Волшебник в голубом вертолете не прилетел, кавалерия из-за холмов не прискакала. Эмиссар Доминиона не забрал нас с собой на летающей тарелке.

Гандапас помахал ручкой и улетел, мигая огонечками вдоль бортов, чтобы через секунд пятнадцать с хлопком исчезнуть, оставив после себя одно только невнятное мерцание. И при этом — приказ покинуть Фоану никуда не делся, так что пришлось нам его выполнять. Погрузка в бот началась сразу после торжественной церемонии. Наш отряд готовился к подъему на орбиту на латанной-перелатанной консервной банке с прицепленным к ее брюху медэваком. Шикарная перспектива.

Легионерам не место на мирах Доминиона — это закон! Пост сдал — пост принял, и давай до свидания. Как-то страшновато об этом было думать, но я с некоторым облегчением осознавал, что в десантный отсек бота сейчас поместятся все. Бот рассчитан на контуберний, а нас теперь — даже меньше… Из полусотни осталось два десятка — очень хреновая статистика. Если бы все это шло мне в зачет как парамедику — Айболит в симуляции лупил бы меня током до потери сознания. Выживаемость — сорок процентов, полный отстой.

Старый Вождь Лохолона Антитра и его рефаим собрали нас в дорогу с душой. То ли на самом деле благодарили за помощь, то очень радовались, что дикари с пулеметами убираются наконец из их дома. Легче верилось во второй вариант, однозначно.

Например, подарили каждому по комплекту традиционной рефаимской одежды. Нам с парнями — нулобаки, эти самые рубашки-пиджаки с воротником-стоечкой и красными пуговичками. Не парадные тсара, как у Гадра Паси, а обычные. Цвета, блин, хаки! А Маше — аканьо, то самое эльфийское платье, похожее на индийское сари. Тоже, блин, цвета хаки. С алыми ленточками. Наверное, они думали, что хаки — это национальный цвет круглоухих азафади из Руска Легио?

Кроме одежды снабдили и провизией тоже. Рогов сильно ухмылялся, когда нам вручили три огромные корзины с яйцами ящеров. Этого продукта он сильно переел после побега с горной базы, пока я бот пытался запустить. Но теперь опцион готов был повторить гастрономический эксперимент уже с новыми силами. Оказалось, эти яйца — замечательная вещь, с почти неограниченным сроком годности, да еще и состав в плане белков-жиров-углеводов почти идеальный. А еще — лепешки, которые так и хотелось назвать «лембас», какие-то фрукты, овощи, вяленое мясо, напитки… Отказываться мы и не думали: запасы «Семерки» небезграничны, что нас ждет дальше — оставалось только гадать.

Мне перед отлетом удалось перекинуться со Старым парой слов: очень уж допекала меня эта тема с Основателями, Доминионом и всем прочим… Он кивнул, услышав мой вопрос исторического характера, а потом рассмеялся:

— Думаю, можно тебе помочь. У меня есть кое-что… Внучка принесет.

И внучка принесла: красивая взрослая эльфийка с арбалетом наперевес. Она вручила мне что-то вроде детской пластиковой книжки. Яркая, цветастая брошюра называлась «Fantatro izao tontolo», или — «Я узнаю мир», если по-нашему. Глянцевые плотные страницы — такие не порвешь и не промочишь, вообще — с кандачка не испортишь. Капитальная вещь!

Детская энциклопедия? Скорее всего — да, судя по исполнению. Лучше, чем ничего. Да и откуда бы взяться большим бумажным книгам в эльфийском обществе, где чип в голове, системные вводные и загрузка знаний прямо в мозг долгое время были делом обыденным? Старый подарил мне настоящий раритет, старинный артефакт — не большие и не меньше.

Я эту библиографическую редкость спрятал в рюкзак и полез в бот — на место пилота. Ни одна падла вместо меня эту обязанность исполнять не согласилась, мол — турецкую барбухайку свою сам пилотируй! Угробишь народ — будешь отвечать, никого больше в это не впутывай. Инициатива имеет инициатора — старая армейская классика.

Наше убытие с Фоаны прошло буднично: никаких речей и пышных мероприятий. Гандапас… То есть — Гадра Паси, эмиссар и полномочный представитель, он же доктор с фиолетовыми глазами — смылся сразу, а местные рефаим трепетной любви к нам не испытывали.

Ну, как к нам? Ко всем, кроме Маши. Старый им пояснил, кто последние месяцы подкидывал ништяки с орбиты- медикаменты, инструменты, оборудование и справочную литературу, так что Стрелу они все за ангела небесного почитали — в фигуральном смысле. Еще бы — благодаря ее выбору и ее помощи они теперь — новая элита, становой хребет народа Фоаны! Эльфятки Машу цветами увешали даже больше, чем Гандапаса, фруктов местных, похожих на розовые ананасы и синие авокадо, надарили…

Ларсен забралась в кабину бота, тут же заполнив ее убойным ароматом от десятка цветочных ожерелий.

— Привет, Тима! — сказала Ларсен. — Я застолбила себе место рядом с тобой. В отсеке с двумя десятками депрессивных мужиков мне будет не прям чтоб клево, а?

— Всегда рад твоей компании, — честно признался я. — Даже не сомневайся.

— Мне нравится смотреть, как ты пилотируешь, — заявила Маша и повесила мне на шею один из этих странных цветочных венков. — Поехали?

— Поехали! — я щелкнул тумблером внутренней связи и нудным голосом проговорил: — Граждане пассажиры, переведите свои кресла в вертикальные положения, рейс Фоана — «Семерка» стартует через четыре, три, две… Всё, антигравы работают, можете махать платочком и вытирать слезы из уголков глаз. Сюда мы больше никогда не вернемся. Да и хрен с ним!

Им там было насрать на мои приколы, всем этим депрессивным мужчинам. Они сидели вдоль бортов и пялились друг на друга, пытаясь прийти в себя и осмыслить произошедшее на Фоане.

Я бы и сам порефлексировал с большим удовольствием, но — во-первых, сейчас жизни этих людей зависели от меня — снова. А во-вторых — как бы это наивно-идиотски ни звучало, встреча с девушкой, которая сейчас свободно расположилась в кресле по правую руку от меня, стало переживанием куда более сильным, чем все эти системные приключения вместе взятые.

Вот такой вот выверт. Или — защитный механизм психики, как угодно. Я до сих пор поверить не мог: Маша Ларсен — в космосе! В одном и том же космосе со мной!

— Думаю, Белояров и Рогов найдут способ, как справиться с потерей боевого духа у двух десятков мужиков, — вслух сказал я. — У них большой опыт в плане приведения людей в чувство в стрессовой ситуации. Рогов был моим инструктором на «Чапае» — удивительных педагогических способностей человечище! Да и легионеры из нашего отряда — не мальчики для битья.

Я вел бот аккуратно, не торопясь, и разговаривал с Машей о пустячных вещах вроде кулинарных изысков, которые можно приготовить из рефаимских гостинцев, или о летающей тарелке Гандапаса — мы по этому поводу строили всякие конспирологические теории. Ларсен периодически сверялась с координатами станции — не дай Бог, промажем.

Подумать только — мы свалили с Фоаны! Счастье-то какое, а?

Я и понятия не имел, что вопрос с депрессией, оказывается, у наших отцов-командиров на самом деле стоит на первом месте! И методы у них действительно весьма походили на курс молодого бойца, который мы проходили на «Чапае!»

Трибун Белояров влепил мне кросс прямо в челюсть, я пошатнулся, сделал шаг назад, ударился затылком о переборку и помотал головой:

— Хоро-о-о-ош! — варяг дрался круто.

Как и все варяги, впрочем.

Черта с два я бы оклемался за три секунды после такого удара без модификаций. А так — нормально. Ушел в присед, попробовал провести подсечку — но нет, мимо! Белояров подпрыгнул, пропуская мой выпад под собой, едва коснувшись пола ногами, отскочил назад и поманил меня пальцем. Тоже мне, Морфеус!

Я не Нео, кунг-фу не знаю, но бокс и кое-что из рукопашки — это всегда пожалуйста! С растяжкой у меня раньше было не очень, поэтому еще в юности завел привычку: ногами бить по ногам, руками — по верхнему ярусу.

Вот и кинулся молотить лоу-кики, пытаясь все-таки лишить его равновесия. Если было удобно — добавлял двоечки в голову и корпус. Хватило меня секунд на тридцать плотной атаки, а потом Белояров поймал мой ритм, стал удачно уклоняться и хлестко контратаковать. И в какой-то момент — р-р-раз! — и у меня ноги оказались выше головы, пол и потолок поменялись местами, и я грянулся на спину, а трибун-варяг-долбослав уже склонился надо мной и наметил три удара в голову, едва коснувшись костяшками пальцев моего лба:

— Бам-бам-бам! И все, Сорока, закончился ты.

— У-у-у-у… — завыли легионеры, которые ждали своей очереди и наблюдали за спаррингом.

— Это что было? — поинтересовался я, глядя на трибуна с пола.

— Это я тебя через плечо бросил, — пояснил довольный Белояров.

— Сверху ноги, снизу ноги… — пробормотал я, с кряхтеньем вставая. — Полезно получилось. Надо будет повторить.

— Повторим! Боевую подготовку никто не отменял! Раз не можем стрелять — значит, будем отрабатывать тактику и физуху. Раномасина — это замкнутые пространства подводных городов и островных баз, а у нас тут — орбитальная станция. Нормально! У вашей тройки — через полтора часа боевое слаживание.

Наша тройка — это я, Рогов и Стрела. Белояров не стал наводить тень на плетень и оставил все как есть. И медэвак он тоже нам поручил, присоединив к временному экипажу парамедика Портоса из «Очка», научника Севу и одного из комуняк — дупликария Щербину. Младшего сержанта, если угодно. Щербина больше помалкивал, но вроде как в технике разбирался и водить умел все, что угодно. По штатной должности он проходил как мехвод «Смилодона», так что квалификация была подходящая. Командиром внезапно назначили Севу, а точнее — центуриона Цветкова, да и черт с ним, пусть руководит. Он вроде как рангом капельку выше Стрелы и с медкапсулами дело имел. Базовые настройки знал, а нюансы — это только военврачи в курсе. А наш военврач, Борис, закопан где-то на Фоане, так что придется справляться самим.

— Принял! — сказал я. — Через полтора часа — боевое слаживание.

И двинул по коридору.

— Шкаликов, Дзагоев — в центр круга! Готовы? Бой! — послышался за моей спиной голос трибуна.

Телесно-ориентированный треннинг по проработке депрессии продолжался. Но уже без меня. Мне — хватило.

Вообще-то на станции было полно людей. А точнее — угрюмых мужиков. Ну, то есть, двадцать человек — это не прям полно, но Маша от этого явно стрессовала. Она привыкла жить здесь одна, быть полновластной хозяйкой. К тому же — единственная девушка… Нет, подкатывать пока никто не подкатывал, но — дискомфорт присутствовал.

А как ему не быть? Всем было дискомфортно! Они — обосрались. Мы все обосрались, по большому счету. Если бы высадка прошла штатно, наш отряд размотал бы всю системную базу — методично, с чувством, с толком, с расстановкой. Может быть, пришлось бы повозиться с ОБЧРами, но, скорее всего, в случае их обнаружения Марьванна точно так же разблокировала бы ЭМИ-бомбы, или «Смилодоны» и «Мастодонт» штатно отработали бы ПТУРами и артиллерией… В итоге ситуация пришла бы к общему знаменателю, точно.

А так — чудовищные потери, более половины личного состава. Плен, из которого освободились только чудом, но — с промытыми мозгами, фрагментарной амнезией и спутанным сознанием. Нет, внешне каждый легионер, как в той песне Матова — «с бледно-мертвенным лицом он держался молодцом», но я примерно представлял, что там за дичь у них в головах творилась.

Белояров сразу после того, как мы прибыли на «Семерку», вызвал меня на разговор и задал только один вопрос: «КАК?». Ну, я ему и выдал правду-матку. Три счастливых обстоятельства вытащили меня: бунт Рогова — он разогнал эмоции и всколыхнул гормональный фон; кастомизированный доспех, точнее — шлем, который поймал сигнал с орбиты; и Стрела — мой персональный привет из прошлого — я сказал, что мы были знакомы, не вдаваясь в подробности. Была и четвертая чудесная штука: курсы пилотов, на которых настоял Барух. Точнее — настоял Папа, а Барух нам просто об этом рассказал.

— Систему связи с твоего шлема надо масштабировать, — сказал тогда трибун. — Толково мастера сработали.

Было видно, что ему тошно. Еще бы — какой-то черт, не то парамедик, не то военкор — всех спас. По крайней мере, это он так видел ситуацию. Я-то знал, что главная моя заслуга — это вовремя и к месту примененные растяжки из ЭМИ-гранат и мин направленного действия.

Любой легионер — штурмовик или разведчик — сработал бы в несколько раз лучше. Но Белоярова мои домыслы утешить не могли. Это он выбрал квадрат для высадки, он должен был руководить операцией по уничтожению Системы. А в итоге — камни таскал и тела хоронил в состоянии, близком к овощному.

Но скотиной командир отряда не был. Нормальный оказался офицер. Кроме расспросов он сделал еще кое-что:

— Дай сюда свой браслет! Вот так… Декурион-иммун Сорока, поздравляю с повышением. Моих полномочий хватает, чтобы поднять тебя в звании. Можешь считать это моей личной благодарностью и признанием высокой эффективности действий во время операции на Фоане. А уровень допуска и бонусы — это уже на «Ломоносове» получишь, тут тебе пока что ничем помочь не могу, — и пожал мне руку.

Так внезапно я оказался кем-то вроде сержанта. А вообще — мне нравился оптимизм трибуна. Получить бонусы на дредноуте — это, конечно, здорово. Но по всему выходило — на «Ломоносове» мы окажемся очень нескоро. Когда? Черт его знает.

Скорее всего нас на Убахобо закинет «Армстронг» после того, как атлантики решат свои вопросы на Раномасине. Но — дредноут Атлантического Легиона все еще не прибыл в систему Траппист-1! Более того, как выяснила Стрела во время сеанса связи с гарнизоном на океанической планете — «Армстронг» только-только начал разгон где-то там, в космических далях. В этой связи за нами должны были выслать грузовик с Раномасины — атлантики долго телились, но прямой приказ эмиссара Доминиона проигнорировать не могли. Надо Доминиону, чтобы русских на Фоане и в окрестностях и след простыл — значит, придется забрать. Лететь тут всего ничего!

Орбиты вращения небесных тел вокруг звезды в системе Траппист-1 — очень тесные, диски планет можно было разглядеть на небосклоне невооруженным глазом. Так что полтора миллиона километров, которые предстояло преодолеть космическому кораблю Атлантического Легиона прежде, чем он пристыкуется к «Семерке» — это по космическим меркам мелочи.

Для сравнения — от Земли до Луны — 380 тысяч километров. В общем — ждать было недолго.

Стрелу и Рогова я нашел в центре управления станцией. Опцион сосредоточенно что-то записывал в планшет, Маша — крутилась в кресле и грызла карандаш.

— О! — Рогов посмотрел на меня. — Что-то в тебе изменилось.

— Морду набили, — признался я. — Лично Белояров. И через плечо меня швырнул. Но ты не думай — я ему тоже крепко вломил.

Ларсен вздохнула:

— Он про декурионское звание, а не про ваши странные методы лечения депрессии. К тому же… У Тимы же нет депрессии, правда, Тима? — она улыбалась, и это было круто.

— А! Это да, — кивнул я. — То есть — нет, у меня депрессии нет, я просто задолбался. И да — я теперь младший командный состав. Наверное. Но — о Боже! Я вижу на ваших лицах следы напряженного умственного труда? Что на сей раз в муках рожает сумрачный коллективный гений?

— Пф-ф-ф! — фыркнула Маша. — Вот и не понятно, Игнат Вячеславович, он нас обидеть норовит или похвалить?

— Он дурит голову, как обычно, — воззрился на меня Рогов. — Сорока, мы тут действительно заняты серьезной проблемой: станцию-то придется оставить! А имущество-то тут ценное!

— Медэвак и бот мы точно не бросим, — заволновался я. — «Смилодоны» — черт с ними, с планеты вряд ли кто-то их поднимать станет. Но бот и «Мастодонт»- вот они, все под боком, висят-болтаются в безвоздушном пространстве! Бери да вези!

— Именно! — поднял палец Рогов. — Мы и думаем, как так гармонично разной полезной штуки в нашу технику напихать. И грамотно все уложить. Не верю я в теплый прием на Раномасине. Мы с пиндосами не очень-то дружим, хотя, конечно, мочить друг друга, как с туранцами и самураями, напрямую не приходилось. Так, рычим, но не кусаемся.

— Поддерживаю! — решительно кивнул я. — Что наше — то наше, тем мы и сможем распоряжаться, на то и сможем рассчитывать. Двадцать человек нас тут, вот и надо прикинуть — продукты питания, боеприпасы, медикаменты, возобновляемые источники энергии…

— И ЭМИ-бомба, — радостно кивнул Рогов. — Положим ее в медкапсулу. Одна штука осталась, жалко бросать!

— Игнат Вячеславович, с ума не сходите! — закатила глаза Маша.

А я идею поддержал:

— Отличный аргумент последнего шанса. Если влезет — надо брать! — тут я вспомнил, зачем вообще пришел. — И кстати: у нас боевое слаживание через полтора часа. Будем тактику операций в замкнутых пространствах отрабатывать.

Эти двое синхронно вздохнули. И я мог их понять! У Рогова боевой опыт зашкаливает, Стрела на Мафане в подземельях набегалась — это как минимум. Кажется, она за свои полтора года службы кое-где побывала, кое-чего повидала и кое в чем поучаствовала. К тому же мы — медэвакуационный экипаж, к нам вся эта штурмовка относится весьма косвенно…

— Чем бы солдат ни занимался, абы зае… — начал Рогов но потом осекся. — Зае…мечательную методику придумал наш трибун! Лечить тренировками ПТСР и депрессию — это хорошо, это правильно. Это я одобряю. Мужики никак в себя не придут, ходили бы тут, как неприкаянные, пятый угол искали. Катком по нам Система прошлась, ничего не скажешь… Белояров их делом занимает, ну, и нас заодно… Ты бы, парамедик, со своей стороны тоже поспособствовал: магния им какого вколи, валерьяночки…

Им не валерьяночка была нужна, а успешная миссия, в которой они могли бы проявить себя, вот что я думал. Но вслух не говорил. Вслух я согласился с опционом:

— Действительно! Витаминчики для поддержки нервной системы надо организовать. Лошадиные дозы! И какой-нибудь досуг, а? Маш, может, есть что-нибудь из фильмов посмотреть, я не знаю…

— Есть! — обрадовалась Ларсен. — Есть классика советского кино! Подборка, сто лучших фильмов!

— Например «Кин-дза-дза?» — уточнил Рогов.

— И «Кин-дза-дза!» — заверила Ларсен.

— Пойду пацанам скажу… — хрустнул суставами опцион, вставая. — За ужином устроим киносеанс. Сорока, вот тебе таблички — прикинь пока, что там куда влезет, по объемам. Ага?

— Ага! — я кивнул.

Рогов вышел, я некоторое время тупил в планшет, периодически поглядывая на пребывающую все в той же глубокой задумчивости Машу. Делать было нечего — я страдальчески вздохнул и начал:

— Итак, боеприпасы. Одноразовые реактивные гранатометы — двадцать четыре штуки осталось, в трех ящиках по восемь штук, размер ящиков — девяносто на сорок на сорок. Ящики с патронами 5,45, по тысяче штук в каждом — пятнадцать штук, размер каждого — сорок на тридцать на двадцать…

И далее — в том же духе.

Да, теоретически можно было попросить Марьванну, она бы посчитала быстрее. Но что касается впихнуть невпихуемое, катать квадратное и носить круглое -с этим ПсИна помочь не могла. Ей сама идея сунуть ЭМИ-бомбу в медкапсулу показалась бы противоестественной! Так что — ручками, ручками считать. А потом взять рулетку и лезть через кишку в бот, и мерять, мерять! И таскать — тоже ручками.

Это только в советском кино вкалывают роботы, счастлив человек. Как оно на самом деле обстоит — это мне уже хорошо известно. Плавали — знаем.

Экран — самый большой из всех, что можно было демонтировать и перетащить — установили в столовой, стулья и столы расставили вдоль стен — полумесяцем. Уж не знаю, почему, но весь наш сводный контуберний к просмотру фильма отнесся чрезвычайно серьезно. Попкорна не было, а вот плотный ужин приготовили — омлет из ящериных яиц, десерт из фоанских фруктов, эльфийские лепешки…

— Давай, включай уже, — вздохнул научник Сева Цветков, усаживаясь. — Как, говоришь, кино называется?

— «Кин-дза-дза», — повторила Маша. — Вы что — не помните?

— Тут помню, тут — не помню! — сказал Сева грустно. — Фрагментарная амнезия…

Вдруг его лицо просветлело:

— Слушай, там ведь этот, который Винни Пух… А! Леонов! «Тут помню, тут не помню!» Он ведь шлем искал!

— Это — «Джентльмены удачи!» — покачал головой наш мехвод Щербина. — А «Кин-дза-дза» — это «Скрипач не нужен!»

— Однако! — почесал затылок научник. — Фильмотерапия. Триггеры. Якоря из прошлого…

Знание терминологии к нему, похоже, вернулось раньше, чем воспоминания о советском кино.

— Тихо, вы там! — зашикали все. — Давайте смотреть!

Ко мне-то память к этому моменту практически вернулась, и я был уверен — главной причиной был как раз мой личный якорь из прошлого. Тот самый- вернее, та самая — которая в черном комбезе, с осиной талией и обалдеть, какими ножками, вот прямо сейчас кино включает.

У остальных не было Маши Ларсен на орбите. У них на орбите была просто красивая девка Стрела, центурион из научников. Даже скорее не так: центурион Стрела, из научников. А красивая девка — это уже вторично. Эти мужики были ветеранами, у них легионная иерархия крепко въелась в мозг.

Зазвучала музыка, экран загорелся, началось кино. Как же чертовски похоже на Фоану выглядел пейзаж, мелькающий на фоне титров… Я и так стоял у дверей и садиться не собирался — думал пойти поработать, открыть, наконец, чертов блокнотик. Единственное — неправильно было бы оставлять тут Ларсен. Вдруг она тоже захочет смотреть кино? Все-таки — Данелия. Классика!

Ан нет, не захотела. Тоже вдоль стеночки двинулась к выходу — и выскользнула в коридор. Я пытался понять: уместно или нет будет пойти за Машей? Смотрел ей вслед.

— Ну, ты чего? Идем! — Ларсен обернулась и поманила меня за собой. Когда я догнал ее в четыре шага и пошел рядом, она сказала, как будто сама себе: — Господи, какая роскошь посреди космоса встретить человека, которому доверяешь! Пошли, я тебе кое-что покажу.

Мы миновали дверь в центр управления, помещения для личного состава, складские отсеки — и оказались в мини-оранжерее. Сюда Ларсен меня еще не водила. Она говорила, что выращивает микрозелень, но я и не думал, что у нее тут — такое царство! Крохотная комнатенка с прозрачной крышей, сквозь которую пробивались лучи местного красного светила, просто дышала жизнью! Кругом было зелено, тут поддерживался оптимальный микроклимат, и я с некоторым умилением сказал, глядя на заросшие стены:

— Огурчики! Помидорчики! Слушай, а чего тут так классно-то?

— Нравится? Правда — клево? — она радовалась, как ребенок, который показывает тому-самому-папиному-другу свои сокровища. — Смотри — помидорчики черри! А вот тут, в кадках — базилик, петрушка, кинза, укроп, мята… Вот — любисток!

— Грибами пахнет этот твой любисток… Всерьез ты тут развернулась! А это что? Ма-а-а-аш, ты еще и рисуешь? — одна из стен тут представляла собой сплошную роспись, один большой пейзаж.

Гомельский парк, дворец Румянцевых-Паскевичей на холмах над рекой Сож, башня с часами, голубое небо, облака и пара лебедей, парящих в вышине. Это реально было очень-очень круто. Но мне вдруг стало тошно — я вспомнил, как смотрел на Машу в школьной юности, как воспринимал ее. Самая лучшая характеристика — «девушка не моего уровня». Где я и где она? Ларсен всегда умела и могла всё на свете. Учится на отлично, танцует так, что дух захватывает, бегает кросс три километра лучше любого пацана и выглядит как супермодель. Куда мне, елки? Еще и рисует.

— Видишь — немного рисую… Ты чего? Тебе нравится? — как будто заволновалась она.

— Еще как, — признался я. — Гомель! Парк! Красота… Скучаешь?

— Не особенно. Но вид клевый, да. А так мне Минск всегда больше нравился. Лучший город в мире! Кстати — хочешь помидорку? — она сорвала черри и бросила мне. — Все равно обдерем тут все подчистую перед отлетом на Раномасину…

Помидорка была сочной, свежей — как у деда с грядки. Только маленькая.

— Слушай, Тима, а почему после одиннадцатого класса мы с тобой общаться перестали? — вдруг спросила она. — На год, да?

— Почти на два, — сказал я. — До студотряда.

— Как так получилось? — она заглянула мне в глаза.

Всегда, когда она так делала, я балдел. Мне просто очень нравилось ее лицо, вот и все. Нравились эти карие глаза, пушистые ресницы, разлет бровей, аккуратный носик, идеальной формы губы и задиристая ямочка не щеке, вообще — мимика, манера разговаривать, держать себя. Маша Ларсен — личное ментальное оружие против Тимура Сороки. Я перед ней был беззащитен, и это меня пугало.

А еще я вспомнил того типа в машине, который забрал ее на выпускной. Ну, и все, что творилось в моей жизни на тот момент. И потому тяжко вздохнул.

— Ты чего? Тима, ну скажи, а? Я тебя тогда чем-то обидела? — она смотрела на меня, ну чисто как котик из мультика про Шрека.

О-бе-зо-ру-жи-ва-ю-ще.

— Да нет, не обидела, — слова давались с трудом. — Ну, молодой был, знаешь… Короче — имелись причины объективные и субъективные. Тебе правда нужно это знать?

— Ага, — решительно кивнула Маша. — Просто тогда, на выпускном, мне сначала показалось, что у нас что-то… Ну, как будто мы… А потом — р-р-раз, и Тима пропал. На два года! Давай, закрой мне девичий гештальт, объясни, будь человеком? Начни с субъективного, ладно? Это обычно важнее всего.

— Парень на «ауди», — выпалил я. — Красивый, спортивный блондин. Я провел тебя с зонтиком, ты села в машину к парню и уехала.

— А? Витька, что ли? О… — она даже замерла. — А ты что — Витьку не узнал?

— Откуда я должен был знать Витьку? — развел руками я.

— А я думала… Гос-с-споди, и ты подумал что мы…- она потерла указательными пальцами друг о друга — жест, которым обозначают, что люди тусуются вместе. — О-о-о-о, блин, какой отстой! Реально, а что ты должен был подумать? Ну, и идиотизм! Брат мой, двоюродный, Витольд, из Латвии приехал, я думала — вы знакомы! Нет, Тима, погоди, вы ведь вправду знакомы! В войнушку же вместе играли! Рябиной!

— Черт, — сказал я. — Такой тощий конопатый пацан постарше, с вечно разбитыми коленями. О, блин!

Распаковка воспоминаний породила целую бурю в моем мозгу. Какое же это ужасно прекрасное чувство — испанский стыд за себя-молодого.

— И он тебя не узнал, точно… Ну, мало кто мог узнать, правда. Ты на выпускном был такой клевый! — Ларсен махала ладонями, чтобы освежить лицо. — Вот это жесть! Какие мы были тупые, а? А я вся такая ждала, когда ты мне наконец позвонишь, а ты думал, что я на тачке с блондином катаюсь! О-о-о-о… Почему я не позвонила тебе сама?..

Она чувствовала себя дурой, очевидно. Ну, и я тоже стоял тут — кретин кретином! Просто клиника. С другой стороны — мы все живем жизнь первый раз. Я не вспомнил Витьку, он не поздоровался со мной, она была вся в своих мыслях и переживаниях — и вуаля! Эффект налицо!

— Ладно, с этим разобрались, — наконец отдышалась она. — Давай про объективные причины.

— Я на журналистику в Могилев поступил. Ты — в БГУИР, в Минск, на кибербезопасность. Знаешь, почему я выбрал Могилев? — тут, по крайней мере, все было максимально очевидно.

— М? У тебя же результаты были какие-то сумасшедшие по централизованному тестированию, да? Триста восемьдесят? — Маша склонила голову набок. — Тебе бы в БГУ даже на «инфоком» баллов хватило, не то, что на журналистику! На бюджет! Со свистом!

Сама она в БГУИР прошла без вступительных испытаний, победитель олимпиады по информатике — это зеленый свет на любой айтишный факультет в стране.

— Триста шестьдесят один, — вспомнил свои баллы я. — На инфоком на бюджет бы не хватило, а вот как раз на журналистику — вполне. Штука в том, Маш, что в Могилеве у меня старший брат учился, на пятом курсе. У кого брат-сестра в универе учатся, тому там приоритетно общагу дают. А денег снимать квартиру в Минске у нас тупо не было. Там родне надо было помогать, потом мы их вытаскивали, в Краснодарский край перевозили из Сирии, и…- я замолчал.

Наверное, если бы я допустил хотя бы маленький процент вероятности, что у нас с Ларсен могло что-то получится — я поступил бы в Минск. В конце концов, Гомель — «чернобыльский» город, общагу в приоритетном порядке дают. Или у дядьев бы перекантовался, если бы сразу универ никуда меня не заселил. А так — сошлось одно к одному.

— Больше не пропадай, ладно? — сказала вдруг Маша. — Ты, если что, меня напрямую спрашивай про такие вещи, ладно?

— Договорились. Ну, и ты меня — тоже, — усмехнулся я и почему-то подумал про Карину.А потом спросил, оглядывая зеленую оранжерею: — Ну что, соберем здесь все? Мало ли — атлантики с Раномасины нагрянут, а у нас любисток не скошен?

— Ага! — обрадовалась Ларсен. — Давай, устроим праздник сбора урожая!

В общем, за блокнотик я так и не взялся. А потом и другого всякого навалилось…

— Ахтунг, ахтунг! «Нагель» руфт «Зибен»! Хир шприхт оберлейтенант Лабенбах! Их бин айнгетроффен ум ди безатцунг Фоана нах Раномасин цу эвакуирен! — раздалось в динамике.

Рогов скорчил рожу, переглянулся с Белояровым и погрозил пальцем Стреле. А потом щелкнул тумблером и сказал:

— Йа-йа, натюрлих. Дас ист фантастиш. Гитлер капут!

С той стороны раздался голос, подобный стону:

— О, шайзе! Ди Руссише Легион! Майн Готт, варум ди руссен унд нихт иргендевас нормалес?

