иванович.

Мы обнялись. Не пожали руки, а обнялись. Это было у нас впервые, по образцу того, как я в шестом году обнял Селиванова на хабаровском вокзале. У меня с Мищенко за восемь лет переписки и тайной работы сложилась та степень доверия, какая у меня раньше складывалась только в очных встречах.

— Сядьте, Павел Иванович. У меня для Вас чай готов.

— Спасибо.

Артемий внёс самовар. Поставил на маленький столик у окна.

Мищенко выложил на мой большой стол толстую кожаную папку, перевязанную ремнями. Развязал. Открыл. Внутри было около ста пятидесяти страниц, разделённых на семь разделов.

— Николай Иванович. Я Вам по обзору покажу сегодня. Подробно займёмся завтра.

— Покажите.

Мищенко начал.

Я слушал. Я делал пометки в маленьком блокноте.

Семь разделов. Первый — корейские концессии, с подробными счётами по «Восточно-азиатскому промышленному товариществу» (фирма-прикрытие Безобразовского круга), с поимёнными переводами на швейцарские счета Кирилла и Бориса Владимировичей в семидесяти двух случаях за период с тысяча девятьсот первого по тысяча девятьсот пятый год. Сумма: четыреста двадцать тысяч рублей. Второй раздел — Хайлар и Манчжурия, с агентурными донесениями о встречах представителей великокняжеского круга с японскими и французскими резидентами в годы перед войной и во время войны. Третий раздел — КВЖД, с примерами растрат при строительстве веток в Гирин и Чанчунь, при которых через «комиссионные» расходы в карман шло около шестидесяти тысяч рублей за каждую ветку. Четвёртый раздел — морские заказы Алексея Александровича, с примерами взяток от французских верфей «Forges et Chantiers» по поставкам броненосцев «Цесаревич» и «Баян», в которых великий князь Алексей Александрович получил в качестве «комиссии» восемьдесят и сорок тысяч франков соответственно. Пятый раздел — связи Андрея Владимировича с английскими дипломатическими кругами через парижского посредника, с тремя задокументированными переводами на «парижский» счёт Андрея в сорок восьмом году тысяча девятьсот десятого. Шестой раздел — Николай Николаевич Младший, с собранными материалами о его монархической оппозиции (он не был замешан в финансах, но он был замешан в кулуарных интригах вокруг трона, и об этом было собрано отдельно как «политическая фронда»). Седьмой раздел — Сандро (Александр Михайлович) с указанием, что у него есть несколько мелких следов в финансовых делах, но что он, по моим сведениям, готов был бы пойти на сотрудничество со следствием, если ему такое предложение будет сделано.

Я слушал до полуночи.

Мищенко закончил.

— Это всё, Николай Иванович. Сто пятьдесят страниц с приложениями в копиях документов.

Я долго молчал.

— Павел Иванович.

— Слушаю.

— Спасибо. Восемь лет работы. У Вас в этой папке лежит то, чего у меня не было до сих пор. У меня были выписки и слухи. У Вас — документы и поимённый учёт.

— Это, Николай Иванович, штабная работа. Только в гражданской форме.

— Это работа, какую в государстве дельную делает один человек в десять лет.

— Это столько, сколько я мог.

Мы помолчали.

— Павел Иванович. Я Вашу папку завтра возьму в обработку. С Вами вместе сегодня выдыхаемся.

— Согласен. У меня тут ещё одна частная просьба.

— Слушаю.

— Я бы хотел в Петербурге остаться с Вами до конца этого года. Я в КВЖД уже устал. У меня двое сыновей дома, в Хабаровске, оба растут без меня. Я хочу с ними поработать побольше. Я Вам в Петербурге буду помогать в обработке материалов, и в подаче государю, если потребуется. После этого я бы хотел в Хабаровск с семьёй.

Я долго смотрел на Мищенко.

— Павел Иванович. Я Вам это разрешу. Я Вас в Петербурге до конца одиннадцатого держу. С декабря Вы у меня в распоряжении, в Хабаровск едете. Селиванов Вас в Хабаровске устроит на любое место, какое Вам по душе. Я ему сегодня же напишу.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки. Артемий проводил Мищенко в гостевую комнату внизу — он у меня в доме остановится до конца своего петербургского пребывания, на полгода. Я поднялся к себе спать.

В кровати я долго лежал без сна.

Я думал, что у меня сегодня сошлись две линии. С одной стороны — государь у меня в передней сказал, что я ему стал тем человеком, к которому он хочет приходить с тяжёлыми моментами. С другой стороны — Мищенко у меня в кабинете выложил папку, в которой лежит инструмент, которым я через год буду переворачивать у этого государя его собственную семью.

Это были две вещи, которые в одной жизни не уживаются. У меня в моей жизни они должны были ужиться. У меня впереди был тот момент, когда я к государю приду с папкой Мищенко в руках, и государь у меня будет читать про своих кузенов. И в этом моменте у меня внутренняя задача — не предать его доверия. Не использовать его теперешнее ко мне отношение как рычаг. Не загнать его в угол.

Я в этом моменте у меня должен буду остаться тем человеком, которым он меня сегодня видел. Не интриганом. Не верховщиком. Старшим товарищем, который ему предъявляет тяжёлый материал и который его просит решать.

Это будет тяжело. Я в моей жизни таких моментов раньше не имел.

В июне я с Сосо в долгом разговоре изложил ему обстановку.

Это было в моём кабинете, вечером, после рабочего дня, при свечах. Артемий поставил нам самовар и ушёл.

— Иосиф Виссарионович. У меня к Вам сегодня крупный разговор.

— Слушаю.

— У меня в моём сейфе лежит папка. По великокняжескому делу. Мищенко её привёз в мае. У меня в неё сложилось всё, что я за восемь лет собирал. По моему плану я с ней пойду к государю в феврале-марте следующего года.

— Слушаю.

— Я Вам эту папку показывать сегодня не буду. У меня обоснование: мне нужно, чтобы у Вас в Вашей петербургской работе по нерусским народам не было фактического знания, какое могло бы Вам в Думе или в личных разговорах с великими князьями случайно проскочить через лицо. Я Вам её покажу за месяц до подачи государю. До этого Вы только знаете, что она у меня есть.

— Принимаю.

— Я Вам другое предлагаю. У меня к подаче государю папки практический вопрос: подать её в марте после Ваших переговоров с одним из великих князей. Конкретно — с Александром Михайловичем, Сандро. Сандро у меня в плане как сотрудничающий со следствием. Я хочу с ним поговорить до подачи папки, чтобы у меня к моменту подачи была уже его договорённость о сотрудничестве. С ним лучше поговорить через посредника, и этот посредник в моём расчёте — Вы.

Сосо подумал.

— Я с Сандро не знаком.

— У меня в Аничковом дворце государыня-мать организует встречу. У неё с Сандро тёплые отношения, она ему предлагает встречу со мной по одному частному делу. Вы у меня будете не как переговорщик, а как сопровождающий, формально мой секретарь по нерусским народам, на встрече без права высказывания. Цель — Вы Сандро увидите вживую, послушаете, у Вас о нём в голове сложится представление. Потом, после моей с ним встречи, у нас с Вами будет совет: подходить к нему дальше или не подходить.

— Принимаю.

— Это первая часть. Вторая — я хочу, чтобы Вы у себя в канцелярии завели отдельную папку под условным названием «По делу В». В эту папку Вы будете собирать открытые сведения о великих князьях из газет, из думских прений, из тех слухов, какие до Вас будут доходить. Не агентурные. Не служебные. А только открытые. Эта папка нужна не для дела, а для того, чтобы у нас к подаче была открытая часть, какую мы при необходимости сможем предъявить как «общеизвестное». Это нам понадобится, если государь нас спросит «откуда Вы это знаете».

Сосо подумал.

— Принимаю.

— Третья часть. У меня в плане после подачи папки государю будет тяжёлый месяц. Государь будет колебаться. Великие князья будут давить на государя через государыню, через окружение, через двор. Государыня-мать будет давить с моей стороны. У меня в этом месяце будет много частных разговоров со всеми сторонами. Я Вам в этом месяце нужен будете как мой постоянный секретарь по всем этим разговорам. Без отвлечения на другие дела. Я Ваши обычные дела по нерусским народам в этот месяц переведу на Сейид-Гирея Аитова. Он у меня сейчас в положении, что может Вас замещать. Это понятно?

— Понятно.

— И последнее. Если в этом месяце что-нибудь пойдёт не так, и если у меня дело окажется в тупике, у меня будет ещё один вариант. Вы у меня к этому варианту тоже подготовлены. Я о нём сегодня говорить не буду, потому что я в нём сам не уверен. Но я Вам говорю: он у меня есть. И если он нам понадобится, я Вам его расскажу.

Сосо долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Я Вам один вопрос задам.

— Слушаю.

— Этот другой вариант он какой? Я не спрашиваю содержания. Я спрашиваю общего характера.

Я подумал.

— Иосиф Виссарионович. Этот другой вариант простого характера: если государь не примет дело Чрезвычайным присутствием, я ему предложу провести дело внутри Совета министров, с моим участием как товарища председателя Государственного совета, без публичности. Это сценарий тихого устранения трёх Владимировичей с государственных постов без судебного процесса. Это менее эффективно, потому что великие князья сохранят имущество и публичные позиции, и они в течение пяти-десяти лет могут попытаться вернуться. Но это более вероятно к согласию государя. Я этот сценарий держу в запасе.

Сосо кивнул.

— Принимаю.

— Это всё.

Мы выпили чая. Сосо ушёл в одиннадцать.

В июле государыня-мать устроила встречу с Сандро в Аничковом.

Сандро (великий князь Александр Михайлович) — это был один из самых сложных людей в великокняжеском кругу. Он был мужем сестры государя Ксении. Он был адмиралом. Он у меня в моих сведениях за восемь лет собирался как фигура противоречивая: с одной стороны, у него в финансах были небольшие сомнительные следы, но не такие, как у трёх Владимировичей; с другой стороны, у него были способности к государственной службе и обычное русское достоинство. У него в великокняжеском кругу была репутация «честного среди не очень».

Государыня-мать ко мне в этом смысле сказала тихо:

— Николай Иванович. Сандро Вам подойдёт. У него с тремя Владимировичами холодные отношения, он их не любит. У него с государем братские отношения через Ксению. У него у меня в Аничковом всегда место. Я Вам устрою с ним встречу так, что для двора это будет выглядеть как чай у тётушки. Никто не догадается.

— Спасибо, Ваше Величество.

Встреча у меня с ним была седьмого июля в чайной комнате Аничкова. Со мной Сосо как сопровождающий. С Сандро был только один камер-юнкер, который у двери стоял, не вмешиваясь.

Сандро мне показался моложе, чем я ожидал. Сорок четыре года, но на лицо тридцать восемь. Высокий, стройный, с тонкими усами, с серыми внимательными глазами. В морском мундире контр-адмирала, который ему был чем-то к лицу.

Мы пожали руки.

— Ваше Императорское Высочество.

— Николай Иванович. Прошу без титула. У меня сегодня частная встреча.

— Александр Михайлович.

— Это лучше.

Мы сели. Государыня-мать у двери постояла, ласково кивнула мне, ушла.

Я долго молчал. Сандро тоже. Между нами стоял самовар, чашки, тонкий лимон.

— Александр Михайлович. Я Вас сегодня попросил о встрече через государыню-мать по одному частному делу. Я Вам сразу скажу: это дело тяжёлое. Я Вам предложу слушать его с открытой головой, без обычного русского эмоционального ответа. Если Вам мой подход не понравится, я Вас не задержу, я Вас отпущу с поклоном.

Сандро посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Я Вас слушать буду. Я Вам в этом обещаю спокойствие. У меня в моих сорока годах эмоциональные ответы я обыкновенно сдерживаю.

— Спасибо.

Я начал.

Я ему рассказал. Без папки. По устному изложению, в обобщённых формулировках. Я ему рассказал, что у меня собрался материал по троим Владимировичам по линии Корея, КВЖД, Швейцария, Франция. Что я этот материал в феврале-марте следующего года намерен предъявить государю с предложением Чрезвычайного судебного присутствия. Что у меня в моих расчётах Сандро не среди тех, кого я предъявляю государю; Сандро у меня в моих расчётах среди тех, к кому я обращаюсь до дела с предложением сотрудничества.

Я говорил полчаса. Сандро слушал, не перебивая. У него на лице за полчаса дрогнули только две вещи: один раз при упоминании Кирилла, второй раз при упоминании покойного Алексея Александровича. Оба раза это была одна и та же микро-реакция: лёгкое сжатие губ.

Когда я закончил, я сказал:

— Александр Михайлович. Я Вам всё изложил. Я Вам теперь предложу. Я Вам предложу следующее: когда я с папкой подойду к государю, и когда он по моему предложению назначит Чрезвычайное присутствие, я хочу, чтобы Вы в Чрезвычайном присутствии в качестве свидетеля выступили по корейским делам. Не как обвинитель. Не как соучастник. А как свидетель. По Вашему частному знанию обстоятельств двух-трёх эпизодов. Я Вам не предлагаю выдавать кого-либо. Я Вам предлагаю свидетельствовать в открытом порядке по тем фактам, какие Вам известны и какие у меня уже задокументированы. Ваше свидетельство для Чрезвычайного присутствия — это форма для государя и для общества: «У великих князей нашёлся свой человек, который сказал правду». Это для дела даст вес, какого никакой папкой не получишь.

Сандро долго молчал.

— Николай Иванович. У меня к Вам три вопроса.

— Слушаю.

— Первый. Что Вы мне предлагаете взамен?

— Александр Михайлович. Я Вам взамен предлагаю одно. Сохранение Вашего имени, Ваших званий, Вашей семьи, Вашего имущества. И второе — место в новом государственном устройстве, какое сложится после Чрезвычайного присутствия. У меня в моих планах после двенадцатого года государь сохранит престол, но управление перейдёт в Совет министров. В этом новом устройстве я хочу, чтобы Вы у меня в Государственном совете на постоянной основе. Не в роли парадного великого князя, а в роли работающего государственного человека. У Вас на это есть данные.

— Второй вопрос. Что Вы мне обещаете, если я откажусь?

— Александр Михайлович. Я Вам ничего не обещаю плохого. Если Вы откажетесь, я Вам не предъявлю Ваших мелких следов в моей папке. Их там сейчас нет, и я их не добавлю. Вы останетесь нейтральной фигурой. Я Вам это обещаю как мужчина мужчине.

— Третий вопрос. Что Вам нужно от меня сегодня?

— Александр Михайлович. Сегодня — Ваше предварительное согласие. Не подписанное. Устное. Я Вас прошу подумать неделю. К пятнадцатому июля Вы мне через государыню-мать передаёте: «согласен» или «не согласен». Дальше у нас будет одна или две встречи по конкретике, не больше.

Сандро долго молчал.

Потом сказал:

— Николай Иванович. Я Вам отвечу не неделю спустя, а сейчас.

— Слушаю.

— Я согласен.

Я долго смотрел на Сандро.

— Александр Михайлович. Это серьёзный ответ.

— Это серьёзный ответ. У меня в моих сорока четырёх годах я уже знаю, что у меня в семье есть люди, которые её разлагают. У меня к ним до сегодняшнего дня было родственное молчание. Сегодня Вы мне предлагаете перейти от молчания к свидетельству. Я перехожу. У меня к этому есть личные основания, и у меня к этому есть государственные основания. Я Вам объясняю не для оправдания, а для понимания.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки.

Сандро ушёл первым, через малую боковую дверь. Я подождал десять минут, потом ушёл через парадную, со стороны набережной. Сосо за мной молча.

В коляске Сосо сказал тихо:

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я о нём думал, что он откажется.

— Я тоже думал. Я готовился, что он попросит неделю.

— И что Вы об его согласии теперь думаете?

Я долго молчал.

— Иосиф Виссарионович. Я о нём думаю, что Сандро — единственный из великих князей, у которого у нас в круге может быть постоянное место. Я к нему по сегодняшней встрече не как к источнику свидетельства относился. Я к нему относился как к будущему члену Государственного совета. У него характер крепкий. У него прямота есть. У него стыд за семью настоящий. У меня в моём плане после двенадцатого года эта прямота и этот стыд будут крупным ресурсом.

Сосо кивнул.

— Принимаю.

— И я Вам ещё одно скажу. Сандро сегодня для меня — пример того, как я прохожу новые отношения. С первой встречи. С прямым предложением. Без длинной разведки. Потому что у нас впереди мало времени, и потому что у нас в нашей картине двенадцатого года нужны люди, которые в первую встречу могут принимать тяжёлые решения. Сандро такой. Я о нём знал.

— Откуда?

— Через государыню-мать, через два-три моих наблюдения. У меня к нему за пять лет в Петербурге сложилось представление. Я к нему сегодня шёл с расчётом, что у него крепкая голова. У него крепкая.

Сосо подумал.

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос.

— Слушаю.

— А если бы он отказался?

— Если бы он отказался, у меня был бы план «Б». Я бы пошёл к государю с папкой без Сандро. Это было бы хуже, но не катастрофично. Сандро у меня сегодня — усиление дела. Если у меня усиления нет, дело всё равно идёт, только с большей нагрузкой на меня.

— Принимаю.

Мы доехали до Каменноостровского. Артемий ждал у двери. Сосо у меня в этот вечер остался ужинать.

В сентябре я с Сандро встретился ещё раз, в Аничковом, для согласования конкретики его будущего свидетельства. Государыня-мать опять устроила встречу. Сандро у меня в эту вторую встречу был спокоен, собран, говорил коротко. Мы согласовали три эпизода, по которым он будет свидетельствовать: два по Корее (его собственное присутствие на двух деловых обедах в восемьсот третьем году с Безобразовым и Кириллом, где обсуждались концессии) и один по Маньчжурии (его частный разговор с Кириллом в восемь четвёртом году о судьбе порт-артурской эскадры). Это были маленькие эпизоды, но они в Чрезвычайном присутствии работали бы как живые свидетельства, не документы.

С Сандро мы простились с условием встретиться ещё раз в феврале одиннадцатого, простите, двенадцатого года, за месяц до подачи дела.

В ноябре одиннадцатого года я подвёл итог году.

В тетради я написал длинно. Не короткой строкой.

'Одиннадцатый год. У меня собралось всё, что нужно к двенадцатому. Мищенко привёз папку из Маньчжурии. У меня сводная по делу В готова, тридцать восемь страниц. Сандро согласен на свидетельство. Сосо подготовлен по всему ходу дела. Государыня-мать прикрывает с семейной стороны. Витте до конца не доживёт, я к нему ещё пойду на могилу в августе двенадцатого, в годовщину.

Государь у меня в передней в мае сказал, что я ему стал тем человеком, к которому он хочет приходить с тяжёлыми моментами. Это самая трудная для меня часть впереди. У меня к подаче папки государю надо суметь предстать перед ним не как тот, кто его эксплуатирует, а как тот, кто ему верен.

У меня впереди три месяца. Февраль-март двенадцатого — подача папки. Апрель-май — обсуждения. Июнь-июль — Чрезвычайное присутствие. Август-сентябрь — Манифест. Октябрь-декабрь — новое правительство.

Я к этому подготовлен. У меня есть Сосо, Ленин, Кондратенко, государыня-мать, Сандро, Мищенко, Северцов. У меня есть Артемий. У меня есть Татьяна Ивановна за плечом.

У меня впереди главный год.

Я к нему готов'.

Закрыл тетрадь.

В декабре одиннадцатого года я зашёл к Сосо в его кабинет. У него был поздний вечер, мы вдвоём.

— Иосиф Виссарионович.

— Слушаю.

— Я Вам сегодня вечером весь план расскажу полностью. Со всеми деталями. Чтобы у Вас к двенадцатому году в голове всё было.

— Слушаю.

Я ему рассказал. На три часа. Со всеми именами, со всеми датами, со всеми расчётами. Я ему рассказал про папку. Про Сандро. Про Чрезвычайное присутствие. Про Манифест. Про новое правительство. Про Ленина как премьера. Про самого Сосо как наркома национальностей.

Сосо слушал, не перебивая.

Когда я закончил, он сказал:

— Николай Иванович. Я Вам один вопрос задам.

— Слушаю.

— У Вас в этом плане Вы сами на каком месте?

Я подумал.

— Я в Государственном совете, как старшая палата. Я не премьер. Я не нарком. Я координатор.

— И сколько Вы в этом плане себе отпускаете?

Я посмотрел на Сосо.

Я долго молчал.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу прямо. Я в этом плане себе отпускаю до конца. Кречетов мне в мае десятого года сказал, что у меня сердце сдало на двадцать процентов, и что я к двенадцатому году должен дойти живым. После двенадцатого, как он мне сказал, он мне ничего не обещает. Я к этой формуле в моей внутренней жизни привык.

— То есть Вы рассчитываете не дожить.

— Я не рассчитываю. Я допускаю.

— Сколько Вы себе допускаете после двенадцатого?

— Год-два-три. Сколько Бог даст. Может, и пять. Но не больше.

Сосо долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Я Вам в ответ скажу одну вещь.

— Слушаю.

— Если Вас не станет в этом плане, я Вашу часть подберу. Не сразу, не идеально. Но подберу. Я к этому теперь готов.

Я посмотрел на Сосо.

У меня в груди что-то ёкнуло.

— Иосиф Виссарионович.

— Слушаю.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки.

Я пошёл к себе.

В кабинете было пусто. Артемий уже спал внизу. Я сел в кресло у камина.

За окном падал декабрьский снег.

Я подумал, что у меня сегодня случилось то, что я в Тифлисе в седьмом году в первой встрече с Сосо в гостинице на Михайловском не мог даже представить. У меня сегодня тот человек, который четыре года назад только-только согласился со мной переписываться, сегодня принял на себя обязательство подхватить мою часть, если меня не станет.

Это было самое крупное, что у меня в этой жизни случилось за все мои петербургские годы.

Не папка. Не Манифест. Не Государственный совет. А Сосо, который сегодня вечером сказал «подберу».

Я записал в тетради короткой строкой:

«Декабрь одиннадцатого. Сосо: „Если Вас не станет, я Вашу часть подберу“. Это и есть, что хорошее».

Закрыл тетрадь.

Заснул в кресле. Артемий через час пришёл, накрыл меня пледом, погасил свечу.

За окном падал снег.

Так заканчивался у меня одиннадцатый год.

Двенадцатый год начался в Петербурге с холодов.

В январе мороз стоял до тридцати градусов, и Нева промёрзла толстым льдом, по которому от Литейного моста до Васильевского люди ходили пешком в обе стороны. Артемий по утрам топил в моём кабинете печь с пяти часов, и я к восьми утра садился за стол в обыкновенном моём порядке. На столе лежали газеты, телеграммы, шифры. По обыкновенному моему хабаровскому привычке к утренней работе я в эти петербургские месяцы не отступал. У меня впереди был год, какого у меня раньше не было, и я к нему готовился по часам.

К Сосо я в первую неделю января не заходил. У него у меня в плане была работа по открытой папке, и я ему её предоставил вести самостоятельно. Я с ним виделся за обедом раз в три дня и за чаем по вечерам — мы оба избегали в эти разговоры впускать дело двенадцатого года, чтобы у нас в голове свежесть к нему сохранилась. Сосо это понимал. Он со мной за столом обсуждал газеты, погоду, новости с Кавказа, дела сестёр Сванидзе (у них Яков рос здоровым, ему уже было четыре с половиной года, и сёстры писали Сосо тёплые письма раз в месяц).

В январе случилось то, что я в плане условно держал «искра».

Это был скандал в прессе. Я о нём знал заранее — мы его с Сосо и с Тер-Петросовым готовили с октября, через цепочку посредников, по той самой статье, какую Сосо мне предлагал ещё в одиннадцатом году. Статья прошла не в нашей газете «Россия трудящаяся», а в одной из московских частных еженедельных «Биржевых новостях», и не за моей подписью, и не за подписью Сосо, и не за подписью кого-либо из моих известных людей. Она прошла за подписью «А. И. Северский», что было обыкновенным русским псевдонимом, под которым в эти месяцы по моей просьбе писал один из наших дальневосточных корреспондентов, переехавший в Москву в шестом году и работавший там как обыкновенный публицист.

Статья называлась «Из жизни одной парижской дамы». Она была написана в развязно-светском тоне, как обычно пишут о парижских делах русских великих князей в обыкновенных салонных журналах. В статье не называлось ни одного полного имени. Вместо имён были вензели, инициалы, намёки. Но эти намёки были так расставлены, что человек, который в петербургских делах хоть немного разбирался, без труда узнавал героев.

Главный герой статьи — «один из наших августейших родственников, путешествующий по Парижу с супругой и без» — был, конечно, Кирилл. Парижская дама — мадемуазель де Ла Тур, которую в петербургских кулуарах знали и о которой обыкновенно шептались на ужинах. В статье приводилась цепочка эпизодов из жизни этой дамы за последние три года: два летних сезона в Биаррице, осенний сезон в Ницце, парижская квартира на улице Сен-Жорж, обстановка в этой квартире, обыкновенные счёты от ювелира Boucheron. И в финале статьи приводились две цифры. Первая: «один из наших августейших родственников» оплатил парижской даме за два года около сорока двух тысяч франков по обыкновенным ювелирным счётам. Вторая: «этот один» получил за тот же период через посредника в Цюрихе восемьдесят пять тысяч франков «не вполне ясного происхождения».

Статья вышла в номере от пятнадцатого января.

Семнадцатого её в Петербурге читали все. К двадцатому она была переведена и появилась в парижской «Le Figaro» под заголовком «Скандал в русской августейшей семье». Двадцать второго в Берлине «Berliner Tageblatt» вышел со своей передовицей. К концу января у нас в петербургских салонах ни о чём другом не говорили.

Я в эти дни сидел в моём кабинете и читал реакции.

Реакций было четыре сорта. Первый — «правое крыло», какое обыкновенно встаёт на защиту любого великого князя по принципу «своих не сдаём». От них шли громкие письма в редакции с требованием суда над автором статьи за «оскорбление августейшей фамилии». Второй — кадетско-октябристский середняк, какой обыкновенно радовался любой возможности уколоть великих князей, но при этом не желал лезть в скандал сам. От них шла осторожная аналитика в их газетах: «факты статьи не подтверждены, но если они верны, это требует разъяснения». Третий — социал-демократы, какие в этом скандале нашли подтверждение всем своим многолетним заявлениям о «гнилости верха». От них шли резкие статьи в нашей «России трудящейся» и в других левых газетах. Четвёртый — обыкновенная читающая публика, какая обсуждала, охала и кивала.

Двадцать восьмого января ко мне пришёл Кондратенко.

Я его принял в кабинете. У него на лице было то выражение, какое у думского человека появляется в дни крупного скандала: смесь профессионального интереса и личной осторожности.

— Николай Иванович.

— Роман Исидорович.

— У меня к Вам по поводу статьи.

— Слушаю.

— Я Вас не спрошу, имели ли Вы к ней касательство. Я бы хотел Ваш совет: какая у нас в Думе должна быть на это реакция.

Я подумал.

— Роман Исидорович. У Вас в Думе по этой статье будет три предложения. Первое — от правых: требование запросить правительство о принятии мер против газеты и автора. Второе — от кадетов и октябристов: требование разъяснений от соответствующих ведомств. Третье — от социал-демократов: требование общего обсуждения «положения дел при дворе». Я бы Вам посоветовал по всем трём проголосовать «воздержался».

— Воздержался?

— Воздержался. По первому — потому что я не хочу, чтобы у нас в стране закрывали газеты за публикации о великих князьях. По второму — потому что я не хочу, чтобы у нас в стране Дума требовала «разъяснений» о частной жизни членов императорской семьи. По третьему — потому что я не хочу, чтобы у нас в стране эта тема обсуждалась в думском зале, при публике, в обыкновенной парламентской форме. У меня к этому делу есть свой план, и в этом плане Дума не участвует.

Кондратенко долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Я понял. Я воздержусь.

— И я Вам ещё одно скажу. У меня к Вам просьба. Я Вас прошу: в кулуарах с другими депутатами по этому вопросу не высказываться. Если будут спрашивать прямо, отвечайте «у меня по этому вопросу мнения нет, статья сомнительная, требует проверки». Не больше.

— Сделаю.

— Спасибо.

Кондратенко ушёл.

В тот же вечер ко мне пришёл Сосо.

— Николай Иванович. У меня к Вам по обстановке.

— Слушаю.

— У меня по моим источникам в окружении Кирилла информация. Кирилл за прошедшую неделю обратился к государю с письменным прошением о наказании автора статьи и редактора газеты. К прошению присоединились его брат Борис и его брат Андрей. К ним по моим сведениям склонны присоединиться Николай Николаевич Младший и Сергей Михайлович. То есть у нас сегодня вечером у государя на столе будет коллективное обращение пяти великих князей по делу. Государь будет на это реагировать.

— Когда обращение придёт государю?

— Завтра утром.

— Хорошо. У меня к Вам просьба.

— Слушаю.

— Сейчас Вы поезжайте в Аничков. Я Вам через двадцать минут пошлю записку государыне-матери. Она Вас примет вечером. Передайте ей от меня устно: «Николай Иванович просит передать Вашему сыну через Вашу собственную линию следующее: великие князья завтра подадут прошение о наказании автора статьи. Николай Иванович просит государя в ответ на это прошение никаких действий не предпринимать до личной встречи с Николаем Ивановичем. Николай Иванович готов прийти в любой день и час по вызову. До этой встречи государю просьба: не подписывать ничего и никаких заявлений не делать». Это всё.

— Принимаю.

Сосо ушёл.

Я остался в кабинете. Артемий принёс мне самовар.

— Артемий.

— Слушаю.

— Сегодня день.

— Слушаюсь.

В эту ночь я не спал. У меня в моей голове шёл расчёт всех возможных реакций государя на завтрашнее прошение. У меня по моим прикидкам выходило четыре сценария. Первый — государь подписывает указ о наказании автора статьи. Это самый плохой для меня сценарий. Второй — государь обращение откладывает «на изучение», вызывает меня для совета. Это самый вероятный сценарий, мой расчёт основан на нашем с ним пятилетнем взаимодействии. Третий — государь обращение принимает, но переадресует Столыпину для расследования. Это средний сценарий. Четвёртый — государь обращение отклоняет с короткой резолюцией «не подлежит немедленному решению». Это лучший сценарий, но самый маловероятный.

Я лежал и считал. По моим расчётам — шестьдесят процентов на сценарий два, двадцать на сценарий три, пятнадцать на сценарий один, пять на сценарий четыре.

Я к утру был уверен, что государь меня вызовет.

Государь меня вызвал тридцатого января, к полудню.

Записка пришла через граф Граббе. Текст короткий: «Дорогой Николай Иванович. Я Вас прошу приехать в Александровский дворец к четырём пополудни. Я Вас вызываю по делу, какое у меня сегодня крупное и какое я без Вашего совета решать не хочу. Николай».

Я записку прочёл. Сосо мне через час прислал записку коротко: «Я в готовности. С Вами ехать или ждать в кабинете?». Я ответил: «Со мной. До дворца — со мной. В кабинет — без Вас. Назад — со мной».

В четыре я был в малом кабинете Александровского дворца. Сосо ждал в передней. Государь меня встретил у двери.

Он был утомлён. У него на лбу была та морщина, какая у него обыкновенно появлялась в крупные моменты, плюс ещё одна, какой я раньше не видел, — поперёк переносицы. У него глаза были покрасневшие, как у людей, у которых ночь без сна.

— Николай Иванович. Спасибо, что приехали.

— Государь.

Мы пожали руки. Он указал мне на кресло у камина. Я сел. Он сел напротив.

— Николай Иванович. У меня вчера и сегодня тяжёлый день. Я этим утром получил коллективное обращение от пяти моих кузенов и племянников по поводу статьи в «Биржевых новостях». Они от меня требуют принять меры против газеты и против автора. Они в обращении пишут — я Вам процитирую — «положение, при котором русская пресса позволяет себе обсуждать частную жизнь Августейшей фамилии в развязно-салонном тоне, представляет посягательство на нашу честь, и мы как члены Императорского Дома просим Государя восстановить порядок».

Я слушал внимательно.

— Государь. Что Вы намерены делать?

Государь долго молчал.

— Николай Иванович. Я не знаю. Я для того Вас и вызвал. У меня по этому делу разорванная голова. У меня с одной стороны кузены, которым я родственник, и которым я обязан по семье. У меня с другой стороны страна, в которой я не хочу пресс ставить в одно положение с польскими цензорами времён моего деда. У меня с третьей стороны мать, которая мне утром сказала через граф Граббе одно: «Государь, посоветуйся с Николаем Ивановичем». У меня вижу с четвёртой стороны те материалы из статьи, которые меня самого как государя, не как родственника, должны бы заставить призадуматься.

Я кивнул.

— Государь. Я Вам отвечу прямо.

— Слушаю.

— У Вас на столе сегодня лежит коллективное обращение пяти великих князей. Если Вы по этому обращению примете меры — закроете газету, накажете автора, выскажете публичное порицание прессе — у Вас в стране будет следующее. Кадетско-октябристский середняк отнесётся с непониманием. Социал-демократы отнесутся с резкой враждебностью. Левая и умеренная пресса начнёт кампанию в защиту свободы слова, на которую Вы будете втянуты как фигура, наказывающая по родственному обращению, а не по существу. И — это самое важное — в кулуарах все заметят, что Вы испугались. У Вас в этом моменте у государя проявится слабость, какой за прошедшие шесть лет в ваших отношениях с Думой и с обществом не было. У Вас весь авторитет, какой Вы за эти годы у общества заработали, треснет.

Государь долго молчал.

— А если я не приму мер?

— Если Вы не примете мер, у Вас будет следующее. Кузены и племянники возмутятся. Они к Вам подойдут с новыми обращениями, более резкими. Они через окружение государыни (Александры Феодоровны) попытаются на Вас давить через семейную линию. Они в собственных кругах начнут говорить о Вашей «слабости перед Думой». У Вас на месяц-полтора будет тяжёлая семейная обстановка.

— И что мне делать?

Я подумал. Подержал паузу.

— Государь. Я Вам предложу третий путь. Не «принять меры» и не «не принять». А «отложить с собственной резолюцией».

— Какой?

— Государь резолирует обращение следующим образом: «Принимаю к сведению. Считаю необходимым сначала установить факты, изложенные в статье. Передаю дело в Совет министров для обыкновенного расследования. До результатов расследования никаких решений не принимаю». Это уравновешивает обе стороны. Великим князьям государь не отказал — он направил дело на расследование. Прессе государь не пригрозил — он не закрывает газету и не наказывает автора. Общественности государь дал понять, что он факты будет проверять, а не родственные требования автоматически удовлетворять. Это сильный ход. Он Вам сохранит обе позиции.

Государь долго молчал.

— А если факты подтвердятся?

— Государь. Это то, о чём я с Вами хочу с Вами поговорить. Если факты подтвердятся, у нас с Вами будет другой, более тяжёлый разговор. К нему я готов. Я Вам в этом разговоре, если он состоится, предложу нечто более крупное, чем расследование одной статьи.

Государь посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Я Вас по этому намёку понял.

— Государь.

— Я Вас слышу. Я Ваш совет принимаю по сегодняшнему делу. Я обращение отложу с резолюцией о расследовании. Совет министров я попрошу заняться этим неспешно. Я Вас прошу: подготовьте мне формулировку резолюции. К завтрашнему утру.

— Сделаю.

— И ещё одно, Николай Иванович.

— Слушаю.

— Если у меня к Вам через две-три недели будет тот более тяжёлый разговор, о котором Вы упомянули, я Вас прошу: не торопите меня в нём. У меня в моей жизни были моменты, когда я принимал решения слишком быстро, и потом жалел. Если у нас с Вами будет крупный разговор, я Вас прошу: дайте мне время. Не два дня. Не неделю. Месяц. Я Вам в этом месяце буду думать вместе с Вами.

Я посмотрел на государя.

— Государь. Я Вам этот месяц обещаю.

— Спасибо.

Мы пожали руки. Государь меня обнял на прощание, как было у нас в новой привычке.

В коляске обратно я долго молчал. Сосо у меня в кабинете ждал. Когда я вошёл, он встал.

— Николай Иванович.

— Сосо.

— Как?

— Хорошо. Государь отложил с резолюцией. Меня просит через две-три недели готовиться к большому разговору. На большой разговор он у меня попросил месяц на обдумывание.

Сосо подумал.

— Это значит март-апрель?

— Это значит март-апрель.

— У нас всё по плану.

— У нас всё по плану.

Мы пожали руки. Я сел писать формулировку резолюции для государя.

В феврале по делу шло расследование Совета министров.

Столыпин его поручил товарищу министра внутренних дел Маклакову — Николаю Алексеевичу Маклакову, не Василию Алексеевичу (тот был у кадетов в Думе), а его двоюродному брату, человеку среднего ума, обыкновенно служилому, без особой инициативы. Это был у Столыпина обыкновенный приём: дать крупное дело человеку, который его развалить не сможет, но и быстро не двинет. Столыпин со мной по этому делу не общался впрямую, но через канцелярию мне дал понять, что «расследование будет вестись неспешно, обыкновенным канцелярским порядком».

Это было то, что мне нужно.

Маклаков по моему наблюдению через посредников запросил у Министерства финансов справки по швейцарским и французским счётам, у которых обыкновенно ответы готовились по два-три месяца. У Министерства иностранных дел запросил справки по парижской квартире на улице Сен-Жорж, у которых ответы готовятся через посольство в Париже, что тоже по два-три месяца. У Министерства юстиции запросил справки по «А. И. Северскому» как авторе статьи, и тут ответ пришёл быстро (наш человек в Москве был известен), но Маклаков с ним ничего не делал, оставил в деле.

К середине февраля «расследование» обыкновенно стало в неподвижное состояние.

В этом расследовании мне нужно было одно: чтобы оно не давало результатов до апреля. К апрелю у меня будет другой разговор с государем, и в этом разговоре расследование само по себе будет не нужно. Оно нужно только сейчас, как формальная отсрочка.

Маклаков мне это обеспечил.

Кирилл с братьями в феврале трижды обращались к государю с напоминаниями о деле. Государь каждый раз отвечал коротко: «Расследование идёт. Жду результатов». Кирилл к концу февраля начал нервничать. По моим сведениям через государыню-мать, он на одном из семейных ужинов в начале марта сказал: «Государь к нам как к чужим относится. Мы по нашей крови ему ближе всех, а он нас в ряду с обыкновенными подданными ставит». Это было то, что мне нужно было услышать.

В первой половине марта я подготовил с Сосо окончательный вид папки.

Мы её перечитали с ним вечерами за две недели. Я ему её показывал по разделам, я ему рассказывал, откуда какой материал, я ему отвечал на его вопросы. У него к ней было профессиональное любопытство — у него теперь у меня в круге была своя степень допуска, и он эту степень осваивал.

К двадцать второму марта папка была готова к подаче.

Я Сосо в этот вечер сказал:

— Иосиф Виссарионович. Завтра я к государю пойду. Я Вам только это говорю, чтобы Вы знали. Я Вам не прошу присутствовать. Это разговор у меня с государем, один на один.

— Понял.

— Я Вас сегодня вечером прошу одно. Если у меня по этому разговору не будет того результата, какой мы планировали, я Вам вечером расскажу. Если я не вернусь к двенадцати ночи, Вы Северцову сообщите, что я задержан или арестован, и Северцов знает, что делать. У меня в сейфе у Северцова лежат мои письма-указания на этот случай.

Сосо долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Вы думаете, что государь Вас может арестовать?

— Я думаю, что государь меня не арестует. Я думаю, что великие князья через государыню Александру Феодоровну могут попытаться на государя надавить в момент моего прихода и попросить меня немедленно изолировать. Это не вероятно, но возможно. Я к этой возможности подготовлен.

— Я к этой возможности тоже подготовлен.

— Я знаю.

Мы пожали руки.

В этот же вечер я обновил мои письма-указания у Северцова. Я их написал ещё в декабре, но за прошедшие три месяца в плане кое-что сдвинулось, и я их переписал. В письмах были инструкции на случай моего ареста, исчезновения или смерти. Кто меня замещает. Кому передаётся круг. Какие письма куда отправить. Сосо в этих письмах было самое подробное место, в нескольких страницах.

Я с письмами провозился до двух часов ночи. Артемий мне приносил чай.

— Артемий.

— Слушаю.

— Если со мной завтра что случится, Северцов с тобой будет говорить. Он тебе всё расскажет.

— Слушаюсь. А если ничего не случится?

— Тогда я завтра вечером приду домой, и ты мне разогреешь ужин.

— Слушаюсь.

Я лёг в три часа ночи. Заснул быстро. Татьяна Ивановна мне в эту ночь не приснилась. Я в этом не удивился: она у меня обыкновенно приходила в крупные моменты, а двадцать третье марта у меня в плане ещё не было крупным днём. Крупный день у меня будет в тот, когда государь папку прочтёт. Это будет через три-четыре дня.

Двадцать третьего марта в десять утра я приехал в Александровский дворец.

Со мной были Артемий (он ждал в передней) и Северцов (он ждал у канцелярии). Я в малый кабинет шёл один, в обыкновенной форме статского с тёмно-синим сюртуком. В руке у меня была кожаная папка с тридцатью восемью страницами — той самой, которую я в январе одиннадцатого года перевязал ремнями и положил в сейф, и которую я за прошедший год пополнил с Мищенко до окончательного вида.

Государь меня встретил у двери.

— Николай Иванович.

— Государь.

Мы пожали руки.

Он указал на кресло у камина. Я сел. Он сел напротив. Между нами на маленьком столике стоял самовар.

— Николай Иванович. Я Вас слушаю.

— Государь. Я к Вам сегодня пришёл с тем тяжёлым разговором, о котором мы говорили в январе.

— Я ожидал.

— Я Вам сегодня передам один материал. Я Вас прошу: возьмите его, прочтите в Ваше удобное время, в одиночестве, не торопясь. После того как Вы его прочтёте, мы с Вами встретимся ещё раз. На этой второй встрече я Вам предложу действия, какие из материала вытекают. Я Вас сегодня прошу одно: материал прочесть. Действий пока не предлагаю. Решений пока не прошу.

Государь долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. У Вас в этой папке что?

— Государь. У меня в этой папке материалы по нескольким лицам из Вашей семьи. Они касаются их финансовых дел, их связей с иностранными представителями, и их участия в определённых государственных решениях за последние десять лет. Материалы собирались мной в течение восьми лет, в обыкновенном частном порядке, через моих доверенных людей. Они проверены по основным фактам. Они представляют, на мой взгляд, картину, требующую Вашего внимания.

— Сколько страниц?

— Тридцать восемь.

— Имена?

— Двенадцать.

Государь долго молчал. Потом он сказал тихо:

— Николай Иванович. Я возьму папку. Я её прочту. Сколько Вам нужно времени?

— Государь. У Вас столько, сколько Вам нужно. Я бы Вам предложил три-четыре дня. Если Вам нужно больше, я не тороплю.

— Я её прочту за три дня. Я Вас вызову на четвёртый.

— Хорошо.

Я подал ему папку. Он её принял двумя руками. Положил на стол рядом с собой. У него в этот момент на лице было то особое выражение, какое у людей появляется, когда они принимают в руки то, что у них в жизни всё переменит.

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос.

— Слушаю.

— Эта папка для меня одного, или ещё кто-то её читал?

Я подумал.

— Государь. Её читал я. Её читал Сосо. Её читал Северцов в общих местах. Это всё. Три человека, включая меня.

— Никто из великих князей не знает?

— Не знает.

— Витте знал?

— Витте знал общий план, не папку. Он умер до того, как папка была закончена.

— Государыня-мать знает?

— Государыня-мать знает в общих чертах. Не папку. Я ей о моих намерениях говорил частным образом в январе девятого года в Аничковом.

— Столыпин?

— Не знает.

— Куропаткин?

— Не знает.

— Ленин?

— Не знает.

Государь долго молчал.

— Николай Иванович. Это материал, который у Вас в кругу четыре человека. Это серьёзно.

— Это серьёзно, Государь. Потому я Вам и приношу его в этом виде. Не публично. Не через канцелярию. Не через Совет министров. Через моё личное приношение.

— Я это понимаю.

Государь долго смотрел на папку. Потом перевёл взгляд на меня.

— Николай Иванович. У меня к Вам ещё один вопрос.

— Слушаю.

— Вы у меня в моей жизни — тот человек, к которому я в этом году привык прийти с тяжёлыми моментами. Я об этом Вам говорил в мае одиннадцатого. Сейчас Вы мне приносите тяжёлый момент сами. Я Вас за это не упрекну. Я Вам сейчас скажу: у меня к Вам доверие после этого приношения не убывает. У меня оно прибавляется. Потому что Вы пришли с этим ко мне, а не к Думе, не к прессе, не к Столыпину. Вы пришли ко мне как к старшему. Я это ценю. Я Вам в этом отвечу: я Ваш материал прочту как старший, а не как родственник. Я постараюсь.