— Аллес гут, йа-йа! Фольксваген, штангенциркуль! — жизнерадостно откликнулся Рогов. — Слушай, дойч, ты, елки-палки, или на английский переходи, или мы продолжим общение в таком позитивном ключе! Майне кляйне либе пупхен, ядрена кочерыжка, понимаешь?

— Ва-а-ас? Э-э-э-э… Спик инглиш?

— Вот! А то — ахтунг, говняхтунг… Твой выход, дочка.

Ларсен свободно владела английским. Это к слову о комплексе неполноценности, танцах, кроссе, рисовании и отличной учебе. Мне даже как-то неловко было слушать такое классное произношение, чисто как в британских фильмах. Сам-то я на языке Шекспира понимал неплохо, тексты и вовсе читал без словаря, а вот говорить… Тут скорее на уровне «Ю а гэнгстерс? Ноу, ви а рашенс!» с этим самым акцентом.

Но всякие арабы, бирманцы и прочие индусы трепались со мной на ура. С ними даже проще было общаться, чем с американцами…

Пока Рогов и Белояров молча глумились над ситуацией, а Маша договаривалась о способах транспортировки, я пошел за личными вещами. Я вообще-то в центре управления находиться был не должен, просто нагло пользовался своим журналистским статусом, чтобы поотираться вокруг Ларсен и поржать с Роговым, вот и все.

— Что там? — спросил Портос, который торчал в коридоре, подпирая плечом стену.

Он вроде как отошел слегка: лысому парамедику очень тяжело далось осознание смерти своих товарищей-неразлучников Атоса и Арамиса и еще тяжелее — гибель Бориса. Он ведь был их кумиром, настоящим гуру! Но погибал Двадцать Первый экипаж как настоящие мужики: во время тушения пожара на горной базе они атаковали огнетушителями и подручными предметами охрану, заблокировали двери, соорудили баррикаду и вместе с другими нашими отбивались минут сорок, пока не прискакали пауканы и не спеленали всех сетями.

Как я понял — бунтовали не все. Некоторые просто стояли и смотрели: у них импланты работали штатно. А кое-кто даже помогал паковать соратников.

Об этом предпочитали не вспоминать, но один из разведчиков и два комуняки были кем-то вроде отщепенцев, с ними общались весьма неохотно, хотя вроде как и понимали, что их вины в этом нет. Как не было моей вины в дурацком настроении Портоса.

— Какой-то немец прилетел на грузовозе. Заберет нас на Раномасину. Пора собирать манатки… — расплывчато сказал я. — Этим я и собираюсь заняться.

— Бумажечки свои? Блокнотики? Ручечки? — зыркнул на меня Портос.

— Карандашики, скрепочки, — в тон ему ответил я. — Ты вот что… Или выскажи мне, что думаешь, или не зыркай. Нам работать вместе, людей спасать! Мне твои закидоны вообще не нужны, соображаешь?

— В смысле — спасать? — удивился парамедик. — Мы ж на Раномасину, там — атлантики, гарнизоны стоят…

— Жопа там, — пояснил я. — Стал бы сюда целый дредноут ломиться, если бы все шоколадно было?

— Что, опять — Система? — он даже от стены отлепился. — Повоюем? Ух, я этим пидоргам железным…

— Спокойно, спокойно! Повоюем или нет — атлантикам веры нет. Смотреть нужно будет в оба и держаться друг друга. Мне вот эти ваши «почему он, а не я» и даром не нужны! Я бы, может, тоже предпочел, чтобы «он, а не я». Вообще — чтобы мы красиво прилетели, раздолбали базу в Махай Мазине и до прибытия рейдера шашлыки на Фоане жарили из ящериц, а не вот это вот все…

— А не вот это вот все, ага, — кивнул Портос, внезапно сменив тон на вполне дружелюбный.- Эх, япона мать, парней жалко! Ладно, пойду собираться.

И ушел. А мне действительно оставалось забрать только те самые бумажечки и ручечки. У меня все мое в рюкзак помещалось, а общий скарб мы за прошедшие сутки уже плотно упаковали. Главное, чтобы этот оберлейтенант Лабенбах, который на самом деле центурион ауксиллии, не заартачился, и наш бот и медэвак с собой взять согласился!

Примерно через полчаса Белояров построил весь личный состав в коридоре. Личные вещи были собраны, люди — экипированы в тяжелую броню. Трибун прошелся вдоль нашего не самого длинного ряда и проговорил задумчиво:

— Соратники… — Белояров поздоровался и взял короткую паузу. — Ситуация следующая: мы летим на Раномасину, островная база «Рихтер», место постоянной дислокации ауксиллии «Ганза».Да-да, немцы, шведы, норвежцы, датчане, вроде — голландцы. Орбитальной станции у них нет, спутниковая группировка работает практически вхолостую. Грозовые фронты, понимаете ли, постоянный облачный покров. Раномасина — планета штормов! Поэтому — посадят прямо на поверхность. И это, прямо скажем, хреново. На поверхности у них творится, как я понял, какая-то дрянь. А под поверхностью — в подводных городах рефаим, которые наши союзнички-атлантики уже три года как от Системы освободили — и того хуже. Наш оберлейтенант сообщил, что на «Рихтере» — орднунг, у них — порядок и дисциплина, и если мы будем этого порядка придерживаться — то, вероятно, доживем до прибытия «Армстронга». А еще очень попросил не артачиться и принять как должное все процедуры проверки после прибытия.

— Так и сказал — не артачиться? — выдал кто-то. — Немчик этот?

— Да, Мурашко, он так и сказал — «нихт артачирен», твою-то мать! — рявкнул Белояров. — Я очень рад, что ты такой гребаный весельчак, но если тебе Фоаны не хватило…

— Виноват! — тут же спохватился дупликарий Мурашко.

— В общем, слушайте меня внимательно! — трибун буквально рычал, а не говорил. — Оружие мы не сдаем ни в каком случае! Проверки проходим по одному — остальные ждут в полной боевой готовности! Размещение- только вместе. Я-а-а-а знаю все эти ваши заходы про «комуняк», «долбославов» и «булкохрустов!» И я срать на них хотел — у нас там немчура и прочие пиндосы вокруг будут. Для них вы все — русские, и плевать с каким акцентом говорите, и какая у вас нашивка… А вокруг пиндосов так и вовсе — сплошная чертовщина! Ей точно все едино, что русский иван, что пиндостанский джон, что вон — ганзейский иоганн! И Системе на это насрать, если вы еще не поняли!

— Да мы что — совсем зеленые, что ли? — даже обиделся Мурашко, на которого все это время смотрел Белояров. — Все мы поняли!

— Ну, и все! — буркнул трибун. — Закончили разговорчики! Готовимся к погрузке на этот их «Нагель!»

Этот их «Нагель» оказался грузовиком рефаимской системной постройки, похожим на те, что выпускались верфями Зазавави. А может, и правда — родом оттуда, кто знает?

Оберлейтенант Лабенбах долго ругался по-немецки, но потом согласился взять с собойнашу технику. В конце концов, немцы — народ практичный, и пойти на страшное расточительство, оставив на орбите Фоаны «Мастодонт» с рабочими медкапсулами, он не мог. Это ведь жизни бойцов, таким не разбрасываются! А «подвижной состав», то есть — десантный бот туранского происхождения — шел в нагрузку. В комплекте!

Да и вообще бубнел немец больше для порядка, так-то трюм у «Нагеля» был пустой, и знай мы об этом раньше — все бы с «Семерки» вывезли, даже провода бы из переборок повыдергивали. И картину Машину, с гомельским парком, вместе со стеной унесли бы. Мало ли, что там ждет, на той Раномасине? Мало имущества много не бывает!

Конечно, загонял бот с медэваком в трюм грузовика именно я. Стоит отдать должное: мехвод Щербина здорово помог, сидя внутри «Мастодонта». Отцепить медэвак прямо в безвоздушном пространстве, пропихнуть его в открытую аппарель «Нагеля», буквально подталкивая носом бота — та еще задачка, из разряда «слабоумие и отвага»… С меня семь потов сошло, пока мы эти манипуляции проводили. Такого цирка немцы, наверное, в жизни не видели, но комментировать наши действия опасались. Мало ли, это какая-то очередная странная русская традиция?

Потом аппарель задраили, трюм «продули» — запустили внутрь воздух, и с «Семерки» на борт грузовика перебрался весь наш отряд. Поприветствовать нас вышел Лабенбах — высокий, сухой, с аскетичным лицом самого что ни на есть нордического типа — и два члена команды «Нагеля», второй пилот и бортинженер, оба невысокие, гладко выбритые и угрюмые. Немцы как немцы, ничего особенного.

— Вы закончили? — по-английски спросил Лабенбах. — Окей. Попрощайтесь со станцией, вы больше ее не увидите.

Маша украдкой положила руку на один из своих подсумков — там лежал блок памяти с Марьванной. Остальным вообще было пофиг, для них «Семерка» не успела стать чем то личным.

— Вы сами отдадите приказ на самоуничтожение, или нам придется тратить взрывчатку? — уточнил оберлейтенант.

— Сами, — сказала Стрела. — Сработает автоматически, как только мы удалимся на десять километров.

— Тогда займите свои места на сидениях у бортов. Санузел — у входа в кабину. Беспокоить экипаж во время перелета строго запрещено, за исключением аварийных ситуаций. Планируемое время полета — семнадцать часов. Питание, горячие напитки и прочее — не предусмотрены, но не воспрещаются, — он был знатным сухарем, этот Лабенбах.

Мы расселись, и Маша оказалась рядом со мной. Она сама так захотела. И сама же положила мне голову на плечо, чем заставила мужиков понимающе переглядываться. А Рогов — тот показал мне большой палец.

И нет, мы никак не ощутили, когда «Семерка» взорвалась на орбите Фоаны. Просто улетели — и все.

дада, я знаю что по сюжету Сорока стриженный. но картинка красивая, хоть и явно преждевременная)

Нам долго талдычили умные дяди: большие корабли на планеты с биосферой не садятся — вредно для экологии. Все это знали, никто так не делал. Но у оберлейтенанта Лабенбаха на этот счет было свое мнение. Да и у Раномасины, похоже, тоже.

Даже внутри массивного грузовоза мы ощущали болтанку: это при включенных антигравах! Буйство стихий за окном я себе довольно хорошо представлял — видел пару роликов о местных красотах в сети «Ломносова», когда искал информацию про Сомова.

Что происхоило за бортом?

…Черные облака, всполохи молний, тугие струи вечного ливня, гигантские морские волны высотой с многоэтажку… И «Нагель», который, полыхая огнем маневровых двигателей, двигается сквозь все это безумие к островной гряде посреди бесконечного океана!

— Ахтунг! — раздался голос Лабенбаха. — Приготовиться к жесткой посадке и немедленному отражению атаки агрессивной фауны.

— Клево! — сказала Маша, перекладывая пистолет-пулемет на колени. — Сразу с корабля на бал.

Было видно — Ларсен бодрится, но на самом деле никакого энтузиазма от необходимости снова воевать не испытывает. Всю финальную часть пути, часов шесть, она спала. В основном — устроив голову у меня на коленях. Мне было и приятно, и неудобно одновременно. Но перед входом в верхние слои атмосферы нас, конечно, всех растормошили, заставили надеть шлемы и экипироваться. И вот теперь, услышав про возможную атаку, народ зашевелился.

— Атака какого рода, нахрен? — возмутился Рогов. — Эй, дойч! Толком скажи!

Конечно, центурион-оберлейтенант его услышать не мог. Но и дураком не был:

— В зоне посадки возможно появление легкобронированных агрессивных существ. Размером от овцы до слона, — уточнил Лабенбах. — Любят есть людей.

— Зараза, — вздохнул опцион. Но тут же взбодрился: — Ну, значит, придется пострелять. Хоть разогреемся!

— Легкобронированные? — Белоярову понадобилось не больше трех секунд на раздумья. — Экипаж — занять медэвак! Остальные — после посадки сразу на броню! Оберлейтенант — откройте нам аппарель, мы выкатим «Мастодонт» и немножко повоюем!

— О, йа-йа! Дас ист гут! — внезапно оказалось, что иметь в трюме броневик со скорострельным орудием — это просто замечательно, особенно в критических ситуациях. — Я предупрежу наших. До посадки — меньше минуты!

Мы полезли в машину, занимая свои места. Щербина — на водительское сидение, командир Сева Цветков — по правую руку от него, Рогов — за орудие, Маша — к экрану управления беспилотниками и ПТУРами (эх, дефицитная вещь!), а мы с Портосом — на корму.

— Я за пулемет, — мне хотелось застолбить себе какое-то дело, чтобы просто так не отираться у медкапсул.

Портос только плечами пожал — ему было пофиг. Антигравы отключились, грузовоз затрясло, потом — сильно дернуло. После резкого толчка все замерло, и тут же послышался стук подошв по броне: пятнадцать легионеров во главе с Белояровым полезли на «Мастодонт».

С грохотом открылась аппарель, я вцепился в гашетки пулемета и уставился в экран. Щербина набрал скорость с места: бронированная машина вырвалась из нутра космического корабля под черное небо и льющий, как из ведра, мощнейший раномасинский ливень.

— Полундра-а-а!!! — заорал Рогов, и тут же заработало орудие, следом за ним — винтовки легионеров, которые сидели на броне.

Я пока ничего, кроме «Нагеля» и дождя, не видел. Но мое бездействие было недолгим, Щербина вел «Мастодонт» по кругу, и уже спустя секунд пятнадцать я с сильным удивлением констатировал:

— Омар! Это ж гребаный омар, а?

«Омары» самой разной величины заполнили собой посадочную площадку, многие и многие десятки странных шипастых, бронированных фигур разных размеров я увидел на экране и даже оторопел поначалу. Картина — фантасмагорическая!

— Огонь, Сорока, огонь, чтоб тебя! Омар, лангуст или креветка — гаси его, Сорока! — чуть ли не матюгался Рогов.

И я припал к пулемету. Чисто логически — покрытые панцирем участки должны быть прочнее, а там, где рожа со всем этими усиками, глазками и жвалами — помягче. Так что первая короткая очередь полетела в морду ближайшей твари:

— Та-та-та-тах!

И, похоже, я таки попал, потому как сие чудище размера лошадиного закрутилось на месте и защелкало клешнями. Вообще-то не бывает членистоногих лошадиного размера! У них там дыхательная система не так устроена, и с гидравликой что-то не срастается!

Но местная фауна земные условности в расчет не принимала. А вот земное человеческое мясо у нее очень даже котировалось! «Омары» атаковали, щелкая клешнями, на удивление быстро перемещаясь и не оставляя попыток настигнуть «Мастодонт» и сдернуть кого-нибудь с брони. И конские габариты среди тварей встречались довольно часто, а некоторые экземплярчики и вовсе могли бы запросто заглянуть в окно второго этажа хрущевки!

Орудие грохотало непрерывно, автоматы подпевали ему сухим многоголосьем. Я ловил в прицел омаровые туши — и стрелял, стрелял, стрелял, надеясь, что у ауксиллариев из «Ганзы» найдутся походящие пулеметные патроны, потому как наш боезапас таял весьма стремительно.

Щербина заложил очередной вираж вокруг «Нагеля», сшибая бортом на ходу нескольких мелких тварей. С воем сорвалась с направляющих ракета — Стрела выпустила первый ПТУР. Судя по торжествующим крикам сверху, попала она куда надо, да и Цветков с командирского места завопил:

— Слоняру завалила! Молодцом! — совсем не по-научному он выржался, если честно. А потом в его голосе послышались истерические нотки: — Куда, Щербина, куда-а-а-а-а? Люди…

Медэвак тряхнуло, меня подбросило на месте так, что я треснулся шлемом о потолок. Мы явно встряли, колеса буксовали с противным звуком, сверху слышался мат, и по бокам, и сзади — тоже. Я глянул в экран: кое-кто из наших сверзился с «Мастодонта»!

— Что там? Что случилось?

— Столкнулись с раком каким-то шипастым… — меланхолично пояснил Портос, заглянув в кабину и оценив ситуацию через лобовое стекло. — Раку кирдык, наши попадали.

— Триста есть⁈ — меня поражала его отрешенность.

Еще одного Тищенки нам тут для полного счастья не хватало!

— Погнали проверять! — тут же собрался с мыслями Портос. И оповестил: — Командир, парамедики идут наружу!

— Я за кормовой пулемет! — включился Сева.

Мне было странно слышать обращение «командир» к кому-то, кроме Багателии, но это к делу не относилось. В первую очередь — люди снаружи! Нужно им помочь!

Я распахнул дверь, спрыгнул на бетон и тут же рванул к двум фигурам в броне цвета хаки, которые лежали среди обломков хитина и луж желто-зеленой слизи. Вроде как — шевелились, но бесконечный дождь здорово мешал рассмотреть всю картину.

— Триста есть? — закричал я, хотя в интерком кричать никакой нужды не было. — Здесь медик!

— У Вована, похоже, сотряс! — подал голос один из легионеров и как-то вяло махнул мне рукой. — А у меня левая рука не слушается…

Я решительно двинул в сторону пострадавших, но вдруг между мной и легионерами, совершив некий совершенно невероятный прыжок — метров на пятнадцать — очутился омар. Не самый большой, размером с овчарку или типа того.

Вокруг снова грохотали выстрелы: мы уделали крупнейших тварей, но мелочь шастала по посадочному полю и желала нас сожрать! Вот и этот членистоногий гад таращился на меня своими буркалами и семенил ножками, противно клацая ими по бетону. Я схватился за винтовку… Какую винтовку? Не взял я с собой винтовку, я ж за кормовым пулеметом торчал! Рука тут же дернулась к набедренной кобуре, «Пробойник» мигом лег в ладонь.

Тварь дернулась вправо, влево, выбирая траекторию движения, а потом — бросилась на меня одним резким прыжком, таким же, какой позволил ей внезапно преградить мне путь к соратникам.

— ГДАХ! — Клинт Иствуд, Чарли Бронсон и Дюк Уэйн аплодировали бы мне стоя.

Омара выстрел из револьвера пробил насквозь, из двух дыр — в морде и хитиновой спине — хлестала слизь, членистоногий дернулся и затих, и я только сейчас понял, насколько ловко выхватил оружие и пальнул от бедра — почти не целясь! Что там Клинт Иствуд? Барух Бляхер бы мной гордился!

Откуда-то со стороны построек, с другого конца поля, двигалась цепь пехотинцев в серой броне, которые вели огонь из стрелкового оружия, добивая ракообразную мелочь. Ну, как, мелочь? По меркам Земли — невероятная крупнятина! Омары размером с дога, теленка или мотоцикл «Харли Дэвидсон» — это страшно, очень страшно. Страшнее только омары размером со слона.

Так или иначе — немцы шли нам на помощь, и я мог заняться непосредственными обязанностями: спасать людей.

— У кого там сотряс? Подайте голос!

— Тут, у Вована! И у меня че-то с плечом… Давай, медицина, тащи нас в капсулы, нам болеть нынче некогда! — снова подал голос легионер.

И я потащил. Без нормального врача мне больше ничего и не оставалось. Я мог обезболить или остановить кровь, но вправить колено или достать хитиновый шип из бедра — нет, нет и нет. То есть да, конечно, я бы попытался, если бы иного выбора не оставалось и пациенту грозила бы смерть. Но если есть капсулы — то пусть работают наниты. И пофиг на срок контракта: жизни важнее!

— Внимание, отряд! — раздался голос Белоярова. — Перекличка! Парамедикам доложить о потерях.

В интеркоме звучали позывные чужих, в общем-то, мне людей, и я выкрикнул свой — тот самый, который одновременно является моей фамилией.

По итогу из-за столкновения медэвака с гигантской шипастой тварью, которая как будто из воздуха перед нашей машиной материализовалась, у нас пострадали четверо: у одного была вывихнута рука в плечевом суставе (ее все-таки вправил Портос — в отличие от меня он такое практиковал), другой получил сотрясение мозга (он откисал в медэваке), еще двое получили более серьезные травмы — открытые переломы и проникающие ранения. Этих мы поместили в капсулы.

Легионеры перезаряжались, Стрела подняла в воздух беспилотники: ливень слегка поутих, превратился в противную морось — в таких условиях БПЛА могли худо-бедно работать и выполнять функцию дальнего обнаружения.

— Немцы на подходе! — предупредила Маша.

Действительно — ауксилларии из местного гарнизона были уже близко. Они одиночными выстрелами добивали редких выживших омаров и проводили «контроль» — дырявили туши тех, которых прикончили мы.

Из «Нагеля» вылезли Лабенбах и оба его подчиненных, а двигавшаяся по полю цепь из ганзейских пехотинцев собралась вместе, превратившись в плотную колонну, и приблизилась к грузовозу на расстояние метров в двадцать.

Я видел картинку с беспилотника на экране, через плечо у Стрелы: «наш» оберлейтенант что-то докладывал высокому типу в сером кастомизированном доспехе и размахивал руками, показывая в сторону медэвака. Интересно — ругает он нас или хвалит?

— Двигаем к ним, — скомандовал Белояров. — Как подъедем — строимся у машины… И чтоб молодцами мне! Русский Легион мы или херня собачья?

Херней собачьей никто быть не хотел, поэтому Щербина устроил немцам показательный «полицейский» разворот, а мы — показательное выполнение команды «К машине!»

В итоге друг против друга оказались два строя: плотная коробочка ганзейцев и наша шеренга. Очевидно, численное преимущество было за встречающей стороной, но мы зато могли смотреть на них слегка свысока: пока немцы шагали к нам с другого конца поля, живых омаров тут почти не осталось. Русский Легион справился!

— Гутен абенд, камераден! — рявкнул встречающий офицер на неплохом русском. — Рад приветствовать храбрых русских зольдатен на земле базы «Рихтер!» Центурион Манфред Штоф — к вашим услугам… Рад вас видеть! Вы отлично сработали!

Мне сразу подумалось, что он наверняка из «наших» немцев, может быть — из ГДР. По-русски ведь шпрехал почти без акцента! Фольксмарине, Национальная народная армия — что-нибудь такое. Может, даже в СССР учился.

Белояров шагнул вперед:

— Господин центурион? — он протянул руку немецкому офицеру.

Рукопожатие получилось крепким, сильным.

— Добро пожаловать, — сказал Штоф, оглядывая наш строй. — Не в добрый час вы прибыли, но — уже смогли нам помочь. Будем думать, камераден, что вместе у нас больше шансов выжить здесь. Да, мы выживаем здесь, боремся за свою жизнь каждый день, дас ист кля? И каждый день побеждаем, и потому — живы! Продолжим побеждать вместе. Или умрем — тоже вместе.

Такие его слова, конечно, оптимизма не добавляли. Но центуриона-немца это не волновало. Он кивнул сам себе и продолжил:

— Вас разместят в отдельном модуле, места у нас с недавних пор предостаточно. С вами фройляйн? У нее будет возможность выбирать: после процедуры досмотра она сможет поселиться с женской частью гарнизона или — в общем расположении вашего отряда. Забирайте личные вещи и двигайтесь за нами.

Как раз в это время к ганзейцам подкатили несколько универсальных платфом под управлением иммунов во все тех же серых доспехах. Ауксилларии — их было человек семьдесят, не меньше — погрузились на транспорт и двинули в сторону приземистых построек, которые виднелись сквозь пелену бесконечного дождя.

Рюкзаки, контейнеры и сумки с самым необходимым мы побросали внутрь медэвака, десантный бот так и остался в трюме «Нагеля». Я, если честно, за него переживал, но при этом сильно сомневался, что немцы его внаглую у нас отожмут: так дела не делаются!

Аппарель закрылась, мы погрузились на медэвак и погнали догонять Штофа и его людей. Сверху продолжал дубасить дождь.

Бронированная полусфера главного модуля базы «Рихтер» казалась идеально защищенной от любых посягательств. Бетон, пласталь и черт знает, что еще — в несколько слоев. Артиллерийские орудия, пулеметы, прожектора, спрятанные до поры ракетные установки — схватившись с «омарами», мы уже представляли себе, против кого могут быть предприняты такие меры предосторожности.

И что-то мне подсказывало, что ракообразные — не самая большая бяка на планете Раномасина.

Медэвак загнали в подземный гараж, очень похожий на тот, который имелся на горной базе под хребтом Макай Майзина, и настоятельно рекомендовали легионерам Русского Легиона оставить оружие и экипировку в машине и по одному проследовать на досмотровые процедуры.

— Нет, камераден, не будет такого, — развел руками командир нашего отряда, а мы все перехватили винтовки. — Никто никуда по одному не проследует.

Белояров сходу заявил, что оружие мы сдавать не будем и даже наоборот, ожидаем, что с нами поделятся боеприпасами, намекая на их серьезный расход во время схватки за посадочную площадку. Штоф от таких раскладов обалдел и потребовал подчиниться установленному порядку и следовать правилам, которые написаны кровью славных солдат ауксиллии «Ганза». И вообще орднунг выработан в соответствии с местными особенностями несения службы.

Наш трибун выдвинул свои условия: один человек оказывается в распоряжении досмотровой группы — иммунов и медиков, остальные дежурят в коридоре в полной экипировке. Для Стрелы он затребовал досмотр исключительно женской командой, и никак иначе.

— Вы думаете, что у вас на Раномасине есть проблемы? — варяг вел себя невозмутимо. — Могу вас огорчить или обрадовать: у нас на Фоане тоже БЫЛИ проблемы. Мы их решили, но заплатили серьезную цену. И больше повторять такого не хотим. Собираетесь нас заставить следовать вашему порядку? Не доверяете нам? Прекрасно! Но и мы вам не доверяем. Или ищем компромиссы, или — мы будем защищаться.

Его уверенность имела под собой веские основания: например, ЭМИ-бомба все еще лежала в одной из капсул «Мастодонта». И да, это было бы сродни самоубийству. Но выруби электронику на базе «Рихтер» — и сколько она продержится под ударами гигантских волн, без работы насосов и автоматической блокировки ворот и амбразур?

Ультиматум немцам не понравился, но центурион Штоф (или — гауптманн, как его здесь все звали) все-таки пошел навстречу новообретенным союзникам. То есть — нам.

— Вы можете проходить процедуру в том порядке, который вам больше нравится, — он сделал умиротворяющий жест ладонями. — Но до того, как ее пройдут все до единого легионеры, ни питания, не боеприпасов, ни какого-то иного обеспечения ваши люди не получат. И в казармах не разместятся.

— Но поссать-то можно будет сходить? — брякнул неугомонный Мурашко.

— Доступ в клозет вам обеспечат, и вы сможете справить естественные надобности в полном объеме, — серьезно кивнул Штоф.

А Белояров — он подошел к Мурашке и врезал ему кулаком в нагрудник. Видимо — от избытка чувств. И скомандовал:

— Первым процедуру проверки проходит Сорока. У него броня кастомизированная, снимается быстрее… — да-да, так я и поверил, что в этом главная причина…

Так или иначе — я двинул в медпункт следом за молчаливым арийцем в сером доспехе.

Оказавшись во власти одной светловолосой голубоглазой валькирии в белом комбезе и двух коротко стриженных амбалов с бульдозерными подбородками, я, глядя на их черно-белую форму, мигом вспомнил все фильмы про эксперименты нацистов над людьми и того доктора: не то Шмурге, не то — Зорге. Или Зорге был нашим, разведчиком?

— Декурион-иммун Сорока для прохождения процедуры досмотра прибыл, — бодро доложился я.

А сам все про нациков думал. У наших людей оно в голове как: немец в форме равно нацист. Стереотип!

— Доктор Мольтке, — представилась блондинка на английском. — Разденьтесь по пояс и станьте спиной к синей панели.

— А по пояс снизу или сверху? — не удержался я, но нарвался на ледяной взгляд и полное нежелание балагурить.

Ну, ладно. Больше выеживаться я не стал и начал разоблачаться. Пока я снимал куртку, в смотровой запахло кофе и — внезапно — самогоном. Менгеле! Менгеле была фамилия у того доктора! Это я вспомнил. Но причем тут самогон — вот этого понять не мог.

— Двойной эспрессо, — сказала суровая блондинка и протянула мне пластиковый стаканчик с горячим напитком. — Не торопитесь, выпейте медленно.

— Нормальный у вас тут сервис, — сказал я, принимая кофе у нее из рук и осматриваясь.

Синяя панель находилась аккурат на уровне грудного отдела позвоночника. Амбалы косились на меня, но ничего не предпринимали. Похоже, они здесь были так, на всякий случай. Если вдруг пациент буйный попадется, например. Я еще раз принюхался: пахло здорово. Ну, я и выпил. И кофе оказался очень даже ничего. Стопроцентная арабика. Шикарно живут!

— Теперь выпейте это, — она протянула мне еще один стаканчик.

— Это что? — я вдохнул слегка отдающий сивухой сомнительный аромат и поморщился.

— Шнапс. Пейте!

Делать было нечего. Со своим орднунгом в чужой гарнизон не лезь! Выдохнув, я влил в себя порцию спиртного и почувствовал, как слегка зашумело в голове, а сердце стало тяжко бухать о грудную клетку. По всему выходило: на Раномасине действительно творится некоторое дерьмо.

— Прижмитесь спиной к стене, — указала длинным белым пальцем на синюю панель Мольтке-Менгеле.

— Нет проблем! — откликнулся я.

В висках стучала кровь — ядреная смесь кофеина и этанола уже оказывала свое пагубное воздействие на организм. Встав на нужное место, я прижался к стене и ощутил неприятный пластмассовый холод меж лопаток. Примерно через секунду сзади что-то мерзко запищало, так, что у меня заломило уши.

— Что за…? — они использовали ультразвук или что-то вроде того!

— Свободны. Свободны, декурион-иммун Сорока, вы прошли досмотр и имеете полное право находиться, проживать и нести службу на базе «Рихтер», — отчеканила докторша и указала мне на дверь своим этим дурацким пальцем.

Выходил я из смотровой сильно озадаченный. Следующим зашел Мурашко — его, похоже, Белоярову тоже было не жалко. Продолжая напряженно думать над тем, что произошло, я принялся экипироваться: повесил на пояс аптечку, закинул за спину рюкзак… Ко мне подошла Ларсен и подала шлем:

— Ну, что там? — спросила она, а потом наморщила носик: — От тебя что — кофе пахнет? И водкой? Это что такое?

— Ма-а-а-аш… — я почесал затылок. — Немцы, похоже, кое-что знают.

— Водка и кофе? Водка и кофе! — сообразила она. — Это то, о чем я думаю? Обалдеть!

И я был с ней полностью согласен. Таких совпадений быть попросту не могло!

Ахтунг, ахтунг! Дер Раномасина, дер «Нагель», дер шлеп, дер шлеп, дер шлеп!