Я долго смотрел на государя.

У меня в груди ёкнуло.

— Государь.

— Слушаю.

— Я Вас об этом ответе не просил. Вы мне его сами дали. Это для меня сегодня — самое крупное, что в этом дне случилось.

— Я знаю.

Мы пожали руки. Государь обнял меня на прощание.

Я вышел в переднюю. Артемий ждал.

— Артемий. Едем.

— Едем.

В коляске я долго молчал. Я думал, что у меня сегодня в Александровском дворце случилось то, чего я в моём плане давно ждал, и что у меня случилось лучше, чем я ожидал. Я ждал, что государь возьмёт папку. Он взял. Я ждал, что государь у меня спросит круг знающих. Он спросил. Я ждал, что государь у меня попросит время на чтение. Он попросил. Это всё было по моему расчёту.

Я не ожидал того, что он мне сегодня сказал в конце. Что у него ко мне доверие после этого приношения не убывает, а прибавляется. Что я к нему пришёл как к старшему, и что он мой материал прочтёт как старший, а не как родственник.

Это было крупное. Это было то, ради чего я в эту жизнь пришёл шестого мая девятисотого года в Хабаровск. Чтобы у государя в моменте крупного государственного выбора у него рядом был человек, к которому он не как к министру, а как к старшему.

У меня сегодня это получилось.

Я в коляске закрыл глаза. У меня по щеке текла слеза. Артемий молчал.

Дома Северцов меня встретил у двери. Он на меня посмотрел внимательно.

— Николай Иванович.

— Сергей Андреевич.

— Папку?

— Принял. Будет читать три дня. Вызовет на четвёртый.

Северцов кивнул. Не сказал больше ничего. Помог мне снять пальто.

Я поднялся в кабинет. Сел в кресло у камина. Артемий принёс самовар.

Сосо пришёл через час. Без записи. Сел напротив.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Расскажете?

— Расскажу.

Я ему рассказал. Подробно. С каждой фразой государя. С каждым моим ответом. С пожатием руки. С объятием на прощание. С последней его фразой про «доверие не убывает».

Сосо слушал, не перебивая.

Когда я закончил, он долго молчал.

Потом сказал:

— Николай Иванович. У меня к этому одно слово.

— Слушаю.

— Это редко.

Я посмотрел на Сосо.

— Что редко?

— Что у государственного человека на крупном моменте у него рядом тот, к кому он как к старшему. Это в государственной истории редко. У Александра Второго рядом таких не было. У Александра Третьего рядом таких не было. У этого Николая до Вас рядом таких не было. Сейчас есть. Это, Николай Иванович, — Ваша заслуга. Не плана. Не папки. Не подготовки. А Вашей.

Я долго молчал.

— Иосиф Виссарионович.

— Слушаю.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки.

Сосо ушёл к одиннадцати. Я остался в кресле.

Татьяна Ивановна в эту ночь мне приснилась. Она была на кухне, в халате, как обычно. Сидела за столом. Передо мной стоял стакан с чаем.

— Сергей.

— Таня.

— Сегодня крупный день.

— Я знаю.

— У тебя получилось.

— У меня получилось не сегодня. У меня получится через три-четыре дня, когда государь прочтёт.

— Нет, Сергей. У тебя получилось сегодня. То, что государь прочтёт, — это его работа. Твоя — то, что он у тебя сегодня принял папку и сказал, что он её прочтёт как старший. У тебя сегодня получилось.

— Таня.

— Что, Сергей?

— Я устал.

— Я знаю. Поспи.

— Я посплю.

Я в этом сне закрыл глаза. Когда я открыл, у меня в кабинете было утро, я в кресле, прикрытый пледом, Артемий разводит огонь в камине.

— Артемий.

— Слушаю.

— Какой сегодня?

— Двадцать четвёртое марта, ваше высокопревосходительство. Воскресенье.

— Я в кресле всю ночь?

— Всю ночь. Я Вас не будил.

— Хорошо.

— Завтракать будете?

— Буду.

Я подошёл к окну. За окном был утренний мартовский Петербург. На Неве лёд уже подтаял, на нём чёрные полосы. На Каменноостровском первый утренний обыкновенный извозчик. Над городом висело тонкое серое утреннее небо.

Я подумал, что у меня сегодня воскресенье. Что государь у меня в Александровском дворце с папкой. Что у меня впереди три дня ожидания, и потом четвёртый день — вызов.

Я отвернулся от окна. Сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Двадцать третье марта двенадцатого года. Папка у государя. Принял. Будет читать. Сказал: „Я Ваш материал прочту как старший, а не как родственник“. Это сегодня сделалось. Дальше — четыре дня ожидания. Я в них работать буду как обычно, чтобы не сходить с ума».

Закрыл тетрадь.

Сел работать.

Артемий принёс завтрак.

За окном начинался обыкновенный воскресный день.

Государь читал папку три дня.

Я это знал не потому, что мне кто-то сообщал. Я это знал потому, что на протяжении трёх дней — с двадцать четвёртого по двадцать шестое марта — от государя не приходило ничего. Ни записки. Ни вызова. Ни вопроса через Граббе или через кого другого. Была только тишина, в которой я, по моей привычке, продолжал работать как обычно.

Сосо эти три дня обходил мой кабинет стороной. Он понимал, что мне в эти дни внешнего разговора не нужно. Он оставлял у двери свои утренние сводки — короткие записки об обстановке в прессе, в Думе, в партийном круге — и уходил. Вечером мы пили чай молча. Я был ему за это благодарен.

Артемий топил печь. Приносил завтрак. Уносил посуду. Никого не пускал без записки.

Я работал.

Я в эти три дня дочитал давно отложенный отчёт Микояна о торговых путях через Кавказский хребет, который Сосо ещё в феврале положил мне на стол с пометой «если будет время». Время нашлось. Я его прочёл с карандашом. Написал Сосо короткую записку: «Хороший отчёт. Пусть к нему добавит сведения по железнодорожным проектам через Военно-Грузинскую дорогу. Мне нужно понимать, что у нас там реально строится». Сосо через час ответил: «Принято».

Я написал несколько писем по хабаровским делам. Один от Селиванова запрос по поводу армейских учений в Приамурском округе требовал ответа, и я его написал. Один вопрос от Колчака — флот и дальневосточные порты — требовал согласования с Морским министерством, и я написал Чичагову записку. Колчак за прошедшие годы вырос в толкового командира, Чичагов к нему относился хорошо. Это была рабочая, спокойная переписка.

Северцов в эти дни был в Петербурге. Он ко мне заходил раз в день, вечером, и спрашивал коротко: «Ничего?». Я отвечал: «Ничего». Он кивал и уходил.

На третий день — двадцать шестого марта, воскресенье — в половине пятого пополудни пришёл Граббе.

Граф Александр Николаевич Граббе был у государя личным адъютантом с восьмого года. Он мне был знаком коротко: мы несколько раз встречались в передней Александровского дворца, обменивались протокольными фразами. Он был человек сдержанный, службу знал, лишнего не говорил.

Он вошёл в мой кабинет, дал мне записку от государя и стал ждать у двери.

Записка была короткой: «Николай Иванович. Я прочёл всё, что Вы мне принесли. Я прошу Вас приехать завтра, в понедельник двадцать седьмого марта, к двум пополудни. Мне с Вами нужен долгий разговор. Николай».

Я записку сложил. Посмотрел на Граббе.

— Передайте государю: буду в два. Спасибо.

Граббе кивнул, вышел.

Я остался в кабинете.

Артемий через десять минут принёс мне самовар, не спрашиваясь.

Я налил стакан. Подошёл к окну. За окном был поздний мартовский Петербург, подтаявший, серый, с лужами. Небо было облачное.

Я подумал, что у меня завтра разговор, к которому я шёл с тысяча девятьсот третьего года. Почти девять лет. С того момента, как я в Хабаровске начал собирать первые бумаги по корейским концессиям, когда Безобразов только-только начинал. Девять лет работы, трёх людей на постоянной связи, двух разных стран (Маньчжурия и Петербург), одного умершего союзника (Витте), одного выращенного помощника (Сосо), одной папки в тридцать восемь страниц.

Завтра — разговор.

Я вернулся к столу. Открыл тетрадь. Написал одну строку:

«Двадцать шестое марта. Государь зовёт. Завтра».

Закрыл тетрадь.

Вошёл Сосо. Он увидел мне на лице то, что нужно было увидеть, и ничего не спросил.

— Завтра в два, — сказал я.

— Понял. С Вами до дворца?

— Да. Назад — тоже.

— Хорошо.

Он вышел. Я остался у стола.

Вечер прошёл тихо. Артемий принёс ужин. Северцов зашёл в девять, я ему сказал три слова: «Зовёт. Завтра. Два часа». Он кивнул и ушёл. В десять я лёг спать — не в кресле, а в кровати, по-настоящему. Я знал, что мне завтра нужна ясная голова.

Двадцать седьмого марта в половине второго мы с Сосо были у Александровского дворца.

На улице было прохладно, но без мороза. Сосо помог мне выйти из коляски, пошёл рядом до подъезда. У подъезда он остановился.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я Вам скажу одно.

— Говорите.

— Вы готовы. Всё, что можно было сделать за эти девять лет, Вы сделали. Дальше — его работа.

Я посмотрел на него.

— Иосиф Виссарионович. Спасибо.

— Не за что.

Я вошёл в подъезд. Дежурный офицер провёл меня через парадную до малого кабинета. Сосо остался ждать в передней.

Государь был уже в кабинете, когда меня ввели.

Я его увидел у окна. Он стоял спиной ко мне, смотрел на сад. Папка лежала у него на письменном столе — та самая, в чёрном картоне, какую я принёс три дня назад. Она была раскрыта на последней странице. На ней я видел с расстояния карандашные пометки на полях: крестики, подчёркивания, один вопросительный знак сбоку.

Государь обернулся, когда я подошёл.

— Николай Иванович.

— Государь.

Мы пожали руки. Он меня провёл к столу и сел сам. Папку закрыл, но не убрал — оставил у правой руки.

— Я прочёл, — сказал он. — Я прочёл всё три раза. В пятницу один раз. В субботу — второй. Сегодня утром — третий. Я вышел от этого чтения с одним главным вопросом.

— Слушаю.

— Это всё правда?

Я посмотрел ему в глаза.

— Государь. Каждый факт в этой папке подтверждён минимум двумя независимыми источниками. Ни одно утверждение не стоит на одном свидетеле или одной бумаге. Банковские выписки из Цюриха и Парижа — подлинные. Корейские концессионные документы — подлинные, с печатями. Переписка по морским заказам — подлинная, из закрытых архивов Морского министерства, через законных должностных лиц. Всё правда.

Государь долго молчал.

— Я это понимал по ходу чтения, — сказал он, наконец. — Я надеялся, что где-то будет ошибка. Ошибки нет.

— Нет.

— Кирилл. Борис. Андрей.

— Да.

Он встал. Прошёлся по кабинету — у него была такая привычка в трудные моменты, я её уже знал. Остановился у окна. Снова посмотрел в сад.

— Николай Иванович. Я хочу задать Вам вопрос.

— Слушаю.

— Вы несли это девять лет.

— Девять.

— Почему Вы мне это не принесли раньше?

Я подумал. Это был важный вопрос, и он его заслуживал.

— Государь. Я Вам не принёс раньше потому, что у меня раньше не было полной картины. Я мог прийти в восьмом году с корейскими концессиями. Но тогда у меня не было банковских выписок из Цюриха. Я мог прийти в девятом с выписками. Но тогда у меня не было подтверждённого морского следа. Когда я в одиннадцатом получил от Мищенко маньчжурский материал и свёл всё в одну картину — только тогда это стало тем, с чем идти к Вам. С половиной картины я бы к Вам не пришёл.

— Почему?

— Потому что с половиной картины Вы бы спросили: «Николай Иванович, а Вы уверены?». И я бы не мог сказать «уверен». А сейчас могу.

Государь повернулся от окна. Посмотрел на меня долго.

— Я уважаю это решение, — сказал он. — Хотя мне тяжело.

— Понимаю.

Он вернулся к столу. Сел. Положил руку на закрытую папку.

— Николай Иванович. Что Вы предлагаете?

Вот оно.

Я произнёс это спокойно, потому что эту фразу я у себя в голове формулировал несколько раз в неделю на протяжении двух лет. Она у меня была готова.

— Государь. Я предлагаю следующее. Первое — Чрезвычайное судебное присутствие. По образцу тех, что существовали в Вашего деда время для государственных преступлений. В него войдут представители Думы, Сената и Синода. Председатель — человек с репутацией, не политический, не партийный. Я думаю о Кони.

— Кони, — повторил государь. — Анатолий Фёдорович.

— Да. Ему сейчас шестьдесят восемь лет, он в силе. Его репутация в образованном обществе не вызывает сомнений ни у правых, ни у левых. Если он председатель, у присутствия будет то, что ему нужно для легитимности.

— Продолжайте.

— Второе — обвинение против главных фигурантов папки по статьям об ущербе государственным интересам. Без политики. Только финансовые и концессионные следы. Это защитит процесс от обвинений в репрессиях против семьи по личным мотивам.

— А если они скажут, что это репрессии?

— Скажут. Но им будет трудно, потому что перед присутствием будут лежать банковские документы из Цюриха. Когда человек говорит «это политическое преследование», а у присутствия на столе выписка счёта на восемьсот тысяч рублей неизвестного происхождения — эта фраза работает хуже.

Государь кивнул.

— Третье, — продолжал я. — По итогам присутствия — конфискации. Я предлагаю по одному поместью на семью. Не по всему имуществу, не полное разорение. По одному, самому крупному. Это сигнал для страны и для остальных членов Дома, но это не катастрофа.

— Домашний арест?

— Да. По прецеденту дел о государственных преступлениях. Не крепость, не тюрьма. Домашний арест с ограничением выездов за границу.

— Без казней, — сказал государь.

Это не было вопросом. Это было его собственным условием.

— Без казней, — подтвердил я. — Казни превращают дело в мученичество. Мне этого не нужно, и Вам тоже.

Государь посмотрел на меня.

— Николай Иванович. Это три пункта. Но я понимаю, что у Вас есть четвёртый.

Я подождал.

— Манифест, — сказал государь.

— Да. Манифест.

Тишина.

Государь встал опять, прошёлся к окну и обратно, вернулся к столу, но не сел. Он стоял у стола, держась за спинку кресла.

— Вы мне об этом говорили давно, — сказал он. — Ещё в девятом году. Не прямо, но я слышал. Государство для людей. И это богоугодно.

— Да.

— Я думал об этом. Долго. Я Вам скажу, что я думал. — Он помолчал. — Я думал: мой дед это не мог. Мой отец это не мог. Мне казалось, что я тоже не могу, потому что Помазанник Божий не передаёт власть как чиновник, слагающий полномочия. Это другая природа.

— Государь, — сказал я. — У меня к этому есть ответ.

— Слушаю.

— Помазанник Божий служит народу Божьему. Это — в природе помазанника. Служение народу — это его обязанность. Если для того, чтобы Россия служила народу правильно, государю нужно передать часть власти тем, кто эту службу умеет вести, — это не отречение от природы. Это исполнение природы.

Государь долго смотрел на меня.

— Часть власти, — повторил он.

— Часть. Корона остаётся. Алексей унаследует её. Вы как государь сохраняете всё, что касается высшего религиозного назначения, представительства России перед миром, верховного командования. Исполнительная власть переходит к правительству, которое формируется Думой.

— А если это правительство ошибётся?

— Тогда Дума его отзовёт. У Вас будет право распустить Думу и назначить новые выборы. У Вас будет право veto на законы, противоречащие конституционным основам. Вы не станете декоративной фигурой. Вы станете государем, которому не нужно нести на себе ежедневную государственную работу, потому что её несут за Вас ответственные перед страной люди.

— Звучит как английский король.

— Не совсем. Английский король — протокол. Вы — глава государства с реальными полномочиями в ключевых вопросах. Это ближе к германскому кайзеру, но с парламентской ответственностью министров.

Государь долго молчал. Потом вернулся в кресло. Сел. Закрыл глаза на минуту.

Потом открыл.

— Николай Иванович. Я Вам сейчас не скажу «да» по манифесту. Я не готов.

— Я понимаю.

— Но я Вам скажу следующее. Три первых пункта — присутствие, конфискации, домашний арест — я готов рассматривать. Я хочу, чтобы Вы мне через неделю принесли более подробный план: кто входит в присутствие, как именно оформляется приказ, каков порядок. Кони, — он сделал паузу, — я переговорю с Кони сам. Если Кони согласен, я подпишу учредительный указ.

— Слушаю.

— По манифесту. — Государь помолчал. — Я прошу Вас дать мне время. Не год. Не полгода. Я прошу Вас: до конца лета. К осени я Вам дам ответ.

— Государь. У меня к Вам один вопрос.

— Задавайте.

— Это не уклонение?

Государь посмотрел на меня ровно.

— Нет. Это не уклонение. Это мне нужно время молиться. По такому делу молятся, Николай Иванович. Я не уклоняюсь. Я молюсь.

Я кивнул.

— Тогда — до осени. Я жду.

Государь протянул руку. Я её пожал.

— Ещё одно, — сказал он.

— Слушаю.

— Тот молодой человек, что сидел у меня в передней в прошлый раз. И в этот раз тоже.

— Иосиф Виссарионович Джугашвили. Мой секретарь по нерусским народам.

— Да. Я его видел мельком у двери. Он грузин?

— Да.

— Из социал-демократов?

— Из партии. Через Ленина. Но работает у меня.

— Я понимаю, — сказал государь. — Я его видел и я хочу его увидеть ближе. В следующий раз, Николай Иванович, возьмите его с собой в кабинет. Не как записывающего. Как человека, которого я хочу знать.

Я немного помолчал.

— Хорошо, государь. Возьму.

Сосо ждал в передней. Он встал, когда я вышел. Посмотрел мне на лицо.

— Николай Иванович.

— Идём.

В коляске я ему рассказал не всё. Рассказал главное: государь прочёл, принял три первых пункта, по манифесту берёт время до осени.

Сосо слушал молча.

— По манифесту — не «нет»? — уточнил он.

— Не «нет». «Нужно время молиться». Это другое.

— Да. Это другое.

Помолчали. Коляска шла по Каменноостровскому.

— Сосо.

— Слушаю.

— Государь хочет Вас видеть. В следующий раз Вы пойдёте со мной в кабинет.

Сосо долго молчал.

— Понял, — сказал он наконец. Больше ничего. Только «понял».

Я не стал добавлять. Добавлять было нечего.

Вечером Северцов зашёл в кабинет. Я ему рассказал то же, что Сосо. Он слушал стоя у камина, по своей привычке.

Когда я закончил, он сказал:

— Манифест до осени. Три пункта — раньше. Это хорошо.

— Да.

— Кони — хорошая фигура. Он согласится. Он ждал чего-то подобного всю карьеру.

— Я думаю так же.

— По Сосо, — добавил Северцов. — Это государь сам?

— Сам. Я не просил.

Северцов кивнул. Ни одобрения, ни сомнения в лице. Только внутренняя пометка, какую он делал всегда, когда информация была значимая.

— Ладно, — сказал он. — Я пойду.

— Иди.

Он ушёл.

Артемий принёс самовар. Налил мне стакан. Поставил блюдце с сушками — по обыкновению, без спросу.

Я сидел у стола. В голове шла тихая, привычная работа: следующий шаг. Детальный план присутствия — к следующей неделе. Кони — передать государю через Граббе просьбу о разговоре. Сосо — подготовить к аудиенции, ничего сложного, но объяснить контекст. Манифест — ждать до осени. Это пять месяцев. Хватит.

Я открыл тетрадь.

Написал:

«Двадцать седьмое марта двенадцатого года. Государь принял. Три пункта — да. Манифест — до осени. Кони — к нему сам. Сосо — увидеть. Это сегодня случилось».

Закрыл тетрадь.

За окном был вечерний Петербург. На улице стемнело. Первые фонари.

Я подумал, что у меня сегодня получилось главное. Не всё. Не манифест. Но главное. Государь принял папку не как донос на родственников. Принял как государственный документ, по которому надо работать.

Это и было то, для чего я девять лет её собирал.

Я закрыл глаза. Посидел у стола тихо.

За дверью кабинета слышались обычные вечерние звуки дома. Артемий где-то внизу двигал посудой. В соседней комнате Сосо что-то писал — я слышал лёгкий скрип пера по бумаге.

Я встал. Подошёл к окну. Смотрел на улицу.

Сделано. По уставу.

Кони я увидел шестого апреля.

Государь свою часть уговора выполнил быстрее, чем я ожидал. Он переговорил с Кони сам — пригласил его в Александровский дворец третьего апреля, под предлогом, к которому в Петербурге не придрались бы: Анатолий Фёдорович Кони был сенатором, почётным академиком, человеком, какого государь мог принять по любому учёному или судебному поводу без всяких толков. О чём они говорили вдвоём, я узнал от Кони сам, потому что государь после этой встречи передал мне через Граббе короткую записку: «Николай Иванович. Я говорил с А. Ф. Он согласен в принципе. Подробности он хочет обсудить с Вами лично. Я ему сказал, что Вы к нему обратитесь. Николай».

Я к Кони обратился через Северцова, который был с ним знаком по петербургским учёным кругам. Кони назначил встречу у себя на квартире на Надеждинской, шестого апреля, к семи вечера.

Я приехал один, без Сосо. Это была встреча, на которой третий человек был не нужен.

Кони меня принял в кабинете, заставленном книгами от пола до потолка. Он был сухой, прямой старик, с внимательными глазами и быстрой речью. Ему было шестьдесят восемь лет, но голова у него работала, как у человека вдвое моложе. Я это понял в первые пять минут разговора.

— Николай Иванович, — сказал он, усадив меня в кресло и сев напротив. — Государь мне рассказал в общих чертах. Я Вам скажу сразу, чтобы у нас не было между нами недоговорённостей: я согласился в принципе, но я согласился под одним условием. Я хочу его Вам сказать в лицо, прежде чем мы пойдём дальше.

— Слушаю, Анатолий Фёдорович.

— Я в своей жизни видел много судов, в которых под видом правосудия сводили счёты. Я в этих судах иногда участвовал и об этом жалею. Я больше в таком участвовать не буду. Если то, что Вы затеваете, — это политическая расправа над неугодными великими князьями, в которой приговор написан заранее, а суд нужен для декорации, — я Вам сразу скажу «нет», и мы расстанемся друзьями. Если же это настоящее разбирательство, в котором обвиняемый может защищаться, в котором факты проверяются, в котором приговор может быть и оправдательным, — тогда я Ваш. Что из двух?

Я посмотрел на него прямо.

— Анатолий Фёдорович. Второе. Настоящее разбирательство. И я Вам докажу это одним обстоятельством, которое для Вас, я думаю, будет решающим.

— Каким?

— У меня в материалах есть один великий князь, который проходит как сотрудничающий со следствием. Александр Михайлович. Я предлагаю по нему не обвинение, а смягчение, потому что он по своей корабельной части деньги не брал и о делах кузенов знал мало. Если бы это была расправа, я бы его не отделял. Расправа гребёт всех. Разбирательство — разделяет.

Кони долго смотрел на меня.

— Это разумный довод, — сказал он наконец. — Хорошо. Дальше.

Мы говорили три часа.

Кони задавал вопросы, какие задаёт человек, который сорок лет провёл в суде. Он спрашивал об источниках, о том, как они получены, о том, какие из них могут быть оспорены защитой и на каком основании. По цюрихским выпискам он сразу сказал: «Это получено незаконно по швейцарским правилам. В присутствии это нельзя предъявить как добытое законным путём. Но я найду форму: мы запросим официальное подтверждение через Министерство финансов, по дипломатической линии, и используем уже официальный ответ, а не Вашу выписку. Выписка останется у Вас в столе, в дело пойдёт официальный документ». Я этого хода не предвидел, и я его отметил себе как пример того, чем юрист отличается от военного.

К концу разговора Кони сказал:

— Николай Иванович. Я согласен быть председателем. Состав я хочу определять сам, с Вашими предложениями, но с правом отвести любого, кто мне покажется управляемым. Я хочу, чтобы в присутствии было два человека из Думы, два из Сената, один от Синода и один военный юрист. Семь человек со мной. Нечётное число для голосования.

— Принимаю всё.

— И ещё одно. — Кони посмотрел на меня. — Я хочу одного человека для сверки фактологии. Кого-то, кто знает Ваше дело наизусть, кто будет рядом со мной всё время, к кому я смогу обратиться в любой момент с вопросом «откуда это». Не как судью. Как справочника. У Вас есть такой человек?

Я подумал секунду.

— Есть. Мой секретарь. Иосиф Виссарионович Джугашвили. Он эту папку знает лучше меня. Часть фактологии по инородческим окраинам он собирал сам.

— Грузин?

— Грузин. Из социал-демократов, через Ленина. Но работает у меня четыре года.

Кони чуть приподнял бровь.

— Социал-демократ при справочнике судебного присутствия по делу великих князей. — Он усмехнулся. — Это, Николай Иванович, такое сочетание, какого русская судебная практика ещё не видела.

— Многого из того, что у нас сейчас происходит, русская практика ещё не видела, Анатолий Фёдорович.

— Это верно, — сказал Кони. — Что ж. Присылайте мне Вашего грузина. Я с ним поговорю. Если он мне покажется толковым, я его возьму.

Я ушёл от Кони в одиннадцатом часу. На улице была светлая апрельская ночь, какая в Петербурге к концу апреля уже почти не темнеет. Я в коляске думал, что у меня сегодня появился последний из людей, какие были нужны для двенадцатого года. Кони был тем, чем должен быть председатель: не моим человеком, а человеком закона. Это было лучше, чем мой человек. Мой человек был бы уязвим. Человек закона — нет.

Учредительный указ о Чрезвычайном судебном присутствии государь подписал двадцатого апреля.

Текст указа готовил я с Кони и с одним сенатским юристом, какого Кони привёл. Указ был осторожный. В нём не называлось ни одного имени. В нём говорилось об учреждении «особого присутствия для рассмотрения дел о действиях должностных и иных лиц, нанёсших ущерб государственным интересам в области внешних сношений, концессионной и финансовой деятельности». Слова «великий князь» в указе не было. Это было сделано намеренно: указ создавал орган, а не приговор. Кого этот орган будет рассматривать — определялось уже его собственной работой, на основании материалов, какие в него поступят.

Указ был опубликован в «Правительственном вестнике» двадцать второго апреля.

В Петербурге его прочли по-разному. Большинство публики прочло его как очередную бюрократическую меру и не обратило внимания. Но те, кто умел читать между строк, — а в великокняжеских кругах такие были, — поняли, к чему это. У меня по сведениям Сосо, на третий день после публикации указа Кирилл Владимирович провёл вечер у Николая Николаевича Младшего, и они там были вдвоём долго. О чём говорили, мои источники не знали. Но сам факт этой встречи мне сказал, что они забеспокоились.

Я этого и хотел. Мне нужно было, чтобы они забеспокоились до того, как против них будет выдвинуто обвинение. Беспокойный человек делает ошибки. Я ждал ошибки.

Сосо к Кони я отправил двадцать пятого апреля.

Я ему объяснил всё накануне вечером, у себя в кабинете.

— Сосо. Кони хочет с Вами говорить. Он берёт Вас при себе как справочника по фактологии дела. Это значит, что Вы будете при нём всё время работы присутствия, рядом, и он к Вам будет обращаться с вопросами «откуда это». Это огромная ответственность и огромное доверие.

Сосо слушал, не перебивая.

— Я Вам скажу, как с ним держаться, — продолжал я. — Кони сорок лет в суде. Он видит человека насквозь за пять минут. С ним нельзя играть, нельзя набивать себе цену, нельзя говорить больше, чем знаешь. Если он спросит факт, какого Вы не знаете, — скажите «не знаю, узнаю к завтрашнему дню». Это лучшее, что Вы можете ему сказать. Он уважает «не знаю» больше, чем уважает выдумку.

— Понял, — сказал Сосо.

— И ещё. Он Вас спросит, кто Вы. Прямо. Он любит прямые вопросы. Отвечайте прямо. Вы — социал-демократ, член партии, работаете у меня четыре года. Не прячьте этого. Он это и так знает, я ему сказал. Если Вы попытаетесь это смягчить или прикрыть, он Вам не поверит во всём остальном.

Сосо чуть кивнул.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Зачем Вы меня к нему ставите? Вы могли поставить русского. Северцова. Любого чиновника. Зачем грузина-социалиста к председателю присутствия по делу великих князей?

Я посмотрел на него.

— По двум причинам. Первая — Вы знаете это дело лучше всех, кроме меня, а я при председателе сидеть не могу, я в этом деле сторона. Вторая… — Я помолчал. — Вторая причина, Сосо, в том, что я хочу, чтобы Вас в Петербурге увидели не как моего секретаря, а как человека, которому доверяют государственную работу первого ряда. Кони — это репутация. Если Вы пройдёте рядом с Кони полгода и он Вас не выгонит — Вас в Петербурге будут знать иначе. Мне это нужно для того, что будет после.

— Что будет после?

— Об этом мы говорили в декабре. После — это Вы.

Сосо долго молчал.

— Понял, — сказал он наконец.

Он поехал к Кони на следующий день. Вернулся вечером. Я его ждал.

— Как?

— Он со мной говорил два часа, — сказал Сосо. — Спросил всё, что Вы предупредили, и ещё многое. По цюрихским счетам гонял полчаса. По корейским концессиям — час. По инородческому приложению — то, что я сам собирал, — он спросил меньше, потому что увидел, что это я знаю наизусть.

— Что он сказал в конце?

Сосо чуть помедлил.

— Он сказал: «Молодой человек, я Вас беру. Но я Вам скажу одно. Вы человек способный, и Вы человек жёсткий. Способность мне нужна. Жёсткость в этом деле мне не нужна. В этом деле, что бы Вы про этих людей ни думали, мы судим по закону, а не по убеждению. Если я замечу, что Вы тянете факты под приговор, я Вас отпущу в тот же час. Вы меня поняли?»

— И что Вы ответили?

— Я ответил: «Понял, Анатолий Фёдорович. Я буду давать Вам факты, а приговор — Ваш».

Я посмотрел на Сосо. Это был хороший ответ. Это был тот ответ, какой я бы хотел от него услышать.

— Сосо.

— Слушаю.

— Это правильно сказано. Держитесь этого. Не только при Кони. Держитесь этого всегда. Факты — наши. Приговор — закона.

Сосо ничего не ответил. Только посмотрел на меня тем долгим, неподвижным взглядом, какой у него был в самые важные моменты. Я уже знал, что этот взгляд значит: он что-то откладывает у себя внутри надолго.

В кабинет к государю Сосо вошёл со мной двенадцатого мая.

Повод был рабочий: я нёс государю первый подробный план работы присутствия — состав, порядок, сроки. Сосо шёл как секретарь, для записи. Так это было обставлено. По существу шло другое: государь хотел его увидеть.

Я их представил в малом кабинете.

— Государь. Иосиф Виссарионович Джугашвили. Мой секретарь по нерусским народам. Он же справочник по фактологии при председателе присутствия.

Государь посмотрел на Сосо. Сосо стоял прямо, спокойно, без подобострастия и без вызова. Он поклонился ровно настолько, насколько следовало, — не больше.

— Здравствуйте, — сказал государь.

— Здравствуйте, государь, — ответил Сосо. Голос ровный, с заметным кавказским выговором, но без волнения.

— Николай Иванович мне говорил о Вас. Вы грузин?

— Грузин, государь. Из Гори.

— Я в Грузии был. Давно, ещё наследником. Тифлис, Боржоми. Красивая земля.

— Красивая, государь. И трудная.

Государь чуть приподнял голову.

— Чем трудная?

— Бедная, государь. Земли мало, та, что есть, — каменистая. Народ работящий, но беднеет. У грузинского крестьянина к империи свой счёт, и счёт справедливый. Я об этом Николаю Ивановичу четыре года докладываю, и кое-что уже делается.

Государь смотрел на него внимательно.

— Что делается?

— Национальные школы, государь. С преподаванием на грузинском. Их три года назад не было ни одной официальной, теперь четырнадцать. Подготовка учителей из самих грузин. Это немного, но это начало. Человек, который учится на родном языке, меньше держит обиды на государство.

Я стоял в стороне и слушал. Я этого разговора не готовил. Я Сосо не подсказывал, что говорить государю. Он говорил сам, и говорил то, что думал, и говорил это прямо. Государь это чувствовал — я видел по его лицу.

Они проговорили минут пятнадцать. Не о деле присутствия — об окраинах, о школах, о том, как живёт нерусский народ в империи. Государь задавал вопросы, Сосо отвечал коротко и по существу. Ни разу не польстил. Ни разу не сказал того, чего не думал.

Когда мы выходили, государь придержал меня на минуту у двери, пока Сосо шёл вперёд.

— Николай Иванович, — сказал он тихо. — Этот человек умён.

— Да, государь.

— И он не лжёт. Я это вижу. Он мне сказал про грузинский счёт к империи прямо, в лицо государю. Мало кто так делает.

— Это его свойство, государь. Он говорит, что думает.

Государь помолчал.

— Берегите его, — сказал он. — Таких мало.

— Берегу, государь.

В коляске Сосо был молчалив. Дольше обычного.

— Сосо.

— Слушаю.

— Государь о Вас сказал хорошо.

Сосо посмотрел в окно.

— Я с государем говорил первый раз в жизни, — сказал он. — Я в подполье десять лет думал об этом человеке одно. Что он враг. Что он Кровавый. Я к нему всю молодость нёс ненависть.

Я молчал. Ждал.

— Сейчас я с ним говорил пятнадцать минут, — продолжал Сосо. — И я Вам скажу, Николай Иванович, что я думаю. Он не злодей. Он слабый человек на огромном месте, который старается. Он за эти пятнадцать минут мне задал больше дельных вопросов об окраинах, чем мне за десять лет задали все мои партийные товарищи вместе. Я это не ожидал.

— Что Вы с этим будете делать?

Сосо помолчал.

— Я это запомню, — сказал он. — Что человек, которого ты считал врагом, может оказаться не врагом, а просто человеком. Это, Николай Иванович, для меня новое. Мне это трудно.

— Я знаю, что трудно.

— Откуда Вы знаете?

Я посмотрел на него.

— Потому что мне это тоже было трудно. Я этого государя в моей прошлой жизни знал по учебникам как того, кого свергли и кого расстреляли в подвале вместе с детьми. Я к нему сюда приехал с готовым приговором в голове. А потом я с ним проработал шесть лет и увидел человека. Это, Сосо, и есть та работа, которую я Вам всё время показываю. Видеть человека там, где раньше видел врага. Это самое трудное, что есть в нашем деле. И самое важное.

Сосо долго молчал.

Коляска шла по набережной. Слева была Нева, уже свободная ото льда, тёмная, в вечернем свете.

— Николай Иванович, — сказал Сосо.

— Слушаю.

— Я Вам кое-что скажу, и Вы это, пожалуйста, не повторяйте никому.

— Не повторю.

— Если бы я Вас не встретил, — сказал Сосо, глядя в окно, — я бы стал плохим человеком. Я это про себя знаю. У меня в характере есть то, что в подполье растёт быстро и хорошо, а в мирной жизни делает из человека палача. Вы это во мне с самого начала увидели, я знаю. Вы меня все эти годы от этого отводите. Я это вижу и я Вам за это… — Он не договорил. Помолчал. — Я не умею говорить такие слова. У меня в семинарии этому не учили, а в подполье — тем более.

Я положил руку ему на плечо. Не сказал ничего. В этом разговоре слова были не нужны.

Мы доехали до дома молча.

Вечером я сидел в кабинете один. Артемий принёс самовар.

Я думал о том, что у меня сегодня случилось два дела. Первое — государь увидел Сосо и принял его. Это было нужно для будущего. Второе — Сосо в коляске сказал мне то, чего он никому в жизни, я уверен, не говорил. Что без меня он стал бы плохим человеком. Что он это про себя знает.

Из этих двух дел второе было больше.

Я в моей прошлой жизни знал, кем стал этот человек в той, другой истории. Я знал про тридцать седьмой год. Я знал про то, во что превратилась та черта характера, какую он сегодня в коляске назвал сам — та, что «делает из человека палача». В той истории её никто не отвёл. Её некому было отводить. Она выросла во всю свою страшную величину, и она стоила той стране миллионов жизней.

Здесь её отводят. Каждый день, шесть лет, понемногу. И сегодня этот человек сам, своими словами, сказал, что он это видит и что он этому рад.

Я не знаю, успею ли я довести это до конца. Мне семьдесят лет в этом теле, сердце сдаёт, Кречетов мне об этом говорит прямо. Я могу не дотянуть. Но сегодня я увидел, что у этого дела есть продолжение и без меня. Что Сосо сам уже держит в руках тот руль, который я ему передаю. Что он сам себя ведёт в нужную сторону, а не только я его веду.

Это было то, ради чего стоило прожить эти годы.

Я открыл тетрадь.

Написал:

«Двенадцатое мая двенадцатого года. Государь видел Сосо. Принял. Сказал: „Берегите его, таких мало“. Сосо в коляске сказал мне, что без меня стал бы плохим человеком, и что он это знает. Это сегодня самое крупное. Не присутствие. Не Кони. Не указ. А то, что человек видит в себе тьму и сам от неё отворачивается. Это и есть, что хорошее».

Закрыл тетрадь.

За окном была светлая майская петербургская ночь. Нева внизу была тёмной и спокойной. Над городом стояло то бледное небо, какое в Петербурге к концу мая уже не гаснет до утра.

Я подумал, что у меня впереди лето. Присутствие соберётся в сентябре. До этого — подготовка, сбор состава, последняя сверка материалов. И — ответ государя по манифесту, который он обещал к осени.

Лето было рабочее. Я его прожду в работе.

Сделано. По уставу.

Лето двенадцатого года я прожил в ожидании.

Я не люблю ожидание. За всю мою прошлую жизнь и за эту я приучил себя к тому, что человек делает дело и идёт дальше, не сидя над сделанным. Но этим летом мне делать было почти нечего. Присутствие было учреждено, состав собирался Кони, материалы были сверены трижды, Сосо при Кони работал. Большая работа была впереди, осенью. А самое большое — ответ государя по манифесту — лежало вне моих рук. Его нельзя было ускорить. Государь сказал «я молюсь». По такому делу торопить нельзя.

Я работал по мелочам. Дочитывал хабаровскую переписку. Принимал в круг Сосо новых молодых людей — к нему в это лето пришёл Серго Орджоникидзе, горячий, прямой грузин, и Сосо его обламывал так же, как я когда-то обламывал самого Сосо: медленностью, требованием доводить бумагу до конца, привычкой выслушивать. Я за этим наблюдал со стороны и видел, что у Сосо это получается. Учитель из него выходил неплохой. Жёсткий, но неплохой.

В июне приехал из Хабаровска Кречетов. Я его не вызывал — он приехал сам, по своему врачебному решению, написав мне коротко: «Николай Иванович. Я к Вам еду. Я хочу Вас послушать сам, а не по письмам Павлова. Кречетов».

Он приехал, поселился у меня и две недели меня слушал — в прямом смысле, трубкой, прикладывая ухо к моей груди по утрам и вечерам. К концу второй недели он сказал мне за чаем то, что я уже знал, но чего никто до него не говорил вслух.

— Николай Иванович. Я Вам скажу прямо, потому что Вы прямого слова стоите. У Вас сердце изношено. Не больное по какой-то одной причине, а изношенное вообще, по всему. Так бывает у людей, которые много лет живут на пределе. Я Вам не назову срока, потому что срока никто не знает. Но я Вам скажу: год, два, может, три. Не десять. Готовьтесь к этому не как больной, а как командир, который сдаёт крепость другому. У Вас есть время сдать её толково. Используйте его.

Я выслушал это спокойно.

— Спасибо, Алексей Петрович. Я это знал. Мне нужно было, чтобы кто-то сказал это вслух. Теперь сказано.

— Сказано, — подтвердил Кречетов. — И ещё одно. Перестаньте спать в кресле. Сердцу нужна постель и горизонталь. Артемию я уже сказал. Если ещё раз застану Вас спящим в кресле, я Вам устрою такое, что Вы пожалеете, что я Ваш друг, а не Ваш денщик.

Я засмеялся. Это был первый раз за то лето, когда я смеялся.

Государь вызвал меня двадцать второго августа.

Записка пришла обычным порядком, через Граббе. Текст был короткий и не такой, как раньше: «Николай Иванович. Я готов говорить о том, что Вы мне предложили весной и о чём я просил время. Я приеду к Вам сам, в Ваш дом, в субботу двадцать пятого августа, к восьми вечера. Я прошу, чтобы при разговоре никого не было. Николай».

Я записку прочёл дважды.

«Я приеду к Вам сам, в Ваш дом».

За все шесть лет моего петербургского времени государь ко мне ни разу не приезжал. Я ездил к нему — в Александровский дворец, в Зимний, в Царское. Так было заведено, так было правильно: подданный едет к государю, не государь к подданному. То, что он написал «я приеду к Вам сам», означало, что он принял какое-то решение, для которого старый порядок ему стал тесен.

Я понял, что это будет ответ. И я понял, по тому, как он это обставил — у меня, без свидетелей, сам приехав, — что ответ будет тот, какого я ждал.

Но я себе запретил в это поверить до конца. Я слишком долго работал, чтобы позволить себе радоваться раньше времени.

Дом, в котором я жил, остался мне от Витте.

После своей отставки в десятом году Витте съехал в свой особняк на Каменноостровском, а дом, в котором я жил при нём как гость, оставил мне в пользование — оформив это перед смертью особой бумагой, по которой я мог жить в нём до конца своих дней. Это был хороший петербургский дом, не дворец, но просторный, с кабинетом на втором этаже, окнами на Неву. Я в нём прожил шесть лет. Артемий вёл хозяйство. Северцов жил во флигеле. Сосо снимал квартиру неподалёку, но бывал у меня каждый день.

К субботе двадцать пятого августа я велел Артемию приготовить кабинет и малую столовую. Никаких приготовлений сверх обычного я не делал — государь написал «никого не было», и я понял это так, что и пышности он не хочет. Самовар. Чай. Несколько простых закусок. Два кресла у камина. Всё.

Северцову и Сосо я сказал, что в субботу вечером меня не будет ни для кого. Они не спрашивали. Они уже знали, что что-то происходит.

Государь приехал в восемь, минута в минуту.

Он приехал в обычной коляске, не в парадном выезде, с одним Граббе и двумя конвойными, которых оставил во дворе. Он был в штатском — в тёмном сюртуке, без орденов, без знаков. Я его встретил у дверей. Артемий принял у него пальто и удалился, и больше за весь вечер не показывался, только дважды бесшумно сменил самовар.

Мы поднялись в кабинет. Сели в кресла у камина. Камин я велел затопить, хотя на дворе было ещё тепло, — августовские петербургские вечера уже прохладны, и государь, я знал, зябнет.

Минуту мы сидели молча. Государь смотрел в огонь.

— Николай Иванович, — сказал он наконец. — Я три месяца молился. Я Вам расскажу, к чему я пришёл. Но я хочу рассказать по порядку, с начала, потому что мне важно, чтобы Вы поняли не только мой ответ, но и мой путь к нему.

— Слушаю, государь. Я никуда не тороплюсь.

Государь помолчал.

— Когда Вы мне весной сказали слово «манифест», у меня внутри всё восстало. Я подумал: вот, дошло. Этот человек, которому я доверял шесть лет, в конце концов оказался тем же, что и все они, — тем, кто хочет, чтобы я отдал власть. Кадеты этого хотели в шестом году. Дума этого хотела. Революционеры этого хотели с бомбами. И вот теперь — Вы, мягко, после девяти лет, после папки, после всего доверия. Я на Вас в ту минуту обозлился. Я Вам этого не показал, но обозлился.

Я слушал, не перебивая.

— Я уехал в Царское и стал молиться, — продолжал государь. — И в молитве я первый месяц всё спорил с Вами. Я Вам в уме приводил доводы. Я говорил: помазанник не слагает власти. Я говорил: дед бы этого не сделал. Я говорил: я присягал на самодержавие, я не имею права. Я весь июнь так проспорил, в уме, с Вами, которого рядом не было.

— И что было дальше?

— Дальше, — сказал государь, — в июле я устал спорить. И когда я перестал спорить, я задал себе один вопрос. Не «имею ли я право отдать власть». А другой. «Для чего мне власть».

Он замолчал. Смотрел в огонь.