дальше «с колес», опечаток будет чуть больше. но будем править

Стрела решила заселиться к местным девушкам. И на это у нее были свои резоны: во-первых — просто пообщаться. Она больше трех земных месяцев прожила в одиночестве, а потом на нее свалился я, и спустя пару суток — компания угрюмых дядек. Можно и заскучать по женскому обществу! И во-вторых — можно было попытаться кое-чего узнать. Сидя под отдельным куполом разжиться актуальной информацией — задача нетривиальная.

А у ганзейцев женщин было много. Оказалось — даже среди пехотинцев, которые выбрались на вылазку против омаров, примерно тридцать процентов составляли представительницы прекрасного пола.

Такой дисбаланс я мог объяснить или измельчанием мужчинок в их европах, и, как следствие — другим гендерным балансом во время вербовки, или — потерями, которые понес местный гарнизон. Все-таки в боевые части предпочитали записывать нашего брата-мужика, тут от легиона к легиону ничего не менялось, хотя и имелись довольно многочисленные исключения. Та же Лила, например, из разведки Четвертой Когорты.

В общем — Стрела осталась в главном модуле базы. А мы — вместе с «Мастодонтом», переместились в «Автономный модуль №3». Он представлял собой полусферический бункер, заглубленный в вулканическую породу острова Рихтер. Модуль был рассчитан на целую центурию, и его отдали в наше полное распоряжение с условием обеспечивать сохранность имущества и оборонять от любой угрозы.

Три больших помещения под казармы, зал с капсулами для симуляции, тренажерка, автоматизированная столовая, душевые и туалеты, арсенал, штаб, что-то вроде конференц-зала, куча подсобных помещений — обойти все за раз не представлялось возможным!

И все это великолепие пустовало — вот что не давало мне покоя. Куда делась та центурия, которая должна была нести службу в Третьем модуле? Передислоцировали, перебросили на более важное направление? Или попросту перебили? Если перебили — то кто? Омары?

Очень, очень сомневаюсь.

— Сорока, зайди ко мне! — Белояров шел по коридору, и, увидев праздношатающегося меня, поманил за собой.

Он расположился в штабе, вместе с Роговым, научником Севой и другими младшими командирами. Вообще-то и я теперь относился к этой категории легионеров, но привыкнуть к таким раскладам никак не мог.

В штабе было пусто. Светились экраны, на которых можно было видеть изображения с камер наружного и внутреннего наблюдения, большой стол представлял собой экран с картой острова Рихтер, над ней висела голограмма Раномасины. Я тут же шагнул к ней: составить общее представление о происходящем очень хотелось.

— Посмотри-ка, — кивнул Белояров и движением руки увеличил голограмму. — Видишь, как тут все устроено…

Я видел. Остров Рихтер, и другие редкие острова представляли собой вершины гигантских подводных пиков. Судя по горным породам, из которых они состояли — вулканического происхождения. Островов имелось немного, может быть — полсотни на всю планету. Самый крупный из них был размером примерно с Сицилию, второй по величине — как Крит или Кипр, остальные — намного меньше. Как и на Земле, их расположение подчинялось строгой геологической логике: горные гряды, границы литосферных плит, зоны вулканической активности — это под водой. На поверхности — архипелаги, четыре скопления островов на всю планету.

Синие огоньки баз Атлантического Легиона светились в трех местах, еще две — моргали тревожным красным цветом.

— Вот здесь — Рихтер, — показал пальцем трибун. — Единственная база Экваториального архипелага. А вот — смотри, что у нас тут на дне морском творится.

Глубина океана в среднем составляла около семи километров, имелись гигантские бездонные впадины, океанические хребты — некоторые из них не имели своих островов. Все-таки семь километров — это семь километров, вон Эверест он же Джомолунгма на Земле — 8848 метров от уровня моря. А Мауна-Кеа на Гавайях — 10 203 метра, если от океанского дна считать. Таких гор в принципе не может быть много.

Знаменитые подводные города Раномасины располагались как раз у подножия океанских хребтов. Полезные ископаемые, геотермальная энергия, стабильная температура воды, отсутствие угрозы от гигантских волн — вполне понятные причины такого размещения. На поверхность вели мощные лифтовые шахты, или заглубленные в склоны гор, или закрепленные на них. Все-таки стартовать из-под воды сразу в космос, даже имея в виду антигравы — так себе затея. Реализуемая, но дурацкая.

— Окей, — сказал я. — Я понял. Базы охраняют выход на поверхность. Под нами, на океанском дне — здоровенный город.

— Здоровенный город, под водой, свободный от Системы, — Белояров смотрел на меня внимательно. — Атлантики сделали свою работу. Они уничтожили Систему на планете, и больше не вмешивались. Все по инструкции Доминиона.

— Ох, мать, — только и смог выдавить из себя я.

Одно дело — Фоана. Пустынная, но вполне понятная. Можно растить ананасы-бананасы, охотиться на ящеров, ловить рыбу. Плохо, некомфортно, но вполне осуществимо. Или — Лахарано Мафана. Тундра, яки, приятная зона умеренного климата вдоль экватора. Худо-бедно жить можно! Другое дело — замкнутое сообщество подводного города. По сути — космический корабль. Выключи на нем Систему — что получится? Почти то же, что будет, если вырубить все ПсИны на «Ломоносове».

Герметичный боди-хоррор.

Может не сразу, но со временем — точно. Какова вероятность, что Атлантический Легион, раздолбав Систему позаботился о канализации, утилизации мусора, бесперебойной подаче питьевой воды и продуктов питания? Крайне мала. Какова вероятность, что лишившиеся «вводных» от управляющих искинов, потерянные и ошеломленные системные рефаим смогли быстро перевести сложнейшее управление своими городами на аналоговый режим и сохранили вменяемые условия жизни? Ничтожно мала!

— И как они разгреблись? — спросил я.

— В целом — никак, похоже, — Белояров ткнул пальцем в несколько зеленых точек на морском дне: у Южного полярного архипелага, и рядом с самым большим островом. — Вот тут — как-то. А в остальных — никак. И там полная жопа, как я понял.

— Потому сюда и дредноут идет? Разгребаться?

— Очевидно — да.

— Я вам зачем? Зачем вы сейчас меня позвали и все это показали-рассказали?

— Фиксируй, военкор. Фиксируй! Помимо задачи выжить у нас теперь еще одна есть: Верхотуров должен узнать обо всем, что здесь происходит, — на челюстях Белоярова заиграли желваки. — Еще и кофе со шнапсом… Что за бредятина?

— Не бредятина, — решился я. — У меня есть объяснение… Точнее не у меня, а у Сомова.

— Сомова? Тот парень из пресс-службы, который спился? — удивился трибун. — До этого у нефоров штурмовиком бегал… Он здесь причем? Он же помер, нет?

— Помер, — кивнул я. — До того, как спиться, у него командировка была на Траппист-1. Сюда. На Фоану и Раномасину. И кое-что он тут, похоже, раскопал…

— По толку что-то скажешь? Или будешь ходить вокруг да около? — начал злиться Белояров.

— Не хочу выдавать свои домыслы за реальные факты. Но, кажется, речь идет о биологической угрозе. Он бухал водку с энергетиками, понимаете? И никого не трогал. Вообще! Не жал руки, не целовал девчат, не занимался сексом. Он думал, что заражен.

— Водку и энергетики? — трибун прищурился. — Шнапс и кофе?

— И-мен-но! Понимаете? Потому и помер, сердце не выдержало. Переборщил.

— Я попробую надавить на Штофа, у нас брифинг после обеда. Пообещаю ему участие в каких-нибудь активных мероприятиях, двадцать бойцов лишними не будут. В обмен на актуальную информацию… А ты, выходит, тот еще жук? Подружку свою к истинно арийским фройляйн не зря послал?

— Да она и сама как бы…

— Сама кого хочешь пошлет? Девчонка со стержнем, да! — одобрительно кивнул Белояров. — Ладно, глядишь — что-то и прояснится. Спасибо, что рассказал про Сомова. Кто-то еще об этом знает? Ну…

— Преторианцы? Командование? Всем насрать, как я понял… Есть один признак, физиологический, но стандартные медкапсулы при осмотре просто фиксируют его и не бьют тревогу. Наверное, считают побочкой от омоложения, коррекции или модификаций. Внимание на эту хренотень Багателия обратил…

— Одиссей? Одиссей — умный, да… Что там? Скажешь?

— Черт с ним, скажу… Смотри только, чтобы нас всех вместе потом особисты не замордовали, — в конце концов, моя жизнь, жизнь Рогова и да — жизнь Маши Ларсен сейчас зависели от эффективности работы всего нашего отряда. Командир (пусть и временный) имел право знать! — Утолщение в районе позвонков Th-1, Th-2, Th-3 грудного отдела. Аномалия.

— Ага! Ты поэтому нас всех после Фоаны на диагностику укладывал? Молодцом! — Белояров даже кулаком по столешнице пристукнул. — А они нам как раз в спину какой-то дрянью пищали. Сходится, да? Но если смотреть на вещи объективно: немчура с их орднунгом все-таки, оказывается, тоже — молодцом. А вот на этих двух базах, похоже, прое…фукали вспышку. Там орднунга не было.

Он ткнул пальцем в точки, мигающие красным. Очевидно: там гарнизоны прекратили свое существование.

— Смотри, Сорока, — Белояров почесал бороду. — Я нашим объсню что мы тут не прохлаждаемся. У нас тут — разведка боем. Если есть неведомый враг — нужно понять, с чем мы имеем дело, это — приоритет. Ну и ты меня поддержи, расскажи то же самое, что и мне, в частном порядке… Только не здесь, на базе, а во время разгрузки бота. «Нагель» скоро куда-то убывает, нужно будет перегнать наш кораблик поближе к модулю. Вот там, в десантном отсеке, и пообщаемся…

— Принял, — сказал я. — Мы — на задании. Цель — добыча информации о новой биологической угрозе. И вот что… Нам бы Стрелу почаще в наш модуль дергать. Пусть там ночует, а дежурит с нами. Стремно!

— Стремно, — кивнул Белояров. — Да и специальность у нее нужная, наладить автоматику тут однозначно нужно. Я поговорю со Штофом.

У меня как камень с души упал. Я мог действовать не исподволь, а напрямую, открыто — по крайней мере в рамках нашего отряда. Одобрение командования получено! Трибун — это трибун, полковник, считай, по нашему. Имеет вес! Глядишь — прикроет.

Мы перегнали бот в ангар внутри Третьего модуля: кораблик наш размерами не уступал большому двухэтажному туристическому автобусу, но места и для него, и для медэвака хватило. Правда, опять мне пришлось помучиться: зашел сквозь ворота впритирку, работая антигравами и добрым словом поминая Богдана Питерского. Но — все встало на свои места, еще и место осталось. Кроме нашей техники тут уютно расположились четыре штатные амфибии: эдакий гибрид подводной лодки и советского ПТ-76. С вооружением у них, правда, было не ахти — все-таки не легионная и не земная постройка, а рефаимская. Скорее — транспортер, чем боевая техника.

— На бесптичье и жопа — соловей, — философски заметил Рогов, разглядывая эти машинки. — Надо будет испытать.

Он, я и Маша — нам политпросвет от Белоярова был без надобности, мы историю с Сомовым и туранцем знали. И про канкана, которые переводятся как «паразиты» я им обоим уже рассказал. Так что пока наши там шушукались в боте, мы ходили, осматривались, обсуждали переданное нам на попечение имущество. Техника, подводные скафандры, снаряжение, какие-то пневматические рефаимские пушки…

— Я это… — Ларсен глянула на меня как-то особенно хитренько. — Я там Марьванну оставила, в хорошем месте. Скоро будем с глазами.

— О! — мои брови поползли вверх. — Ну даешь! Проблем не будет?

— А какие проблемы? Ну, стоит пауэрбанк на зарядке, что тут такого… Хи! — это ее «хи!» мигом мне напомнило ту самую девчонку Машу, из летнего лагеря. — И вот еще что: девчонки мне кое-что для тебя передали. Ты должен мне уделить час времени!

— Все мое свободное время в твоем распоряжении! — опрометчиво заявил я.

— Клево! — обрадовалась Ларсен. — Ну, сейчас разгрузимся, и…

— Рогов, Сорока! Таскать помогайте! — махнул рукой Белояров из бота. — Давайте, цепочку сделаем, и на платформы контейнеры перебросим.

Выгружали, конечно, не всё. Большой НЗ оставили в боте — мало ли как дело обернется. Мы сразу решили — если что, можно будет свалить с острова, по крайней мере — попробовать. Если совсем прижмет — и на Фоану вернемся. Хотя ботом, на Фоану — это много дней лететь. Но — всяко лучше чем сдохнуть и весточку своим не переслать. Как я и думал, кроме меня пилоты у нас имелись, просто — шланговали. А может и вправду, частичная амнезия у них до сих пор целиком не прошла… Тот же Цветков, и, один из булкохрустов-разведчиков, по фамилии Крюков — они имели лицензии пилотов малых кораблей. Таким образом, даже если меня прикончат, варианты эвакуироваться и выжить у остальной группы имелись.

Нам понадобилось меньше часа, чтобы загрузить платформы. Судя по многозначительным взглядам, которые на меня бросали соратники — Белояров посвятил их в суть вопроса. Их жизнь снова наполнилась смыслом: мы — на боевом задании, а не откисаем черт знает где после обидного провала на Фоане.

Формально — там мы победили, но каждый из нас знал, что там случилось на самом деле… И вот теперь — второй шанс! Добыть информацию, выжить, сообщить Легиону. Кстати — учитывая способности Стрелы, возможно — весточку на «Ломоносов» мы сможем отправить и намного раньше. Должна же быть у них тут система дальней связи, обязательно должна!

После того, как мы разгрузили вещи, Маша, пользуясь своим центурионским званием, отпросила меня у Белоярова.

— Беру его под свою ответственность, будем на территории Модуля №3, интеркомы не выключаем, — заявила она, и плевать Ларсен было на ухмылочки легионеров. — Он же не дежурит нигде? Значит — личное время! Сильно понадобимся — зовите, но лучше не зовите.

Соратники уже на сто процентов знали, что мы с ней мутим. Правда, мы с ней этого как раз не знали, но кого такие мелочи волнуют, правда?

Поскольку Третий модуль был рассчитан на целую центурию, то помещений свободных имелось предостаточно. Маша вооружилась какой-то небольшой сумкой через плечо, сделала серьезное выражение лица и сказала:

— Жду тебя вот в этой душевой через пять минут. Возьми полотенце и стул!

— Нифига себе — интрига! — я и вправду терялся в догадках: что у нее на уме?

Девушка, душевая, полотенце… Как бы всякие приятные фривольности напрашиваются, но — это же Маша Ларсен! Никогда не поверю, что она бы действовала так банально и беспардонно. Это же не Карина Смирнова, да? У Ларсен явно на уме каверза посерьезнее! Но — послушался. Сходил к себе в комнату, снял броню, надел свежую футболку, взял полотенце, и, весьма озадаченный, двинулся к свободной душевой. По пути прихватил и стул тоже.

Маша уже ждала там: тоже переоделась из своего черного комбеза в широкие спортивные штаны и маечку. Очень привлекательно и очень как-то по домашнему.

— Стул — металлический, не промокнет! Клево! Давай, ставь его напротив зеркала, поближе к душевой кабинке, снимай футболку и садись сюда, — она начала командовать, но меня это пока что не напрягало. — Стоп, сначала — выпей это. Нормальная штука, не переживай.

Ларсен протянула мне бутылочку из непрозрачного пластика, объемом примерно триста миллилитров.

— Пить?

— Взболтай и пей, да. Тебе понравится. Так надо! — в ее глазах я увидел веселые искорки.

— Окей, — я взболтал, скрутил крышку, и залпом выпил. — Так это что — протеиновый коктейль? Вкусно, на самом деле!

— Почти. Там много всего… Я ж говорила — тебе понравится! Теперь садись на стул…

— А…

— И вот — надевай! А футболку -снимай!

Я стянул футболку, глядя Маше прямо в глаза. И да, это были мужские понты в чистом виде. После модификации я находился в отличной форме, и прекрасно об этом знал, а последствия системного плена уже сошли на нет: обильная пища, восстановление водного баланса, витаминно-минеральный комплекс и правильные физические упражнения сделали свое дело.

Ха, я не ошибся: она не удержалась и обвела взглядом мой торс. Елки-палки, отыграл-таки одно очко! Не вечно же мне на нее пялиться!

— Так, садись уже… — она поняла что я понял, и немного смутилась. И протянула мне маску на глаза! — Это тоже необходимая часть сюрприза. Надевай и не спорь.

— Оказывается — сюрприз? Я, вообще-то, к сюрпризам не очень… — засомневался я.

— Ну-у-у, Тима-а-а, не порти момент, тебе понравится, обещаю! — она вдруг взяла — и погладила меня по голове.

Ну и я, конечно растаял. Сел на стул, надел эту маску и постарался принять непринужденную позу.

— Отлично! Щас-щас-щас! Наклони голову немного назад… — зашумел душ, я почувствовал на своей голове теплые струи воды, а потом — прикосновения женских пальцев. — Вот так!

— Массаж от Ларсен, — проговорил я, натуральным образом кайфуя. — Не знаю, что ты задумала, и что ты там на самом деле делаешь, но пока что это ощущается как массаж головы. Очень приятно. Надумаешь сделать сюрприз и помассировать мне шею и трапеции — так и знай, одним счастливым Сорокой в мире станет больше. Я об этом десять… А нет — пятнадцать лет, может, мечтал.

— О массаже трапеций? — ее голос звучал весело.

— О массаже от Маши Ларсен, — меня явно несло, но я и не думал останавливаться. — Помнишь, когда мы были в лагере, в одиннадцатом отряде…

— У Иванычей! — подхватила она. — Ага! И что, я тебе тогда делала массаж? Не помню такого…

— Правильно не помнишь! Ты делала его Гоше. Потому что я тащил в команде «Что? Где? Когда?», и ты побежала к моему бате в родительский день рассказывать, какой у него умный сын. А Гоша тащил на соревнованиях, и подтянулся больше всех. И гирю толкнул. Он был красивый парень, этот Гоша, хоть и младше меня на год. Вот мол после соревнований у него мышцы забились, и ты ему потому массаж делала.

— Гоша… Блин! И как ты все это в голове держишь? Я вот только сейчас вспомнила этого Гошу! — она рассмеялась. — Да-а-а, для четырнадцати лет у него та-а-акие плечи были, и руки… Кажется, занимался академической греблей. И волосы до плеч.

— Блондинистые, волнистые.

Я почувствовал что она и вправду начала разминать мне шею: просто так, потому что я попросил. И трапеции — это был на самом деле офигенский кайф, и я боялся спугнуть момент.

— Ну что делать, я всегда считала, что парни с волосами — лучшие. Иисус, Бетховен, Курт Кобейн, Кипелов, Киану Ривз, Геральт из Ривии… — я почувствовал на коже головы какой-то холодок, как будто — шампунь с ментолом, Бог знает, но спрашивать не стал. Пусть занимается. — А Гоша да-а-а-а, произвел на меня некоторое впечатление. Но оно быстро сошло на нет. Он не знал, что такое камертон, представляешь? И что такое карбид не знал. И не читал «Робинзона Крузо».

— Кх-х-х… — меня разбирал смех, и я давил его в зародыше, но получалось плохо.

— Чего ты давишься, Тима! Смешно тебе? Смейся-смейся. Может, ты у меня в жизни был единственный парень, с кем нормально поговорить можно было, и что?

— … и массаж ты делала Гоше!

— Так он хоть сказал, что я классно танцую и у меня красивые волосы. Джентльмен! А ты что? Ходил как… Как… Как дундук!

— Ну, тебе все подряд говорили комплименты, — признался я. — Мне вообще не хотелось быть как все. Особенно во всем, что касалось тебя. Зато я тебе яблоки воровал, через забор в соседний лагерь лазил. И книжку из библиотеки на себя записал, которую ты домой увезла.

— Кислые яблоки! — засмеялась она. — А абрикосы были ничего, кстати. И книга клевая! Крапивин, да?

— «Мальчик со шпагой». Потрясающая, вещь! Я когда читал, думал,, что как будто написано прямо про меня.

— И я когда читала, думала — про тебя, — вдруг сказала Маша. — Все, теперь сиди и не дергайся. Пить хочешь?

— Капец как голова чешется! Что ты там такое замутила-то?

— Ничего-ничего. Девчонки из ганзейской пехоты кое-что мне презентовали… Терпи. Будешь пить? Восстановленный яблочнй сок!

— Давай, — она поднесла трубочку к моим губам, и коснулась их пальцами.

— Ты что — ревновал меня к Гоше? — спросила меня Ларсен.

— Страшно ревновал, — признался я. — Строил планы, как сделать так, чтобы он полез ко мне драться. Самому-то начинать — западло, понимаешь? Мало того что он на год младше, так еще и ростом пониже, хоть и накачанный.

— Вот так вот, оказывается! — кажется, Маша была даже довольна услышанным. — Все, сиди терпи.

Голова чесалась страшно. Мне подумалось, что она решила перекрасить меня в блондина, или — я открою глаза и окажусь совершенно лысым. Фиг знает, что у нее на уме.

— И сколько сидеть?

— А вот… Еще немножко.

У меня вдруг заурчал живот и я почувствовал, что сильно голоден, и это было странно — обедали, вроде. А потом этот ее протеиновый коктейль…

— Заработало! — обрадовалась урчанию Ларсен. — Вот тебе еще один коктейль! Все идет как надо!

— Что идет как надо? — я уже начал догадываться о происходящем, но Маша снова сунула мне в рот трубочку, и вдруг — поцеловала в щеку.

Я очень удивился, если честно.

— Это тебе награда за терпение! — заявила она. — Ну и за историю про Гошу. Надо же — ревновал он! А как я об этом могла узнать, м? Выпил? Все, пара минут — и можно снимать маску. А на «Что? Где? Когда?» ты и вправду тащил, Тима. Ведущая даже вопрос не успевала дочитать, а ты уже знал ответ… Я тогда чуть в тебя не… Хм! Как так получилось, а?

— Так себе вопросы были, — признался я. — Из «Энциклопедии Юного Исследователя». У меня дома вся серия на полке стояла, дед дарил каждый месяц. Про древний мир, машины, подводных жителей, медицину… Что угодно!

— Офигеть, — сказала Маша. — Но все равно, это считается. Ты правда тогда был самым умным парнем из всех, с кем я общалась. Ты ж их реально прочел и реально знал ответы, да? Значит — считается.

— А ты реально классно танцуешь, у тебя реально красивые волосы, и по-английски ты говоришь так потрясающе, что мне аж неловко становится — как будто кино без перевода смотрю, или типа того…

— Так, всё… — она точно улыбалась. — Сейчас мы тут с тобой договоримся до всякого, а оно нам надо? Наверное, сейчас — не надо.

— Сейчас? Хм!

— Все, вставай и снимай маску! — скомандовала Маша.

И я встал, и снял, и глянул в зеркало.

— Капец! — сказал я. — Магия вне Хогвартса!

— А-ха-ха-ха, клево, да? — она запустила руки мне в шевелюру и вдруг снова поцеловала меня в щеку. — Клево, скажи? Офигенное средство!

Я стоял совершенно обалдевший: волосы до плеч за пятнадцать минут? Два раза поцеловала в щеку? Чуть не влюбилась, потому что я тащил на «Что? Где? Когда?» Нифига себе — новости!

— Ма-а-аш?

— М?

— Когда-нибудь сделаешь мне нормальный массаж?

— А ты мне что? — она смотрела на меня и глаза у нее блестели.

— Хочешь — яблок наворую? — предложил я и мы рассмеялись.

Не знаю, что случилось бы дальше, но реальность ворвалась в наш мирок со страшной силой.

Заревела сирена, замигало красное аварийное освещение. Голос Белоярова, тревожный и злой, зазвучал по всем коридорам и помещениям Третьего модуля,

— Внимание всем! Боевая тревога! Срочно экипироваться и собраться в штабе! Повторяю — срочно экипироваться и собраться в штабе!

Мы с Ларсен переглянулись.

— Встречаемся в штабе? — спросила она.

— Резинка есть? Отвык я слегка от шевелюры… — я мотнул головой, ощущая привычную тяжесть длинных волос.

— Держи! И — побежали!

И мы побежали. Определенно — Раномасина подготовила нам новый сюрприз, но на душе у меня было легко и весело. Волосы! Это ж надо было так заморочиться, а? Хороша Маша!

пятьдесят оттенков Сороки.

Планетарный шторм — чудовищный сезонный катаклизм — докатился до острова «Рихтер». Огромные массы воды раз за разом обрушивались на этот клочок суши, по сути превратив его в филиал морского дна, который освобождался от владычества океана лишь на редкие промежутки между гигантскими волнами. Пятьсот метров воды!

Цунами! Армагеддон! Конец света в натуральную величину!

— ОМ-М-М-М-М! — раздавался гулкий звук, когда полусфера Модуля №3 оказывалась на морском дне, под тяжким гнетом водяной толщи, которая падала сверху.

Уши ломило, голова гудела — гидроакустические удары, скачки давления, общее нервозное состояние — все это давало о себе знать. Тем более из главного модуля приходили тревожные сообщения: нас просили постоянно находиться в боевой готовности, потому как — возможны инциденты.

Какие инциденты — никто не говорил. Лох-Несское чудовище расковыряет неубиваемую броню модулей? Русалочка с ноутбуком взломает электронный замок ворот и влезет внутрь, чтобы перерезать всем глотки? Дух Ивана Айвазовского явится в ореоле славы и заставит нас рисовать апофеоз шторма с натуры? Черт его знает, что страшнее…

В полном доспехе, вооруженные до зубов мы сидели в штабе, гоняли чаи, перекусывали, трепались, глядели на экраны.

— Жопа жопная, — прокомментировал очередной гигантский вал Мурашко. — Ненавижу эту планету.

Планете было наплевать на его ненависть.

— ОМ-М-М-М! — полусфера снова содрогнулась, принимая на себя невероятной силы удар.

— Ахтунг! Руссише айнхайт, нужна ваша поддержка, в модуле номер четыре зафиксирована враждебная активность! — раздался голос Штофа в динамиках системы громкой связи.

Его, похоже, назначили нашим куратором. А почему бы и нет? Гэдээровец, по-русски говорит свободно, с нами вроде как понимание нашел…

— Какого рода враждебная активность, герр гауптманн? — тут же откликнулся Белояров, вскакивая с места и делая вращательный жест пальцем над головой.

Мужики мигом принялись надевать шлемы, заряжать винтовки, клацать затворами.

— Одиночное… Э-э-э-э… Вероятнее всего, одиночное агрессивное существо, максимально враждебное.

— Как омары?

— Нет, не как омары. Это мутировавшая форма жизни, уничтожается плотным подавляющим огнем, уязвимы нервные центры: голова, позвоночник, органы чувств. Внешний облик — вариативен, но размер ненамного превосходит среднего человека. Камераден, у вашего модуля прямая связь с четвертым, есть туннель… Там — наши специалисты, им требуется помощь! Три фройляйн из научников заперлись в лаборатории. Солдаты перебиты. Дас везен… Существо пытается добраться до научных работников через бронестекло.

— Требуется доступ к системам наблюдения, — тут же подала голос Стрела. — Камеры, датчики, что угодно. Мне нужны глаза, чтобы вести ребят, направлять и корректировать маршрут.

— Яволь! Доступ дадим, — подтвердил Штоф. — Окажете помощь и увидите — мы можем быть благодарными. Вир хабен гроссе проблеме, камераден, здесь, в главном модуле, но скором мы с ними разберемся и вышлем и наших людей в четвертый модуль тоже. Мы можем на вас рассчитывать?

— Можете, — Белояров быстро глянул на меня. — Высылаем десять человек, тяжелую штурмовую группу под командованием опциона Рогова.

— Данке шен, камераден, сбрасываю вам файл с данными по вероятному противнику. Работаем!

Рогов сформировал боевой десяток по уму. Взял трех «дроздов» — разведчиков, потому что коллектив у них спаянный. Добавил Мурашку с ручным пулеметом, Сороку с экшн-камерой и четверых штурмовиков-коммуняк, которые обвешались гранатами как новогодняя елка — игрушками. Сам опцион вооружился любимым дробовиком и почему-то вместо осколочных гранат взял светошумовые.

— У меня наитие, — сказал он.

Я это принял к сведению, и тоже взял парочку. Даже — троечку. А потом подумал — и на разгрузку полдюжины подцепил. Наитие — страшная сила! Особенно у такого матерого воина, как Рогов. Рядом с Роговым я вообще чувствовал себя гораздо увереннее. А с голосом Стрелы в гарнитуре интеркома и вовсе готов был свернуть горы.

— Привет, орбита! — сказал я.

— Привет, парамедик, — откликнулась она. — Давай, Тима, осторожно там. Я подключилась к камерам — тьма кромешная… Ладно, включаю общий канал.

Мы замерли у входа в туннель. Исходя их опыта сражений в подземельях Лахарано Мафаны я настоял, чтобы наш десяток захватил с собой универсальную платформу. Очень полезная штука: боеприпасы можно взять — это раз, аккумуляторы подзарядить — два, и раненых эвакуировать — три. Я тут в первую очередь как парамедик, как правильно заметила Стрела. И во вторую — немножко военкор. Мне случайные смерти и нахрен не нужны!

— Ребята, на связи Стрела, у меня доступ к камерам. Камеры работают, вижу наших фройляйн, они забаррикадировались в лаборатории. Освещение — похоже, карманный фонарик… Света в модуле нет вообще, большинство камер показывает черноту. Надо врубать аварийный генератор.

— Понял, Стрела, — откликнулся Рогов. — Построй маршрут к рубильнику, или что там. Двинемся сначала туда, потом спасать немок. Связь с ними есть?

— Есть, гауптманн скинул их канал. Я сообщила, что вы идете на помощь, они — ждут и надеются. Просили передать, что тварь очень быстрая и видит в темноте.

— Принял. Выдвигаемся! — Духаст Вячеславыч махнул рукой, и наш десяток зашагал вперед по темному туннелю.

Я хмыкнул: наитие у него! Вот тебе и наитие… Светошумовые гранаты при таких раскладах — это то, что доктор прописал.

Шарили во мраке лучи интегрированных в шлемы фонарей, гулко звучали шаги бронированных ботинок. Платформа позволяла брать с собой много полезного, так что каждые пять метров мы оставляли на полу ХИСы — хемолюминесцентные источники света. Такие палочки зеленого, красного или голубого цвета, как в американских ужастиках. На самом деле — удобная штука в случае отключения электричества — например, от ЭМИ-оружия. Реакция идет несколько часов, свет стабильный. Мало ли что случиться — можно будет отступить в относительном комфорте.

Между модулями — метров пятьсот, не больше. Все они — стандартные, так что мы примерно представляли себе будущий театр боевых действий. Лаборатория у них находилась на месте нашего зала с вирткапсулами, вообще под научные нужды были отданы также помещения, аналогичные штабу и тренажерке, а еще — примерно половины комнат для личного состава. Четвертый модуль, похоже, служил в первую очередь именно для исследовательских целей.