— Я всю жизнь, Николай Иванович, считал, что власть мне дана Богом для того, чтобы я её держал. Держал крепко, передавал сыну целой, не уронил. Это я понимал как служение: удержать. И вот я в июле сел и спросил себя: а что, если служение не в том, чтобы удержать, а в том, чтобы это пошло на пользу? Что, если Бог дал мне власть не как сундук, который надо стеречь, а как воду, которую надо пустить на поле?

Я почувствовал, как у меня внутри что-то сжалось. Это были не мои слова. Я ему этих слов не говорил. Он дошёл до них сам, в молитве, за три месяца. И они были те самые — те, к которым я его девять лет вёл, не называя.

— Государь, — сказал я тихо. — Продолжайте.

— И когда я так подумал, — сказал государь, — у меня в голове само сложилось то, что Вы мне, я думаю, давно хотели сказать, но не говорили прямо. Что государство существует не для государя. Государство существует для людей. И что отдать часть власти тем, кто умеет вести дело лучше меня, ради того, чтобы людям стало лучше жить, — это не измена помазанию. Это и есть помазание. Это богоугодно.

Он произнёс это слово — «богоугодно» — сам.

Я молчал. У меня перехватило горло, и я был рад, что в кабинете полумрак и государь смотрит в огонь, а не на меня.

Девять лет. Я эту формулу выносил в себе девять лет, не смея сказать её государю в лицо, подсаживая её косвенно, через письма, через дела, через намёки. И сейчас государь сказал мне её сам, своими словами, как свою собственную, выстраданную в молитве мысль. Это было лучше, чем если бы он принял её от меня. Принятое от другого человек может потом отвергнуть. То, до чего дошёл сам, — не отвергнешь.

— Государь, — сказал я, справившись с голосом. — Это и есть то, чего я Вам девять лет не решался сказать прямо. Вы дошли до этого сами. Это значит, что это Ваше, а не моё. А значит — это прочно.

Государь повернулся ко мне от огня.

— Вы знали, — сказал он. Не спросил — сказал. — Вы все эти годы вели меня к этой мысли. Я это сейчас понимаю. Письма про земство. Письма про то, как живёт мужик. То, что Вы привезли мне записку Вашего грузина об окраинах. То, как Вы всё время поворачивали мой взгляд от трона к людям. Вы меня вели.

Я не стал лгать.

— Вёл, государь.

— Зачем?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Затем, государь, что я с самого начала, с первого года, увидел в Вас человека, который может это сделать. Не каждый государь может. Ваш дед не мог — он был силён, но он держал. Ваш отец не мог — он был ещё сильнее в держании. А Вы можете, потому что Вы — и это не упрёк, это Ваша сила — не любите держать. Вам держание в тягость. Вы всю жизнь несёте власть как крест, а не как меч. Человек, который несёт власть как крест, может её отдать ради людей. Человек, который несёт её как меч, — никогда. Я в Вас увидел того, кто может. И я девять лет работал, чтобы Вы это в себе увидели тоже.

Государь долго молчал.

— Это самые странные слова, какие мне говорили в жизни, — сказал он наконец. — Мне всю жизнь говорили, что я слаб, что я не умею держать, что я уроню. Вы единственный, кто сказал, что то, в чём меня всю жизнь упрекали, — это моя сила. — Он помолчал. — Спасибо, Николай Иванович. Я Вам за это слово буду благодарен до смерти.

Мы говорили до глубокой ночи.

Артемий дважды бесшумно сменил самовар. Камин прогорел, я подложил дров сам — государь смотрел, как я это делаю, и не предложил помочь, понимая, что в моём доме это моё дело.

Государь сказал мне свой ответ полностью, и ответ был такой.

— Я подпишу манифест, — сказал он. — Но я Вам скажу, что я подпишу и чего я не подпишу. Я не отрекаюсь от престола. Корона остаётся за мной и перейдёт к Алексею в её настоящем, неурезанном достоинстве. Я остаюсь православным государем, помазанником, главой Дома и верховным вождём армии. Этого я не отдам, потому что это не моё, чтобы отдавать, — это Божье и наследственное.

— Это правильно, государь, — сказал я. — Это никто и не просит отдавать.

— Но, — продолжал государь, — я перестаю быть самодержцем в том смысле, в каком были мой дед и отец. Я отдаю исполнительную власть правительству, которое формируется думским большинством и которое ответственно перед Думой, а не передо мной лично. Я отдаю законодательную власть Думе и Государственному совету. За мной остаётся право роспуска Думы и назначения новых выборов, право вето на законы, нарушающие основные начала, верховное командование армией, высшее представительство России и дела веры. Всё остальное я отдаю.

Я слушал. Это было ровно то, что я весной ему предлагал, — он принял почти полностью, сам уточнив границы.

— Государь. Одно уточнение, если позволите.

— Говорите.

— Право вето. Я предлагаю сделать его отлагательным, а не абсолютным. То есть: Вы можете вернуть закон в Думу на повторное рассмотрение, и если Дума принимает его вторично квалифицированным большинством — закон вступает в силу через Вашу голову. Это убирает у Думы страх, что Вы любой неугодный Вам закон похороните навсегда, но оставляет Вам силу замедлить и заставить пересмотреть. Это лучше для всех. Абсолютное вето рано или поздно столкнёт Вас с Думой лбами. Отлагательное — нет.

Государь подумал.

— Разумно, — сказал он. — Согласен. Отлагательное.

Мы проговорили все детали. Кто возглавит правительство — здесь государь сразу сказал, что он понимает, что это будет Ленин, и что он к этому готов, хотя ему это, по его словам, «и сейчас странно произносить вслух». Кто войдёт в новый Государственный совет, старшую палату. Как будет связана корона с правительством. Государь хотел, чтобы я возглавил Государственный совет, — связующее звено между ним и Думой. Я согласился, оговорив, что здоровья мне Кречетов отмерил немного и что я приму это место с условием, что буду готовить себе на нём смену.

— Кого Вы готовите? — спросил государь.

Я помолчал.

— Я Вам отвечу честно, государь, хотя ответ Вас удивит. По государственной линии — нескольких. По той части, которая держит всё вместе, которая видит связи, которая не выпускает ни одной нити, — одного. Того грузина.

Государь посмотрел на меня долго.

— Джугашвили.

— Да.

— Социал-демократа.

— Да, государь. Я понимаю, как это звучит. Но я Вам скажу так. Этот человек способен на очень многое — и на хорошее, и на дурное. В нём есть огромная сила и есть опасная тьма. Я эту тьму в нём вижу шесть лет и шесть лет от неё его отвожу. И я Вам скажу то, во что Вы, может быть, не поверите: он сам от неё отворачивается. Он сам знает, что в нём есть, и сам этого боится, и сам себя держит. Такого человека нельзя оставить без присмотра — он без присмотра пойдёт во тьму. Но под присмотром, в правильном деле, рядом с правильными людьми — он сделает столько добра, сколько не сделает десять обычных честных чиновников. Я хочу, чтобы у него был этот присмотр и после меня. Поэтому я его готовлю.

Государь долго молчал.

— Вы берёте на себя страшную ответственность, Николай Иванович, — сказал он.

— Беру, государь. Я её всю жизнь беру. Это моё ремесло.

Государь уехал в третьем часу ночи.

Я проводил его до дверей. Во дворе ждала коляска, Граббе, два конвойных. Ночь была тёмная, августовская, с первой осенней сыростью.

У дверей государь остановился.

— Николай Иванович.

— Государь.

— Я подпишу манифест после того, как присутствие сделает своё дело. Сначала — суд над теми, кто украл и предал. Потом — манифест. В таком порядке. Чтобы люди видели: сначала старая власть очищает себя сама, своим судом, а потом уже передаёт дело дальше. Не наоборот. Не так, чтобы сначала всё развалить, а потом судить в развале. Сначала порядок, потом передача.

Я посмотрел на него. Это была хорошая мысль — государственная, зрелая мысль, которую он опять-таки выработал сам.

— Государь. Это правильно. Это именно тот порядок, в каком надо.

— Тогда так и сделаем, — сказал государь. — Передайте Кони: пусть работает. Я жду от него суда по закону, а не по моему желанию. Если он кого-то из моих кузенов оправдает — я подпишу оправдание. Если осудит — подпишу осуждение. Я в это не вмешиваюсь. Это его дело и закона.

— Передам, государь.

Государь протянул руку. Я её пожал. И тогда он, как и в прошлый раз, обнял меня — коротко, по-русски, неловко, как обнимают мужчины, не привыкшие к объятиям.

— Спасибо Вам, — сказал он тихо. — За девять лет. И за то, что Вы меня не торопили эти три месяца. Если бы Вы меня торопили, я бы, может, не дошёл. А Вы дали мне дойти самому.

— Это и было самое главное, государь, — сказал я. — Чтобы Вы дошли сами.

Он сел в коляску. Граббе укрыл ему ноги пледом. Коляска тронулась и ушла в тёмный двор, к воротам.

Я стоял у дверей, пока не стих звук колёс.

Я поднялся в кабинет.

Камин почти прогорел. Я не стал подкладывать. Сел в кресло — и тут же вспомнил Кречетова, встал, перешёл к столу.

Артемий явился из темноты бесшумно, как умел.

— Николай Иванович. Третий час. В постель.

— Сейчас, Артемий. Одну запись.

— Одну. Я жду и веду Вас в постель. Кречетов велел.

Я открыл тетрадь. Долго смотрел на чистую страницу. У меня было ощущение, какое бывает у человека раз или два в жизни: что вот сейчас, в эту минуту, свершилось то, ради чего была прожита вся жизнь. Не приближение к цели. Не подготовка. А само свершение.

Я обмакнул перо.

Написал:

«Двадцать пятое — двадцать шестое августа двенадцатого года. Государь был у меня. Сам приехал. Сказал: государство для людей, и это богоугодно. Сказал это сам, своими словами, как своё. Девять лет. Сегодня дошло. Он подпишет манифест после суда. Сначала порядок, потом передача — это он сам так выстроил, и это правильно. Я к этому шёл с шестого мая девятисотого года. Сегодня — дошёл».

Я подержал перо над страницей. Хотел написать ещё что-то — про то, что это значит, про то, чем это обернётся для страны, про всё, что я знал из той, другой истории, которой теперь не будет.

Но не написал. Это читатель моей тетради, если он будет, поймёт без меня. А не поймёт — значит, и слова бы не помогли.

Я написал только последнюю строку:

«Сделано. По уставу».

Закрыл тетрадь.

— Артемий. Веди.

— Веду, Николай Иванович.

Он довёл меня до спальни, помог разуться, погасил свечу.

Я лёг. За окном была тёмная августовская ночь. Где-то далеко на Неве прогудел последний пароход.

Я закрыл глаза.

В эту ночь Татьяна Ивановна мне не приснилась. И я во сне понял, почему: ей сегодня незачем было приходить. Она приходила в трудные ночи, в ночи сомнения и усталости. А эта ночь была не трудная. Эта ночь была та, ради которой были все трудные.

Я спал крепко, без снов, до позднего утра.

Чрезвычайное судебное присутствие открылось двенадцатого сентября.

Заседания шли в здании Сената, в большом зале, который для этого случая закрыли для прочих дел. Состав был такой, какой Кони собрал за лето: председатель — сам Кони; два сенатора — Таганцев и ещё один, по фамилии Кузьминский, оба судебные старики с репутацией; два думских — один кадет, один октябрист, оба юристы по образованию; представитель Синода — епископ, которого Синод выделил по запросу, человек тихий и неполитический; и военный юрист из Главного военно-судного управления. Семеро со включением Кони. Нечётное число, как Кони и хотел.

Я в зале не сидел. Я в этом деле был сторона — собиратель материалов, — и Кони с самого начала сказал мне прямо: «Николай Иванович, Вам в зале не место. Если Вы будете сидеть в зале, всякий приговор будет выглядеть как Ваш. Сидите дома. Я Вам каждый вечер буду присылать с Вашим грузином краткий отчёт о ходе. Но в зал Вы не войдёте». Я с этим согласился. Это было правильно.

В зале сидел Сосо.

Он сидел в третьем ряду, сбоку, за маленьким столом, заваленным папками. Формально он был при председателе как лицо, ведущее фактологическую справку. По существу он был памятью всего дела. Кони перед каждым заседанием с ним сверялся четверть часа: какой документ к какому эпизоду, откуда получен, чем подтверждён, что может оспорить защита. В ходе заседания, когда возникал спор о факте, Кони поворачивался к третьему ряду и говорил: «Справка». Сосо вставал и давал справку — коротко, точно, без единого лишнего слова, с указанием листа дела. Садился. Это повторялось по десять-пятнадцать раз за заседание.

Я Сосо в эти недели почти не видел. Он уходил в Сенат к восьми утра, возвращался к десяти вечера, ужинал у меня, передавал отчёт Кони, отвечал на мои вопросы по ходу дела и уходил спать. Он похудел за эти недели и стал ещё молчаливее обычного. Но я видел в нём не усталость, а сосредоточенность. Он был на своём месте. Я это понимал по тому, как он держался: человек на чужом месте суетится, человек на своём — спокоен даже в усталости.

Главными обвиняемыми были трое Владимировичей — Кирилл, Борис, Андрей.

Они на заседания являлись сами, как обвиняемые их положения и являются, — не под стражей, но обязанные присутствовать. Они привели лучших адвокатов, каких можно было нанять в Петербурге. Защита строилась на двух доводах. Первый: материалы получены незаконно, через нарушение банковской тайны иностранных государств, и потому не могут быть положены в основу обвинения. Второй: великие князья, как члены Императорского Дома, подсудны только особому семейному суду под председательством самого государя, а не какому-то «присутствию».

Оба довода Кони предвидел, и оба он разбил.

По первому — здесь сработал тот ход, который Кони придумал ещё в апреле у себя на Надеждинской. В дело пошли не наши цюрихские выписки, а официальные ответы швейцарского и французского правительств на дипломатические запросы Министерства иностранных дел, посланные летом по всей форме. Швейцарцы и французы, не желая ссориться с Россией из-за частных счетов нескольких русских князей, ответили подтверждениями. Эти официальные ответы были безупречны с точки зрения закона. Наши выписки так и остались у меня в столе, ни разу не предъявленные. В дело легли документы, против которых защите возразить было нечего.

По второму — Кони предъявил суду манифест об учреждении присутствия и сенатское разъяснение, по которому действия, нанёсшие ущерб государственным интересам, подсудны общему государственному правосудию вне зависимости от сословного или родового положения лица. То есть: великий князь, обокравший казну, отвечает не как член Дома, а как лицо, обокравшее казну. Это разъяснение Кони с сенаторами готовил всё лето, и оно стояло прочно.

Защита эти два удара не выдержала. К концу сентября стало ясно, что по существу обвинения возразить нечего: счета были, корейские концессии были, морские казнокрадства были, всё подтверждено официальными документами. Защита перешла к смягчению: признать меньшее, объяснить большее обстоятельствами, выгородить личности.

С Александром Михайловичем — Сандро — вышло так, как я и рассчитывал.

Он на первом же своём заседании, когда ему предъявили его эпизоды по морскому ведомству, сделал то, чего от великого князя в зале суда не ожидал никто. Он встал и сказал, что он по предъявленным ему эпизодам признаёт часть и оспаривает часть, и что он готов дать присутствию полные объяснения по всему, что ему известно, включая то, что касается не только его. Он не стал прятаться за родовые привилегии. Он стал давать показания.

Это было то разделение, о котором я говорил Кони в апреле: расправа гребёт всех, разбирательство разделяет. Сандро своим поведением сам отделил себя от Владимировичей. Кони это оценил, и в итоге по Сандро присутствие вынесло мягчайшее из всех решений: установление вины в малом эпизоде, отсутствие конфискации, отсутствие ареста, с записью о содействии следствию.

Владимировичи смотрели на Сандро как на предателя. Это меня не трогало. Предателем в их глазах был тот, кто перестал покрывать общее воровство. Это многое говорило об их понятии чести.

С Николаем Николаевичем вышло иначе, и это была единственная часть дела, которая пошла не совсем по плану.

Николай Николаевич Младший — высокий, резкий, властный человек, любимец гвардии, в армии его звали «Грозный дядя» — по казнокрадству почти не проходил. Он денег из казны не таскал, он был для этого слишком горд. Он проходил по делу косвенно, отдельной тонкой нитью: он знал о делах Владимировичей и покрывал их, и через него шли некоторые связи. Это тянуло на немногое.

Но в начале октября, когда в Петербурге уже все понимали, к чему идёт присутствие и что за ним последует манифест, Николай Николаевич сделал то, чего я опасался ещё весной. Он попытался поднять гвардию.

Это было не восстание. Это было хуже для него и лучше для нас — это была неловкая, полупридворная фронда, какая проваливается сама собой. Он собрал у себя несколько гвардейских командиров, людей своего круга, и стал говорить им, что государь под влиянием «тёмных советников» (под которыми разумелся я) готовит «уничтожение Дома и сдачу России социалистам», и что долг гвардии — «вступиться за честь престола». Он предлагал гвардейским полкам в нужный момент выразить государю «верноподданную тревогу» — то есть, на деле, надавить на государя силой штыков.

Беда Николая Николаевича была в том, что гвардия двенадцатого года была не та, на какую он рассчитывал. За шесть мирных, спокойных лет, без кровавого пятого года, без расстрелов, без столыпинских судов, армия отвыкла думать о себе как о силе против народа. Молодые гвардейские командиры, которым он это говорил, выслушали его — и большинство промолчали, а двое после совещания пришли. Один — к военному министру. Другой, что важнее, — прямо ко мне, через Кондратенко, которого вся армия знала и которому доверяла.

Этот второй офицер, молодой полковник-семёновец, сказал Кондратенко прямо: «Роман Исидорович, мне великий князь предлагает участвовать в деле против государя под видом защиты государя. Я в этом участвовать не буду. Я присягал государю, а не великому князю. Что мне делать?» Кондратенко привёл его ко мне.

Я полковника выслушал. Потом сказал ему одно:

— Полковник. Вы поступили как должно. Идите служить и молчите. Никому об этом не говорите, кроме тех, кому уже сказали. Государю об этом доложат без Вас, по другой линии. Ваше дело — забыть этот разговор и служить. Я Вам обещаю: Вас в этом деле не помянут ни единым словом. Вы чисты.

Полковник ушёл. Кондратенко остался.

— Николай Иванович. Что Вы будете с этим делать?

Я подумал.

— Ничего громкого, Роман Исидорович. Это самое важное. Никакого ареста, никакого суда над великим князем за военный заговор, никакого шума. Если мы сделаем из этого военный заговор, мы дадим Николаю Николаевичу ровно то, чего он хочет, — мученический ореол, гвардейскую легенду, повод для раскола в армии. Мы это сделаем тихо.

— Как тихо?

— Я доложу государю сам. Государь вызовет Николая Николаевича лично, с глазу на глаз, без свидетелей. И скажет ему одну вещь: «Дядя, я знаю». Без угроз, без следствия. Просто — «я знаю». Этого хватит. Человек, чья фронда раскрыта в зародыше, чьи гвардейцы сами на него донесли, перед которым стоит государь и говорит 'я знаю" — этот человек складывает руки сам. Ему некуда деться. За ним никто не пошёл.

Так и вышло.

Государь вызвал Николая Николаевича в середине октября. О чём они говорили вдвоём, я не знаю точно — государь мне передал только суть. Он сказал дяде, что знает о собрании гвардейских командиров и о словах, какие там говорились. Он не угрожал. Он сказал: «Николай Николаевич, я тебя люблю и я тебя не трону. Но ты выйдешь из всех военных должностей и уедешь в свои имения, и больше в Петербурге по военной части тебя не будет. Это моё условие, и оно мягкое. Прими его и живи спокойно». Николай Николаевич принял. Он подал прошение об отставке со всех постов «по состоянию здоровья» и уехал в имение. По делу присутствия он прошёл отдельной строкой, без обвинения в заговоре, — только косвенным укрывательством, с лёгким взысканием. О военной фронде в материалах присутствия не было ни слова. Её не стало в истории. Она растворилась.

Это был, может быть, самый тонкий ход всего двенадцатого года: превратить военный заговор в ничто, не дав ему ни ареста, ни суда, ни легенды. Я этим тихо гордился. Громкая победа над фрондой создаёт фронду. Тихая — уничтожает.

Безобразова и Абазу судили отдельно.

Этих я отделил намеренно. Они были не великие князья, а дельцы — те самые, что в начале века втянули Россию в дальневосточную авантюру через корейские концессии. Их я не хотел смешивать с княжеским делом, чтобы не дать защите Владимировичей довода «нас судят вместе с какими-то аферистами, значит, и обвинение аферистское». Их дело шло своим, обычным судебным порядком, без чрезвычайного присутствия, без аристократических оговорок. Их осудили за казнокрадство и злоупотребления к тому, к чему осуждают дельцов: к конфискации и тюрьме. Без всякой пышности. Это было справедливо и неинтересно.

Приговор присутствия был объявлен пятнадцатого ноября.

Кони его готовил долго, выверяя каждую формулировку. Я приговор увидел за день до объявления — Кони прислал мне его с Сосо, не для правки, а для сведения, как стороне, собравшей материалы. Я в нём не изменил ни слова. Менять было нечего. Это был приговор закона, а не мой.

Кирилл, Борис и Андрей Владимировичи признавались виновными в действиях, нанёсших ущерб государственным интересам, и в незаконном личном обогащении. По каждому — конфискация одного, наиболее крупного, имения в пользу казны. По каждому — домашний арест в оставшихся имениях с запретом выезда за границу. Никакого лишения титулов и звания членов Дома — это присутствию было неподсудно, это оставалось за государем и за Домом. Никаких казней. Никакой тюрьмы.

Сандро — установление вины в малом, содействие следствию, без взыскания.

Николай Николаевич — косвенное укрывательство, лёгкое взыскание, без упоминания о фронде.

Это было ровно то, к чему я шёл. Не кровь. Не мученики. Не разорённые дотла семьи, готовящие месть детям. А ясный, документированный, законный приговор: вы украли и предали, вот доказательства, вот наказание, соразмерное вине, — и живите дальше под арестом и без украденного.

В тот вечер, когда приговор был объявлен, Сосо пришёл ко мне поздно. Он был измотан тремя месяцами работы, но в нём было что-то ещё — то, чего я в нём раньше не видел в такой мере. Какая-то тихая, твёрдая удовлетворённость.

— Всё, — сказал он, садясь. — Кончилось. Кони меня сегодня отпустил. Сказал… — Сосо помедлил.

— Что сказал?

— Сказал: «Иосиф Виссарионович, Вы три месяца давали мне факты и ни разу не дали мне приговора. Ни разу не тянули. Я Вас за это уважаю. Из Вас, если Вы пойдёте по этой дороге, может выйти государственный человек большого толку. А можете и пропасть — это в Вас тоже видно. Дай Бог Вам первого». — Сосо посмотрел на меня. — Он то же самое во мне увидел, что и Вы. С первого взгляда. За три месяца.

Я кивнул.

— Кони видит людей насквозь. Я Вам говорил.

— Видит, — сказал Сосо. И замолчал надолго.

Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Я за эти три месяца понял про себя одну вещь, и я Вам её скажу. Когда я сидел в третьем ряду и смотрел, как судят этих князей — людей, которых я всю молодость ненавидел как класс, как породу, как врага, — я ждал, что я буду торжествовать. Я думал, я буду рад. А я не был рад. Мне было… — он подбирал слово, — мне было спокойно. Как когда делаешь правильную работу до конца. И я понял, что вот эта разница — между торжеством и спокойствием — это и есть то, чему Вы меня учите шесть лет. Раньше я бы торжествовал. Сейчас я делаю работу. Торжество — это для палача. Работа — для государственного человека. Я это сегодня понял до конца.

Я долго смотрел на него.

— Сосо, — сказал я. — Это самое главное, что Вы могли понять. И Вы поняли это сами. Я Вас к этому шесть лет вёл, но последний шаг Вы сделали сами, в третьем ряду сенатского зала. Я Вами горжусь.

Сосо отвернулся к огню. Я видел, что эти слова ему трудно принять — он не привык к похвале, она его смущала больше, чем брань. Он долго молчал, глядя в камин.

— Спасибо, — сказал он наконец, не поворачиваясь. — Я это запомню.

Мы посидели молча. Артемий принёс самовар. За окном шёл первый ноябрьский снег.

Когда Сосо ушёл, я открыл тетрадь.

Написал:

«Пятнадцатое ноября двенадцатого года. Присутствие кончило. Приговор — по закону. Конфискация, домашний арест, без казней. Сандро отделился сам. Николая Николаевича сняли тихо, фронду растворили без шума, без мученика. Кони провёл всё чисто. Сосо сказал сегодня: „Торжество — для палача, работа — для государственного человека“. Он это понял сам. Это сегодня для меня больше приговора. Приговор — это дело. А то, что Сосо это понял, — это будущее».

Я подержал перо.

Дальше был манифест. Государь сказал: сначала суд, потом передача. Суд кончился. Теперь — манифест. Я знал, что это будет в декабре, до Рождества: государь не хотел тянуть, раз решение было принято.

Я написал последнюю строку:

«Суд сделан. По уставу. Дальше — манифест».

Закрыл тетрадь.

За окном падал снег на тёмную ноябрьскую Неву. Город готовился к зиме, не зная, что эта зима переменит его навсегда.

Я перешёл к постели — Кречетов, Кречетов, — лёг и уснул скоро.

Татьяна Ивановна в эту ночь пришла. Ненадолго. Она стояла в дверях кухни, не входя, и смотрела на меня, и улыбалась. Ничего не сказала. Я понял так, что ей сегодня и говорить было нечего — всё шло, как надо, и она пришла просто побыть рядом.

Так кончился ноябрь двенадцатого года.

Манифест государь подписал девятнадцатого декабря.

Текст готовился весь декабрь. Готовил его узкий круг: я, Кони (как юрист безупречной формы), Северцов (как тот, кто умеет видеть, где в бумаге слабое место), и сам государь, который правил текст своей рукой и над двумя местами просидел особенно долго. Сосо в подготовке текста не участвовал — я его держал в стороне намеренно, чтобы в будущем нельзя было сказать, что манифест писал социал-демократ. Сосо это понимал и не обижался. Он в эти недели вёл другое — он уже готовил аппарат будущего наркомата национальностей, не имея ещё ни наркомата, ни назначения, но зная, что они будут.

Манифест был короткий. Я с самого начала настаивал на краткости, как настаивал на тридцати восьми страницах папки: длинный манифест люди не дочитают, а недочитанный документ хуже ненаписанного. Государь со мной согласился. В окончательном виде манифест уместился на двух страницах.

Он начинался не с политики, а с веры. Государь в первых строках говорил, что власть дана ему Богом не как достояние, которым он волен распоряжаться по своему хотению, а как служение народу, врученному его попечению. Это была та самая мысль, до которой государь дошёл сам в августе, в молитве, и которую он теперь ставил в начало манифеста как его духовное основание. Я на этом не настаивал — это было его, и я был рад, что это его.

Дальше шло существо. Государь объявлял, что отныне исполнительная власть в Российской империи вверяется Совету министров, ответственному перед Государственной думой; что законодательная власть осуществляется Думой и Государственным советом совместно; что за государем сохраняются верховное предстательство России, верховное командование армией и флотом, право роспуска Думы с назначением новых выборов, отлагательное вето, и дела веры. Самодержавие как форма правления манифестом отменялось. Престол, корона, наследование — сохранялись неприкосновенно.

В последних строках государь обращался к народу. Он писал, что делает это не по принуждению, не уступая силе, а по совести и по вере, ради того, чтобы Россия управлялась лучше и чтобы жизнь народа улучшалась. Он просил у народа не благодарности, а труда и согласия.

Подпись. Дата. Всё.

Я этот текст прочёл в окончательном виде раз двадцать. Каждый раз у меня перехватывало горло на первых строках — там, где про власть как служение. Девять лет. Я эту мысль вынашивал в себе девять лет, и вот она стояла в государственном манифесте, подписанная рукой того государя, которого в той, другой истории расстреляли в подвале вместе с детьми. Здесь его не расстреляют. Здесь он войдёт в историю как государь, который сам, по совести, передал власть народу, оставшись при этом государем. Это была другая судьба. Я её ему выстроил. И в первых строках манифеста стояли не мои слова, а его — те, до которых он дошёл сам.

Манифест был оглашён в Государственной думе двадцать первого декабря.

Государь приехал в Таврический дворец лично. Это было необычно — государь в Думе бывал редко, по большим случаям. Но этот случай был больше всех. Он вошёл в зал, и зал встал. Он прошёл к трибуне сам — не послал чиновника читать, а читал сам, своим голосом, негромко, но внятно. Я сидел в ложе, отведённой членам будущего Государственного совета. Рядом сидели Кондратенко, Кони, несколько других. Сосо сидел не со мной — он сидел на думской галерее, среди партийных, где ему по его тогдашнему положению и место было. Ленин сидел в первом ряду думских социал-демократов.

Государь читал манифест в полной тишине. Я смотрел на лица. Я видел кадетов, октябристов, правых, левых — и я видел, как по мере чтения на этих лицах меняется выражение. Они шли в Думу в это утро, не зная точно, что услышат. До последнего ходили слухи: одни говорили, что государь распустит Думу, другие — что введёт военное положение, третьи — что отречётся в пользу Алексея при регенте. Никто не угадал. То, что читал государь, не угадал никто, потому что такого в русской истории не было: государь не уходил и не закручивал гайки, а сам, по своей воле, передавал власть, оставаясь государем.

Когда государь дочитал до строк про власть как служение — я видел, как Ленин в первом ряду медленно наклонил голову вперёд и так и сидел, глядя в пол, очень внимательно слушая. Я знал этот его жест по нашим встречам в Куоккале — так он слушал то, что заставляло его думать, а не то, с чем он был заранее согласен или не согласен.

Когда государь дочитал до конца и произнёс последние слова — про труд и согласие — он сложил листы, поднял глаза на зал и сказал негромко, уже не по тексту, а от себя:

— Господа. Я сделал это по совести. Я прошу вас принять это так же — по совести. России теперь нужна не борьба, а работа. Я свою часть сделал. Дальше — ваша.

И сошёл с трибуны.

Зал несколько секунд молчал. А потом встал — весь, целиком, и левые, и правые, — и стоя проводил государя долгим молчанием, какое бывает сильнее всякого крика. Не было оваций. Овации были бы мельче того, что происходило. Был полный зал стоящих людей и тишина. Государь прошёл через эту тишину к выходу и вышел.

Я в ложе сидел и не мог встать сразу — у меня в ногах не было силы. Кондратенко это заметил, наклонился, тихо взял меня под локоть, помог подняться. Я встал. Я стоял вместе со всеми и смотрел вслед государю.

Девять лет.

Новое правительство формировалось всю вторую половину декабря и первые недели января.

Председателем Совета министров стал Ленин. Это было неизбежно — социал-демократическая фракция была крупнейшей в Думе, и по новому порядку правительство формировало думское большинство. Государь это знал заранее, ещё с августа, и принял. Я при первой их официальной встрече — государя и Ленина — не присутствовал, но мне о ней рассказали оба, по отдельности, и рассказы сошлись. Они говорили час с глазу на глаз. Государь потом сказал мне: «Николай Иванович, он умён и он честен, хотя он мой противник по всему. Я с ним смогу работать». Ленин сказал мне иначе, по-своему: «Знаете, Николай Иванович, я к нему шёл с готовым презрением. А вышел с уважением, которого сам не ожидал. Он не тот, кем я его считал тридцать лет. Это, между прочим, ваша работа — вы его таким сделали». Я ответил Ленину то же, что говорил всем: «Я его не делал. Я ему помог стать тем, кем он мог быть».

Заместителями Ленина в Совете министров стали трое, по балансу думских сил: меньшевик Мартов, октябрист Гучков, кадет — взяли умеренного, договороспособного. Это был тот баланс, на котором правительство могло устоять: большевики у руля, но не одни, со связанными руками союзников и оппонентов в самом Совете.

Военным министром стал Кондратенко. Это назначение я провёл сам, и провёл с радостью. Кондратенко был тем военным, какому армия верила, какого знала по Артуру, со звездой Георгия, с думским авторитетом восьми лет, человек без партии и без интриги. Армия его приняла спокойно — а спокойствие армии в дни перемены власти стоило дороже золота.

Морским министром стал Чичагов — по тем же основаниям, флотский, заслуженный, неполитический.

Министром внутренних дел стал Селиванов. Я его вызвал из Хабаровска. Это было трудное решение — он держал Дальний Восток шесть лет, и без него край оставался без хозяина, — но мне нужен был на внутренних делах человек, который понимал моё главное условие: внутренние дела ведутся без репрессий, без охранки старого образца, без провокаторов. Селиванов это понимал лучше всех, потому что мы с ним об этом говорили десять лет. Дальний Восток я передал Северцову — он вернулся в Хабаровск товарищем министра по краю, с тем кругом, который мы там за двенадцать лет собрали.

И — Сосо.

Иосиф Виссарионович Джугашвили стал народным комиссаром по делам национальностей. Это был новый наркомат, какого в прежней России не было, — я его придумал и провёл специально под Сосо и под ту работу, какую он вёл при мне шесть лет. Ему было тридцать три года. Он был самым молодым в правительстве. Он был единственным в правительстве, кто пришёл туда не из думской фракции, не из старой бюрократии и не из военных, а из моей канцелярии — то есть, по существу, от меня.

Я знал, что это назначение вызовет толки. Я знал, что скажут: Гродеков провёл своего человека, грузина, бывшего секретаря, на наркомат. Пусть говорят. Я за шесть лет вырастил государственного человека из того, кто без меня стал бы — он сам это сказал — палачом. И я ставил его туда, где он принесёт больше всего пользы и где его страшная сила будет служить, а не пожирать: на работу с теми самыми окраинами, у которых, по его собственным словам государю, «свой счёт к империи, и счёт справедливый».

Государственный совет — старшую палату, связующую корону, правительство и Думу, — возглавил я.

Я принял это место с тем условием, какое поставил государю в августе: я буду на нём, пока хватит сил, и буду готовить себе смену. Государь условие принял. Витте — почётно, по старости и слабому здоровью — вошёл в Государственный совет при мне, без должности, советником; он был жив, хотя и сдал сильно, и я был рад, что он дожил до этого дня и увидел, чем кончилось то, чему он сам в шестом году вызвался быть посредником.

В первый день нового года, первого января тринадцатого, Сосо пришёл ко мне утром, до всяких визитов и поздравлений.

Он пришёл один. Сел напротив. Долго молчал.

— Николай Иванович, — сказал он наконец. — Я наркóм.

— Наркóм, — подтвердил я.

— Шесть лет назад я хоронил Като в Тифлисе и не знал, зачем мне жить. Вы ко мне тогда приехали. Я Вас спросил: «Кто Вы такой?» Я тогда не понимал, кто Вы. Я думал — генерал, который зачем-то приехал к опальному грузину-социалисту. Я Вас тогда чуть не выгнал.

— Я помню.

— Сейчас я наркóм правительства новой России. В тридцать три года. Из ссыльного, из подпольщика, из человека, который через год-два сел бы навсегда или повис бы на виселице. — Он посмотрел на меня. — Это сделали Вы.

— Нет, Сосо, — сказал я. — Это сделали Вы. Я только не дал Вам пропасть. Идти Вы шли сами.

Сосо помолчал.

— Вы мне в декабре прошлого года, год назад, сказали странную вещь, — проговорил он. — Вы сказали, что у Вас самого впереди немного и что если Вас не станет, я Вашу часть подберу. Я тогда сказал «подберу» и не до конца понял, что говорю. Сейчас понимаю. Вы меня к этому готовите. Все шесть лет. Наркомат — это не конец. Это начало того, к чему Вы меня готовите.

Я посмотрел на него долго.

— Да, — сказал я. — Не буду лгать. Да.

— Я готов, — сказал Сосо. — Я Вам это говорю первого января. Я готов. Когда Вас не станет — а Вы живите долго, я Вам этого желаю всем сердцем, — но когда Вас не станет, я Вашу часть подберу. И я её поведу так, как Вы меня научили. Без палачества. С работой вместо торжества. Видя человека там, где раньше видел врага. Я это запомнил. Я это не забуду.

Я не смог сразу ответить. Я отвернулся к окну, чтобы он не видел моего лица.

За окном было первое утро тринадцатого года. Шёл снег. На Неве лежал лёд. На набережной первый утренний извозчик вёз кого-то к ранней службе.

— Сосо, — сказал я, справившись. — Иди работай. У тебя наркомат. У тебя окраины, которые тебя ждут. Иди.

Сосо встал. У двери он обернулся.

— Николай Иванович. С Новым годом. С новой Россией.

— С новой Россией, Иосиф Виссарионович.

Он ушёл.

Я остался один.

Артемий принёс самовар. Я долго сидел у стола, не притрагиваясь к чаю.

Я думал о том, что у меня кончился самый большой год моей этой жизни. Двенадцатый год. Год, к которому я шёл с шестого мая девятисотого, с того утра в Хабаровске, когда я очнулся в чужом теле, в чужом веке, не понимая ничего, кроме того, что мне дан второй шанс прожить русскую историю иначе.

Я его прожил иначе.

Не было кровавого воскресенья. Не было пятого года в его страшной форме. Не было столыпинских галстуков. Не будет, я знал, ни Февраля, ни Октября, ни Гражданской, ни голода двадцатых, ни тридцать седьмого, ни той войны, в которую та Россия войдёт через полтора года и в которой положит миллионы. Ничего этого не будет. Будет другое — свои трудности, свои ошибки, свои беды, потому что без бед история не бывает. Но не те. Не те.

И будет жить государь, которого в той истории убили. И будет работать Ленин, который в той истории умер, надорвавшись, в пятьдесят три. И будет наркомом тот грузин, который в той истории стал тем, чьё имя я не хочу произносить даже про себя, — а здесь он стал государственным человеком, который сам, своими словами, отрёкся от палачества.

Я открыл тетрадь.

Я долго смотрел на чистую страницу. Мне хотелось записать всё это — про две истории, про то, чего не будет, про то, что я знаю и чего не знает никто. Но я не стал. Тот, кто будет читать эту тетрадь, — а я знал уже, кто будет, — поймёт это сам, без моих объяснений. А не поймёт — значит, и не надо.

Я написал коротко:

«Первое января тринадцатого года. Манифест подписан. Оглашён. Принят. Правительство собрано. Ленин — председатель. Кондратенко — военный. Сосо — нарком. Я — Государственный совет. Двенадцатый год кончился. Он сделан. Сосо сегодня сказал: 'Подберу. Без палачества". Это и есть, ради чего всё».

Я подержал перо.

И написал последнюю строку — ту, которую я писал в конце каждого большого дела этой жизни, от Артура до сегодняшнего утра:

«Сделано. По уставу».

Закрыл тетрадь.

За окном падал первый снег нового года на новую Россию.

Тринадцатый год был годом, в котором ничего не происходило.

Я пишу это без иронии. После двенадцатого года, после папки, суда, манифеста, после всего того грохота, в котором перевернулась русская власть, тринадцатый год был тих, как бывает тиха земля после того, как по ней прошла гроза, и всё промокло, и всё прибито, и в воздухе стоит та особенная свежесть, какая бывает только после большой бури. Ничего громкого не происходило. Происходило другое, что громче грома, но не слышнее травы: страна начинала жить по новому порядку.

Я в тринадцатом году работал в Государственном совете. Работа была не та, к какой я привык за двенадцать лет, — не тайная, не папочная, не та, где собираешь нить к нити в темноте. Работа была открытая, законодательная, медленная. Государственный совет был старшей палатой: через него проходили все законы, какие Дума принимала, прежде чем лечь государю на подпись. Моё дело было следить, чтобы новый порядок не сломался в первый же год от собственной неопытности, — чтобы Дума в горячке первых реформ не наделала такого, что обрушит всё здание прежде, чем оно встанет.

Я в этом году много спорил с Лениным.

Мы с ним спорили не как враги — мы спорили как два человека, которые хотят одного, но идут к нему с разных сторон. Ленин был председатель Совета министров, у него за спиной была думская фракция, которая хотела всего и сразу: земля — крестьянам, восьмичасовой день — рабочим, всё — немедленно. Ленин эту горячку фракции отчасти разделял, отчасти сдерживал. Я был тем, кто сдерживал. Я ему говорил: «Владимир Ильич, реформа, проведённая за год, рушится за два. Реформа, проведённая за десять лет, стоит сто. Дайте земельному закону пройти через губернии медленно, по уездам, по проверке, иначе вы получите не передел земли, а резню за землю». Ленин злился, спорил, приводил доводы, цитировал цифры — он был великий спорщик, такого спорщика я в жизни не встречал, — но к концу спора чаще соглашался, чем нет. Он был умён той высшей умностью, какая умеет отличить свою правоту от своего желания.

Земельный закон мы с ним в тринадцатом году провели вместе. Он был не такой, какого хотела фракция, и не такой, какого хотели правые. Он был средний, тяжёлый, выстраданный в спорах закон, по которому помещичья земля выкупалась казной в рассрочку и передавалась крестьянам через земельные комитеты, по уездам, постепенно, без единоразового передела. Столыпин, будь он жив, узнал бы в этом законе много своего — мы взяли из его реформы то, что в ней было разумного, и соединили с тем, чего фракция требовала. Сам Столыпин в тринадцатом году был уже не у дел — он после введения парламентского правления ушёл из политики, не приняв нового порядка, и уехал в имение; он не был врагом, он был человеком другого времени, и он это понял о себе сам, с достоинством. Я об этом жалел. Но история идёт, не спрашивая, кто к ней готов.

Сосо в наркомате национальностей развернулся так, как я и думал.

Наркомат национальностей был тем местом, где сходились все нити, которые могли порвать новую Россию: Польша, Финляндия, Кавказ, Туркестан, еврейский вопрос, прибалтийские немцы, украинский вопрос. В той, другой истории всё это рвануло разом в семнадцатом году и разнесло империю в клочья. Я знал это наизусть. И я знал, что человек на этом месте может либо удержать империю как единое целое, дав окраинам столько, сколько нужно, чтобы они захотели остаться, — либо потерять её, дав слишком мало или слишком поздно.

Сосо давал ровно столько, сколько нужно, и ровно вовремя.

Он начал с того, что знал лучше всего, — с Кавказа. Грузинские, армянские, азербайджанские школы на родных языках; местное самоуправление с реальными правами; уважение к вере и обычаю при твёрдом единстве державы. Он эту работу знал не по бумагам — он был оттуда, он этим дышал. Финляндии он вернул конституционные права, которые у неё отнимали в начале века, и финский вопрос, который в той истории был гнойной раной, здесь начал заживать. Польше он дал широкую автономию в составе державы — не независимость, которой требовали польские крайние, но столько самоуправления, сколько было нужно, чтобы поляк почувствовал, что он живёт в своей Польше, а не под русским сапогом. Еврейский вопрос — черту оседлости, позор старой России, — Сосо провёл через Совет министров к отмене в первый же год, и я знаю, что это далось ему труднее всего, потому что против стояли и справа, и кое-где в самой фракции, но он провёл.

Я за ним в этот год наблюдал внимательно. Я искал в нём ту тьму, о которой знал. Я искал признаки того, что власть, настоящая власть наркома большой державы, начнёт будить в нём прежнего человека — того, который решает вопросы коротко, через страх, через нажим, через устранение. Я искал и не находил.

Не то чтобы тьмы в нём не стало. Она была. Я её видел в иные минуты — в том, как у него темнело лицо, когда кто-то ему лгал или интриговал против дела; в той короткой, страшной неподвижности, какая на него находила, когда он сдерживал гнев. Тьма была. Но он её держал. Он научился её держать. Шесть лет рядом со мной и год самостоятельной работы научили его тому, что силу свою надо тратить на дело, а не на людей, и что человека, который мешает, надо переспорить, обойти, переждать или убедить — но не сломать. Он это усвоил не как правило, которое можно нарушить, а как привычку, которую тело уже не хочет нарушать. Это и было то, ради чего я с ним работал шесть лет. Не запретить ему тьму — запретить нельзя. А приучить руку к свету так прочно, чтобы она к тьме уже не тянулась сама.

К нему в наркомат пришли молодые люди со всех окраин. Серго Орджоникидзе вёл при нём кавказские дела. Пришли татары, поляки, латыши, евреи — Сосо собирал людей не по крови, а по делу, и его наркомат был самым пёстрым местом в новой России. Я однажды ему сказал: «Иосиф Виссарионович, у Вас в наркомате говорят на двадцати языках». Он ответил: «На двадцати трёх, Николай Иванович. Я считал. И это хорошо. Империя, в которой инородец работает на империю, — крепкая империя. Империя, в которой инородец сидит под надзором, — гнилая. Я строю первую».

Это была государственная мысль. Зрелая, точная, своя. Я её записал в тетрадь в тот же вечер, потому что она стоила того, чтобы её сохранить.

Государь в тринадцатом году ожил.