А проникнуть в него мы должны были через подвал и ангар с техникой — точно такой же, как наш.

— «Дрозды» заходят первыми, — скомандовал Рогов. — Стрела, что по камерам?

— Не видно ни зги. Датчики движения молчат — за воротами или никого, или кто-то очень хорошо спрятался и замер, — сообщила Ларсен.

Туннель разветвлялся двигаться можно было или к главному модулю, или к пятому, или обратно — к нам. Закольцованная коммуникация и радиальные проходы, все логично. Каждый — со своими воротами, бронированными и надежными, такими, которые защитят и от враждебных действий, и от буйства стихии…

— Ом-м-м… — накатила новая волна на остров Рихтер.

Здесь, среди каменной толщи, удар воспринимался легче, но все равно — уши заложило. И такая хренотень — целый день… И не день, а десять или двадцать, если пересчитать на Земные сутки! И что будет делать «Армстронг», когда прилетит? Куда посадит БДК? Как проведет высадку контингента? Никак! Да и мы черта с два улетим. Раномасина — одна большая ловушка.

— Сова, открывай, медведь пришел! — Рогов постучал бронированным кулачищем в ворота. — Хочу на вы идти!

Мы замерли, поудобнее перехватив оружие. Ворота медленно поднимались вверх, ничего не происходило. Как только щель стала достаточной — внутрь полетели ХИСы. Пусть и там будет светло, не нам же одним тут фонарями во лбу отсвечивать!

Следом за ХИСами под ворота закатились «дрозды».

— На ноль часов чисто!

— На три часа чисто!

— На девять — чисто! — доложила разведка.

— Заходим, внимательно осматриваем ангар, — скомандовал Рогов. — Сорока — на тебе растяжки. Чтобы сзади — никаких сюрпризов!

Мне льстило, что он признавал мои успехи в плане минно-взрывного дела, пусть и несколько однобокие. Но — там туннели, тут — туннели… Какая разница?

— Ставлю светошумовые? — уточнил я.

— И-мен-но! — одобрил Рогов.

Дерьмо порой случается, и уж лучше, отступая, в спешке активировать «флешку», чем получить в бок порцию осколков… А в качестве сигнализации — будет просто отлично! И «существу» с ночным зрением и без скафандра так или иначе придется худо.

Пока я минировал ворота, тройки легионеров обходили ангар. И время от времени натыкались на что-то интересное, о чем и докладывали прямо в эфире.

— Кровища, кругом кровища, — сообщил Мурашко. — Тут кого-то явно потрошили.

— Два трупа — мужчины, серые комбезы, легкая броня. Ганзейцы. Потрошили — их, — пояснил Крюков — «дрозд» из разведки.

— Вижу «Амфибию», пассажирский отсек раскурочен, тащили, видимо, отсюда… — проговорил Рогов. — Там что-то вроде аквариума — тоже разбитый.

— Они сами привезли существо сюда? — удивился я.

— Это пусть нам Штоф объясняет… — проговорил Белояров. — Тела не трогайте.

Он тоже был на связи там, рядом со Стрелой. А я — здесь. И до этого трибун сам, лично поставил задачу по сбору информации… Так что осмотреть трупы я был обязан. Чем и занялся: подошел к убитым и начал осмотр.

— Парамедик Сорока, осмотр тел ауксиллариев. Первый э-э-э-э… Пациент! — начал я.

— Не трогать я сказ… А, мать его! Отставить! — спохватился Белояров. — Продолжай осмотр, Сорока. Докладывай.

— Итак, дупликарий-ауксилларий, множественные колото-рваные раны в эпигастральной области. Два проникающих, края неровные. Не огнестрел, не лучевое оружие — термической обработки нет. Одно ранение — с повреждением брюшины, с кишками там совсем беда. Второе под нагрудником, рваное, похоже на удар чем-то вроде когтя, рога или костяного копья. Задета печень. Кровопотеря массивная, без вариантов. Забрало было открыто, оно не пострадало, а вот лицо… Обширная травма костей лицевого черепа. Лицевой скелет раздроблен, визуальная идентификация ауксиллария невозможна.

Выглядело мерзко, но за месяцы работы парамедиком я научился ставить между собой и всем этим боди-хоррором что-то вроде барьера. Эдакая стеклянная стена: оно происходит, да, более того — уже произошло, и я это вижу — но это неспособно меня задеть. Я должен делать свою работу.

— Итак, второй пациент… Декурион-ауксилларий. Этот лежит на груди, его атаковали с тыла. В межлопаточной области, в районе позвонков Th1–Th5 — глубокая колото-рваная рана. Края неровные, разволокнены, без признаков кровотечения. Смерть наступила до развития геморрагического синдрома. Подкожная клетчатка и мышцы разорваны до позвоночного столба. В раневом канале — наличие инородного биологического материала, черт знает что такое, слизь желтая… Тут моей квалификации не хватает…

— Сорока! Хватает твоей гребаной квалификации! — рявкнул Белояров. — Врубаешься что происходит? Мозг включи!

Меня холодный пот прошиб. Th1–Th5! Грудной отдел! Инородный биологический материал! Зараза! Это — оно! Оно, чтоб меня! Я снял осколочную гранату с разгрузки, выдернул чеку:

— Соратники, это тело не трогать. Я под него сюрпризец положу, потом когда возвращаться будем, мы решим, что с этими двумя делать…

— Ты чего, сдурел? Нафига труп минировать? Не параной, Сорока! — раздались голоса. — Оставь немца в покое!

— А-а-атставить, — рявкнул Белояров. — Сорока — одобряется. Клади гранату. Стрела — как только включится свет, ставь на запись показания камер из ангара. И датчики движения фиксируй. Вот и проверим… А потом — хороше-е-енько запакуем, верно?

— В вирт-капсулу можно, — предложила Стрела. — Если дойчи тела не заберут.

— Принимается, работаем дальше.

Я сунул под грудь бедному немцу (или — голландцу, или — норвежцу?) гранату, и мы двинулись дальше. Впереди — «дрозды», дальше — Рогов, Мурашко и «комуняка»-штурмовик Битаев, оба с ручными пулеметами. Потом — платформа, я и арьергард — трое с «валами».

От ангара до щитовой — четыре перехода по пятьдесят метров. Всего ничего, на самом деле. Но — нервы, нервы! Где-то тут, в темноте, копошилось нечто, могущее пробить броню ауксиллария! Это не тяжелый доспех, конечно, однако все равно — страшно! А еще страшнее — эта рана в спине. Почему-то на ум пришла оса-наездник с ее яйцекладом, и меня передернула. Я тут же оглянулся: арьергард бдил, шли они грамотно, оглядываясь…

— Шкроб-шкроб-шкроб… — раздалось над головой. — Шрк-шрк!

— Внимание! — Рогов задрал вверх ствол дробовика. — Вентиляция! Кто-то там шарится!

— Пошлятина, — буркнул Мурашко. — Чужой в вентиляции, какая пошлятина.

— Смотри, Мурашко, чтобы эта пошлятина тебе башку не откусила! — Рогов остановил луч фонаря на решетке и замер. — Стрела, датчики движения?

— В вентиляции не установлено. Могу запустить продувку, кто бы там ни был — ему мало не покажется.

— А давай! — обрадовался опцион.

Чем отличается боевик от хоррора? Тем, что у главных героев есть в руках оружие. Мы — в боевике. Ужастик — это не к нам. Любой организм сдохнет, если изрешетить его с особой тщательностью. Чужой, Хищник, оборотень, мутант или Роберт Патисон — длинная очередь в упор одинаково смертельна для всех.

— У-у-у-у-у! — загудело в вентиляции.

— Цоп-цоп-цоп-цоп… — раздалось сверху.

— Огонь. Огонь по лучу фонаря! — заорал Рогов, и пальнул из дробовика по вентканалу, туда, где слегка прогнулась тонкая пласталь.

Разразился ад, очереди из винтовок и пулеметов распороли тьму коридора, вентиляция затряслась…

— Прекратить огонь! — рявкнул опцион, досылая патроны в магазин.

— Капает, — сказал разведчик Крюков. — Текёт, жижа! Мы его подстрелили! Мы подстрелили эту сволочь!

— Е-е-е-е!!! — заорали легионеры.

— Ти-хо! — снова гаркнул Рогов. — Не…

И в этот момент в ангаре за нашими спинами взорвалась граната.

— Твою ма-а-ать… — прошептал кто-то. — Это как вообще?

— Каком кверху! Бегом к щитовой, бегом!

И, мы как стадо слонов ломанули вперед, не забывая оглядываться. Судя по звуку — сработала именно осколочная. Единственная, установленная мной! Та самая, под телом ганзейца! Что за чертовщина тут творится?

Два раза я останавливался, чтобы поставить растяжки со светошумовыми, и оба раза меня ждала вся группа. Разделяться, когда по вентиляции носится неведомая тварь? Спасибо, это оставим нашим атлантическим коллегам. Они могут вообще с одним фонариком пойти посветить в темноту и спросить: «Энибади хиа?» А там дрын хороший в руку нужно брать, а лучше — винтовку легионера автоматическую. С полным магазином.

— Вы на месте! — сообщила Стрела. — Дверь справа.

Луч налобного фонаря выхватил из темноты тело еще одного ганзейца. Дверь в щитовую была приоткрыта, и он торчал там — наполовину. Ноги в коридоре, голова — внутри.

— Сорока, осмотри… — скомандовал Рогов. — Битаев — со мной, ты в элетронике вроде сечешь…

Они перешагнули мертвеца и занялись делом, я приступил к осмотру:

— Ганзеец, опцион. На задней поверхности туловища — множественные огнестрельные входные раны, расположенные компактной группой в пределах поясничного отдела позвоночника и ягодиц. Кто-то настрелял ему в задницу, похоже…

— Вон тот парень, — перебил меня Мурашко. — Лежит, болезный, с винтовкой. У него лица нет, буквально! Я так понимаю — этот хотел вырубить электричество, а тот пытался его остановить. Вот и пальнул…

В этот момент включилось аварийное красное мигающее освещение.

— Это максимум, — сказал Рогов, высовываясь из щитовой. — Какая-то падла раскурочила распределительный щиток, тут работы специалисту часа на три…

— Тима, слева! — вдруг крикнула Стрела, и я тут же ушел в перекат, и открыл огонь даже не думая.

К наводкам «орбиты» после Фоаны у меня сложилось абсолютное доверие.

Очередь, которая должна была уйти в мигающий алыми проблесками коридор и отрикошетить от стен, вдруг попала куда надо! Там, среди красной тьмы, кто-то был! Кто-то капец какой страшный. Фантасмагорическая фигура, вроде как и человекоподобная, но вместе с тем — пугающая в своей неправильности, содрогнулась от множественных попаданий, издала мерзкий звук — как железом по стеклу — и рванула прочь по коридору. Вслед ей зазвучали очереди и одиночные выстрелы, но тварь успела нырнуть за поворот и скрыться.

— Ты видел? Видел? — все повторял Мурашко.

— Я манал, — сказал Рогов. — Ну и рожа!

— Преестественная! — кивнул опцион Маневич, старший в разведывательной тройке «булкохрустов».

— От него куски отвалились, — заметил Крюков. — Надо пойти посмотреть. Сорока, глянешь?

— А чего сразу Сорока? — удивился я.

— Ну ты у нас главный специалист по всякой жести и кишкам, — развел руками он.

Офигенная характеристика моей работы!

Но пошел, куда деваться. Почему бы и не сходить, в конце концов, раз я — главный специалист!

что они увидели в конце коридора

Мы двигались к лабораториям медленно, осторожно, ощетинившись оружием во все стороны. Тварь не сдохла — вот в чем была проблема. Сколько пуль в нее попало? Восемь? Десять? Больше? Живучая, падла…

Если бы я снял со шлема экшн-камеру, то увидел бы там кадры с этой бестией. Она и сейчас стояла у меня перед внутренним взором, как живая. Или как живой! Лютый кошмар: человеческая фигура, как будто лишенная кожи, с бугрящимися мышцами и длинными конечностями. Безносая рожа, с оскаленными зубами и глубоко посаженными глазами. Покатый череп с развитой затылочной долей. И ореол дополнительных конечностей — навроде паучьих лап, или щупалец — сложно сказать. На конце каждой — острый роговой шип. Просто оживший страшный сон!

Одно утешало — часть отростков мы ей посшибали, да и жижей пол эта сволочь закапала серьезно. Все-таки убить ее можно, просто быстрая она до чертиков, и живучая. Дай Бог, чтобы только одна! Взрыв в ангаре здорово нас нервировал: что это могло значить? Спросил об этом Рогов:

— Штаб, там из гаража есть какие-то данные? Что там случилось?

— Щас-щас-щас! — раздался голос Стрелы. — Отматываю. А вам — по лестнице и наверх! До лаборатории всего ничего осталось!

Платформа умела по лестнице тоже, просто ее приходилось контролировать. И груз на ней — тоже. Этим я и занялся, пока бойцы обеспечивали безопасность. Шаг за шагом мы двигались наверх…

— Ребята, там вторая тварь! — предупредила Стрела. — Она ломиться через стекло в лабораторию!

— Вторая? Гребаный Штоф! Как он сказал — «одиночная вражебная сущность?» — ругнулся Рогов.

— Если что — она не такая стремная… — попыталась утешить нас Стрела.

— Связь с фройляйн есть? Пусть сядут в угол и закроют глаза и уши! Сорока — растяжку на лестнице, Мурашко, Битаев — светошумовые! Разведка — сразу после хлопков — вперед, вперед!

Я едва успел добраться до выхода на лабораторный этаж с лестницы, как легионеры начали штурм. Сдвоенный взрыв, топот, мат, стрельба, крики Рогова раздались в интеркоме, а потом я услышал сакральное:

— Нужен медик! Здесь триста!

Твою-то мать! Я рванул вперед и увидел следы битвы: изрешеченная тварь, почти как та, что в коридоре, только без отростков валялась на полу, и ее ожесточенно дубасил ломиком Рогов.

Маневич — командир разведчиков, лежал рядом, лишенной брони, с вывернутой ногой, в луже крови. Его жгутовал Крюков. Похоже, пока разберутся без меня! Один из коммуняк — никак не запомню его имя-фамилию — прижимал к руки к животу, как будто пытаясь удержать внутренности. К нему я и рванул.

— Работаю!

Рваная рана выглядела скверно, но — потроха были на месте. Разбираться я не стал: вколол парню лошадиную дозу противошокового и обезбола, добавил мощных антибиотиков — хрен знает, что за зараза на лапах у этой «сущности». Потом — залил все антисептическим спреем… Благо — волшебная мазь у меня тоже была с собой, и работала она здорово, так что обработал рану от души, и стал сшивать степлером неровные края.

Чистое зверство, вот и все. Нельзя была думать о том, что это — живой человек. Просто — тело, которому нужно помочь. Тем паче — обезбол у нас классный, пациент действительно ничего не чувствует. Налепив наверх на рану накладку, я выдохнул: этот, вроде, относительно стабилен. Релаксант ему — и пускай откисает… Что там второй?

— Маневич, ты как? — спросил я, меняя картридж в инъекторе.

— Уколи мне что-то, Сорока? Крюков своими железными пальцами идиота ногу всю расковырял, мочи нет! Вот же — руки-крюки… А-а-а-а, пресвятая Богородица и крест животворящий, уколи, уколи скорей!

— Уколю, уколю, сейчас полегчает. И запшикаю, и иммобилизую — проще будет, — заверил его я и тут же вмазал ему в шею противошоковое, и приступил к осмотру. — У-у-у, открытый перелом… Капсула нужна… Но — не помрешь, нормально будет. Девчонок с собой заберем — и назад, так?

— Так, — откликнулся Рогов. — Выводите барышень. Раненых — на платформу. У нас тут еще одна падла где-то бегает…

Раненые уже вырубились, я постарался — что мне, лекарства на своих экономить, что ли? Так что погрузили мы их относительно спокойно. Барышни — истинные арийки, голубоглазые и крепенькие, жались друг к другу. Одна из них выглядела посмелее — в светлых ее волосах имелись рыжие пряди.

— Гебен мир дас штурмгевер… — проговорила она и протянула руку к «Вареньке» — винтовке Маневича.

— Руки! Руки убери! — рявкнул Рогов. — Смирно! Хенде хох, ядрена кочерыжка! Оружие им не давать!

Фройляйн чего-то там залопотала, но ребята все поняли быстро. Логика была очень простая и понятная: «а хрен их знает!» Потому оружие забрали, а немок усадили на платформу рядом с ранеными.

— Посматривай, Сорока. Посматривай, — сказал Рогов. — Твоя задача — раненых довезти, остальное — наша забота.

И мы отправились в обратный путь. Лестница — самый сложный участок, здесь Маневича и второго пациента приходилось буквально придерживать руками, но — справились. Как раз выкатились на цокольный этаж, к щитовой, туда, где первый раз столкнулись с тварью.

— А у второго гада этих отростков сзади не было? — поинтересовался в интерком я.

— Не! Только будто кожу содрали, а так — человек человеком. Но когти, и рожа — жуть! А! Ботинки! У него были ботинки!

— Ботинки были, — подтвердил Рогов. — Серые, ганзейские. Отставить разговорчики, бдим и не бздим!

Не бздеть не получалось. Я бздел за раненых — до медкапсулы было еще далеко! А еще стремно было эту тварь привести с собой, в наш Третий модуль. Хорошо бы с ней разделаться прямо тут, но если ее младший братишка чуть не убил двоих наших, то…

— ДАХ! ДАДАХ! — подряд сработали две моих растяжки где-то впереди.

— Сорока, Битаев — на вас раненые, остальные за мной бегом-бегом-бего-о-о-ом! — Рогов рванул вперед.

Он хотел застать чудище врасплох, после двух растяжек с «флешками» кому угодно придется хреново, даже чупакабре со щупальцами на спине. Шестеро бойцов умчались в алую темноту коридора, мы с Битаевым остались беречь раненых и фройляйн, и потихоньку двигались вперед. Ручной пулемет и «Вал» — это очень неплохо, солидная огневая мощь, но я подумал — и повесил автомат на грудь, вооружившись «Пробойником». Максимальный разрушительный эффект от одного выстрела!

Впереди уже вовсю шла война.

— За дверью, он — за дверью! — кричала Стрела.

— Вали, вали говно! — раздались очереди, грохнул взрыв осколочной гранаты…

Краем глаза я засек шевеление на платформе, и оторопел: та самая рыжеватая научница, продолжая смотреть вперед, в сторону схватки у ворот ангара, одной рукой распаковывала травмированную ногу Маневича! Которую я так старательно иммобилизовал! Я аж задохнулся от возмущения и досады: открытый перелом, берцовая кость торчит, мать ее, а эта дура ковыряется!

— Хенде хох! — заорал я первое, что пришло в голову. — Гитлер, блин, капут!

— Найн, найн, — помотала она головой, глядя на меня невинными голубыми глазами.

— Что — «найн», дура? Руку убери! — я никогда не бил женщин до этого, хотя приводить в чувство, хватать за руки и таскать на плече — это приходилось, даже до работы парамедиком. В этот раз — двинуть ей очень хотелось.

Фройляйн и не думала прекращать творить дичь, продолжала ковырять повязку на ноге Маневича. И потому я просто сбросил ее ладонь с голени раненого левой рукой, потому как в правой у меня был револьвер. Битаев глянул в нашу сторону, и потом то ли ахнул, то ли выдохнул, то ли крикнул:

— Ползет! — и я увидел, как что-то вроде куска кожи ползло по пласталевой обшивке универсальной платформы — от руки немки к ноге Маневича.

И не нашел ничего лучше, кроме как долбануть рукояткой пистолета по этой дряни, а потом, когда хреновина расплескалась желтой слизью — врезал оплеуху ганзейской научнице. В первый раз ударил женщину! Она грянулась на платформу, ее подруги завопили, и только наставленный револьвер заставил их заткнуться. Ну что за стремная ситуация? Что мне было с ней делать⁈

— Битаев, прикрой!

Я выхватил инъектор и жахнул немке релаксант: фройляйн обмякла. Среди запасов, что мы взяли с собой в рейд к четвертому модулю, имелись изотермические одеяла, и, конечно, изолента. Кто блин ходит в рейды без изоленты? А еще — стяжки, кислородная маска, и… И больше мне вроде как ничего было и не надо.

Я упаковал стремную девку, у которой ползает кожа, как мумию. Три одеяла, стяжки, изолента, только кислородная маска торчит, чтоб дура внутри не померла. Она ни рукой ни ногой пошевелить не сможет, даже если релаксант перестанет действовать. Не самый лучший вариант — внутри изотермиков очень душно и тепло, но — разберемся с этим потом, в нашем модуле.

— Докладываю, — сказал я. — У нас тут одна из научниц немецких какая-то своеобразная. Расковыряла ногу Маневичу, потом у нее кусок кожи пополз…

— Так точно и было, — сказал Битаев в интерком. — Полностью подтверждаю. Декурион-иммун Сорока ее нейтрализовал и герметично упаковал. Ползучую кожу раздавил.

— Пиз… Что за хрень у вас происходит? — возопил Белояров. — Продержитесь минут семь, к вам движется отряд ганзейцев во главе со Штофом.

— Так точно — продержаться, — послышался напряженный голос Рогова. — Сорока, высылаю к вам разведчиков, двигайте сюда живо. У нас трехсотые, тварь — закончилась.

Хоть тварь — закончилась… Переключив тумболер на платформе и увеличив скорость до десяти километров в час, мы с Битаевым побежали рядом с ней, торопясь в ангар, на помощь нашим.

Крюков и второй «дрозд» уже спешили навстречу. А я надеялся, что тяжелых там нет…

Тяжелые — были. Мурашко потерял руку, так что мне пришлось совать ее в герметичный пакет, а у Рогова в плече зияла дыра размером с двухрублевую монету, и повреждения оказались серьезнее, чем хотелось бы… А еще — внезапно я оказался старшим по званию из тех, кто не пострадал. Декурион, ёлки!

Пришлось брать командование над нашим передвижным госпиталем на себя. Радовало одно: аварийное освещение продолжало работать, камеры и датчики движения были под контролем Стрелы, и Маша гарантировала: никто больше в четвертом модуле не шевелится.

Держать раненых рядом со стремной научницей, вообще — со всеми тремя немками — мне не хотелось, так что я выделил еще одно изотермическое одеяло, и с грехом пополам объяснил, что требую от дамочек самостоятельно нести их коллегу. Мне такое соседство с нашими ранеными и даром было не нужно. Однако — приставил к ним обоих булкохрустов — они ребята галантные и бдительные…

А дальше — мы наставили в коридоре растяжек, и двинулись в обратный путь. Что делать со всей этой ситуацией — я себе не представлял. И как быть с фройляйн — тоже. Я просто хотел, чтобы немцы начали уже сами разбираться со своим дерьмом. Шайзе — так это, вроде бы, звучит по-немецки.

И стоит отдать им должное: ганзейцы таки пришли. На перекрестке, у развилки, где коридоры из Третьего, Четвертого и Главного модулей объединялись, нас ждала айнзацкоманда. Я не знаю — по другому этих лихих демонов я назвать не мог. Их доспехи представляли собой нечто среднее между тяжелой броней, нарядом чумного доктора, водолазным костюмом и экипировкой РХБЗ и выглядели прямо скажем зловеще. А вооружены ганзейцы были винтовками с увеличенными магазинами и огнеметами! Так себе ассоциации для парня, который вырос в Беларуси и дважды бывал в Хатыни…

— Ахтунг! — выкрикнул кто-то из дойчей. — Цурюк!

— Я сейчас пальну в него, — проговорил Рогов. Железный опцион лежал на платформе, травмированная рука у него была обездвижена, туго примотана к телу. Но дробовик, в другой руке — наготове! — В жопу себе свой шмайсер засунь, фриц! А! Вспомнил: думмкопфише асшлехт!

Заклацали затворы, ганзейцы явно нервничали. Но — страшного не случилось, вперед выбежал Штоф:

— Хальт! Хальт! — замахал руками он. — Спокойно, камераден! Мы проводим вас на процедуру досмотра, а потом…

— Никто никого из нашего отряда ни на какую процедуру не поведет, — сказал я. — Всех наших я забираю в медкапсулы. И да, герр гауптман, я знаю, что искать, и процедура досмотра не понадобится.

— А… А! Герр Сорока, нам нужно обсудить это…

— … после того, как всем раненым я окажу исчерпывающую медицинскую помощь, — отрезал я. — Вам не нужно со мной ничего обсуждать, вы должны немедленно изолировать этих фройляйн, особенно ту, которую я запаковал. У нее явные девиантности в организме и проблемы с самоконтролем. Что касается еще двоих — понятия не имею что с ними, никаких враждебных действий они не предпринимали. И вот еще что: по вашей милости я впервые в жизни ударил женщину. А мои товарищи получили серьезные травмы. Если бы вы информировали союзников — то есть нас — своевременно и корректно описали уровень угрозы — ни того, ни другого бы не произошло. Группа! Круговая оборона!

Все легионеры, кто мог стоять на ногах, сплотились вокруг платформы с ранеными. Оружие было наготове у всех.

— К третьему модулю — шагом марш! — рявкнул я на правах командира.

Если бы немцы хотели нас остановить — то остановили бы, хоть и потеряли бы немало своих. Но в этом случае им нужно было действовать быстро. А они — не стали. Тупили там со своими винтовками и огнеметами. А к нам на встречу уже спешил Белояров и еще восемь бойцов в полном доспехе, в том числе и Портос — второй наш парамедик. Это было настоящим подарком!

— Сюда, сюда! А вы — там стоять! Мы как-нибудь сами разберемся у себя! — ткнул пальцем трибун-варяг в сторону ганзейцев. — Что делаем, Сорока?

— Срочно к медэваку, капсул хватит на всех! Портос, кроме оздоровительных процедур — все диагностику позвоночника в грудном отделе, ищем аномалию позвонков. И не вынимать их оттуда… Часа три. Диагностику перед выходом из капсулы — повторить, общую!

Я подозревал, что Сомов зря перестраховывался: рукопожатие не стало бы причиной заражения. Нужна была открытая рана, судя по всему. Или — какое-то другое доступное отверстие, даже думать не хочу об этом… Я вообще хреново думал: вроде бы рейд продолжался всего пару часов, а вымотался я страшно. Но — действовать было нужно, потому — взялся за инъектор, хотел жахнуть стимулятора. Но — глянул на приборчик в своих руках, скорчил рожу и сунул его обратно в аптечку: я что, наркоман, что ли? Нахрен оно мне надо? Перетерплю!

Следующие полчаса я работал на морально волевых: снять с раненого броню и одежду, распаковать повреждения — чтобы не навредить, погрузить в капсулу, выбрать нужный режим — минимально необходимый, добавить диагностику, тащить следующего. Портос понимал мое состояние, и большую часть операций взял на себя.

В какой-то момент примчалась Маша — оставила на кого-то свои экраны, не выдержала, прибежала помогать. И, солнце мое, водички принесла, три бутылки. Я выхлебал почти литр, полил себе на башку, и хотя бы немного взбодрился.

Рогову нужно было просто заживить рану и проверить позвоночник — ему насчитало двенадцать дней к контракту. Маневичу — восстановить голень, это потянуло на двадцать пять. Комуняке с развороченной брюшиной наша ПсИна спрогнозировала двадцать два дня, Мурашке — тридцать один. Оставались еще свободные капсулы, поэтому через диагностику прошли все участники рейда: эта процедура была условно «бесплатной».

Поскольку у меня имелись сохраненные медицинские данные на всех наших людей еще с Фоаны, было с чем сравнить: Маша дала задачу ПсИне проштудировать материалы, и, слава Богу, никаких аномалий мы не нашли. С ранеными вопросы еще оставались, поэтому я и хотел проверить их дважды…

— Ах, черт! — спохватился я. — Платформа!

— Что — платформа, Тима? — удивилась Ларсен.

— Я раздавил ту тварь… Надо обеззаразить, прожечь, кислотой протереть какой-то… Вообще — все доспехи обработать! — я был взбудоражен. — И с камеры материалы скинуть, там ведь тварь эта, и потом — как хреновина из руки немки ползла… А-а-а, черт, Маш, я поверить не могу, что реально это видел!

— Я сделаю, — сказал Портос. — Я все проконтролирую. Сорока, тебе надо отдохнуть, наверное, а? Это будет лучше всего. Вы, товарищ центурион Стрела, уж повлияйте на него, чтобы он поспал, у вас это лучше всех получится. Три часа капсулы будут работать, нечего дергаться: тут есть кому обо всем позаботиться. И броню снимай, Сорока, порядок для всех один… Ее тоже — на обработку.

— Портос, — я глянул на него с нескрываемой благодарностью. — Ты — золото. Ты просто суперский мужик.

— Снимай давай! — насупился суперский лысый мужик.

А Маша — она фактически живосилом отвела меня в мини-операционную, посмотрела эдак жалостливо, погладила по волосам и сказала:

— Попробуешь уснуть?

— А…

— Что?

— А можно, я положу голову тебе на колени? Если будет неудобно, то… — я и сам не знаю, почему у меня это вырвалось.

— Что значит — неудобно? Глупости какие… — Ларсен села на кушетку и потянула меня за руку. — Ложись. Если что — я тебя разбужу.

И я лег, и сначала перед глазами у меня стояла та тварь с отростками на спине, в коридоре, среди алых сполохов аварийного освещения, и вспышки выстрелов. А потом Маша стала гладить меня по голове и волосам, разгладила пальцами напряженный лоб и брови, и вдруг запела, тихонечко, как будто боясь разбудить раненых в капсулах:

— Спи, моя радость, усни…

В доме погасли огни…

У меня на сердце что-то защемило — а потом отпустило, и стало очень спокойно. Так, будто я нахожусь именно там, где нужно, и все у меня — хорошо. Я и не заметил, как уснул.

Мы собрались в штабе. Сидели, молчали, смотрели друг на друга.

— Интересно, — наконец нарушил молчание я. — У нас все еще «игрушечная» война, или уже нет?

— Это тебе Падаван задвигал? — поднял бровь Маневич. — Классный парень, и мысль интересная. Но…

— Эти твари убивают людей, — проговорил Рогов. — Игры кончились. Они и нас убивали, но мы оказались сильнее, быстрее, хорошо вооружены и экипированы. И да — нас было больше. Однако — статистика удручающая. Если бы Сорока не спер с Фоаны медэвак — у нас было бы уже четыре трехсотых без внятных перспектив на скорое выздоровление…

— Один двухсотый, — поднял руку тот самый легионер, которому распотрошили брюхо. — Сорока меня с того света вытащил.

Его фамилия была Иванилов, опытный вояка в звании дупликария, из Первой когорты.

— Работа такая, — развел руками я.

Мурашко пошевелил пальцами той самой руки, которую ему присобачили обратно в медкапсуле:

— И я на всю жизнь… Ладно — до «Ломоносова» инвалидом бы остался. Если бы кровью не истек. Соратники, не знаю, что вы думаете, но я считаю — надо инфу нашим отправлять, срочно. И плевать, что с нами потом будет. Одно дело, если тут атлантики эксперименты проводили, например — с медкапсулами, и это явление местное, а другое — если это что-то посерьезнее и вырвется за пределы планеты.

— Уже вырвалось, — мрачно заметил Белояров. — По крайней мере — два случая нам известны доподлинно. Да, Сорока?

— Ага, — кивнул я. — И притом — из разных легионов.

— Что-о-о? — народ прям подкинулся. — В легионах? На дредноутах? Как⁈ Где⁈

— Мы тут с Битаевым обсудили, что видели там, в коридоре, когда рыжеватая фройляйн в ногу к Маневичу полезла. Я сложил все факты, которые мне известны, и, короче… — я достал из разгрузки листочек из блокнота и положил его на стол. — Вот тут я все расписал. Канкана — это «паразиты» на рефаимском. Старый Вождь говорил об этих тварях, просто без контекста догадаться, что имеется в виду, было сложно. Теперь все сошлось.

— Паразиты… — прошел шепоток.

Мерзкое слово. Ругательное, нарицательное, биологичное.

— Очевидно: существа, с которыми мы столкнулись, были людьми. Минуточку! — я поднял палец, услышав возмущенный гул. — Или эльфами. Один точно был человеком — ботинки ганзейские, помните? И фройляйн тоже — совершенно точно человек. Но внутри них засела эта самая канкана, паразит. При этом наличие паразита в теле далеко не всегда приводит к быстрому превращению в… Сущность?

— Вандруна, — сказала Стрела. — Я слышала, как рефаим говорят это в одном предложении: канкана, вандруна, фандзакана. Вандруна — это можно перевести как «боевое воплощение» или «разрушительный одержимый». Фандзакана — «темное царство», но вообще-то — «зараза».

— Пусть будет вандруна, — кивнул я. — Подходящее словечко. Сомов глушил энергетики с алкоголем — и паразит у него не развивался. Он жил с этой падлой года полтора, не меньше. Похоже, скачущее давление и прочие прекрасные побочки употребления этого зелья влияют на тварь негативно, как-то нивелируют трансформацию носителя…

— Шнапс и кофе! — напомнил Рогов. — И ультразвук в спину. Я так понимаю, паразиты, которые находятся в ждущем режиме, от этого как-то начинают себя проявлять. Легче засечь!

— А почему та хреновина начала переползать? — спросил Битаев. — Зачем паразиту Маневич? Или там два паразита может быть, и, почуяв кровь, один решил добраться до тела белогвардейского?

— Фу, нахрен, — вздрогнул Маневич.

— Это — детали, — сделал отсекающий жест Белояров. — Главное мы только что вывели! На Раномасине водятся гребаные паразиты. Им нужно попасть в организм напрямую. Заразить может человек или эльф — носитель, или эта гребаная вандруна, я так понимаю? У нее… У него… У этой сволочи, кроме рук и ног, из спины торчали всякие отростки разной длины и вида. Кажется, на записи я видел что-то похожее на жало?

— У ганзейца в ангаре была рана меж лопатками. Внутри — инвазивный биологический материал, — кивнул я. — Вандруна заразила его. Лупанула его одной из конечностей… Я тогда сразу подумал про осу-наездницу с яйцекладом.

Народ стал кривиться и отмахиваться. Мерзко, на самом деле — мерзко.

— А теперь внимание — вопрос! — Крюков все это время молчал, но теперь подал голос. — Откуда эта штука… Вандруна! Откуда она взялась в модуле №4? И сразу, внимание, ответ! Штука взялась из машины-амфибии. Немцы сами ее привезли… А откуда она взялась в амфибии? Это уже другой вопрос.

— Снизу, — сказал Белояров. — Они точно привезли ее снизу. Из того города, под нами. Ганзейцы наверняка делают туда гуманитарные рейды… Или — не гуманитарные, там, может, живых людей уже нет.

Я отметил это его «людей». Рефаим для нас всегда были и оставались людьми. А мы для них? Азавади? Круглоухие дикари? Это исключает нас из категории «людей» или нет? Понятия не имею.

— Нужна связь с «Ломоносовым», — снова сказал Мурашко. — Наш первейший долг донести эту информацию до командования. Какие у нас варианты…

— Щас-щас-щас, — сказала Маша Ларсен и резким движением подхватила мой листочек со стола.

— Что значит — «щас-щас-щас»? — удивился трибун.

— Щас всё будет клево! — заверила его девушка.

— Клево будет, если у нас связь с «Ломносовым» наладится…

— Ну! — кивнула Маша. — А я о чем?

— У тебя есть связь?

— У немцев есть. А я ее у них возьму, — она радостно улыбалась. — Я уже всё почекала, там у них дыра на дыре, псины совсем мышей не ловят, всунуться с одной передачей — легко!

«Легко!» — я с этого всегда у нее поражался. Это, мол, не она такая офигенная, это так само все сошлось, что ей легко это сделать. Ну вот — ПсИны мышей не ловят, всунуться можно… А она вроде как просто рядом постояла. Ну и Маша!

— Та-а-а-ак, все свободны, продолжайте несение службы в установленном порядке… Стрела и Сорока — остаются, составляем текст сообщения… — тяжко вздохнул Белояров. — Точно не перехватят?

— А хоть и перехватят, — вдруг сказал Рогов. — Что они еще могут сделать?

— Действительно, — согласился трибун.

Немцы сдались первыми. Не в смысле — руки вверх и марш в плен, а просто — закончили играть в молчанку. К нам пришел гауптман Штоф в компании той самой докторши — не то Мольтке, не то Менгеле.

Мы как раз разбирали и подгоняли броню после обработки, заряжали и чистили оружие… Притворялись занятыми. В штабе дежурили только Цветков и Рогов, отслеживали изображения с камер — наружных и внутренних. Причины на это были самые серьезные…

После того, как планетарный шторм утих, и установилось относительное спокойствие (штилем его язык назвать не поворачивался), местная живность сильно активизировалась: в прибрежных водах острова Рихтер виднелись стаи острых громадных плавников, по размерам напоминающих парус крупной океанической яхты. Пару раз наши наблюдатели фиксировали что-то вроде змей или щупалец на горизонте — таких же титанических размеров.

Вот и немцев мы заметили сразу: они двигались к нам по туннелю вдвоем, пешком, повесив оружие за спины. Подойдя к воротам в третий модуль, ганзейцы остановились и замахали руками прямо в объектив камеры.

— Впустите болезных, — услышал я голос Белоярова, который по такому случаю вернулся в штаб.

Пустили, конечно. Штоф вместе с медичкой поднялся по лестнице, снял шлем, поставил его на стол и сказал:

— Случилось недоразумение, камераден. Мы недооценили серьезность ситуации в Четвером модуле. Приносим свои извинения.

— Как минимум два недоразумения, — не удержался Рогов. — Хищных, до чертиков страшных, резких, как понос, и смертоносных. Если бы не медкапсулы — у нас было бы три трупа, герр гауптман.

— Одна из наших сотрудниц оказалась неблагонадежной, кляр? — почесал подбородок Штоф. — Герр доктор оберст Венгер, командир гарнизона базы «Рихтер», передает через меня вам свои искренние извинения и в качестве своего рода компенсации предлагает составить список оружия и снаряжения, необходимого для ведения эффективных боевых действий против любого противника. В свою очередь мы просим вас передать доктору Мольтке данные медицинского обследования ваших людей, травмированных во время рейда.

— Любого противника? — Белояров глянул на Штофа искоса, проигнорировав заход о медицинских данных. — Вообще любого? После такой подставы ваше командование намеревается использовать нас в боевых действиях? Пройдемте в штаб, герр гауптман, обсудим нюансы.

Командование скрылось в штабе, а нам оставалось только гадать, до чего они договорятся. Белояров, Рогов, Цветков — вот кто вел переговоры с нашей стороны. Ситуация выглядела двойственно: вроде как мы не принадлежали к Атлатическому Легиону, находились тут по прямому приказу эмиссара Доминиона и приказам какого-то там доктора-оберста могли не подчиняться. А с другой стороны — жрать мы что будем? Жить где? Стрелять чем?

Как я понял, у ганзейцев было мало людей и много припасов. Человек двести на всю базу, далеко не вся ауксиллия, так — одна центурия усиленного состава. Которая, судя по всему, понесла немаленькие потери! А задачи, как водится, никто не снимал. А еще и головняк с этими вандрунами, масштаб которого я мог себе только представлять.

Но гораздо сильнее меня волновали более насущные вопросы: я никак не мог запустить электронную начинку своей брони. А без нее — много не навоюешь!

Я надел ботинки и штаны от доспеха, ткнул провод в терминал медэвака, подключил к разъему на поясе штекер и запустил диагностику. Самоподгон, куча параметров — простые на вид штанцы, навроде армированных мотоциклетных, на самом деле были сложным технологичным устройством. После обработки автоматически включаться они не хотели, и я решил перестраховаться: установить софт на них заново. Не дай Бог, в бою что-то заглючит или начнет сбоить?

Кастомизированная броня — штука капризная, потому и не носит каждый второй легионер доспех, созданный по индивидуальным лекалам. Ладно, не только поэтому — еще потому, что такую кучу бонусов, которую имею я, мало кто зарабатывает. Парамедик — это уважаемая, нужная, важная и хорошо оплачиваемая военная специальность. Военкор из пресс-центра — в некотором роде вообще элита. И то, и другое — большой головняк, но и немалые привилегии. А я — два в одном! И медэвак со всеми его ништяками — у меня под боком.

Шоколад, а не служба. Если кишки, открытые переломы, кровь, блевоту и дерьмо не вспоминать — лучшая работа в мире. Еще б винтовку в руки не брать никогда — так и вообще сказка.

Штаны заработали, отклик пошел, одежда подогналась по фигуре, на месте сцепки с ботинками пробежалась неоновая искорка: есть контакт! Настало время куртки и кирасы, и я уже намеревался заняться и ими тоже, как вдруг едва слышно скрипнула дверь десантного отсека.

— Тук-тук! — сказала Маша, заглядывая внутрь машины. — Ты тут? Сева сказал, что костюм настраиваешь. Я тебе перекусить принесла. Представь себе — немцы нам колбасок жареных подвезли. И хлеб — свежий!

— Ого! — обрадовался я и как был, в одних штанах и ботинках, выбрался из операционной — там мне оказалось сподручнее работать с терминалом, чем из кабины или центра управления огнем. — Привет, Маша Ларсен!

И только после того, как бровь у нее поползла вверх, я сообразил, что снова стою перед ней полураздетый.

— Привет, Тима Сорока, — странным тоном проговорила она.

— А-а-а, блин. Сейчас оденусь, извини…

— Да как бы и не стоит извиняться, все клево, — глаза у нее смеялись. — Представь себе, кроме хлеба и колбасок, нас и чаем снабдили. Индийским, крупнолистовым! Угостишь даму чаем?

— Мадмуазель! — сказал я. — Какая из тебя дама? А кипяток — сделаем. Это ж медэвак, тут, как в Греции — все есть, даже кипятильник.

Ларсен стала выкладывать контейнеры с угощением, посматривая на меня. Ну, а я посматривал на нее. Женщины в принципе — самое прекрасное, что есть в мире, а Маша Ларсен так и вовсе — произведение искусства.

— Я бы хотел снова посмотреть на тебя в платье, — вдруг ляпнул я. — Ну, хотя бы и в том сари, что тебе эльфы подарили.

— М? — удивилась девушка. — Внезапный заход!

— Ну, ты все время в черном, — пояснил я, с удовольствием наблюдая за тем, как она накрывает на стол — точнее, выдвижной маленький столик в операционной. — Один раз, правда, ты делала мне массаж головы в спортивках, но это не считается. Черный «научный» комбез, черный доспех — тебе очень идет, но я вспоминал выпускной, вспоминал стройотряд, все эти твои платьишки, и какая ты была красивая…

— Эу! Что значит — «была»? — артистично удивилась она.

— Есть! Есть! — спохватился я.

— Что значит — есть? — она снова вздернула бровь.

— Ты, Маша, была и есть очень красивая, — сглотнул ком в горле я. — По крайней мере — для меня. Для меня ты очень красивая девушка. Э-э-э-э… Самая красивая?

— О-фи-геть! — она распрямилась и смотрела на меня, уперев руки в боки. — Клево! Свершилось, Господи! Тима сказал мне комплимент! Это мы сколько с тобой знакомы? Когда мы с тобой «Покахонтас» по видику смотрели? Двадцать пять лет назад? Первый комплимент за двадцать пять лет, и какой — «самая красивая для меня девушка!»

— Да ладно тебе, я что, никогда…? — я поверить не мог, что был таким дебилом.

— Никогда, — кивнула она. — Ни одного разика. Лучший парень Тимур Сорока никогда не говорил мне комплиментов. Он всегда восхищался моими танцами, рисунками, вокалом и учебой, и хвалил мою выпечку, и одобрял книжки, которые я читаю и фильмы, которые я смотрю. Этот самый замечательный бесчувственный чурбан таскал за меня тяжелые сумки и даже прикрутил полочку в моей общаге. И никогда не говорил, что у меня красивые глаза или там, попа!

— Попа? — вот этого я и вправду не ожидал.

— Еще скажи, что некрасивая!

— Да блин! — я был очень зол на себя, потому что все, что она говорила, было истинной правдой, и я черт знает, почему не говорил самой красивой девушке в мире об этом.

Все время думал, что не к месту, или думал, что буду смешным, или считал, что она — не моего уровня. Мол, где я, и где она! Умница и красавица — и какой-то хрен с куста… Чего, мол, позориться? А по факту — вел себя просто, как кретин. С ее точки зрения, она даже могла думать…

…что не нравится мне как девушка. Вот это, блин, открытие. Из-за совершенно тупой боязни быть отверженным я не говорил ей комплиментов. Что у меня — батарейка бы села, если бы я что-то такое промямлил? Или корона с башки бы упала? Ну, и бредятина, а? При этом всем остальным людям — не важно, какого они пола — я вполне искренне мог сказать, что думаю об их внешности. Почему, например, не сообщить парню из тренажерки, что у него классно раскачаны плечи, или не заявить Багателии, что я завидую его роскошной бороде? И другим девушкам, и той же Карине — им я мог выдать что угодно.

С Машей я чувствовал себя уязвимым. Я слишком дорожил тем общением и той степенью доверия, что между нами установилась. И потому не говорил ей, что у нее отличная фигура, красивые глаза и умопомрачительная шея? Какая махровая тупизна, что плохого могло случиться, если бы я это сказал?

Как и любому другому человеку, ей просто стало бы приятно, вот и все!

— Что — «блин»? Тима, ты чего? Наплюй, фигня же! Чего ты застыл? — на ее лице появилось удивленное и, кажется, слегка растерянное выражение.

— Инсайт, — пояснил я. — Можно сказать — катарсис. Если для этого нужно было полететь в космос и попасть в плен к Системе, а потом оказаться среди герметичного хоррора — нет проблем. Пусть так. Внимание!

Я набрал в легкие побольше воздуха и выпалил:

— Маша — у тебя потрясающая попа. Вообще — фигура просто отпад. Всегда! В пятнадцать, в двадцать и в двадцать восемь. Я всегда был в полном обалдении от того, как ты выглядишь, как одеваешься, какая у тебя прическа, как ты двигаешься. Больше всего мне нравится, когда ты вот так, как сейчас, вытягиваешься в струнку и поворачиваешь голову — изгиб шеи, светлые волосы на щеке, ключица, плечо — особенно, когда платье с открытыми плечами — я от этого балдею. Просто — красиво, эстетично, как море у Айвазовского на картинах или интерьер Казанского собора в Питере. И да, чертовски привлекательно. Вот! Наверное, этого недостаточно, чтобы компенсировать двадцать пять лет кретинского поведения, и да, я — настоящий тормоз почкория, но — начало положено.

Ларсен по своей привычке махала ладонями, чтобы охладить лицо. Она раскраснелась и смотрела на меня широко открытыми глазами.

— Спокойно, Маша, спокойно, — сказала она сама себе. — А ты, Тима… Ты… Ты если бы мне такое в лагере сказал или на выпускной — я, может… Ну, массаж Гоше точно бы делать не стала. Может, и замуж бы не вышла… Ой, бли-и-ин! А можно я щас уже пойду?

— Куда это ты собралась? Чай готов, — я одновременно и тупел, и кайфовал от всей это ситуации, у меня внутри поселился тот самый восхитительный трепет, как перед прыжком в воду с огромной высоты, или перед дракой с заведомо гораздо более сильным противником, от которой никак нельзя, да и не хочется уклониться.

— Ну, раз чай… — она села рядом, отвернувшись от меня и глядя в стену.

Я вдохнул, выдохнул и напомнил себе мысленно свое обещание — не форсировать события до «Ломоносова». Не знаю, можно ли было считать наши такие разговоры «форсированием», но нечто большее точно станет проблемой, в этом я не сомневался.

Тем более — Карина. Нельзя начинать что-то новое, не поставив все точки над i. Для себя-то я все решил еще перед тем, как отправился на Фоану: пожелание сдохнуть от журналистки за то, что я якобы отжал ее командировку — это было уже чересчур, однозначно.

— Итак — колбаса, теплый хлеб, индийский чай, доступ к арсеналам и складам, — стал загибать пальцы я. — Ганзейцы вдруг стали чертовски щедрыми хозяевами, да? Хотя до рейда в четвертый модуль мы от них только помещение, энергию и воду получили, даже подъедали свои фоанские запасы, я правильно понимаю?

— Та-а-ак? — похоже, мой ход с переменой темы Ларсен оценила.

Это ее полуутвердительное «та-ак» прозвучало даже с некоторым облегчением.

— Скажи мне, товарищ центурион: чего от нас ждет Штоф? Точнее — чего от нас хочет его командование? Зачем ауксилии «Ганза» своевольный Руссише Айнхайт из двадцати человек и одного медэвака?

— О! Щас-щас-щас, — Маша взяла один бутерброд себе, другой — протянула мне, откусила большой кусок и запила чаем.

Даже это у нее получилось очень красиво и естественно!

— В общем-то, ничего такого удивительного, — сказала Ларсен и отпила еще чаю. — Они хотят, чтобы мы убили Ктулху, вот и все. Ты ешь давай, бутерброды на самом деле клевые!

По всему выходило: немцы планировали большой рейд «вниз», и им нужно было оставить на кого-то охрану периметра. Конечно, все до единого они туда не полезут, кто-то останется. Совершенно точно на базе будут дежурить операторы турелей, штабные офицеры и прочие «офисные работники». Наверняка и пару контуберний тоже придержат на всякий случай. Но, кроме всех этих ценных специалистов, ганзейцам были нужны штыки в поле. Что-то вроде группы быстрого реагирования, которая могла бы кататься по острову и решать проблемы, которые совершенно точно возникнут.

Они тут постоянно возникали и без всяких вандруна.

Немцы видели, как мы разделались с «омарами», оценили высокую эффективность при зачистке четвертого модуля, а еще — дико завидовали нашему медэваку. Как я понял, у них на всю базу имелось всего не то четыре, не то пять медкапсул! На ауксиллариях всегда экономили, им, можно сказать, повезло, что целая большая база оказалась в распоряжении одной центурии. А в нашем распоряжении были целых шесть первоклассных, лучших в Иностранных Легионах медкапсул! Плюс — огневая мощь. Кто пошлет бронетехнику на океаническую планету? Зачем тут танки? Вон — амфибии, самое оно. Не то — катер на воздушной подушке, не то — мини-подлодка, сразу и не разберешь. Вооружение, правда, кислое — какие-то торпеды чуть ли не на пневматике — но, наверное, под водой больше и не надо ничего, я в этом слабо разбирался.

А у нас — ПТУРы, скорострельная тридцатимиллиметровка, БПЛа, крупнокалиберные пулеметы и прочая радость на колесах, которая может кататься по всему не такому и большому острову. Очень удобно! Особенно, если учитывать, что наши тридцать миллиметров и здешние турели заточены под один боеприпас, пулеметы — тоже, а управляемые ракеты, которые тут пользовали для борьбы с крупными гадами, вполне себе совместимы с нашими пусковыми установками.

Короче — с собой в подводный город они нас не позвали, а вот усилить оборону базы очень попросили. Планетарный шторм закончился, и для всех, кто прожил на Раномасине больше года, это означало следующую казнь египетскую: миграции крупной океанической фауны. По прогнозам ксенобиологов к нам должны были заявиться те самые ктулху: так их прозвали местные гарнизонные сидельцы, явно интеллигентные и начитанные.

Лавкрафтианское название не сулило ничего хорошего. Всем известно: Ктулху — фхтагн, но никому не известно, что здешние раномасинские ктулху, в отличие от рльеховского, не ждали где-то во тьме, источая первобытный ужас, а жили насыщенной жизнью, в том числе — половой. Размножались, короче. И свои яйца-икру-личинок (нужное подчеркнуть), они откладывали именно на суше! Которой, понятное дело, на Раномасине, имелось ограниченное количество. А что касается островов более-менее крупных, которых не перехлестывают постоянно местные гигантские волны — такие и вовсе по пальцам одной руки можно пересчитать. И да, остров Рихтер — один из них. И сюда периодически наведывались эти твари. Точнее — самая мощная из них, та, которая сумела опередить или сожрать остальных конкурентов за тепленькое местечко.

Вот это и было разгадкой той самой реплики Ларсен про убийство Ктулху. Некий монстр, внешний облик которого заставил гарнизон базы «Рихтер» вспомнить Говарда нашего Филлипса. Его появления ожидали со дня на день. То есть — это были разные монстры, потому что их приканчивали. Сезоном или двумя ранее тварь убивали баллистической ракетой, которую запускали с другого конца света — на базе «Левенгук», в пяти тысячах километров отсюда имелось вооружение такого уровня. Однако, привычки, сложившиеся веками и тысячелетиями, убийством двух монстров не изничтожаются.

Да и база «Левенгук» теперь мигала красным — может быть, ее уже сожрал какой-нибудь местный Ньярлахотеп или Йог-Сотот, кто знает? Или там бегают одни вандруна и похабно трясут своими яйцекладами, всякое может быть.

И да, год на Раномасине не был равен году на земле. В системе Траппист-1 с ее малыми орбитами и года были маленькими. Как насчет года длиной в шесть дней? Поэтому, думая о веках и тысячелетиях, я имел в виду земное летоисчисление. Тут-то век получился бы очень скромным — шестьсот наших дней или типа того. Сезоны, отмеряемые планетарными штормами, были более стабильными ориентирами и длились примерно по двести земных суток.

Так или иначе — мы взяли на себя обязанности по патрулированию острова. Белояров составил расписание — два экипажа по восемь человек дежурили по очереди, смены — по десять часов. Дежурные караулили ктулху, объезжали остров на медэваке, отстреливая редких ползучих гадов, которых выбрасывало волнами, или они выползали сами — подсушить свою чешую, или что у них там имелось вместо кожи.

Остальные в это время могли поспать, поесть, потренироваться, зависнуть в вирт-капсуле или провести время как угодно еще. Ни под каким соусом на медэваке не могли уходить в патруль два потенциальных пилота сразу. Сева Цветков находился на базе безвылазно, а мы с Крюковым были разбросаны в разные смены. С ним вместе, кстати, катался и Портос, потому как потерять сразу двух парамедиков Белояров тоже не хотел.

Почему потерять? Да потому, что нам показали видео с прошлого визита ктулху, вплоть до его убийства ракетой, и мы знатно приуныли. Как убить штуковину величиной с «хрущевку»?

— Ничего, — сказала Маша. — Мы отстрелим ему ПТУРами все глаза!

Всех глаз у твари было шесть, морда — со щупальцами, как полагается. Имелось и шесть лап с перепонками, и массивный хвост с плавником на конце. Короче — страх Божий, восьмая казнь египетская в натуральную величину.

— Растяжки, — сказал я. — Нам нужна чертова уйма взрывчатки! Мы должны поставить растяжки по всему острову, чтобы в случае чего заманить на них Ктулху!

— Растяжки твои, Сорока, не панацея! — заявил Белояров, но тут же связался со Штофом и запросил всю свободную взрывчатку, какая только есть на складах.

Оказалось, у немцев имелась гранулированная взрывчатка для подводных работ — какие-то алюминизированные смеси, я не большой специалист в этих вопросах. И применение взрывчатки — в отдалении от модулей базы — ганзейцы согласовали. И да, как и обещали, выделили нам столько, сколько мы попросили. Очень много. А дальше в дело пошел коллективный разум, и с каждым новым дежурством мы добавляли к «моим растяжкам» новые конструктивные элементы: металлическую арматуру, самодельный напалм, взрыватели разных видов — чтоб уж наверняка, в местном-то климате, и прочее всякое интересное.

Семь земных суток ничего особенного в нашем «Руссише Айнхайт» не происходило. Только ганзейцы трижды обращались за помощью: им нужны были наши медкапсулы. Похоже, для центурии герра доктора оберста Венгера, который на самом деле являлся трибуном, хватало кровавой работы на океанском дне, в городе рефаим. Мы, конечно, такую помощь оказывали и их раненых лечили. Мы же вежливые люди, в конце концов!

И да, мне зверски хотелось узнать, что там под водой происходит! Но как? Не станешь же, как в тупом кино, цепляться под днище к амфибии или прятаться в багажнике? Да и вообще — служба есть служба. Так что я или спал, или прогонял в вирт-капсуле полетные задания на десантном боте, или — впахивал на силовых и кардиотренировках в тренажерке. И каждые десять часов мчался на дежурство в медэваке.

Маша тоже постоянно находилась в Третьем модуле — она сумела наладить стабильную связь с «Ломоносовым», и теперь Белояров с нее пылинки сдувал и жутко тревожился за безопасность Стрелы. Пилотов-то у нас трое, парамедиков — двое, а передать пять сообщений и принять три ответа при помощи ганзейской аппаратуры так, чтобы никто этого не заметил — это только Ларсен может! Маша от этого жутко бесилась. Она хотела с нами… Со мной? В общем — на дежурство.

Благо, хотя бы на тренировки мы вместе попадали. Ларсен предпочитала кардио: велотренажер или беговую дорожку. Даже просто молча бежать рядом с ней на стоящих неподалеку друг от друга тренажерах было приятно!

Говорят, у индейцев так заведено: можно подойти к чужому костру, присесть рядом со знакомым человеком, помолчать, встать и уйти — и это тоже будет считаться общением. Мне казалось — на тренировках мы с Машей тоже общались, хотя порой перебрасывались десятком слов, не больше.

Стоит ли говорить о том, что на восьмой день нашего патрулирования и, конечно, в мою смену ктулху пожаловала к нам в гости? И да, это была самка — а кто еще может откладывать яйца?

Тварь появилась с другой стороны острова, недалеко от модуля №2. Об этом нам сообщила Маша, которая, сидя в штабе, мониторила показания камер. И мы, конечно, на всех парах рванули к месту событий. Благо — рвать было всего ничего, островок-то небольшой, два километра — максимальное расстояние о края до края.

И увидели явление Ктулху народу в реальном времени. Я сидел рядом со Щербиной в кабине, Рогов — командир нашей смены — занял место стрелка, так что сквозь лобовое стекло мне было отлично видно, как пузырится и идет кругами черная вода океана. Сначала появилась гладкая округлая башка, потом — огромная, жуткая фигура медленно-медленно стала наползать на остров там, где прибрежные скалы Рихтера оказались чуть менее отвесными.

Мне было до чертиков страшно, и, как это у меня бывает, от страха я начинал нести всякую бредятину. С другой стороны — пусть тот, кто назовет Пушкина бредятиной, выбросится нахрен из окна первого этажа.

— Где-то вздуется бурливо

Окиян, подымет вой,

Хлынет на берег пустой,

Расплеснется в шумном беге,

И очутится на бреге,

В чешуе, как жар горя… — я вдохнул, деля паузу, и закончил как можно более драматично: — … Вот такая вот херня!

Щербина издал нервный смешок, следом за ним похихикивать стала вся наша команда.

— А мне вот интересно: яйца у них съедобные? — проговорил Рогов.

На сей раз взоржал уже я.

— Ты предлагаешь дождаться, пока эта штука снесет яйца? И что потом? Пашот, бенедикт, омлет, глазунья?

— Нет, ну… Оно и просто вареное, наверное, неплохо будет… — задумчиво проговорил Духаст Вячеславыч, и не было понятно — он всерьез или так прикалывается.

— Опцион, вы меня пугаете своей яичной фиксацией… — протянул я.

— Заткнись, Сорока, и марш за кормовой пулемет! Фиксируйся там! Иванилов — ПТУРы! Как только она вылезет — начинаем ловлю на живца!

И она вылезла целиком. Нет, я видел видосы и картинки смотрел, когда в теории знакомился с системой Траппист-1. Но одно дело — картинки, а другое дело… Скажем, все мы видели на картинках кита. Но это никак не сможет передать тот спектр ощущений, которые испытываешь, наблюдая с борта лодки, как горбач на Териберке выпрыгивает из воды.

Так и тут — фантасмагорическая гора со щупальцами вместо морды неотвратимо громоздилась на остров Рихтер. Медленно, выверяя каждое движение…

— Крокодил с головой осьминога, — выдал Иванилов. — Крокодилиха. Крокодильесса! Крокодительница!

— А крокодитель где? — поинтересовался Щербина. — Где еёный мужик?

Я как раз пробирался к корме, мимо опциона, который замер на месте стрелка, и потому услышал его вздох:

— Еще про ктулхиного мужика я не переживал!

Рогов взялся за джойстик управления орудием, и уже спустя секунду тридцатимиллиметровая пушка выплюнуло в морду чудища длинную очередь металлических подарков. Раздался громовой рев, такой, какой не услышишь и на футбольном матче от десяти тысяч фанатов «Спартака». Как подводное существо вообще могло реветь? Хотя, опять же, киты, крокодилы… Они-то звуки издают!

— Разворачивай, Щербина! Разворачивай! Иванилов — готовь ракеты!

Медэвак совершил крутой поворот, меня размотало по всему десантному отсеку — сначала ударило об одну стенку, потом о другую, машина выровнялась и погнала к главному модулю. В динамике слышалась истерика по-немецки — операторы-ганзейцы, судя по всему, были крайне обеспокоены появлением монстра.

Матерясь и кряхтя, я, наконец, добрался до пулемета и вцепился в него, как в спасательный круг, и уставился в экран. Чешуйчатая туша живо перебирала шестью лапами: ей точно хотелось прикончить маленькую шуструю металлическую хреновину, которая мельтешила у нее перед мордой, плевалась какими-то болючими штуками и мешала выполнить главнейшую функцию — продлить род.