Я это видел при каждой встрече. С него спало то, что давило его всю жизнь, — ежедневная, неподъёмная тяжесть единоличного решения всего. Он больше не должен был один отвечать за каждую беду огромной страны, за каждый недород, за каждую забастовку, за каждую смерть. Теперь за это отвечало правительство перед Думой, а государь отвечал за то, что он умел и любил, — за армию, за веру, за достоинство России. Он стал спокойнее, ровнее, я бы сказал — счастливее, насколько это слово приложимо к нему. Он больше времени проводил с семьёй. Алексей, наследник, рос — болезнь его не оставляла, но мальчик жил, и государь возле него отходил душой.

Он меня в тринадцатом году принимал часто, и наши встречи стали другими, чем прежде. Прежде это были встречи государя и его тайного советника по огромному делу. Теперь это были встречи двух немолодых людей, сделавших вместе большое дело и доживающих его плоды. Мы пили чай. Говорили не только о государстве. Он расспрашивал меня о Хабаровске, о Дальнем Востоке, который я любил и о котором умел рассказывать. Я ему рассказывал про тайгу, про Амур, про тигра, которого видел раз в жизни на охоте и не выстрелил, потому что зверь был слишком хорош, чтобы его убивать. Государь это слушал, как мальчик слушает сказку, и я понимал, что этому человеку за всю его жизнь мало кто рассказывал просто так, ничего не прося взамен.

Однажды он мне сказал:

— Николай Иванович, я Вас хочу спросить об одном, и Вы не сердитесь на вопрос. Вы кто? Я Вас знаю двенадцать лет. Я Вам обязан больше, чем кому бы то ни было на свете. Но я Вас не понимаю. Вы пришли из Хабаровска старым генералом и за двенадцать лет переменили Россию. Так не бывает с генералами. У Вас иногда в словах проскальзывает такое, чего человек Вашего времени и Вашей судьбы знать не может. Кто Вы?

Я долго молчал.

Я мог бы сказать ему правду. Иногда мне хотелось её сказать — за двенадцать лет я не сказал её ни одному человеку, и тяжесть несказанного давила. Но я знал, что правду говорить нельзя. Не потому, что он бы не поверил, — он бы, может, и поверил, он был верующий человек, привычный к чудесам. А потому, что эта правда ему была не нужна. Она ничего бы ему не дала, кроме смятения. Человеку не нужно знать, что им двигал пришелец из будущего. Человеку нужно знать, что он сам сделал великое дело. А он его сделал сам — я только помог.

— Государь, — сказал я. — Я старый человек, который однажды получил второй шанс прожить жизнь и постарался прожить его не зря. Это всё, что я могу Вам сказать. Простите, что не больше.

Государь посмотрел на меня долго.

— Второй шанс, — повторил он тихо. — Знаете, Николай Иванович, я Вам, кажется, верю. И я Вам больше не буду задавать этого вопроса. У каждого человека есть своя тайна между ним и Богом. Я Вашу уважаю.

Больше он меня об этом не спрашивал. Никогда.

Сердце моё в тринадцатом году сдавало по предсказанию Кречетова — ровно, без обвалов, но неуклонно. Я уставал быстрее. Я спал по-настоящему мало, хотя Артемий и Кречетов стерегли меня как могли. Бывали дни, когда я не вставал с постели до полудня, и Сосо в такие дни приходил ко мне с бумагами и работал у моей кровати, и это никого уже не удивляло.

Я не боялся. Я в эту жизнь пришёл нежданно и прожил её сверх всякой меры — двенадцать лет, которые мне были подарены неизвестно кем и за что. Я сделал в эти двенадцать лет больше, чем человек вправе мечтать сделать за жизнь. Мне нечего было бояться и не о чем жалеть. Я жалел об одном — что не увижу, как всё это пойдёт дальше, через десять, через двадцать лет; что не увижу Россию двадцатых, тридцатых годов — той России, какой она станет без той войны, без той революции, без того тридцать седьмого. Но это была не горькая жалость. Это была светлая жалость человека, который посадил сад и знает, что не доживёт до его полного цвета, но твёрдо знает, что сад будет цвести.

Татьяна Ивановна приходила ко мне во снах чаще, чем прежде. Я понимал, что это значит. Она приходила всё ближе, как приходит близкий человек к тому, кто собирается в дорогу. Она во снах больше не стояла в дверях — она садилась рядом, у стола, как сидела при жизни, и молчала, и это молчание было не печальным, а тихим, домашним, обещающим. Я просыпался после этих снов спокойным.

В конце тринадцатого года, на Рождество, у меня собрались все.

Это было у меня дома, в витте́вском доме на набережной. Пришли Кондратенко с женой, Кони, Северцов, приехавший с Дальнего Востока на праздники, Селиванов. Пришёл Сосо — один, он так и не женился после Като, и я знал, что не женится; он всю свою силу отдавал делу, и места для другого в нём не осталось. Кречетов был тут же, ворча на меня за то, что я долго сижу за столом.

Мы сидели допоздна. Говорили. Вспоминали Артур, вспоминали Витте, который до этого Рождества не дожил месяца, тихо угаснув в ноябре, успев увидеть новую Россию и порадоваться ей. Пили за него. Пили за государя. Пили за тех, кого с нами уже не было.

В какую-то минуту, поздно, когда разговор сам собой притих, Кондратенко поднял рюмку и сказал:

— Господа. Я хочу сказать одно. Нас тут за столом — те, кто двенадцать лет делал одно дело. Кто-то из Артура, кто-то из Хабаровска, кто-то из Тифлиса. Мы разные. А дело было одно. И вот оно сделано. Я не знаю, как это вышло. Я простой солдат, я в большую политику не лез. Но я знаю одно: в середине всего этого все двенадцать лет сидел один человек. — Он посмотрел на меня. — За Вас, Николай Иванович. За то, что Вы нас всех собрали и довели до этого стола.

Все встали. Я остался сидеть — встать у меня уже не было сил, и все это поняли и не обиделись. Они стояли вокруг стола с поднятыми рюмками, эти люди, которых я собирал двенадцать лет по всей огромной стране, от Артура до Петербурга, — и смотрели на меня.

Я посмотрел на них. На Кондратенко, которого вытащил из истории, где он погиб под Артуром в декабре четвёртого года. На Кони, седого и прямого. На Северцова, моего верного, молчаливого Северцова. На Селиванова. На Кречетова, ворчуна и друга. И на Сосо — на Иосифа Виссарионовича Джугашвили, наркома новой России, который стоял в конце стола и смотрел на меня тем долгим, неподвижным взглядом, в котором сейчас не было ни тьмы, ни напряжения, а было что-то, чего я в нём раньше никогда не видел и для чего у меня нет другого слова, кроме как — любовь.

Я не смог сказать речь. Я сказал три слова:

— Спасибо, друзья. Сделано.

И добавил, тихо, по привычке, которую они все за двенадцать лет знали и любили:

— По уставу.

И они засмеялись — тепло, все разом, — и выпили, и сели, и вечер пошёл дальше, в тепле, в свете, под падающий за окном рождественский снег.

В ту ночь, когда все разошлись, я сидел у стола один.

Артемий убрал посуду и ушёл спать — я его отпустил. Дом затих. За окном падал снег на тёмную замёрзшую Неву.

Я открыл тетрадь.

Я написал:

«Рождество тринадцатого года. Год тих. Земельный закон прошёл. Сосо держит окраины — на двадцати трёх языках, без надзора, на дело. Государь ожил. Витте умер, успев увидеть. Все были у меня нынче. Кондратенко сказал тост. Я сказал 'сделано". Это правда. Сделано. Сосо в конце стола смотрел на меня так, как не смотрел никогда. Я понял, что это. Ради этого взгляда стоило прожить двенадцать лет».

Я подержал перо.

И написал внизу, отдельной строкой, последнее на этот год:

«Сделано. По уставу».

Закрыл тетрадь.

Я ещё посидел немного у стола, глядя на снег. Потом встал — медленно, держась за стол, — и пошёл к постели, как велел Кречетов.

Тринадцатый год кончался. Впереди был четырнадцатый — год, в котором та, другая Россия вошла в войну. Я знал про этот год всё. Я знал, что летом в Сараеве убьют эрцгерцога и что после этого мир покатится в пропасть. Я знал, что мне в этом году предстоит последнее большое дело — может быть, самое важное из всех: удержать новую Россию от той войны.

Но это было впереди. А сейчас был тихий рождественский снег, и тёплый дом, и сделанное дело, и сон, в котором меня ждала Татьяна Ивановна.

Я лёг и уснул.

Она пришла. Села рядом. И в эту ночь — впервые за двенадцать лет — она заговорила.

— Скоро, Коля, — сказала она тихо. — Но ещё не сейчас. У тебя ещё одно дело. Доделай — и приходи. Я жду.

Я хотел ответить, но во сне не было голоса. Я только посмотрел на неё. Она улыбнулась — той своей улыбкой, какую я помнил сорок лет, — и положила руку мне на руку, и рука её была тёплая.

Я проснулся под утро спокойным, как не просыпался давно.

Впереди был четырнадцатый год.

Эрцгерцога Франца-Фердинанда убили в Сараеве пятнадцатого июня по нашему счёту, двадцать восьмого по европейскому.

Я знал, что это будет. Я знал это четырнадцать лет. Я знал число, место, имя стрелявшего — Гаврило Принцип, девятнадцатилетний боснийский серб, — знал то, чего не знал в тот день ни один человек на земле, кроме меня: что этот выстрел в Сараеве через пять недель подожжёт весь мир, и что в той, другой истории огонь этот будет гореть четыре года, и сожжёт четыре империи, и положит десять миллионов человек, и из его дыма выйдет всё дальнейшее — революция, гражданская война, голод, и то, чему имени я не хочу давать.

Я к этому дню готовился два года.

С тех пор как в двенадцатом году новая Россия встала на ноги, я знал, что моё последнее дело — не дать ей войти в эту войну. В той истории Россия вошла в неё первой из великих держав, вошла по союзному долгу, по славянскому братству, по тому сцеплению обязательств и самолюбий, которое затянуло одну страну за другой, как затягивает в омут. Россия вошла — и погибла. Не потому, что проиграла на поле, а потому, что война надорвала ту страну изнутри, и страна рухнула в семнадцатом году в революцию.

Я не мог переменить то, что эрцгерцога убьют. Сараево было не в моих руках. Но я мог переменить то, что Россия сделает после Сараева. И я два года готовил то, чтобы она сделала иначе.

Я начал готовить это с государя.

Государь после двенадцатого года сохранил за собой верховное командование и высшее предстательство России — то есть, по сути, всё, что касалось войны и мира, осталось в его руке, при том что внутренние дела вёл Совет министров. Это значило, что вопрос войны решался не Думой, не Лениным, а государем, по совету тех, кому он доверял. И я два года, тихо, исподволь, готовил государя к тому, что в час испытания он скажет миру «нет».

Я ему это внушал не прямо. Я делал так, как делал девять лет с манифестом, — я поворачивал его взгляд. Я при каждом удобном случае показывал ему цену войны. Я приносил ему сводки о том, во что обходятся армии современные вооружения, какова стала убойная сила пулемёта и тяжёлой артиллерии, как изменилась война со времён его деда. Я однажды дал ему прочесть — в виде «частной записки одного военного теоретика» — то, что на самом деле было моим описанием той войны, какую я знал: окопы от моря до моря, газы, миллионы убитых за несколько вёрст земли, четыре года бойни без движения. Я подал это как мрачное предсказание умного пессимиста. Государь прочёл и долго молчал, и сказал: «Если война станет такой, Николай Иванович, то государь, который в неё ввяжет свой народ, ответит за это перед Богом страшно». Я ответил: «Страшно, государь». И больше ничего не добавил. Зерно было брошено.

Я готовил и Кондратенко. Военный министр в час войны — ключевая фигура. Кондратенко был не из тех генералов, что рвутся в бой ради славы; он Артур пережил, он знал войну с изнанки, он видел, как умирают солдаты за чужие штабные ошибки. Он войны не хотел — но он был человек долга, и если бы прозвучал союзный зов, он мог бы счесть своим долгом идти. Я с ним два года вёл долгие разговоры о том, что высший долг военного — не воевать красиво, а сберечь армию и страну для того, что важнее войны. Кондратенко это принимал тяжело, спорил, но к четырнадцатому году пришёл к тому же, к чему и я.

И я готовил почву дипломатическую — тихо, через Министерство иностранных дел, которое после двенадцатого года вёл осторожный, неблестящий, но надёжный человек, не любитель авантюр. Я два года добивался, чтобы Россия медленно, незаметно ослабляла те союзные обязательства, которые в той истории затянули её в войну. Не разрывала — разрыв вызвал бы бурю, — а размывала, делала их менее жёсткими, оставляла себе лазейки. К четырнадцатому году русские обязательства перед сербами и французами были уже не той железной цепью, какой они были в той истории, а чем-то более гибким.

Всё это я делал два года, тихо, не называя истинной цели даже близким. Я знал день, к которому готовлюсь. И день настал.

Когда пришла весть из Сараева, я был у себя дома. Мне её принёс Сосо — он пришёл с телеграфной лентой в руке, и по его лицу я понял, что он понимает значение вести не хуже меня.

— Николай Иванович. В Сараеве убит австрийский наследник. Серб стрелял.

Я кивнул. Я ждал этой ленты четырнадцать лет.

— Сядьте, Сосо.

Он сел.

— Сейчас начнётся, — сказал я. — Через несколько недель Австрия предъявит Сербии такие требования, какие нельзя принять. Сербия часть примет, часть отвергнет. Австрия объявит Сербии войну. И вот тут — слушайте меня внимательно, Сосо, потому что это самое важное из всего, что я Вам скажу за все наши годы, — вот тут вся Европа повернётся к России и будет ждать, что сделает Россия. Потому что Сербия — славяне, единоверцы, и в России найдётся тысяча голосов, которые закричат, что долг России — вступиться. И если Россия вступится — мир сгорит. Весь. На четыре года. И сгорит в этом огне в первую очередь сама Россия.

Сосо смотрел на меня неотрывно.

— Откуда Вы это знаете? — спросил он тихо. — Вы говорите так, будто Вы это видели.

Я выдержал его взгляд.

— Я это знаю, Сосо. Так же, как я знал про многое за эти годы. Не спрашивайте откуда. Я Вам этого не скажу — ни Вам, ни государю, никому. Но я Вам говорю: я знаю. Если Россия вступится за Сербию — России конец. Не сразу. Через три года. Но конец, и страшный. И наше дело сейчас, моё и Ваше, — не дать ей вступиться. Удержать. Сказать миру «нет». Это будет самое непопулярное «нет» в русской истории. Нас будут проклинать справа за то, что мы предали братьев-славян. Нас будут проклинать слева. Газеты будут выть. Гвардия будет роптать. Но мы должны это сделать, потому что цена другого решения — гибель всего, что мы построили за двенадцать лет.

Сосо долго молчал.

— Я Вам верю, — сказал он наконец. — Я Вам верю двенадцать лет, и Вы ни разу не ошиблись. Если Вы говорите «конец» — значит, конец. Что мне делать?

— Держать окраины, — сказал я. — Когда начнётся, по всем национальным окраинам поднимется крик: одни за войну, другие против, третьи захотят воспользоваться смутой и отколоться. Ваше дело — чтобы окраины в эти недели не шелохнулись. Чтобы ни Польша, ни Кавказ, ни Финляндия не использовали момент. Чтобы держава в час испытания стояла как одно тело. Сможете?

— Смогу, — сказал Сосо. И я знал, что это не похвальба. Он смог бы.

Дальше всё пошло так, как я знал по той истории, — но Россия в конце повела себя иначе.

Австрия предъявила Сербии ультиматум. Сербия ответила почти полным согласием, отвергнув лишь то, что задевало её достоинство. Австрия объявила Сербии войну. И Европа повернулась к России.

В Петербурге началось то, чего я ждал и боялся. Поднялась волна — мощная, искренняя, страшная в своей искренности. Газеты писали о долге перед братьями-сербами, о чести России, о славянском единстве. На улицах собирались толпы с сербскими флагами. В Думе правые требовали немедленной мобилизации, и часть левых, к моему горю, кричала о том же — об интернациональном долге против австрийского империализма. Гвардейские полки бурлили. Великие князья — даже те, что под арестом, — слали государю письма о чести Дома. Французский посол не выходил из Министерства иностранных дел, напоминая о союзном долге. Весь мир тянул Россию в омут, и омут был обряжен в самые красивые слова, какие есть: честь, братство, долг, вера.

Я в эти дни почти не вставал с постели. Сердце моё этого напряжения почти не держало. Кречетов был при мне неотлучно. Но я работал — лёжа, диктуя, принимая людей у кровати. Я делал то единственное, что мог: я укреплял государя в его «нет».

Решение принимал государь. Я мог только советовать. И я в эти дни послал государю последнее, главное письмо моей жизни.

Я не буду приводить его целиком. Скажу суть. Я писал государю, что наступил час, ради которого Бог, быть может, и поставил его на престол, — час сказать «нет» всему миру ради спасения своего народа. Я писал, что вступиться за Сербию — значит погубить миллионы русских ради красивого слова, и что государь, который пошлёт народ на бойню ради чести, ответит за это перед Богом тяжелее, чем государь, который стерпит позор ради жизни народа. Я писал, что настоящее мужество государя сейчас — не в том, чтобы обнажить меч под крики толпы, а в том, чтобы вложить его в ножны под проклятия толпы. Я писал, что история проклянёт его на год, на десять лет, а потом — благословит, когда увидит, что он один уберёг свой народ от пропасти, в которую упали все. И я писал, в конце, что это последнее, о чём я его прошу, потому что мне недолго осталось, и что я хочу уйти, зная, что Россия будет жить.

Государь приехал ко мне сам через день после этого письма.

Он приехал вечером, тихо, как приезжал в августе двенадцатого года. Он вошёл в мою спальню — я уже не вставал, — сел у кровати. Кречетов вышел, оставив нас вдвоём.

Государь долго молчал, держа моё письмо в руке.

— Николай Иванович, — сказал он наконец. — Я прочёл. Я прочёл много раз. Вы пишете, что меня проклянут.

— Проклянут, государь.

— Меня уже проклинают, — сказал он тихо. — Вы не знаете, что делается. Меня называют трусом. Меня называют предателем славянства. Мой собственный дядя Николай Николаевич прислал мне письмо, где пишет, что я позорю имя Романовых, что прадед перевернётся в гробу. Гвардия смотрит на меня волками. Половина Думы кричит о войне. — Он помолчал. — И Вы пишете — терпи это. Терпи и не воюй.

— Терпи и не воюй, государь, — сказал я. — Это самое трудное, что я когда-либо у Вас просил. Труднее манифеста. Манифест Вас возвысил в глазах света. А это — унизит. На время. Но это спасёт народ.

Государь опустил голову.

— Я всю жизнь боялся быть слабым, — сказал он. — Меня всю жизнь упрекали в слабости. И вот теперь все говорят: будь силён, обнажи меч, и я наконец докажу всем, что я не слаб. Одно движение — и я перестану быть в их глазах тряпкой, стану государем-воином, как мой прадед. Вы понимаете, как это соблазнительно для человека, которого всю жизнь звали слабым?

— Понимаю, государь. Поэтому это так трудно.

Государь поднял на меня глаза.

— А Вы мне снова говорите, как тогда, в двенадцатом, что моя слабость — это моя сила.

— Говорю, государь. Потому что это правда. Обнажить меч под крик толпы — это не сила. Это слабость, нарядившаяся в силу. Сила — это вложить меч в ножны, когда весь мир кричит «обнажи», и стерпеть, что тебя назовут трусом, ради того, чтобы твои солдаты вернулись к матерям. Вот это сила, государь. И она дана немногим. Вашему прадеду она дана не была. Вам — дана.

Государь долго смотрел на меня. Потом встал. Подошёл к окну. За окном был летний вечерний Петербург четырнадцатого года, белая ночь, и где-то далеко слышался гул толпы — толпа эти дни не расходилась.

Он стоял у окна спиной ко мне. Я видел, как он молится — его губы шевелились. Он молился долго, минут пять, не меньше. Я лежал и ждал, и ждал не я один — ждали те десять миллионов, которые в той, другой истории легли в землю, и которых здесь ещё можно было не положить.

Потом он повернулся.

— Хорошо, — сказал он. Лицо его было спокойно — впервые за эти дни спокойно. — Хорошо, Николай Иванович. Я не поведу Россию на эту войну. Я скажу «нет». Я стерплю проклятия. Я объявлю, что Россия скорбит о Сербии, но не прольёт крови своих сыновей за чужой конфликт, и что Россия предлагает себя в посредники для мира, а не в участники войны. Я сделаю это, и пусть меня судит Бог и история. Я больше боюсь Бога, чем толпы.

Я закрыл глаза. У меня по лицу текли слёзы, и я не стыдился их и не вытирал.

— Государь, — сказал я. — Вы только что спасли десять миллионов человек, которые никогда не узнают, что Вы их спасли. Они проживут свои жизни, родят детей, умрут стариками в своих постелях — и никто из них не будет знать, что был день, когда государь у постели умирающего генерала решил их не убивать. Это самое великое, что может сделать человек, — спасти тех, кто никогда не скажет ему спасибо. Бог это видит, государь. Бог это видит.

Государь подошёл, наклонился и обнял меня — осторожно, как обнимают тяжелобольного. Я почувствовал, что и у него мокрое лицо.

— Спасибо Вам, — прошептал он. — За всё. За двенадцать лет. Вы были послан мне Богом, Николай Иванович. Я в это верю. Кто бы Вы ни были и откуда бы Вы ни пришли — Вы были послан мне Богом.

Он ушёл.

Россия сказала «нет».

Я не буду описывать те недели подробно — у меня уже мало осталось бумаги и мало осталось сил, и я хочу сберечь и то и другое для последнего. Скажу коротко. Государь объявил то, что обещал: Россия скорбит, но не воюет, и предлагает посредничество. Поднялась буря, какой я и ждал. Государя проклинали. Меня — те немногие, кто знал о моей роли, — проклинали ещё пуще, называли злым гением, отравившим государя пацифизмом. Сосо держал окраины железной рукой, и окраины не шелохнулись. Кондратенко держал армию, и армия, поворчав, осталась в казармах.