Прикинув чисто практически, что по морде станут отрабатывать Рогов и Иванилин, я взялся за перепонки. Кожистые мембраны у раномасинской ктулхи имелись не только между пальцами, но и там, где у приличных людей располагаются локти и подмышки.

— Да-да-дац! — затрясся пулемет, и я удовлетворенно поджал губы: есть попадание!

Новая порция рева стала свидетельством того, что мои старания не пропали втуне, и чудище имеет еще одну болючую причину продолжать преследование. Орудие лупило не переставая, оставляя за собой дымные следы, сорвались с крыши «мастодонта» две ракеты. Одна из них рванула в где-то между глаз монстра, вторая — врезалась в переднюю лапу. Попробуй тут попади точно, когда оно, хоть и большое, но постоянно шевелится!

Если бы Щербина не водил машину виртуозно — нас бы точно сцапали! Неожиданно для морского животного, монстр двигался резво, развивал скорость в пятьдесят километров в час за считанные мгновения и маневрировал так, что позавидовал бы Михаэль Шумахер.

— Мина номер четыре — подрыв! — рявкнул Рогов.

Битаев активировал дистанционный взрыватель — и нифига! Не сработало!

— Сорока, огонь по красной бочке! Щербина — ходу, ходу, ща-а-ас арматура во все стороны полетит!

Подрывать, значит, решили кондовым способом, побрутальнее… Ну, не высаживать же никого в такой момент, на самом деле? Я дождался, пока тварь подставит свой жирный, округлый бок, с которого еще стекали струи океанической воды, и жахнул длинную очередь.

— Да-да-да-да-да! — каждый пятый — трассирующий, так что я видел, что попал!

Та самая красная бочка была закреплена на самом верху закладки, она рванула первой, а следом за ней меньше, чем через секунду сдетонировала остальная взрывчатка. Честное слово, я видел, как у ктулху оторвало среднюю лапу! Черная кровь хлынула на бетон, ужасающий рев надавил на уши так, что я думал — лопнут барабанные перепонки, даже через шлем… Тварь стала метаться из стороны в сторону, крушить все на своем пути, врезалась в Модуль №1 с такой силой, что на сверхпрочной обшивке полусферы явно обозначилась ломанная линия трещины.

— Огонь, огонь, огонь! — Рогов кричал, кажется, самому себе, поливая монстра из орудия.

Сорвались еще две ракеты, рванула еще одна из закладок — ктулху задела ее, мечась в конвульсиях по острову. Арматурина со страшной силой ударила в борт медэвака, еще одна пролетела метрах в двух от ствола кормового пулемета: я видел это через экран.

Тварь рухнула, земля содрогнулась, наш «мастодонт» тряхнуло. Из-под щупалец на морде чудовища пошла кровавая пена, крови было вообще много — она лилась ручьями и стекала в воду по берегу. Ктулху дернулась пару раз и затихла. Никто из нас не радовался, не кричал на американский манер «яху-у-у-у!»

Мы не чувствовали себя солдатами в этот момент. Скорее — мясниками. В отличие от Системы или паразитов-канкана, за убитой нами громадиной не чувствовалось чьей-то злой, человеконенавистнической воли. Она просто жила себе, и все, и не виновата была, что какие-то эльфы или там люди построили на самом удачном для кладки яиц месте свои эти дурацкие базы.

— Ахтунг! — раздался голос из громкой связи. — Руссише Айнхайт, новая задача — обеспечить безопасность трофейной команды!

— А ну-ка, тихо! — тут же рявкнул Белояров. — Будешь мне тут, сопля паршивая, задачи нарезать! Штофа сюда или оберста вашего! Ты кто есть такой, центурион, штабная твоя душа, чтобы тут командовать?

Особенно забавно было слушать, как они гавкаются на общем канале, находясь в разных модулях, каждый в своем штабе.

— Э-э-э-э… — я смотрел в экран управления огнем кормового пулемета и не знал, с чего начать доклад. — Тащ опцион Рогов! Ра-а-азрешите обратиться?

— Что там, Сорока? Не паясничай!

— Нам еще повоевать точно придется… Тут старые знакомые на кровь сбежались, такое дело… До четвертого модуля не добраться просто так, надо расчищать дорогу…

— Ахтунг! — снова зашелся динамик. — Приказ — не допустить порчи ценного ресурса падальщиками.

— Да йо-о-о-об твою немецкую! Я не подчиняюсь твоим приказам, диспетчер! Дай мне связь с оберстом Венгером!

Что-то там запиликало и отключилось, а мы все со смешанными чувствами наблюдали, как полчища тех самых омаров, что встречали нас во время прибытия на Раномасину, с явным энтузиазмом выбираются из океанских волн, имея стойкое намерение отведать тела ктулхианского. А еще — острые плавники, маячившие на горизонте, теперь сильно приблизились к острову, и нет-нет, да и стали показываться над водой длинные змеиные шеи и головы с полными зубов пастями. Точно — Лох-Несские чудовища, ни больше, ни меньше!

Медэвак остановился метрах в двадцати от туши, мы время от времени постреливали, когда то один, то другой резвый омарчик совершал свой коронный прыжок, чтобы добраться до свежего мяса. Черт его знает, до чего они договорятся, наши отцы-командиры. Может, у нас бонусы станут капать в зависимости от тоннажа сохраненного филе, костей или ценного ливера?

Глядя на стройные ряды членистоногих, которые вот-вот должны были преодолеть отвесные утесы и выбраться на оперативный простор, я всерьез сомневался, что у нас есть хоть какие-нибудь варианты по сдерживанию этой ракообразной орды.

— Внимание, пацаны, — раздался усталый голос Белоярова. — Тут такое дело… В общем, надо подержать посадочную площадку. Пиндосы прилетели, уже на орбите, планируют спуск. К нам отправляют чуть ли не целый БДК! Черт с ней, с тушей, пусть жрут. Заезжайте за нами — будем воевать всерьез. И немчиков нам придают, аж целую контубернию…

— Амеры, — вздохнул Рогов. — Обожаю амеров. Разворачивай машину, Щербина! Эх, не отведать мне омлета ктулхианского!

— Яичный маньяк, — сказал я.

— Заткнись, Сорока! Просто заткнись!

Расчистить и удерживать посадочное поле, когда в пятистах метрах от него накрыт фуршет для морских чудищ? Так себе задачка, если честно. Снова — для мясников, не для солдат.

У ганзейцев на такие случаи тактика была уже отработана — стрелковая цепь, платформы с боеприпасами в тылу и медленное продвижение вперед, шаг за шагом. Это работало с монстрами сравнительно небольшого размера, для гигантских «слоноподобных » омаров требовалось тяжелое оружие. Но и в нем недостатка не было. Ручные пехотные гранатометы, крупнокалиберные пулеметы и орудие «мастодонта» вполне могли остановить случайное чудище, которое почему-то решило, что люди вкуснее, чем ктулху. Платформы были нагружены этим добром с избытком, главное было — держать дистанцию и не зарываться — омары умели прыгать на пару десятков метров, это стоило учитывать.

— Нужно продержаться час, камераден, — сообщил нам Штоф, которого выдернули на поверхность для торжественной встречи основных сил Атлантического Легиона. — К нам прибудет когорта «Дельта», и поверьте — это лучший из возможных вариантов. И вам, и нам проще всего будет найти с ними общий язык…

«Дельта»? Это типа спецназ? «Дельта Форс» которые? Какая вообще структура у Атлантического легиона? С ауксилиями все понятно: союзников по НАТО амеры не жалуют, вон, даже немцев со скандинавами в тяжелую пехоту не взяли, держат в черном теле… Относительно, понятно. Но почему — «нам и им проще»? С кем из амеров и русским, и немцам может быть проще?

— Может, и не доберутся омары за час до яиц, — заметил Рогов как бы невзначай. — Туша там капитальная! Попробуй ее еще сожри…

Боеприпасы нам подвозили исправно, наш отряд — «Руссише Айнхайт», как его называли ганзейцы — воевал почти в полном составе: на базе остались только научники, остальные вышли «в поля» и гасили омаров, проведя тонкую красную линию аккурат по границе посадочной площадки. Ракообразные жрали ктулху, звуки раздавались с места их пиршества омерзительные, а одиночки и мелкие группы, которые разбредались по острову, попадали под наш шквальный огонь.

Я стрелял из винтовки, меняя магазины один за другим и уничтожая омаров. Сектора обстрела были поделены, у меня на забрале шлема, благодаря соединению в общую сеть наших девайсов и ганзейского оборудования, подсвечивались приоритетные цели — так что лупили мы будь здоров. Гильзы сыпались на бетон, ствол «вала» раскалился, дважды я доставал «пробойник», чтобы уничтожить омаров с особенно крепкой броней, и трижды мы применяли гранаты — когда из океана нахлынула еще одна волна членистоногих.

Наверное, будь это моя первая миссия в Легионе — я бы просто обалдел, поймал бы кураж от всей этой скотобойни и считал бы, что мы охренительные герои. Но моей первой миссией волей судьбы или Божьим промыслом стала Зазавави, где я убил двух человек — даяков из ауксиллии Легиона Восходящего Солнца. И потому летящие во все стороны хитин, слизь и потроха гигантских омаров на меня никакого выдающегося впечатления уже не произвели. Работа как работа, в конце концов. Надо — значит, делаем. Не сложнее, чем с Системой воевать.

А потом на общем канале раздался еще один очень интересный звук: сначала вроде как врубилось радио, и зазвучала музыка; середина песни — смутно знакомые гитарные аккорды, которые я слышал в какой-то компьютерной игре, а потом голос со странным акцентом произнес:

— Rodger! This is Stonewall Jackson centuria, «Dixie» сohort! We got y’all in sight, seein' a whole lotta varmints down there. Give us your LZ — we’re comin' in hot!

И черные тучи Раномасины спустя какие-то полминуты были разорваны в клочья огнем из десятков дюз маневровых двигателей. Ганзейцы зажгли по углам площадки фальшфейеры, и целая флотилия бронированных космических мулов — десантных ботов — спикировала из небесной вышины к поверхности острова Рихтера. Аппарели и боковые двери у них были открыты, и свинцовый дождь обрушился на полчища морских чудищ.

Не знаю, как правильно назвать эти хреновины — шестиствольный пулемет? Роторная пушка? Орудие Гатлинга? В общем, самые эпичные приблуды из боевиков были установлены в десантных отсеках ботов и лупили из аппарелей, а из боковых дверей поддавали жару ручные пулеметы и винтовки легионеров. Омаров корчило и корежило, они дохли десятками и сотнями.

— Йа-а-а-а-ху-у-у-у! — дикие вопли в интеркоме внезапно соединили шестеренки в моей голове: Стоунволл Джексон, музыка «Lynyrd Skynyrd», тягучий акцент и вместо «Дельта» — «Дикси».

Южане. Реднеки, мятежники, ковбои, фермеры, белая беднота, конфедераты, шовинисты, консерваторы, кузены, придурки и романтики, и прочие, и прочие, и прочие. Алабама, Луизиана, Вирджиния, Канзас, Техас, Каролина Северная и Каролина Южная… Тринадцать штатов, тот самый Юг. И совершенно точно, другие, примкнувшие. Я знал наверняка, какой шеврон увижу у них на броне. Красно-синее знамя с косым крестом и белыми звездами — вот какой.

Стоит признать — высаживались они круто. Прыгали на бетон с двухметровой высоты, один за другим, уходили в кувырок и тут же поднимались, включаясь в общую сеть целеуказания и открывая огонь по ближайшим омарам.

— Y’all in trouble? We’ll clean it up! — офицер с «галочками» центуриона и да — с «конфедераткой» на плече подбежал к Штофу, рядом с которым находился Белояров. Дождавшись кивка от немца, он сделал над головой круговой жест пальцем: — First and second contubernia — skirmish line! Third — mortars! Abraham, loop the island, call orbital if needed!

Акцент был чудовищный, конечно, но суть была понятна: у них имелись минометы, а еще — боты могли прошвырнуться вокруг острова и хорошенько обстрелять омаров, а в случае необходимости — вызвать огонь с орбиты. Там точно висел как минимум один БДК. Когорта «Дельта», она же — «Дикси», прилетела сюда, явно хорошо упакованная и экипированная.

Тут уж включился гауптман Штоф и стал пояснять что-то про тушу ктулху, и командир центурии принял это к сведению, так что снова стал сыпать приказами на английском. Его речь звучала протяжно, певуче, и слышалась в ней целая куча всяких-разных интересных-непонятных словечек… Примерно так звучал бы русский язык от белоруса откуда-нибудь с Дрогичинского Полесья, наверное. Вроде и одно наречие, а вроде и черт ногу сломит.

Короче, атаку минометами на тушу ктулху отменили, а вот бомб с орбиты вдоль берега накидали. И боты со своими «гатлингами» здорово помогли расчистить остров от тварей. Полчаса, час — и все было кончено. Трофейные команды из ганзейцев тут же принялись потрошить павшего гиганта, точнее — то, что от него осталось после пиршества омаров. Рогов отправился узнавать, что там и как с яйцами, мы сгрудились вокруг медэвака и осматривали друг друга — обошлось без травм, слава Богу. В контактный бой мы так и не вступили и совершенно не расстраивались по этому поводу.

— Нey, Russians! What brings y’all? — раздался жизнерадостный прокуренный голос. Два загорелых небритых лохматых верзилы с открытыми забралами подошли к нам с самыми дружелюбными намерениями: — Saw you drop that Cthulhu from orbit — hell of a fight! Drinks later? Got moonshine!

— Э-э-э-э… — Белояров глянул на меня. — Чего они хотят, Сорока? Шаришь в английском?

— Да вот говорят, что мы клево Ктулху завалили и вообще — ребята что надо. Муншайн… Э-э-э-э… Предлагают самогонку, наверное?

— О! Это какие-то толковые амеры, да? — наш трибун широко улыбнулся. — Нам повезло с соседями, получается… Штоф сказал, эту центурию в Третий Модуль заселят, нужно будет уплотниться. У них там потом операция на дне… Ударный отряд когорты «Дельта» сейчас будет высаживаться на остров, тысячи три легионеров, не меньше. Короче, возьмутся за вандруна всерьез, я так понимаю… Давай, переводи ему, что с нас — закуска. У нас еще яиц этих фоанских выше крыши, уже тошнит от них…

— Э-хе-хе, блин, как оно там… — по привычке я попытался почесать голову, но шлем помешал. — You guys, короче, are pretty good soldiers too! Our tribune says — drinks on you, snacks on us. Выпьем, закусим, о делах наших скорбных покалякаем, ага? We’re staying in Module Three. «Hansa» are putting you with us — so you’re welcome! Будем соседями, да? Нэйбас, андестенд?

— Йе-е-е-е! — обрадовались вояки и кинулись всем пожимать руки. — Ам Билли Рэй, энд зис ис май кузен Джо Дон, йеее?

Они были интересно экипированы: у обоих кроме винтовок имелись патронташи и револьверы крупного калибра — почти как мой «пробойник» — и громадные ножи, как у Джона Рэмбо. Доспехи были исписаны матерными словами, молитвами и лозунгами, оба почти синхронно жевали жвачку. Интересно, куда они ее выплевывают, если забрало закрыто? Один из кузенов-«дикси» был декурионом, второй — опционом. Ковбои, блин! Стетсона не хватает и хлыста в руках…

— Сворачиваемся, — закончив с реверансами, скомандовал Белояров. — Надо у себя порядок навести и компактно перезаселиться, а то развели там пиратскую вольницу, заняли своим барахлом весь модуль…

На остров один за другим садились боты и грузовые корабли типа «Нагеля». Похоже, ситуация на Раномасине достигла точки кипения, и тушить ее нужно было радикально. Система Траппист-1 для Иностранных Легионов Доминиона Рефаим, определенно, была невезучей.

Как ни подленько это было осознавать, но я ощущал что-то вроде удовлетворения от того, что не только наши облажались на Фоане. Еще и амеры — здесь, на Раномасине с первого раза не сумели закрыть вопрос… В конце концов — люди такие люди!

Теперь в Модуле №3 пахло табаком, самогоном, дезодорантом и жареной говядиной. Дикси притащили с собой уйму всякого барахла, даже музыкальные инструменты — и теперь у нас меланхолически-обаятельно завывала губная гармоника и бренчала гитара. Туда-сюда шатались полуголые татуированные мужики, все как один — с оружием в руках.

У них это был пунктик — они везде таскались с пушками. Даже спали с ними. Такая традиция! Наши новые соседи много трепались между собой и с нами, и их не особенно парило, что мы ни черта не понимаем. Пару раз лихие ковбои пытались задираться и закономерно огребали: у нас почти все были модификантами и ветеранами, да и вообще — нужно обладать бультерьерским бесстрашием, чтобы цепляться, например, к Рогову, намекая на то, что его мамаша-коммунистка трахалась с гуками-вьетнамцами. Где Рогов — и где въетнамцы?

Но по большей части дикси оказались мировыми мужиками, пусть и своеобразными, с эдакой вальяжной самоуверенностью. Билли Рэй и Джо Дон Салливаны приволокли пять литров самогонки к нам в расположение и снискали этим максимальное уважение от наших. Вместе с «муншайном» они притащили и всю свою контубернию, состоящую сплошь из одних Салливанов и Доннелов — они все происходили из каких-то пердей в долине Шенандоа, что в Вирджинии, и сильно этим гордились.

Пять литров на пятьдесят человек — это по сто грамм на брата, чисто разогреться, но ритуал был соблюден: наш отряд и контуберния «Шенандоа» чуть ли не побратались. И языковой барьер потихоньку сходил на нет:

— А я гранату ему в жвала — и перезаряжаться! — рассказывал Мурашко.

— … An' them claws went flyin' every which way! — кивал какой-то Салливан с шикарными усами.

— Ya know what I felt when I shot that thing? The kickback! — доказывал Джо Дон.

— Отдача у ваших шестиствольных дур, конечно, дай Боже… — кивал Крюков понимающе.

— Как вы, блин, красиво с ботов своих посыпались? Тренируетесь там кувыркаться, на «Армстронге» своем, да? — хлопал по коленке реднека с татуированной шеей Битаев.

— I whacked my tailbone jumpin' off, can ya believe it? — разводил руками татуированный.

Кое-кто у нас знал английский, по крайней мере, на уровне «вэри бэд, ядрена кочерыжка». А из них никто и понятия не имел о русском языке, они вообще про Россию знали в основном только из фильмов и сериалов и, кроме коммунистов, русской мафии и всего такого, имели о нас самое смутное представление. Но, на удивление, это играло в нашу пользу. В их глазах мы были такими же реднеками и ковбоями, только в рамках всей планеты Земля.

— Знаешь, Тим, — доверительно сообщил мне Билли Рэй Салливан. — Русские — реально крутые плохие парни. Их все ненавидят и боятся. Но дело в том, что мы для яппи из Нью-Йорка или гомика из Портленда — точно такие же. Их корежит, когда они видят простых парней из глубинки типа меня или даже капитана Линча. Мы не вписываемся в их картину мира, слышишь? Они там пьют кофе на соевом молоке и подтирают задницу мягким шелком, а мы можем убить и освежевать оленя и жрать неделю только консервированные бобы, запивая самогонкой. Это два разных мира, Тим, внутри одной Америки. Они хотят закрыть наши церкви, забрать у нас оружие, завести в наших школах свои говнопидорские порядки и поставить над головой у каждого чертовы видеокамеры! Они даже памятники наши уничтожают! Они просто мечтают, чтобы нас не было. Чтобы вся матушка-Америка состояла из двух побережий — Восточного и Западного, и чтобы они все между собой перетрахались и упоролись. А мы им и нахер не нужны. Мы для них — лишние. Тошно жить, брат, понимаешь?

Мне было жутко интересно — сколько ему на самом деле лет? Политпросвет этот реднек мне устроил в духе обиженного на весь мир деда, а выглядел — на двадцать пять максимум. Конечно — омоложение, это понятно, но все-таки? Где он там воевал — Корея? Вьетнам? Афганистан? Вообще — нигде, просто отстреливал оленей, браконьеров и либералов в национальных парках? Или входил в какую-нибудь банду байкеров? Чужая душа — потемки!

В общем, мы цедили муншайн, закусывали гигантским омлетом из одного-единственного яйца ктулху, которое таки смог раздобыть Рогов, и трепались, конечно. Я много спрашивал и все мотал на ус.

И блокнот мой пополнился целым разделом, посвященным Атлантическому Легиону. И снова я поразился довольно странной структуре, которая вроде как и ложилась на социокультурную ситуацию у западников, а вроде как и была сильно притянута за уши. Примерно так же обстояли дела и у нас в Легионе со всеми долбославами, нефорами, булкохрустами и комуняками. Так себе срез общества, не прям, чтоб репрезентативный. Как будто кто-то нарочно поиздевался, что-то преувеличив, а что-то — закинув под ковер.

Итак, Атлантический Легион своим костяком имел основные боевые части — четыре когорты. Вокруг них группировались люди из ауксиллий, непосредственно экипажей космических кораблей и кучи вспомогательных служб.

В ауксиллии брали всех неанглоязычных, кого дурацкая система вербовки Доминиона направляла в Атлантический легион. «Ганза», как известно, включала в себя рекрутов из немцев, голландцев и скандинавов. Для «Ханки» пополнением служили поляки, венгры, хорваты, словенцы и словаки (какое отношение имеют к атлантикам — вообще непонятно, кроме формального участия в НАТО). Была еще «Либерия» — сборная солянка из англоязычных африканцев.

Четыре когорты имели официальные названия, вполне себе в армейском американском духе: «Альфа», «Браво», «Чарли» и «Дельта».

«Альфа», или в обиходе «Янки», представляла собой… Ну, вот все, что мы знали об американских солдатах из «Спасти рядового Райана», «Мы были солдатами», «Падения Черного Ястреба» и прочей кинематографической продукции в духе пафосного превозмогания. Туда предпочитали набирать рекрутов с двух побережий США — не считая Юга, конечно. Ну, и профессиональных военных, тех, что недавно окончили службу в войсках или морской пехоте.

«Браво» внезапно оказались британцами — «Бобби». Да, рулили англичане, но пополнялись «Бобби» не только уроженцами Туманного Альбиона, но еще и канадцами, новозеландцами, австралийцами, потомками английских переселенцев в Южную Африку, но — не бурами. Буры, как и многие ирландцы и значительная часть шотландцев, уже в ходе службы часто переводились в «Дельту» — фиг знает почему. В любом случае, Атлантический Легион благоволил англосаксам, этот было понятно. Остальные тут были так, с боку припека.

«Чарли»… Вот тут я малость прибалдел. У нас имелись штрафные центурии, да. И я видел, как это отвратно смотрится: ошейники, тюремные порядки и все такое. Но у атлантиков эта самая тюремная реальность просто вышла за всякие рамки. Нет, я знал, что в США заключенных прям много, в процентном соотношении чуть ли не больше, чем в любой другой стране Земли, но формировать из них отдельную когорту — это как-то чересчур. «Чейн Гэнг» — вот как называли когорту «Чарли». Буквально — «цепная банда», «кандальники», в честь известной американской традиции, когда частные компании брали в аренду заключенных в тюрьмах, чтобы они вкалывали на плантациях, стройках и каменоломнях. Так что да — вся когорта «Чарли» состояла из рекрутов, набранных в тюрьмах. И порядочки там были соответствующие: с жестокостью, расизмом, группировками и всем прочим…

С «Дельтой» мы были уже знакомы. Вооруженное, придурошное, джентльменствующее веселое старичье со всего Старого Доброго Юга и примкнувшие к ним ковбои, которых по всем США, да и не только, пруд пруди. И индейцы, что характерно, тоже обитали именно здесь. Салливаны обещали меня познакомить с ребятами из команчской контубернии, ну и дела!

Конечно, картина была неполной. Из одной длительной задушевной беседы полную информацию не вытянешь, хорошо было бы пообщаться с кем-то из офицеров… Только я об этом подумал, как Бог или Вселенная — называйте как угодно — откликнулась на такой мой мысленный посыл в инфосферу.

— Ten-hut! Officer in room! — провозгласил кто-то, и вся контуберния «Шенандоа», которая вместе с нами весело зависала в тренажерке, превращенной в распивочную, вскочила со своих мест.

Билли Рэй Салливан — опцион — тут же принялся пожирать вошедшего командира центурии глазами:

— Капитан Линч, сэ-э-эр, контуберния ведет занятия по слаживанию с союзниками из Русского Легиона.

— Вольно, джентльмены… Я вижу, процесс слаживания у вас проходит в рамках приличий, ну, и ладно. Нужно иногда расслабляться, тем более — скоро нам предстоит адская заварушка! — капитан, он же — центурион Линч, был похож на актера Алана Ричсона: громадный, мордатый и вместе с тем вроде как не злобный и не шумный. Что-то у них имелось неуловимо общее с нашим Роговым. — У меня новости для наших союзников: имеется совместный приказ легатов Верхотурова и Ирвинга о необходимости присутствия наблюдателей от Русского Легиона во время операции в Афотроа. Это — город у подножия острова Рихтер. Скажу прямо: угроза выходит за рамки компетенций одного Атлантического Легиона, информацию о ней необходимо объективно и в наиболее полном объеме донести до Совета Легатов. Нам повезло, что здесь находятся военнослужащие Русского Легиона, которые могут стать независимыми свидетелями происходящего…

Линч помолчал немного, оглядев тренажерку и наши напряженные лица.

— Думаю, двоих будет достаточно, — проговорил он. — С вандруна вы уже сталкивались, так что представляете — легкой прогулки не ожидается. Мы зачистим весь город, сверху донизу.

Я уставился на Белоярова. Он посмотрел на меня. Мы переглянулись и трибун кивнул. Да, мне было чертовски страшно. Просто до тошноты, до оскомины на зубах, до холодного противного пота на затылке. Но если не я — то кто? Журналист я, чтоб меня, или погулять вышел?

А потом я просто спиной почувствовал, что Рогов смотрит на меня, и обернулся. Духаст Вячеславыч показал мне кулак и сделал жест двумя пальцами — от своих глаз к моим. Мол — он за мной присмотрит. Или — уже присматривает.

— Поня-а-а-атно, — почесал бороду Белояров. — Вы уже все решили, да? Сопротивление, короче, бесполезно. Ладно! Капитан Линч — от нашего отряда с вами пойдут опцион Рогов и декурион-иммун Сорока. Так и запишите!

Он так и записал, этот капитан Линч.

В этот раз экипировался я особенно тщательно. И сильно мандражировал, конечно. Пять километров водяной толщи! Почему-то такие расклады казались мне даже страшнее, чем перспектива работы в открытом космосе. Космос, по крайней мере, не убьет тебя сразу, если скафандр исправен… С другой стороны — если не шагать прямо по морскому дну, а оставаться под защитой лифта, купола и тоннелей, или внутри машины-амфибии, то, вроде как, тоже ничего особенного.

Несмотря на такие уговоры самого себя, некоторое внутреннее угнетение присутствовало. Если быть честным, подспудный страх перед водными глубинами у меня имелся всегда. Наверное, с того самого момента, когда, будучи подростком, лет в четырнадцать, сигал в море с десятиметровой скалы и занырнул вдруг глубоко, ниже прогретого слоя, и ощутил этот мертвецкий холод, и понял, как мал человек по сравнению с пучиной… Дна там было просто не достать, не донырнуть и не дотронуться рукой. Может — двадцать метров, может — двести. Человеку, привыкшему к полесским рекам и озерам — опасным, но, в общем-то, мелким, это здорово дало по нервам…

Я умел плавать, и хорошо, но никогда не пробовал себя в дайвинге. И даже не взял командировку в глубоководную экспедицию, где был вариант спуститься с батискафом. Круто, да, но — не мой кайф. Не нравится оно мне! Вот спелеология там или рафтинг — это пожалуйста. А в пучины морские — без меня. До этого раза. До Раномасины.

Пять, блин, километров! Одуреть! Куда я вписываюсь?

Руки мои продолжали снаряжать магазины для «Вала», мерные щелчки патронов меня даже успокаивали. Да, в теории я мог пилотировать «амфибию», да и доспех мой выдерживал всякие-разные нагрузки, учитывая его прочность, герметичность и антигравитационные приблуды. Полетать — не полетаешь, но давление внутри доспеха будет в норме. Авось и выплыву в случае чего…

Рюкзак я тоже взял с собой: что мое — то мое, надеяться больше не на кого. Вода, еда, смена белья и прочее, то, что всякий приличный человек должен иметь с собой в сложной ситуации. Никто о тебе не позаботится лучше тебя! Аптечка, ломик, револьвер — это само собой. Экшн-камера, «Экспедиция» — тоже. Может быть, это самое важное журналистское задание в моей жизни, жалеть технику я тут точно не буду.

И да — светошумовые гранаты, «флешки». Чем больше — тем лучше.

Паковался я в медэваке — здесь было как-то спокойнее. Я вообще сюда практически переселился, потому что пациенты поступали регулярно, а медиков из Атлантического Легиона Белояров к нашему оборудованию подпускать не разрешал. Оно и правильно, наверное. Накосорезят что-нибудь, а у наших ребят потом лечение криво пойдет. Руки из жопы расти станут, или заикание появится. А оно нам надо?

— Что — надо? — спросила Маша, заглядывая в десантный отсек.

— Э-э-э… А я вслух это сказал?

— «Тихо сам с собою я веду беседу…»- процитировала она и рассмеялась. — Это нормально, Тима! Я где-то слышала, что внутренний монолог — это признак интеллектуально развитого человека, а никакая не шизофрения.

— Это утешает, — кивнул я. — А то, бывает, я сам с собой во мнениях не схожусь и начинаю задумываться о собственной вменяемости. А выходит — я просто весь из себя интеллектуально развитой человек!

— Даже не сомневайся, — она проскользнула внутрь, снова — в том самом черном комбезе. — Я тебе Марьванну принесла. Давай, настроим коннект с броней. Если все получится — в радиусе пятидесяти метров все работающие камеры наши будут.

— Поведешь меня? — обрадовался я. — Орбита, слушай, так оно как бы намного веселее будет!

— Не намного, — вздохнула Ларсен. — Как я поняла — там большая часть девайсов давно не работает, зараза эта, как ее…

— Фандзакана, — подсказал я.

— Точно! Фандзакана преобразовала среду под себя, или вроде того. Ганзейцы неохотно делились информацией, это сейчас атлантики целый пакет сформировали для пересылки во все Легионы. Творится что-то из ряда вон выходящее, Тима… — она подошла ко мне поближе, села напротив и стала смотреть, как я чищу револьвер и протираю патроны.

Тут было сыро, так что такие меры предосторожности лишними не были.

— Это я уже понял. Ганзейцы нас к своей сети подключили, представь! Когда вообще такое бывало? Русский и Атлантический Легионы обмениваются пакетами данных? Просто нонсенс!

— Ну, совместные операции случались — например, на Убахобо или на Три Шурупа, и вот, Траппист-1. Три Легиона тут бодались-бодались, и все никак… Давай, я тебе Марьванну подключу. Куда блок положишь? В разгрузку? — Ларсен задумалась.

— Давай в подсумок, к фототехнике. Я точно буду ее беречь сильнее всего. Чисто рефлекторно… — Я подвинул кирасу на столе так, чтобы Маше было удобнее работать.

Девушка подключила блок с ПсИной к внутренней системе доспеха, вывела через браслет голографический экран и сосредоточилась на работе. Я закончил с револьвером и взялся перепаковывать аптечку — в который раз.

— Блин! — Маша вдруг выпрямилась, тряхнула головой так, что ее светлые волосы на секунду живописно взметнулись, и, как будто смущаясь, сказала: — Так не хочется чтобы ты туда лез…

— Это чего? — склонил голову набок я.

— Ну… Ты не подумай, я не пытаюсь тебя контролировать и вообще — навязывать свое мнение… Я же тебя тысячу лет знаю — ты везде лезешь! — она грустно улыбнулась. — Потому, наверное, ты мне и… В общем, ты — такой вот человек, Тима, и это прям клево. Но чего-то я за тебя боюсь, понимаешь? Даже не так… Я боюсь, что… Ну, мне очень важно и неожиданно приятно было встретить тебя здесь. Я прям ценю это, понимаешь? Очень не хочу это потерять — снова. Помнишь, я спрашивала, куда ты пропал на два года? Мне тогда очень не хватало наших переписок и разговоров. Вот! Сказала — и легче стало. И потом не хватало. Знаешь, да, наверное, стыдно такое говорить, но, когда я была замужем, мне очень хотелось иногда написать тебе, как раньше. Просто — про что угодно. У нас были клевые переписки, да?

— Конечно — клевые! Блин, да я их перечитывал иногда, вообще-то! — я невесело усмехнулся и подумал, что после одной из таких переписок, затянувшейся на три дня, я расстался со своей девушкой. — И мне тоже этого не хватало.

Настя была симпатичной и опрятной, неплохо училась и писала внятные тексты, от нее всегда приятно пахло, и она состояла в команде по чирлидингу. Моя однокурсница. В общем-то — девчонка что надо, пусть и со своими закидонами. Но кто без закидонов-то?

Проблема была в другом: русоволосая длинноногая чирлидерша-Анастасия, которая была почти отличницей, не знала, кто такой Стоянов, не врубалась, что такое хака, и почему новозеландцы перед матчами по регби орут и высовывают языки, и вообще — не могла отличить Бабеля от Бебеля, а Бебеля — от Гегеля. Она считала, что пить чай из термокружек и есть бутерброды на набережной, и смотреть на проходящие под мостом баржи — не романтично. И сказала как-то, что если я куплю «Ниву», то она туда никогда не сядет. Не то, чтобы с такими заходами нельзя было мириться, но я всегда чувствовал в этом некую неправильность. Мне такое не подходило, вот и всё.

К тому же — я знал, что на свете есть Маша Ларсен, которая и «Городок» процитирует, и про «Дикую охоту короля Стаха» поговорит, и экзистенциальный кризис обсудит. И болтать ногами, сидя на крыше заброшенного завода, и грызть одно яблоко на двоих для нее — в кайф! А еще Маша — чертовски красивая. Вот и как после этого с другими встречаться? Только через время и расстояние, когда воспоминания и эмоции малость поблекнут. Лицемерие?

О да, высшей пробы.

Я смотрел на девушку перед собой и постепенно осознавал, что спускаться в Афотроа теперь не так уже и страшно. Как это у нее получается? Маша Ларсен — не только моя персональная болячка, но еще и мое персональное лекарство.

— Ты чего молчишь? — спросила она. — И лицо у тебя такое, странное… Не пугай меня, ладно? Пообещай, что обязательно оттуда вернешься живой, и мы с тобой еще увидимся — и здесь, и на «Ломоносове»! Пообещай, что не потеряешься, Тима!

— Не потеряюсь, — ответил я. — Ни здесь, ни на «Ломоносове». Вот что, Маш, я кое о чем хочу тебя спросить, но это капец, как неловко.

— Ну? — Ларсен глянула на меня своими карими глазищами и вдруг, как девчонка, нетерпеливо поерзала попой. — Давай уже, спрашивай.

И всю неловкость как рукой сняло. Живая, классная девушка!

— Маш, а можно мне, когда я вернусь, влюбиться в тебя в пятый раз? — выпалил я. — Надо только кое-какие дела на «Ломоносове» окончательно закрыть, и…

Я заткнулся. Мое лицо горело, и я места себе не находил, но — я сказал это, пусть дебильно и путано — но как уж есть. Сколько мы там были знакомы — двадцать пять лет? Вот — впервые за двадцать пять лет.

— А! О… Тима, а… О, блин! — она подперла кулачком подбородок и не мигая смотрела на меня, очень серьезно.

И у нее тоже горело лицо, я видел.

— Когда был первый раз? — спросила она.

— В лагере, — сказал я. — А второй раз — на сборах олимпиадников. Третий — в стройотряде. Четвертый… Да вот тогда, в Минске. Когда мы виделись в последний раз на Земле.

— О, блин! — снова сказала она. — Это какой-то ужас. Ты серьезно сейчас? Это — правда?

— А какой мне смысл врать? Чтобы что? — развел руками я.

— Действительно… Ты странный парень, Тимур Сорока, — она старательно нахмурилась. — И при этом — лучший. Если бы тебе было нужно только одного, то…

— О-о-о нет, Маша Ларсен, — в тон ей откликнулся я. — Одного мне явно недостаточно. Мне нужно всё, понимаешь? Всё. На меньшее я не согласен. В этом и заключается моя главная проблема.

— Всё? Вот так, значит? — она быстрым движением закрыла голографическую проекцию на своем браслете. — Итак, Марьванна готова к работе. Я буду твоим навигатором, также, как и на Фоане. И вот что…

Она перегнулась через стол и поцеловала меня — крепко и вместе с тем — нежно, в губы, по-взрослому. И я ответил, и… Спустя время Маша резко отстранилась и замерла. Черт, у меня голова закружилась, честно! Я вообще обалдел и сидел, как пыльным мешком ударенный, а перед глазами цветные огонечки мельтешили.

Я целовался с девчонками до этого, конечно, но тут — тут произошло вот это самое. Химия, искра, магнетизм, я не знаю — как угодно назовите. То, о чем в книжках пишут и в кино показывают, точно. Ни с чем не спутаешь! Ради такого момента можно было умереть, но вообще-то гораздо круче было бы жить — с такими моментами.

— Вау! — сказала Ларсен, которая, судя по ее озадаченному лицу и пальчику, которым она прикасалась к губам, испытала то же самое. — А как это? А так можно было вообще? Тима, это что такое? Но — клево!

— Ма-а-а-аш? — я глядел ей прямо в глаза. — Это значит — «можно»?

— Можно! — решительно кивнула она. — Но, Тима! Мне тоже нужно «всё», понимаешь?

— Очень хорошо понимаю, — подтвердил я, запуская руки в волосы и стараясь привести мысли в порядок. — Дай мне немного времени, и обещаю — так и будет. А пока… Орбита, я на тебя рассчитываю!

— На связи, парамедик! — она отсалютовала мне двумя пальцами от виска и, пританцовывая, чуть ли не выбежала из медэвака.

— Офигеть! — сказал я в воздух. — Просто офигеть.

Нас закрепили за тяжелой штурмовой центурией имени Пьера Борегара, в контубернию огневой поддержки. Минометы и пулеметы эти ребята сменили на огнеметы и револьверные гранатометы, и я пытался понять — как именно они собираются применять эти штуковины. Командовал центурией капитан Эдвард Портер, и его основной плюс заключался в том, что он изучал русский язык в Университете Луизианы в Лафайете.

— Просто будьте рядом со мной и не дайте себя убить, — сказал он. — Наши ребята пойдут следом за авангардом, мы будем зачищать помещения… Не путайтесь под ногами, вот и все.

Его русский был действительно хорош, но сам он русских не любил. Кажется, даже немного воевал с нашими где-то. Мало ли в прошлом веке у наших и их вояк имелось шансов схлестнуться? Рогова он бесил, они вообще выглядели почти антиподами: великанский и широкий Духаст Вячеславыч и невысокий, поджарый, хлесткий Портер. Меня даже смех разобрал, когда я присмотрелся к этой паре и врубился, кого они мне напоминают!

Ван Дамма и Люндгрена в фильме «Универсальный солдат».

— Тима, чего ты там фыркаешь? — спросила Маша по закрытому каналу.

— Видишь изображение с экшн камеры? Помнишь фильм «Универсальный солдат»? — теперь мы фыркали вдвоем. — А еще этот Портер сказал Рогову, чтоб тот у него под ногами не путался.

— Хи!

Мы спускались на грузовом лифте. Шахт тут было аж десять, и площадка каждого элеватора позволяла разместить по целой контубернии вместе с универсальными платформами. Целая центурия могла спуститься вниз разом — этим мы и пользовались. Там, внизу, ганзейцы за последние дни отбили уже солидный плацдарм, так что помещения вокруг шахт были относительно безопасны. «Дикси» развернули полевой госпиталь с медкапсулами, ремонтные мастерские, передовые склады с боеприпасами. Зачистка Афотроа продолжалась непрерывно, подразделения меняли друг друга через каждые четыре-пять часов интенсивного боя.

— Неглупые ребята эти амеры, — заметил Рогов, поднимая забрало. — Смотри, Сорока — они тоже врубились, как работать с вандруна. Светошумовые гранаты в гранатометах. Правда, к чему огнеметы — этого я понять не могу. Сразу ведь не спалит в пепел, так что монстр может добраться до человека — и пиши пропало!

— Увидим, — сказал я. — Мы с тобой видали канкана и вандруна — паразитов и боевые воплощения, а вот это их «темное царство» — фандзакану — еще не смотрели. Сам же говоришь — неглупые ребята. Амеры воевать умеют…

— Посмотрим, — кивнул Рогов.

Дальше мы ехали молча. В ушах ломило — на меня напала страшная зевота. Зевала вся контуберния, Рогов тоже открывал свою пасть и шумно клацал зубами. Легионеры-атлантики переговаривались, посмеивались, матерились, жевали жвачки. Вообще — жвачка у них была чем-то культовым.

В какой-то момент лифт стал тормозить, площадка завибрировала, и в моем шлеме раздался голос Стрелы:

— О! Вижу три рабочие камеры в радиусе пятидесяти метров, подключаюсь… Дела-а-а-а!

Что за «дела» мы поняли, когда лифт остановился и сразу же начался дурдом, ор и гвалт. Выкрики на английском, высадка людей, выгрузка платформ с припасами и обратный процесс — погрузка, загрузка… И трупы. Я ни разу не видел столько двухсотых за все время службы в Легионах! Двадцать или тридцать больших пластиковых мешков — вот что таскали атлантики.

— Зараза… — цыкнул зубом Рогов. — Ни фига себе их покрошили…

— Не игрушечная война, — выдохнул я. — Вандруна убивают быстро, ты же сам видел. До медкапсулы не всегда дотащишь. Да и парамедик может не успеть.

Капитан-центурион Портер наши разговоры слышал, но не комментировал. Он и его люди уже спускались сюда двадцать часов назад и, как я понял, тоже понесли потери — не то двое, не то трое «борегаровцев» погибли в подводном городе. И тот факт, что Атлантический Легион не собирался скрывать такие стремные расклады, а прямо пригласил человека с экшн-камерой… Это что-то да значило. Что-то нехорошее.

— Мув-мув-мув! — орали декурионы.

Контуберния, топоча бронированными ботинками, мчала по коридорам, мы поспевали в центре строя. Я мельком осматривался: обшитые пласталью стены, пол и потолок были закопчены, тут и там виднелись следы от выстрелов. Решетки вентиляции имели усиление в виде наваренной арматуры. Более того — с внутренней стороны я увидел примотанные вульгарным скотчем мины направленного действия. Наверняка — с лазерным датчиком.

Похоже, вандруны и тут освоили вентканалы для скрытного выдвижения в тыл! Мы миновали два поста на перекрестках, где дежурили тройки усталых легионеров за кустарно сваренными и скрепленными баррикадами из листового металла, мебели и оборудования. Заглянув в одну из выбитых дверей, я рассмотрел ганзейцев — наших старых знакомых из центурии Штофа: они выжигали помещение огнеметами.

В тех местах, до которых еще не добрались испепеляющие струи, я увидел некое странное покрытие вроде плесени, странного цветного грибка, который мягким на вид, плотным ковром устилал пол, потолок и стены… Ассоциации были более, чем очевидными: подобную хренотень я тоннами счищал с обшивки «Ломоносова» вокруг дюз маневровых двигателей. И нет, я не склонен был думать, что это — одно и то же, и что фандзакана вот-вот захватит все корабли Легиона. Не такое у нас тупое командование, чтобы проворонить эдакую бяку.

Так-то и на Земле плесень имеется, а агрессивных межгалактических паразитов в позвонках грудного отдела пока не обнаружено. Но мысли в определенном направлении у меня шевелиться начали.

— Двигаемся в сторону гидропонных ферм! — раздался приказ Портера. — Идем на помощь к парням из центурии Эрли!

Его дублировал командир контубернии огневой поддержки — опцион Пембертон. Пока мы двигались внутри закрытых коммуникаций нижних ярусов города под куполом, центурия шла плотной колонной, иногда распадаясь на отдельные ручейки — в соответствии с пропускной способностью коридоров. Места тут считались условно безопасными, по крайней мере, атлантики уже прошлись здесь частым гребнем.

Легионеры накапливались в большом холле, который, похоже, выполнял роль какого-то логистического центра для гидропонных плантаций. Здесь имелись обломки контейнеров, остовы техники и снова — копоть на стенах. Пять двустворчатых дверей вели отсюда непосредственно в аграрный сектор. Перед воротами уже замерли штурмовики авангарда.

Там, за переборкой, слышалась частая стрельба, в интеркоме на общем канале стоял сплошной мат и дикие крики — центурия имени Джубала Эрли сражалась там не на жизнь, а на смерть, и «борегаровцы» должны были помочь им отбить у врага фермы и отпустить на отдых и перегруппировку.

— Стрела, что-нибудь видно? — поинтересовался я.

— Фиолетовый свет, много ярусов с какой-то рассадой, прозрачная стена купола, за которой медузы плавают и светятся, — сообщила Ларсен. — Объектив камеры чем-то зарос, половина обзора — нафиг. Остальные камеры или не работают, или Марьванна пока не дотягивается. Вандруна, Тима! Там — вандруна! Гад, за каркас купола уцепился! По нему кто-то стреляет очередями, снизу!

Куполу на наши пострелушки было, похоже, плевать — титаническое сооружение наверняка могло бы пережить выстрел и тридцатимиллиметровки, и горной гаубицы, и системы залпового огня «Град», например.

— Ин позишн, реди…

— Эт май сигнал… Гоу-гоу-гоу!

Ворота распахнулись разом, и штурмовые контубернии центурии имени Пьера Борегара ринулись навстречу фиолетовому свету, зелени, стрельбе и адскому аду, который разверзся на гидропонных плантациях океанического города Афотроа.

Стеллажи, полные поддонов с зеленью, огромные, с двухэтажный дом и выше, занимали внушительную площадь одного из секторов у подножия купола. Ярусы уходили высоко вверх — может быть, уровней десять или пятнадцать, я не стал считать. Фиолетовый свет ламп местами сменялся на красно-оранжевые отблески — в зависимости от типа растений, наверное. Шланги и трубки с питательным раствором змеились вдоль опор и полок, мостки для техники и обслуживающего персонала опоясывали многоярусные конструкции.

Буйно расцветала зелень. Крупные листья, какие-то клубни, початки и плоды можно было рассмотреть даже снизу. Урожай обильный, это сразу видно!

Мягкий ковер из разноцветного грибка, который покрывал пол, оставил свободными от своего присутствия стеллажи с растениями. Тугие алые канаты из органического волокна, напоминающие одновременно и паучью паутину, и жилы, и жгуты волос, заплетали проходы между гидропонными плантациями, тянулись к элементам каркаса купола но — тоже не касались растений.

Среди автоматных очередей, взрывов светошумовых гранат, мата, хтонических звуков, которые издавали вандруны, и общего хаоса по мосткам ходили эльфы и ухаживали за посадками. Чинили трубки, регулировали подачу смеси, собирали урожай и отстригали подгнившие или, наоборот,подсохшие листики. Они даже общались между собой, когда пути двух рабочих в желтых спецовках пересекались.

Наверное, решали важные вопросы. И плевать им было, что внизу идет война.

Я уже видал это. В самой первой симуляции и потом — на Мафане, в шахтерском городке. И на пляже Заридаины, и в подгорной базе на Фоане. Так работала Система! Полное безразличие к отвлекающим факторам, сосредоточенность на выполнении вводной, максимальная мотивация и работоспособность. Но…

…Тварь кинулась сверху, с одного из стеллажей, растопырив в стороны четыре основных конечности и три отростка: щупальца и яйцеклад.

— Н-на-а-а! — Рогов наконец пустил в ход дробовик, пальнув вертикально вверх.

Сноп дроби вылетел из ствола помповика, влупил в грудь страшной образине, вандруну подбросило и отшвырнуло в сторону. Я среагировал быстро: повел стволом и выпустил в башку твари короткую очередь, чуть переместился, чтобы на линии огня не оказалось легионеров — и влупил уже от души, снова — в башку, высадил почти полмагазина.

— Харо-о-о-ош! — Рогов показал мне большой палец, выхватил ломик, подскочил к вандруне и принялся мозжить яйцеклад.

Легионеры только сейчас увидели грозящую им опасность: они прорубались сквозь алые лианы, выжигали поросший грибком пол… Атлантикам повезло, что в тылу у них были два «международных наблюдателя» с боевым опытом. Опцион Пембертон обернулся — и кивнул, одновременно моргнув всем лицом от осознания миновавшей угрозы:

— Y’all saved our asses, russians! — раздалось в интеркоме. — Thanks!

Тут же к нам приблизился огнеметчик и залил останки вандруны струей огня. Это тут была основная методика: не просто пристрелить, но еще и сжечь нахрен.

— Он что-то про жопы сказал сейчас? — поинтересовался Рогов.

Стрела рассмеялась облегченно, она видела происходящее через мою камеру и здорово там нервничала.

— Мы прикрыли их тыл, во что он сказал, — пояснил я. — Ну, и поблагодарил. Ты ж вроде человек бывалый, Вячеславыч, английский понимаешь немного…

— Я понимаю, когда арабы на английском говорят! И негры! И индусы! А что эти ковбои несут — это не английский! Это какая-то американская кубанская балачка, ядрена кочерыжка! — вдруг лицо Духаста Вячеславыча изменилось, и он ткнул пальцем мне за спину: — Глянь, амеры эльфов крутят!

Амеры действительно крутили эльфов. Легионеры взбирались на мостки, ударами кулаков и прикладов глушили рабочих-рефаим, вязали их при помощи крепкого шнура и тащили вниз, особенно не церемонясь. Тех, что работали не слишком высоко — швыряли со стеллажей в бронированные руки других солдат. Пленных грузили на универсальные платформы, которые всерьез охранялись — Портер целую контубернию выделил для этих целей!

— Лук даун, лук даун! — заорал вдруг кто-то. — А-а-а-а-а!!!

— Кто — даун? — ощерился Рогов. — Ах ты ж, мать…

Из-под стеллажа выхлестнулись цепкие щупальца, ухватили одного из «борегаровцев» за ноги, повалили и потащили вниз. Роговые наросты так и мелькали, дырявя броню легионера. Тот вцепился в какой-то кусок металлопрофиля, не давая уволочь себя совсем, и орал. В забрало его шлема изнутри плескало красным… Все произошло очень быстро, я устремился туда — но не успевал, не понимал, что можно сделать!

— Граната! — опцион сообразил первым и катнул под стеллаж светошумовую.

Жахнуло почти сразу, и я, вцепившись легионеру подмышки и дернув его на себя, почувствовал, как хватка вандруны ослабла, и потащил, помогая себе ногами, спиной и плечами. Рогов рухнул на пол, боком, и стрелял туда, в темноту под стеллажом. Спустя секунд пять я вытянул бедолагу, и один из огнеметчиков уже был здесь, и сунул ствол своего страшного оружия куда надо, и прожарил там всё как следует — но поздно.

Парень на моих руках просто истекал кровью. Я успел только забрало ему открыть и сразу полез за инъектором — но тщетно. А что тут сделаешь, когда его просто выпотрошили? Кирасу вандруна пробила ему в пяти или шести местах, тут никакой парамедик не поможет…

— Lord have mercy, ain’t this a sight! Look at them green hills, Russian! Just as pretty as a picture… — проговорил он, изо рта у него полилась кровь, и он умер.

— Что он сказал? — спросил Рогов.

Я пальцами закрыл глаза бедному дикси, уложил его на пол и ответил опциону:

— Этот парень сказал: «Господи, помилуй, вот это вид! Посмотри на эти зеленые холмы, русский! Красиво, как на картинке!»

— Он имел в виду гидропонику или… Или рай увидел?

— Откуда я знаю, что он увидел, опцион? — мне было тошно. — Я знаю, что мы сейчас увидим… И нам это не понравится.

— Тима, по потолку лезут еще твари! — выкрикнула Стрела, единственная рабочая камера которой уже в который раз здорово нас выручала.

— Contact, overhead! — заорал я, вздернув вверх ствол винтовки и открывая огонь.

Три вандруны — крупные, мускулистые твари — карабкались по каркасу купола, а за ними, в водяной толще, хорошо видные через толстенное бронестекло, плыли фосфоресцирующие медузы, переливаясь всеми цветами радуги.

Им навстречу уже летели экспансивные пули из множества стволов, и адские твари, осознав, что их заметили, дружно отцепились от каркаса и полетели вниз, навстречу выстрелам из винтовок и ручных пулеметов и снопов огня. Лихорадочно меняя магазин, я пытался представить себе, что еще ждет нас впереди, и ничего хорошего придумать не мог.

Мы двигались по аграрному сектору Афотроа — этого некогда процветающего подводного города на пятьдесят тысяч жителей — и шаг за шагом очищали гидропонные плантации от инвазивных форм жизни — как флоры, так и фауны. Никем, кроме фауны, я эти самые «боевые воплощения» считать не мог — как-то не получалось. Ни рефаим, ни людьми они точно не были, хотя исходные носители для паразитов, как выяснилось, имели значение: вандруны из человека и эльфа получались разные.

«Человеческие» — покрупнее, с восемью или десятью отростками на спине, очень живучие и крепкие физически. Завалить такого — целая проблема, даже если выпустить в него весь магазин из «вала», он все еще будет пытаться убить всех окружающих или ткнуть в кого-нибудь яйцекладом. А завалишь — нужно глядеть в оба, чтобы эта самая канкана не подобралась к раненым, у кого поврежден доспех. Как узнать, что канкана покинула носителя? А очень просто: он начинает стремительно терять целостность. Пока канкана внутри — воплощение цепляется за жизнь всеми силами. Как только паразит бежит с тонущего корабля — все, давай, до свидания! Физиологические процессы разбалансируются, противоестественный организм начинает распадаться.

Гребаная магия, ей-Богу.

«Эльфийские» вандруны посубтильнее будут, и щупалец-отростков у них меньше, обычно — от двух до четырех. Зато скорость сумасшедшая, и по стенкам практически бегают. Вот на каркас купола как раз они забирались. И вниз сигали — тоже они. Атакуют свирепо, быстро и смертоносно, спасти от смерти может только хорошая реакция, полный боекомплект и товарищи рядом. Хорошая плотность огня — лучшее средство против вандруна.

Еще одна закономерность, которую я заметил: этот самый грибок служил для вандруна чем-то вроде сигнализации, стоило нам ступить на плесневый полог — жди беды. Твари точно полезут черт знает откуда. И ориентировались они чуть ли не вслепую: такого понятия, как «тыл», для них не существовало, если вокруг рос грибок.

Мне подумалось, что Палыч точно вспомнил бы про «у нас в Рязани грибы с глазами» или что-то в этом роде.

Алые жгуты-лианы и вовсе служили чем-то вроде нервной системы или кровеносных сосудов — сложно сказать. Их рубили и кромсали ножами и тоже — сжигали. Я лично видел, как поврежденные вандруна присасывались к этим штукам — и восстановление их организмов шло гораздо быстрее. Вообще, возникало такое впечатление, что «фандзакана»- эта самая биологическая зараза — и не думала разрушать город, она встроилась в него, используя как каркас или форму для своей органической сети из множества элементов.

— Гляди, гляди! — Рогов хлопнул меня по плечу. — Снимай скорей!

И я для верности выдернул из подсумка «Экспедицию», и сделал несколько кадров.

…Там, на верхнем ярусе гидропонной фермы, в углу, находилось нечто. Кокон — так мне хотелось его назвать. Колышущаяся масса, на вид похожая на морскую губку в ало-желто-зеленых разводах, величиной примерно с два человеческих роста, с несколькими большими мембранами. Туда строем шагали эльфы в желтых комбезах: наши не могли к ним подобраться, бой шел пока что у подножия этих стеллажей. Семь или восемь «эльфийских» вандрун нарезали круги вокруг двух контуберний — штурмовой и нашей, которая с тяжелым вооружением. Монстры пытались приблизиться и выдернуть кого-то из строя, раздергать нас, точно так же, как стая волков кружит вокруг овечьей отары.

Только мы не овцы. Мы кусаемся очень больно.

— Охренеть, — только и смог сказать я, когда увидел, как из этого самого кокона вылезли вандруны, разрывая когтистыми лапами мембраны.

А компания эльфов-рабочих, которые мило общались между собой, полезли внутрь, в пустые «гнезда», и мембраны наросли снова.

— Инкубатор! — проговорила Стрела, которая продолжала следить за нами, хотя с камерами тут, под куполом, дело обстояло очень печально. — Эльфы — просто биомасса! Болванка для вандрун!

— А Система? — удивился я. — Роботы-полицейские, все эти ОБЧР, фургоны и прочее… Они же должны как-то реагировать!

— А Система — одна большая ловушка. Канкана она не видит, вандруна для нее — например, «репатрианты», чипы наверняка работают криво… Просто представь себе — каждый город, каждая планета — настоящая птицефабрика с безвольными бройлерами…

— Звучит жутко, но многое объясняет, — я был вынужден признать догадки Ларсен. — В этом что-то есть.

— ЧПОМ-М! — заработали револьверные гранатометы, и светошумовые гранаты полетели в сторону обнаруженного инкубатора.

А следом за ними — наверх полезли дикси. Несколько легионеров, ловких, как кошки, взбирались прямо по опорам, а товарищи прикрывали шквальным огнем. Ножами эти безумно храбрые верхолазы вскрыли мембраны и вытащили эльфов наружу, и тут же внутрь, в инкубаторы, полетела взрывчатка.

Вандруны пытались контратаковать, не дать повредить важный узел, но к нам на помощь подоспела еще одна контуберния, и твари завязли, плотный огонь и светошумовые гранаты сделали свое дело. А потом подошли еще штурмовики — они эвакуировали наших раненых и убитых, и вместе мы смогли дать укорот и новым вандрунам, только что вылупившимся, и старым — тем, что гоняли вокруг, ища, кого бы сожрать.

Когорта «Дикси» давила по всем фронтам, заняв сначала периметр купола и постепенно продолжая зачистку в сторону центра Афотроа. Я пребывал в каком-то лихорадочном состоянии: я привык чувствовать себя персонажем такой себе компьютерной игры про дурацкую войнушку с роботами, а внезапно оказался в триллере типа «Чужого» или «Хищника» — сразу и не разберешь. Покалеченных и убитых было много, очень много — в стандартном раскладе войны с Системой такая операция уже считалась бы провальной. Одна только центурия имени Борегара потеряла по меньшей мере пятнадцать человек двухсотыми и, наверное, полсотни трехсотыми и триста первыми. Но останавливаться атлантики и не собирались. Дикси как будто осатанели, они перли и перли вперед, делая короткие передышки только для того, чтобы пополнить боеприпасы. Бой за гидропонные плантации длился уже часа два или три без перерыва, и скоро нас должны были сменить.

Я прекрасно понимал: тот факт, что мы с Роговым до сих пор целые — не наша заслуга. Да, мы неплохо стреляли и держались друг друга — что немаловажно. Но нас и не посылали вперед! Мы таскались с контубернией огневой поддержки, чаще всего в центре построения, вот и все.

— Камеры заработали! — вдруг воскликнула Стрела. — Авангард зачистил атриум от плесени, мы теперь с глазами! Ох, блин, какой кошмар… Тима, там все дома этой гадостью заросли, а внутри все равно эльфы живут… Ходят, понимаешь? Общаются, за столиками сидят… Я всё записываю, потом нашим передадим!

— Далеко нам до атриума?

— Метров тридцать, сразу за перегородкой. Думаю, вас сейчас передислоцируют прямо туда, без огнеметов там делать нечего!

Ларсен оказалась права — приказ о сосредоточении всех тяжелых контуберний пришел почти сразу. Это стало возможным благодаря тактике атлантиков по «выдергиванию» эльфов — таким образом фандзакана была лишена резерва носителей, и постепенно ряды ее защитников-вандруна таяли.

Мне предстояло все это зафиксировать на бумаге и обдумать, да. Но пока я просто шел следом за дикси и смотрел, как струи алого пламени облизывают пласталевые стены, как обугливается и осыпается грибковая поросль и рвутся алые жгуты.

Изящные жилые башни с террасами, фонтаны и статуи, скверы и арки — привычные элементы городской среды рефаим оказались изменены до неузнаваемости. В чашах фонтанов плескалась слизь, высотные здания были опутаны сетью из алых жгутов, в укромных местах вроде портиков и беседок разместились губчатые инкубаторы с мембранами. Запасы органики — зелень, тела людей и эльфов, морские глубоководные существа (черт знает, откуда они тут взялись) — целые кучи этой дряни были складированы тут и там, и уже поросли все тем же грибком.

— Средоточие — на крыше здания на два часа! — проговорил капитан Портер в интерком. — Наша задача — спасти как можно больше эльфов, заминироввать тут все и эвакуироваться. Принято решение не брать штурмом башню со средоточием. Мы уничтожим ее с расстояния.

— Но там гражданские, сэр! — подал голос кто-то.

Действительно, эльфы чем-то занимались там, на балконах и в жилых модулях. Если не видеть страшный антураж — можно было бы подумать, что этот дом живет своей обычной жизнью: кто-то делал уборку, другие накрывали на стол, третьи вроде как играли в какие-то подвижные игры. При этом — рефаим сходились к этому ключевому зданию из окрестных домов. Все, кого не успевали перехватить наши! Очевидно — фандзакана собирала резерв биомассы, чтобы выпустить по нашу душу новых солдат.