А дальше случилось то, на что я и рассчитывал, чего не знал наверное, но во что верил: без России война не сложилась в ту, всеевропейскую. Германия, увидев, что Россия не мобилизуется, не получила повода ударить по Франции через Бельгию — весь немецкий план держался на войне против России и Франции разом, а воевать с одной Францией из-за далёкого сербского дела немцам было незачем. Франция, увидев, что Россия не вступает, не решилась воевать одна. Англия, увидев, что большая война не складывается, налегла всем весом на посредничество. Австрия осталась один на один с маленькой Сербией — и эта война, страшная для сербов, осталась тем, чем была изначально: локальной балканской войной, каких на Балканах было уже две за последние годы. Она отгорела за несколько месяцев. Сербию принудили к тяжёлому миру, но Сербия выжила, и народ её выжил, и не легли в землю те миллионы по всей Европе.

Мир не сгорел.

Я это сделал. Вернее — это сделал государь, а я только довёл его до той минуты, когда он смог это сделать. Но рука, которая четырнадцать лет вела к этой минуте, была моя. И я знал, лёжа в те летние дни в постели, слушая, как за окном постепенно стихает обманутая, проклинающая, не понимающая своего спасения толпа, — я знал, что моё дело на земле сделано. Всё. До конца. Больше мне делать было нечего.

Сосо пришёл ко мне в конце июля, когда стало уже ясно, что большая война не сложится.

Он сел у кровати. Долго молчал.

— Получилось, — сказал он. — Война не сложилась. Вы говорили — конец России. Вместо конца — мир. Вы опять знали наперёд.

— Знал, Сосо.

Он посмотрел на меня тем своим долгим взглядом.

— Николай Иванович. Я Вас больше не спрашиваю откуда. Я понял, что Вы не скажете, и я понял, что мне и не нужно знать. Я понял про Вас одно, и мне этого хватает. Вы — человек, который пришёл, чтобы Россия не погибла. Откуда пришёл — Ваше с Богом дело. Что пришёл для этого — я вижу. Двенадцать лет вижу.

Я взял его руку. Рука его была твёрдая, тяжёлая, рабочая.

— Сосо, — сказал я. — Мне осталось немного. Кречетов мне больше не лжёт, и я ему за это благодарен. Недели. Может, дни. Я хочу, пока есть силы, сказать тебе главное. Послушаешь старика?

— Послушаю, — сказал он тихо.

— Главное вот что. Всё, что мы построили, — манифест, новый порядок, мир вместо войны, — всё это можно потерять за одно поколение, если у руля встанет человек, который вернёт страх. Страх — самое лёгкое в управлении. Он всегда под рукой. Им всё решается быстро. И всякий, кто устанет от медленной, трудной работы убеждения, потянется к страху, как пьяница к рюмке. Ты это в себе знаешь, Сосо. Ты мне сам сказал в коляске два года назад. В тебе это есть. Так вот моя последняя к тебе просьба, и я прошу её как умирающий: что бы ни случилось, как бы трудно ни стало, какие бы враги ни обступили, — не возвращай страх. Никогда. Держи руку на свету. Если ты это удержишь — всё, что мы сделали, будет жить. Если сорвёшься — всё рухнет, и рухнет тем страшнее, чем выше мы поднялись. Обещай мне.

Сосо долго молчал. Я видел, как в нём идёт работа — та глубокая, медленная работа, какая в нём шла в самые важные минуты.

— Николай Иванович, — сказал он наконец. — Я Вам обещаю. Не словом обещаю — словам Вы не больно верите, я знаю. Я Вам обещаю так: я каждый день, пока жив, буду спрашивать себя Вашим голосом. Каждый раз, когда мне захочется решить дело страхом, я услышу Вас. Вы во мне останетесь как тот, кто спрашивает. И пока Вы во мне спрашиваете — я не сорвусь. А Вы во мне будете спрашивать, пока я жив. Я Вас в себе похоронить не дам. Вот моё обещание.

Я смотрел на него и не мог говорить.

Я знал того, другого человека из той, другой истории. Я знал, во что он превратился, когда рядом не было того, кто спрашивает. Я знал про миллионы. И вот здесь, у моей постели, сидел тот же человек — с теми же руками, с той же тьмой внутри, — и обещал мне держать во веки веков внутри себя голос, который спрашивает.

Я не знаю, сдержит ли он. Человек слаб, и власть сильна, и я не увижу, чем это кончится. Но я видел его глаза в ту минуту, и я выбрал верить.

— Верю, — сказал я. — Верю тебе, Иосиф.

Я назвал его по имени, без отчества, первый раз за двенадцать лет. Он это услышал. Он наклонился и поцеловал мою руку — я не успел отнять, — и я почувствовал, что на руку мне упало горячее.

Грузины не стыдятся слёз. Это мы, русские, прячем. А они — нет.

Когда он ушёл, я лежал тихо и смотрел в потолок.

Бумаги у меня осталось мало. Сил — ещё меньше. Я подтянул к себе тетрадь — она лежала теперь всегда рядом, на столике у кровати, — и открыл её, и обмакнул перо в чернильницу, которую Артемий держал полной.

Я написал — медленно, потому что рука уже плохо слушалась:

«Конец июля четырнадцатого года. Россия сказала 'нет". Война не сложилась. Мир не сгорел. Десять миллионов будут жить и не узнают. Это сделал государь. Я довёл. Сосо держал окраины, Кондратенко — армию. Сосо мне обещал держать руку на свету и хранить во мне того, кто спрашивает. Я ему поверил. Я назвал его Иосифом. Дело моё сделано. Всё. До конца. Мне больше нечего делать на этой земле, и я этому рад».

Я подержал перо. Рука дрожала.

И написал, как писал всегда:

«Сделано. По уставу».

И закрыл тетрадь.

За окном стояла светлая июльская петербургская ночь — последнее лето, которое я видел. Где-то далеко на реке прогудел пароход. В доме было тихо. Артемий дремал на стуле в соседней комнате — он теперь не уходил от меня далеко.

Я закрыл глаза.

Татьяна Ивановна была близко. Я чувствовал её, как чувствуешь человека, вошедшего в комнату, ещё не открыв глаз. Она ничего не говорила. Она ждала. Терпеливо, тихо, как ждала меня всю нашу жизнь, когда я возвращался со службы поздно.

— Скоро, Танюша, — сказал я ей не вслух, а как-то внутри. — Одно дело осталось. Передать тетрадь. А потом я приду. Подожди ещё немного.

Мне показалось, что в темноте кто-то тёплой рукой поправил мне одеяло.

Я уснул.

Август четырнадцатого года был мой последний месяц, и я это знал.

Кречетов перестал мне лгать ещё в июле, и я был ему за это благодарен больше, чем за все его лекарства. Человеку перед концом нужна не надежда, а правда: правда даёт время сделать последнее толково, а надежда отнимает это время на пустое ожидание. Кречетов мне правду дал. Он сказал: «Николай Иванович, недели. Может, до сентября. Может, меньше. Сердце дотягивает последнее. Я Вам не дам мучиться — это я Вам обещаю как врач и как друг. Но и держать Вас силком на этом свете против Божьей воли я не стану. Доделывайте, что Вам надо доделать. Я рядом».

Мне надо было доделать немного. Я в эти недели приводил в порядок не дела — дела были сделаны, — а людей. Я хотел уйти, не оставив за собой незавершённых разговоров, недосказанных слов, людей, которым я что-то был должен и не отдал. Я всю жизнь, обе мои жизни, не любил долгов. И перед смертью я отдавал последние.

Первым я простился с Кондратенко.

Он пришёл ко мне в начале августа, в мундире, прямой, как всегда, но я видел, что он держится из последних сил, чтобы не показать мне, как ему тяжело меня таким видеть. Роман Исидорович был человек, не умеющий скрывать чувства, — оттого он их прятал за уставной прямотой.

— Роман Исидорович, — сказал я ему. — Сядьте. Я Вас позвал проститься. Не отворачивайтесь и не говорите мне, что я ещё поправлюсь. Вы солдат, я солдат, мы оба видели смерть близко и знаем её в лицо. Давайте простимся как мужчины.

Он сел. Помолчал. Потом сказал, глядя в сторону:

— Николай Иванович. Я под Артуром должен был умереть. Я это знаю. В декабре четвёртого года, в форте, японский снаряд — он должен был лечь на сажень ближе. Вы тогда что-то сделали, я не знаю что, перевели меня в тот день в другое место по какому-то пустому поводу, и снаряд лёг туда, где я должен был стоять. Я тогда не понял. Я понял потом, через годы. Вы меня вытащили из смерти, в которую я уже шёл. Я прожил эти десять лет сверх отпущенного. Военным министром стал, новую Россию увидел, войну от неё отвёл вместе с Вами. Это всё — Ваш подарок. Я эти десять лет звал своими, а они были Ваши.

Я молчал. Я не знал, что он догадался про Артур. Он был умнее, чем казался, мой Кондратенко.

— Роман Исидорович, — сказал я. — Они были Ваши. Я только подвинул Вас на сажень. Прожили их Вы сами, и прожили славно. Теперь слушайте мою просьбу. Когда меня не станет — держите армию. Не давайте ей затосковать по войне. Армия в мирное время тоскует по войне, как застоявшийся конь по галопу, и в этой тоске — опасность. Занимайте её делом: дорогами, стройками, помощью краю, чем угодно, но делом. Армия, которая строит, не рвётся убивать. Это Вам моё последнее по военной части.

— Сделаю, — сказал он. — По уставу.

Он сказал это — мои слова, мою присказку, — и голос у него дрогнул. Он встал, выпрямился, отдал мне честь, как старшему, — а я уже не был ему старшим по чину, я был просто умирающий старик в постели, — и вышел быстро, чтобы я не увидел его лица.

Я его больше не видел. Так было лучше.

С Кречетовым прощаться было не нужно — он был при мне до конца. С Северцовым я простился письмом: он был на Дальнем Востоке, приехать не успевал, и я не хотел срывать его с края в горячее время. Я написал ему коротко — он не любил длинных слов, как и я. Я написал, что он был самым верным человеком из всех, кого я знал в обеих моих жизнях; что верность его была не собачья, а человеческая — верность не лицу, а делу; и что я ухожу спокойным за Дальний Восток, потому что там он. Я знал, что он, прочтя это, никому не покажет письма, спрячет его, и будет иногда перечитывать один, и больше ничего. Такой был человек.

Кони я не вызывал — мы простились раньше, в июле, коротко и сухо, как прощаются два старика, которые понимают друг друга без слов. Он сказал тогда одну вещь, которую я запомнил: «Николай Иванович, я за свою долгую жизнь видел много властей и много людей при власти. Вы единственный из них, кто пользовался властью как лекарь — чтобы лечить, а не чтобы править. Я не знаю, кто Вас этому научил. Но я рад, что дожил и увидел, что так бывает». Это была высокая похвала из уст человека, который сорок лет смотрел на человеческую низость с судейского кресла.

С государем я простился в середине августа.

Он приехал ко мне сам, в третий и последний раз. Он вошёл в спальню тихо, отослал всех, сел у кровати. Он был в штатском. Он постарел за это лето — нейтралитет, проклятия толпы, борьба с собственным родом дались ему тяжело, — но в нём была теперь та спокойная твёрдость, какой не было раньше. Человек, который выдержал самое трудное испытание своей жизни и не сломался, обретает такую твёрдость. Он её обрёл.

— Николай Иванович, — сказал он. — Я приехал проститься. Кречетов мне написал. Я не мог не приехать.

— Спасибо, государь. Я рад, что Вы успели.

Мы помолчали.

— Я Вам должен сказать одно, — проговорил государь, — пока ещё можно сказать. Я двенадцать лет думал, что я Вам что-то приказываю, что я государь, а Вы мой советник. А правда была обратная. Это Вы меня вели, все двенадцать лет, тихо, незаметно, как ведут под уздцы коня, который думает, что идёт сам. Я это понял только теперь. И я Вам скажу: я не сержусь. Куда Вы меня привели — туда и надо было. Вы привели меня к тому, чтобы я стал государем, которого мой народ, когда-нибудь, через сто лет, помянет добром. Без Вас я был бы государем, которого… — он запнулся, — которого помянули бы иначе. Я это чувствую. Я не знаю откуда, но я это чувствую. Вы меня увели от какой-то страшной судьбы. Моей и России.

Я смотрел на него и думал: он чувствует. Он не знает про подвал в Екатеринбурге, про детей, про всё то, что было в той истории, — но душа его чувствует, что была отведена какая-то беда. Душа знает больше, чем ум.

— Государь, — сказал я. — Я Вам отвечу так же честно, как Вы мне. Да, я Вас вёл. Но вести можно только того, кто способен дойти. Я могу вести осла, и он не дойдёт. Я вёл Вас — и Вы дошли, потому что в Вас было то, что нужно: совесть, вера и то самое свойство, которое звали слабостью, а оно было готовностью служить, а не править. Я открыл в Вас дверь. Но вошли в неё Вы сами, своими ногами. Заслуга — Ваша. Запомните это и не отдавайте её мне. Когда меня не станет, не говорите никому, что это всё сделал Гродеков. Говорите: это сделал я, государь, по совести. Потому что это правда, и потому что народу нужно верить, что его государь сам способен на добро. Это важнее моей памяти.

Государь долго молчал.

— Я исполню это, — сказал он наконец. — Хотя мне это тяжело. Мне хочется кричать всем, что это Вы. А Вы велите молчать о Вас и говорить о себе. — Он покачал головой. — Вы и в свой последний час думаете не о своей памяти, а о пользе дела. Вы весь в этом, Николай Иванович.

Он взял мою руку обеими руками.

— Я буду молиться за Вас, — сказал он. — Каждый день, до конца моей жизни. И я скажу Алексею, когда он вырастет, чтобы и он молился за Вас, и детям своим завещал. Имени Вашего народ, может, и не узнает, как Вы велите. Но в семье моей за Вас будут молиться, пока стоит мой Дом. Это всё, что я могу Вам дать. Это и моя благодарность.

— Это много, государь, — сказал я. — Это очень много.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб — как целуют отца, или как государь целует того, кого чтит выше себя. И встал, и постоял надо мной, глядя, словно запоминая. И сказал тихо, уже от дверей:

— Прощайте, Николай Иванович. Не на земле, так свидимся. Я верю, что свидимся.

— Свидимся, государь, — сказал я.

Он вышел. Я слышал, как внизу хлопнула дверца коляски, как застучали колёса по набережной и стихли.

Государя я больше не видел. Он молился за меня, я знаю, до конца своих дней. И, говорят, завещал детям. Но это я уже знаю не сам — это мне рассказали те, кто пережил меня. А сам я государя проводил в тот августовский вечер последним взглядом в окно, на удаляющуюся коляску, и закрыл глаза, и долго лежал тихо.

Сосо я оставил напоследок.

С ним мне нужно было проститься не так, как с другими, — не словами благодарности и прощания. С ним мне нужно было передать дело. Передать тетрадь.

Тетрадь.

Я её вёл двенадцать лет. Я писал в ней коротко, для себя, — даты, дела, решения, имена. И сны про Татьяну Ивановну. И мои присказки. Я в ней не писал главного — того, кто я и откуда. Этого я не доверил бумаге ни разу. Но между строк, в самих делах, в том, что я отмечал и что обходил, в том, чему радовался и чего боялся, — между строк там был записан весь мой замысел, вся моя работа, вся карта того, как переменить русскую судьбу. Тот, кто умел читать, прочёл бы в этой тетради больше, чем в любом моём прямом наставлении. А Сосо умел читать.

Я позвал его двадцать второго августа.

Он пришёл к вечеру. Сел у кровати. Я велел Артемию подать тетрадь — она лежала тут же, на столике, — и Артемию выйти. Мы остались вдвоём.

— Иосиф, — сказал я. Я теперь звал его по имени, без отчества, — я начал так с того дня в июле и уже не возвращался к прежнему. — Подвинься ближе. У меня голос слабый.

Он придвинул стул вплотную.

— Я тебе хочу передать вот это, — сказал я и положил руку на тетрадь. — Это моя тетрадь. Я вёл её двенадцать лет. Здесь все мои дела, день за днём. Здесь нет тайны про меня — её я не доверил бумаге и тебе на словах не скажу, не проси. Но здесь есть другое. Здесь записано, как делается то, что мы делали. Не что делать — это меняется каждый день. А как. Как видеть наперёд. Как вести человека, не ломая. Как готовить дело годами и не выдать себя раньше срока. Как отличать главное от громкого. Этому нельзя научить наставлением. Этому можно научиться только так — читая, как другой человек это делал, день за днём, и думая над каждой строкой. Я тебе оставляю не завещание. Я тебе оставляю учебник. Читай его не один раз. Читай всю жизнь. Возвращайся к нему, когда тебе будет трудно, когда ты не будешь знать, как поступить. И каждый раз спрашивай себя: «А как бы тут поступил он? Что бы он отметил, а что пропустил?» И ты услышишь ответ. Я тебе обещаю — ты услышишь.

Сосо смотрел на тетрадь и не брал её. Я видел, что он понимает, что это такое, и что ему тяжело это брать, потому что взять — значит признать, что меня скоро не будет.

— Бери, — сказал я тихо. — Бери, Иосиф. Это теперь твоё.

Он взял тетрадь. Взял бережно, обеими руками, как берут что-то живое или святое. Подержал. Открыл наугад, прочёл несколько строк, закрыл. Я видел, как у него ходят желваки.

— Николай Иванович, — сказал он. Голос у него был сдавленный. — Я её сберегу. Я её буду читать, как Вы сказали. И я… — Он замолчал. Долго молчал. — Я не умею говорить такие слова. Я Вам это уже говорил два года назад, и с тех пор не научился. У меня для самого главного нет слов. У меня язык на это не поворачивается — ни русский, ни грузинский. Но Вы и без слов знаете, да? Вы всегда всё знали без слов.

— Знаю, Иосиф, — сказал я. — Знаю. Не нужно слов. Я всё знаю.

Он сидел, держа тетрадь, и плакал — молча, не вытирая лица, не отворачиваясь, глядя на меня прямо. Этот страшный, сильный, тёмный человек, которого боялась половина Петербурга, сидел у моей постели и плакал, как сын у постели отца. И в этих слезах не было ничего от той тьмы, которую я в нём знал. В них был только человек. Тот человек, которого я двенадцать лет вытаскивал из-под тьмы на свет, — вот он сидел передо мной, целиком на свету, и плакал.

Ради этого стоило прожить двенадцать лет. Ради одного этого.

— Иосиф, — сказал я. — Я тебе скажу последнее, и отпущу тебя, потому что я устал, и мне надо отдохнуть. Слушай. Я в тебе с первого дня увидел две вещи. Огромную силу и огромную тьму. Я двенадцать лет работал, чтобы силу поставить на дело, а тьму — удержать. И вот что я понял про тебя к концу, и хочу, чтобы ты это знал. Твоя тьма — она от боли. Ты много страдал в молодости — Гори, отец, семинария, бедность, тюрьма, Като. Боль копилась и стала тьмой. Но боль можно переплавить. Не убить — убить нельзя, — а переплавить. В заботу о тех, кому так же больно, как было тебе. Вот твоя черта оседлости, которую ты отменил, — это твоя боль, переплавленная в дело. Вот твои школы на грузинском — это твоя боль за свой народ, ставшая добром. Переплавляй боль в заботу, Иосиф, всю жизнь, каждый день. Пока ты это делаешь — тьма в тебе работает на свет. Перестанешь — она пожрёт тебя. Это моё последнее тебе слово. Переплавляй боль. Не копи. Переплавляй.

Сосо кивнул. Он не мог говорить. Он держал тетрадь и кивал, и слёзы текли по его лицу, по тем рябинам, что остались от оспы, и капали на чёрный картон переплёта.

— А теперь иди, — сказал я мягко. — Иди, сынок. Я устал. Иди работать. У тебя держава. У тебя окраины. У тебя вся жизнь впереди. Иди и живи её так, чтобы, когда мы с тобой свидимся там, — а мы свидимся, я верю, — тебе нечего было бы стыдиться передо мной. Это всё, чего я от тебя хочу. Чтобы тебе не было стыдно. Иди.

Он встал. Прижал тетрадь к груди. Постоял надо мной. Потом наклонился, как государь, и поцеловал меня в лоб, неловко, коротко, и прошептал что-то по-грузински — я не знал слов, но я понял, что это, потому что такие слова на всех языках значат одно.

И вышел, прижимая к груди тетрадь.

Я остался один.

Тетради на столике больше не было. Впервые за двенадцать лет рядом со мной не было моей тетради. И я понял, что это значит: мне больше нечего записывать. Дело сделано, дела розданы, люди прощены и простились, тетрадь передана. Всё, что я держал в руках двенадцать лет, я выпустил. Руки мои были пусты, и впервые за обе мои жизни эта пустота была не страшной, а лёгкой.

Артемий вошёл тихо.

— Николай Иванович. Может, чего?

— Ничего, Артемий. Сядь рядом. Посиди со мной.

Он сел на стул у кровати — тот самый, на котором только что сидел Сосо. Старый, верный Артемий, который двенадцать лет топил мне печь, носил самовар, стерёг мой сон. Он сидел и молчал, и я молчал, и за окном смеркался последний или предпоследний мой вечер.

— Артемий, — сказал я.

— Слушаю.

— Спасибо тебе. Я тебе ни разу за двенадцать лет не сказал спасибо как следует. Всё некогда было. Так вот сейчас говорю. Спасибо. Ты был мне не слуга. Ты был мне дом. Возле тебя я был дома все эти годы. Это много, Артемий. Это очень много для человека, у которого нет своего дома нигде на свете.

Артемий отвернулся. У него задрожали плечи.

— Полно, Николай Иванович, — сказал он сипло. — Чего уж там. Служба.

— Не служба, Артемий. Любовь. Только вы, простые люди, её зовёте службой, потому что стесняетесь большого слова. А это любовь. Я знаю. Я дожил до того, что научился её узнавать.

Он не ответил. Он сидел, отвернувшись, и плечи его вздрагивали, и я не стал его больше трогать словами. Я просто лежал и смотрел на него — на его сгорбленную старую спину, на седой затылок, — и мне было хорошо и тихо.

За окном догорал августовский вечер. Последний свет лежал на потолке косой золотой полосой и медленно гас.

Я закрыл глаза.

Мне больше нечего было делать. Совсем нечего. И от этого было так легко, как не было никогда — ни в той жизни, ни в этой.

Я знал, что осталось немного. День. Может, два.

И я знал, что Татьяна Ивановна уже совсем близко — ближе, чем когда-либо. Я чувствовал её в комнате так ясно, словно мог протянуть руку и коснуться. Она ждала. Она больше не торопила и не говорила «скоро». Она просто была рядом и ждала, тихо и терпеливо, как ждут того, кто вот-вот закончит последнее дело и обернётся.

Я закончил последнее дело.

Оставалось только обернуться.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.