— Допустимые потери, Брайен! — откликнулся капитан. — Внутри главного здания — полно вандрун. Командование считает, что так мы спасем больше жизней. Мы потеряли многих парней сегодня, пусть их жертва не будет напрасной. Спасем кого можем и уничтожим средоточие без лишних жертв с нашей стороны.

— Стрела, — я переключился на закрытый канал. — Как хоть выглядит это средоточие, о котором они говорят?

— Я потом покажу тебе видео. Такая фиолетовая шишка величиной с вертолет, она как будто дышит… Все эти алые штуки и другие странные трубки — они из нее выходят к вентиляционным каналам и каким-то другим городским коммуникациям. Еще пузыри такие мерзкие по краям, набухшие. Как будто сейчас лопнут. Фу!

— Гадость, — сказал я. — Что делать с гражданскими-то?

Как будто в ответ на мою мысль в интеркоме прозвучал голос кого-то из старших офицеров когорты «Дикси»:

— Grenadiers, move up! I want y’all to light up them buildings ahead with everything y’all got. Our boys’ll go in and haul out them pointy-eared folks — every last one we can carry!

— Сорока? — Рогову даже вопрос не пришлось задавать.

— Сейчас на все здания, кроме одного, прольется дождь из светошумовых гранат, потом штурмовики попробуют оттуда вытащить хоть кого-то из рефаим. А потом — городу придет конец, его, похоже, взорвут к черту. Но это уже мои домыслы, — пояснил я.

— А мы, значит, будем стоять здесь и не давать тварям добраться до гранатометчиков, — кивнул Рогов. — Нормально. Задолбался я страшно, и патронов почти нет, но полундра еще осталась! Еще повоюем, Сорока.

А куда мы, спрашивается, могли деться с подводной лодки?

На чем я погорел?

На фоточках, конечно. Я достал «Экспедицию» и снимал все подряд. Расслабился. Мы же почти победили! Вроде как — вандрун почти всех выбили, саперы когорты Атлантического Легиона уже заложили взрывчатку под центральное здание — дата-центр Системы, на котором сверху свила свое гнездо фандзакана… Ну — ее средоточие, центральный нервный узел, или что там из себя представляла эта фиолетовая штуковина?

В общем, кадры получились клевые. Рогов с дробовиком, амеры с огнеметами, город, опутанный чужеродной органикой, которая стремительно сгорает в пламени, созданном искусством земных оружейников… А на фоне всего этого за куполом из бронестекла — натуральные ихтиозавры, лох-несские чудища с длинными шеями. Красота!

И нет, я не совсем идиот — в левой руке я сжимал револьвер, пока правой фоткал, наводил «Экспедицию», ориентируясь через экранчик фотоаппарата. Но подойти к подстреленной вандруне, которую наши огнеметчики не успели пока сжечь, и сделать пару крупных планов у меня ума хватило. Я подумал — такие материалы могут пригодиться, у меня уже были снимки «эльфийской» вандруны, и я решил заснять в деталях еще и «человеческую» — тоже, кстати, в ганзейских ботинках.

А дальше…

— ТИМА!!! — раздался испуганный голос Стрелы в интеркоме.

Я выпустил фотоаппарат, который повис у меня на шее, и почти успел отпрыгнуть. Не так, чтобы очень хорошо у меня получилось: четыре отростка внезапно воспрявшей вандруны должны были ударить мне в живот и грудь, но, благодаря моим телодвижениям, два вонзились в правое бедро, пробивая кастомизированную броню, другой — ударил в колено левой. Четвертый — выбил крошку из плитки, которой был покрыт тротуар.

— БАХ! — палец мой нажал на спусковой крючок рефлекторно, мозг, рука и глаз совместили мушку, целик и страшную рожу монстра прежде, чем поток чудовищной боли захлестнул мое сознание.

Падая, я пальнул твари в башку из «Пробойника» — и поэтому мог собой гордиться. И благодарить нано-магию Доминиона за модификацию организма. Я бы никогда в жизни не смог провернуть такое, будучи Тимуром Сорокой — обычным крепким мужчиной тридцати лет от роду с набором банальных хронических заболеваний. А так — выстрелить получилось! Башка вандруны смялась, но яйцеклад еще стучал по тротуару, пытаясь нашарить мою ногу. Второй выстрел оторвал эту мерзкую хреновину с мясом, а я уже орал:

— Триста один! Сорока! Обе ноги! Жгутуюсь са-а-а-ам!!!

И похрен, что кроме Портера, Рогова и Стрелы мой глас вопиющего в пустыне никто не мог распознать. Еще на курсах экстремальной журналистики там, на Земле, мне в мозг вбили намертво: товарищи должны знать, что с тобой. От этого могут зависеть их жизни! И да, так сильно мне никогда еще не прилетало. Я старался не думать о тяжести травм, но лужа крови и адские ощущения говорили сами за себя.

Жгутовал сразу правую ногу, у самого паха, там, где заканчивались набедренные щитки. Не вынимая чертовых отростков из ран, шипя и хрипя, я затянул резиновую ленту как положено — потом останутся конкретные гематомы… И тут же кинулся мотать левую — жгутов с собой у меня было аж четыре. Парамедик я или нет, в конце концов?

Ноги горели огнем, мне хотелось выть и дергаться — но на это просто не хватало сил. В голове били литавры, в глазах то темнело, то белело, пальцы слушались все хуже — но я затянул второй жгут как следует и нашарил инъектор в аптечке. Опустить забрало было делом пары секунд, приборчик, который я столько раз пускал в дело, чтобы облегчить страдания другим, теперь должен был спасти жизнь мне.

— Тима, ты как? Тима-а-а-а? — голос Маши звучал как будто издалека, эхом отражаясь от стенок моей черепной коробки.

— Я… Я не потеряюсь, Маш, — прохрипел я и отключил закрытый канал.

Нечего ей мое сипение слушать. Прислонив инъектор к яремной вене, стал лупить препараты один за другим: обезбол, антибиотики, порцию универсального антидота…

— Сорока, ядрена мать! — послышался рык Рогова, который, пыхтя и топоча, уже мчался откуда-то с грацией реактивного паровоза.

А у меня перед глазами все уже плыло, мир шатался из стороны в сторону, но два баллона со спреями — анестетик и гемостатик — я сумел поставить перед собой, звякнув металлом о плитку тротуара. Ухватившись за отросток вандруны, я с диким ором вытащил из колена первый коготь и тут же залил рану обоими препаратами сразу.

И завалился набок. Сил доставать еще двое щупалец уже не было. Но — ботинки Рогова уже стояли перед моим лицом. Опцион был здесь!

— Вытащи эти две хреновины из меня и залей дырки вот этими двумя хреновинами… — чувствуя, как немеют губы, тщательно выговорил я. — А потом тащи меня отсюда нахрен, Духаст Вячеславыч, тащи, пожалуйста, а? И Машке скажи, что она клевая…

И запоздало подумал, что надо было колоть еще и стимуляторы. Тогда, может, и сделал бы все сам.

И выключился. Просто хлоп, и все — тьма. Небытие.

— Только девчонки думают, что если тебе поставили бланш — это значит, что тебя побили, — сказал дед. — Все нормальные люди понимают, что редко удается выйти из драки без потерь. Как выглядит второй?

— Вторые, — сказал я, разглядывая шикарную ссадину на всю левую часть лица и морщась от боли в разбитых губах. — Их двое было. Сцепились около Бухты Капитанов…

Подорожник от лица я отлепил, но за полчаса, кажется, помог он не очень. Тем более, насовали в рожу мне крепко, еще и на тротуар уронили. Колени и локти — это фигня, с кем не бывает. А вот морда — она всегда на виду. Батя заметит, спрашивать начнет… Мама распереживается…

— На — вот перекись, — дед порылся в аптечке. — И пластыри. Обработай, наклей, а то выглядит не очень. Но на самом деле ничего серьезного. Можешь ибупрофен выпить, если болит сильно. Так как эти твои двое себя чувствуют? На больничку поехали?

— Одного башкой об лавку саданул. У второго, наверное, ребро треснуло… Короче, я сам ушел, они там отдыхать остались, — сообщил я. — Я бате и маме ничего не скажу, сам скажи, ладно?

— А что сказать? — он прятал улыбку в седой бороде. — Шел, упал, очнулся — гипс?

— Ну… Может — вишни собирал, упал с лестницы, ободрался? — предположил я.

— Тогда придется на самом деле заняться вишнями, — развел руками он. — Всякая хорошая брехня должна иметь под собой четкую фактологическую основу.

— Да не проблема, — прошамкал я. — Как думаешь — до первого сентября это пройдет?

И ткнул в зеркало пальцем. Вообще-то там отражался весь я, и это до первого сентября пройти точно не могло.

— Месяц еще до школы, — пожал плечами дед. — А что — красавчиком хочешь в одиннадцатый класс пойти? Ну-ну… За что хоть дрался?

— Дебилы из двадцать четвертой школы Машу назвали… Ну… Короче, шлюхой! — внезапно для самого себя выдал я чистую правду. — Знаешь, деда… Если и есть на свете хорошие девчонки — то это вот она. Маша Ларсен — хорошая! А этот Федоров — дылда, блин, здоровенная, он на концерте в День независимости был, видел, как Машин ансамбль там танцует, ну, и на нее пялился. Она правда классно танцует и сама из себя такая классная, ты ж знаешь! А Федоров давай расписывать, как он бы ее так, и как бы он ее сяк, и под каким углом… Я и сказал, что ему с такой девчонкой ничего не светит и вообще попросил Федорова заткнуться. А второй — Пинчук, он заявил, что Ларсен одевается, как шлюха и вообще — спит с физруком. Долбоящер, блин! Я ему и двинул…

На самом деле первым мне двинул Федоров, у него эго ущемилось от моих слов, но деду я этого не сказал. Я вообще вот так сразу бить людей не умею, такая проблема. Но признаться в этом мне было как-то стыдно. Именно тогда я и шваркнулся о тротуар. Но потом встал.

Хоть первым я и не дерусь, зато в ответ бью крепко. По поводу треснутого ребра у Пинчука и разбитой о скамейку головы Федорова я не соврал. Ну да, он меня одним ударом на землю уронил, мощный, сволочь. Да и не ожидал я, что Федоров сразу по зубам мне съездит… Ну, а то, что я упал — это так, мелочи. Упал и упал, с кем не бывает. Главное — встал!

— Вот как! Выходит, у меня не внук, а дон Кихот Ламанчский, а Мария свет Иваровна — Дульсинея Тобосская? — глаза деда смеялись. — Но вообще ты молодец. Если тебе девчонка нравится, не дело, когда при тебе ее последними словами поносят.

— Иваровна? Ее батю Иваром зовут, правда? А я его — дядя Ваня и дядя Ваня… — удивился я, приклеивая пластыри.

Меня после драки еще немного поколачивало, но в целом я был доволен собой: Пинчуку я ногой в грудак зарядил, он сразу из драки выключился и больше не отсвечивал, стонал там за лавочкой. А пинать меня так был орел! Ну, а с Федоровым мы сцепились — будь здоров, он меня метелил как положено, но потом я боднул его в лицо, и он ударился затылком о спинку скамейки. На этом, в общем-то, все и закончилось, я руки его с себя стряхнул и ушел.

Нормально так ушел, можно было музыку эпическую включать, как в кино. Правда, рожа сильно болела и локти.

Честно признаться — одобрение деда для меня многое значило. Больше, чем гордость за самого себя. На душе потеплело. Дед не стал ругаться, что я влез в какой-то блудняк. А сравнение с доном Кихотом мне нравилось — он, вообще-то, классный дядька. Мне всегда казалось, что он так тонко над всеми стебется и живет свою лучшую жизнь, пока остальные считают его ненормальным. Хотя и огребал Кихот не по-детски — то камнями его забросают, то изобьют до полусмерти… Наш человек!

— Ивар Ларсен — датчанин, имя — скандинавское. Вот — шифруется, — усмехнулся старый Загзаган.

— Как мы — Загзаганы-Сороки? — уточнил я, хотя прекрасно понял, что дед имеет в виду.

— Как я — Шимун, но — Семён. А отец твой — Даниэль, но Данила. Это нормально. Суть не меняется, окружающим — проще. В этом нет ничего такого. Так что — позвонишь своей Маше?

Я от такого предложения сильно растерялся:

— А что я ей скажу?

— Ну, вот так и скажи! Что видел концерт, что она классно танцует, и что она — хорошая девушка. Ей будет приятно, — он смотрел на меня прищурившись.

— Да ты что? Э-э-э-э… Нет, наверное — нет… Где я — и где она? — я искоса глянул на себя в зеркало, на свою дочерна загорелую, вечно расцарапанную, побитую и пошарпанную физиономию и растрепанную шевелюру. — Ну, как я ей позвоню? Только позориться…

— Идиот самый настоящий, — тяжко вздохнул дед. — Иди, вишни собирай, великомученик!

И я взял ведро и пошел собирать вишни, а дед за моей спиной еще долго качал головой и ругался по-ассирийски.

Все прояснилось как-то единовременно.

Я открыл глаза, но увидел только тьму — и не испугался. Вполне очевидным стало, что я нахожусь в медкапсуле, и от этого осознания жить стало легче. К тому же, капсула была наша, не амерская. Уж такие вещи я отличать умею, недаром столько месяцев — парамедик.

Интересно, а бывают парамедики в звании центуриона? Или — невместно? Мол, учись на врача, или еще что-то такое… Хотя, с другой стороны, последнее солдатское звание — опцион, и вряд ли мне оно светит, потому как кретинам типа Тимура Сороки опционами быть не положено.

Почему — кретин? Потому что надо было сразу стрелять вандруне в башку, а потом уже фоткать. Нет, повел себя, как… Как тупая блогерша, а не как матерый военкор. Надеюсь, «Экспедиция» уцелела, и хоть фоточки нормальные получились.

После этой мысли меня разобрал смех: какой из меня парамедик? Я — чертов журналюга! Фоточки меня волнуют, надо же! По факту мне чуть обе ноги не отчекрыжыли: от коленной чашечки там мало что осталось, и правое бедро вандруна превратила фактически в фарш. Страх Господень, вот что. Но раз я в капсуле, то большая часть вопросов отпадала, и оставалось только два: сколько месяцев мне накинули, и как долго я тут валяюсь?

Если ноги таки не оторвались — то больше полугода к контракту добавить не должны. И процедура восстановления — максимум часов семьдесят. А если там все плохо? А если — ампутация? Мне что — в пилота ОБЧР переквалифицироваться? Я пошевелил пальцами ног — они откликнулись. Слегка поерзал внутри капсулы — мышцы работали, тактильные ощущения присутствовали. Значит — здоров. Значит — подлечили!

Ура! Я — в порядке!

Вдруг мне поплохело: а ну, как заразила меня эта тварь канканой? Что тогда? Нет, в принципе — не должны были, яйцеклад я вандруне вроде отстрелил, но — вдруг выползла? Или — выползают только из натуральных людей, а не из вандрун? Слишком много вопросов и слишком мало ответов… Опять!

Зато с Системой прояснилось. Я теперь почти уверился: экстерминатус системных структур такими свирепыми методами — не только и не столько последствия «бунта» искинов. Сейчас — это продуманная стратегия Доминиона, которая сформировалась как ответ на появление новой угрозы. Права была Стрела — компактные небольшие общины рефаим под контролем машинного разума — идеальная среда для фандзаканы. Вон, как они спелись в Афотроа — смотреть страшно. Кибер-био-панк антиутопия. Ужас берет.

До встречи с паразитами Доминион мог продумывать какую-то более медленную, но гуманную тактику возвращения контроля над своими мирами, например — кибератаки и все такое прочее, у Стрелы ведь получилось ломануть подгорную базу? А как столкнулись с жестью на Раномасине или где-то еще — так и решили использовать вместо скальпеля кувалду.

Иностранные Легионы. Нас!

Как бы это жестко ни звучало — но после трепанации, которой Легионы подвергали системные планеты, у выживших рефаим оставалось гораздо больше шансов справиться с вандрунами и избежать заражения. Те, кто переживут апокалипсис — станут злыми, бдительными, воинственными, настороженными. Они смогут убегать, защищаться, даже — атаковать, если выдать им оружие. Мы видели Старого Вождя и его людей: дай им вместо арбалетов пулеметы… Или — что там у Доминиона вместо них? Бластеры? Гаусс-пушки?

Не важно. Суть в том, что они смогут сражаться, защищать себя и свои семьи. Смогут жить самостоятельно, выращивать урожаи и скот без системных подсказок, охотиться и ловить рыбу, ремонтировать машины и штопать одежду. Хорошие, плохие, с душевными травмами и сорванной психикой, с увечьями и шрамами, но — личности! Живые и настоящие! Люди! И плевать, какой формы у них уши…

И да, кто-то погибнет. Многие погибнут. Меньше, чем все — как в случае, если их захватят паразиты.

Я с внутренним содроганием представил средоточия фандзаканы на Земле — где-нибудь в торгово-развлекательном центре, метро, аквапарке или на, чтоб ее, Эмпайр Стейт Билдинг. Справимся мы с такой хренотенью или нет? Какое количество из нас — землян — уже перешли в разряд системных зомби, даже без всяких искинов и имплантов, а сколько остались по-настоящему свободными людьми, которые могут позаботиться о себе самостоятельно?

Совершенно отчетливо я понял, почему Доминион набирал в Легионы в первую очередь стариков.

И в этот самый момент крышка капсулы зашипела и поднялась.

— Тимур Сорока? — надо мной склонился незнакомый человек в белом комбезе. — Кивните, если понимаете меня.

Лицо у него было моложавое, как у всех в Легионах, длинное, с крупным носом. Он напоминал поэта Бориса Пастернака с фотографии в учебнике литературы. Псевдо-Пастернак говорил по-русски, так что я кивнул. С чего бы мне не понимать этого дядю?

— Замечательно. Можете его забирать, — доктор (наверняка это был доктор) бросил эту фразу куда-то в сторону.

В капсулу заглянул еще один незнакомый мужик — в сером комбезе, с обычным лицом.

— Вылезайте и одевайтесь, Сорока. И не дурите. Мы вас забираем.

Одеться в любом случае не мешало — разгуливать голым мне не улыбалось. Хотя — температура вокруг была почти комфортная — пятнадцать-семнадцать градусов, стандартные для флота Легионов. Браслеты и обруч наконец исчезли, я вылез наружу и огляделся: точно такой же медотсек я видел на «Чапае», «Славутиче» и «Не тронь меня». Стандартный, корабельный. Из нестандартного тут имелись четыре мужчины в серых комбезах — такие любил носить центурион претория Борис Генрихович Волотовской.

Но и это ровным счетом ни о чем не говорило. Мало ли, где я нахожусь, и мало ли, кто эти люди?

А вот шорты — точь-в-точь, как у штрафников, которые лежали тут же, у капсулы — они мне кое о чем говорили. Но я не гордый, я надел. Опять же — с голой задницей встречать превратности судьбы — так себе идея. А еще у шортов имелись карманы, так что я тут же сунул в них руки и переступил с носков на пятки и обратно, ощущая прохладное покрытие пола.

— Итак… Где я, кто вы, куда мы идем? — поинтересовался я.

Тело чувствовало себя отлично, в голове было чисто, в желудке — пусто. Это — минус! Но в мочевом пузыре тоже, и это — плюс!

— Вопросы здесь будем задавать мы, — сказал один из мужиков в серых комбезах. — Пройдемте.

И это был жирный минус. Вот это «пройдемте» я никогда не слышал в хорошей обстановке. Никто не говорит «пройдемте», если хочет угостить вас мороженым или отвести в тренажерку, или хотя бы предложить подыскать нормальные ботинки. «Пройдемте» говорили Алексей Алексеевич и Борис Генрихович, но первого я знал довольно хорошо, а про второго знал хотя бы кое-что.

Эти же мужчины с непримечательными лицами ровным счетом ничего для меня не значили.

— А можно водички? — я глянул в глаза доктору.

Тот отвел взгляд, а потом спохватился:

— Почему нет? У нас есть кулер! А можно?

Не дождавшись от особистов (гипотетически это были особисты) никакой реакции, он вручил мне пластиковый стаканчик, полный холодной воды из кулера, а потом вдруг полез в карман комбеза, достал оттуда такой тубусик с шипучими таблетками, отчпокнул крышечку и вытряхнул желтый кругляшок.

— Витаминчики. Со вкусом апельсина. Будете?

— А давай! — обрадовался я.

— Безобразие, — сказал кто-то из гипотетических особистов. — Шевелитесь, Сорока.

Серые комбинезоны взяли меня в коробочку, но я уже держал в руках стаканчик с оранжевой жижей, на поверхности которой лопались пузырики. Пахло от напитка классно — как в детском садике. Когда у тебя в руках такой стаканчик, можно идти и попивать что-то сладенькое, со вкусом апельсина — и сразу обстановка меняется, становится более вальяжной. Не кофе, конечно, но тоже — отлично!

Так что я вышел из медпункта под конвоем, отметив, что две стационарные медкапсулы там пустовали. Мою, похоже, перевезли сюда из медэвака, благо — автономность позволяла. Коридор ничего нового мне не сказал: узковат для дредноута, а вот для рейдера или БДК — вполне. Кажется, на «Не тронь меня!» обстановка была такой же. Мы прошли, может быть, сотню шагов, и один из особистов открыл какую-то узкую дверь при помощи браслета:

— Сюда.

Он — тот самый, который заглядывал в капсулу — зашел со мной, остальные ждали в коридоре. Стул, стол, лист бумаги и ручка — вот и все, что вмещала эта каморка.

— Садитесь, — сказал он, и, дождавшись, пока я сяду, придвинул ко мне канцелярские принадлежности. — Пишите.

И вышел из помещения.

Да они, блин, издеваются! Я встал, осмотрелся, увидел пресловутое зеркало на одной из стен и показал своему отражению средний палец. Ей-Богу, может, и лучше было бы, если бы они бить меня начали, что ли? В духе дурацких фильмов про советских НКВДшников, где обязательно небритый и пьяный дядька с закатанными рукавами сплевывает на пол и говорит:

— Ты у меня всё подпишешь…

А тут — вот такое вот. «Садитесь. Пишите». Ну, я и сел. И написал на листе бумаги, большими буквами.

«Посадил дед репку. Выросла репка большая-пребольшая…»

Сорока в юности) С подорожником

— Значит — так? — якобы-особист смерил меня недобрым взглядом, смял бумажку со сказкой про репку и выбросил ее в угол.

Мое белорусско-ассирийское сердце пропустило удар. Мусор! В угол! Не по-людски!

Эх, нет на него родной милиции и коммунальщиков! Штраф и административка, чтоб неповадно было! А еще претендует на высокое звание сотрудника спецслужб…

— Блин, — сказал я. — Это же идиотизм чистой воды. Например — вы реальный преторианец, ладно. Но откуда мне знать, что вы не из этих?

— Из каких-таких «этих»? — удивился наверное-реальный-преторианец.

Так натурально у него получилось, что я почти поверил. Нихрена я ему не поверил! За дурачка меня считают, что ли?

— А это я расскажу людям, которым доверяю! Своему командиру экипажа или доктору Ливси, или легату своего Легиона. И еще паре-тройке, которых знаю лично. Да и вообще — допустим, вы не из этих. Например, вы — атлантик, и у вас между когортами вражда. «Дикси» решили, что остальные должны знать всю правду о Раномасине, а, например, «янки» — против. Или «бобби» против. Эти точно не захотели бы ничего русским рассказывать, к гадалке не ходи, — я закатил глаза. — Усадили меня в какую-то конуру, сказали — «пишите»… Вы издеваетесь? Я — журналист! Писать — моя профессия! У меня материала на серию очерков, вообще — отдельный том можно издавать, а вы суете мне вот этот п-п-п-п… Папирус!

— Папирус? — в глазах якобы особиста мелькнуло нечто, похожее на жизнь. — Вас не устраивает наш… Папирус?

— Не устраивает. Меня не устраивает папирус, не устраивают шорты — я что, порноактер без трусов их носить? Не устраивает это идиотское банальное зеркало… Хотите, я в него жопу покажу? — может я и перебарщивал, но разве что совсем чуть-чуть. — Если вы враги — ну, так укололи бы мне какого-нибудь скополамина доминионского и стали бы спрашивать. Или прижигания начали бы делать, паяльной лампой. Я бы точно раскололся, я ж не Мальчиш-Кибальчиш, в пионерии не состоял! Со стойкостью у меня проблемы начнутся после первого гвоздя под ногтем. А если вы свои — ну, так хотя бы представьтесь! Как вас зовут, в каком вы звании? Где мои товарищи? Пришли тут в сером комбинезоне, корчите из себя опричников…

— Так… — поза у него несколько расслабилась. — Ну, раз Мальчиша-Кибальчиша вспомнили, то скажите, а за какие коврижки продался Мальчиш-Плохиш буржуинам?

— А? А-ха-ха-ха! Ой, блин… Думаете, что я — это не я? — мне стало дико смешно, ситуация-то идиотская. — Что я — не землянин? И таким образом хотите это проверить?

Тут ведь как: хорошо, что я такой отсталый и про Мальчиша-Кибальчиша читал. А другой тридцатилетка черта с два бы вспомнил! Вот люди старшего поколения, которые хотя бы школу в СССР закончили — с ними бы такая проверка была бы логичной. А мои сверстники — провалились бы, точно. И что теперь — сгноили бы в карцере? Кремировали? Глупости какие-то. Методы у них, конечно…

— Никаких коврижек там не было. За бочку варенья и корзину печенья поджег Мальчиш-Плохиш все ящики с чёрными бомбами, с белыми снарядами да жёлтыми патронами, а потом сидел, жрал и радовался! — наконец выдал я. — Это что — такая проверка? Вы знаете, что я — молодой? У нас в школьной программе Кибальчиша не было, я после распада СССР родился! Я вообще из Беларуси, мы вместо «Мальчиша-Кибальчиша» читали «Раскіданае гняздо» и «Дзяльба кабанчыка». Вы читали «Дзяльбу кабанчыка», сэ-э-эр?

— Черт! — искренне расстроился он. — И что же, мне вас про Оксимирона спрашивать? Или про фиксиков? Действительно — странная ситуация. Но вы ответили правильно! То есть — взвешены, измерены и признаны годным.

Что ж, с цитатой из «Книги пророка Даниила» он себе пару очков, конечно, отыграл… Особист постучал костяшками пальцев в зеркало и крикнул:

— Нормальную одежду принесите ему! И трусы! — а потом продолжил житейским тоном: — Глубинные паттерны памяти для канканы недоступны. Мы так Битаева раскололи, он с паразитом к нам заехал. На вопрос про Федота и икоту внятно ответить не смог, представляете? Мы его сразу же на диагностику поместили и обнаружили интервента там, где и положено — в районе грудного отдела позвоночника. А теперь ваш доктор Ливси операцию проводит, в аналоговом режиме. Достает гада. Капсулы проблему просто игнорируют, не считают чем-то чужеродным и опасным для человека, наоборот, распознают как полезную аномалию, что-то вроде модификации организма.

— Правдоподобно. Битаев и вправду мог подцепить паразита, — кивнул я. — Диагностику в медкапсуле мы не каждый день делали, мало ли… Но я все еще не знаю кто вы, и где мои друзья!

— Друзья ваши сейчас дверь в этот самый отсек вышибают, вас спасти из наших лап хотят. Особенно стараются один здоровенный опцион-блондин и этот ненормальный лысый бородатый доктор с кавказским акцентом! — особист закатил глаза. — Они тебя на двоих эвакуировали.

— В каком смысле — с кавказским акцентом? — удивился я.

— Багратион? Баграмян? И зовут так — Геркулес, что ли… Или Ахиллес? — мне казалось, моего командира весь легион знает, а тут — целый особист, и столько раз — мимо.

— Одиссей Багателия! — радостно оскалился я. — Они что — за мной прилетели? Напросились, что ли? Этот может, он и мертвого уговорит!

— Это мы — напросились! Миссия Отдельного Эвакуационного отряда — вытащить вас из системы Траппист-1. А я и сотрудники — это так, прикомандированные специалисты… — он протянул мне руку. — Центурион претория Монастырьков. Сейчас вы находитесь на рейдере «Михаил Светлов», переданном Русскому Легиону Доминионом рефаим в качестве награды за успешную миссию по окончательному освобождению Фоаны от системных сил и возвращению ее народа в родную гавань.

Я не сдержал улыбки: некисло так эльфы наше хождение по мукам оценили. Целый рейдер! С другой стороны — целая планета — это не шутки. А наши — с юмором, молодцы. Хорошее название! «Михаил Светлов» — то, что доктор прописал. Шьорт побьери!

— Декурион-иммун, парамедик Сорока, — пожал руку особиста я. — Почти приятно познакомиться, центурион Монастырьков. Сразу бы так! А то — «пройдемте», «пишите»… Я начинаю преисполняться к вам симпатией. Но пока Багателию не увижу — не поверю. А как увижу — с вас или пачка этого вашего папируса, или — доступ к терминалу. Лучше — второе. И мою технику — надо пересмотреть все, помонтировать… И тогда у вас будет та самая серия очерков с отличным иллюстративным материалом…

В этот момент дверь открылась, и еще один особист — помоложе — занес сложенный в стопку хаки-комбез, на котором лежал айди-браслет и трусы.

— Отлично! — обрадовался я и стал одеваться. — Еще бы ботинки…

Ботинки и носки принес еще один преторианец. Какие они вдруг хорошие стали, а?

Трусы, правда, я положил в карман, надел комбез наверх на шорты. Потом переоденусь! Демонстрировать жопу в зеркало отказываюсь категорически!

Двери распахнулись, и я увидел бородатую рожу командира. Он скалился и потирал свои здоровенные волосатые ручищи.

— Ора, маджь, ты посмотри на него! — Багателия шагнул вперед и ухватил меня в натурально медвежьи объятия, приподнял над полом и поставил на место. — Джигит, слушай! Орел! А?

— Не орел я! — просипел я. — Сорока. Птичка разумная, свободолюбивая, и…

— И новости на хвосте приносит! — расхохотался Одиссей Хаджаратович. — Мой золотой, ты такого на хвосте принес, у нас весь командный состав Легиона на ушах стоял! А когда еще один рейдер нам подогнали — сразу стало ясно, что на Фоане все было гор-р-рячо, да?

— Просто кабздец, как, — кивнул я и почесал затылок там, где еще каких-то несколько дней назад торчал имплант. — До скрежета зубовного. Тридцать погибших. И всякие жуткие подробности… Как вспомню — так вздрогну!

— Ну, ну… Война, мой золотой. Дэрьмо случается. А на Раномасине мы за тобой вот самую капельку не успели, представь — сели на Рихтере, а там какой-то немецкий тормоз почкория диспетчером работает… Развел какой-то нездоровый халам-балам! Айн-цвай-драй туда, айн-цвай-драй обратно… Я уже модули там штурмовать хотел, да? Но трибун ваш, Белояров, да? Он толковый оказался, мы с ним понимание нашли. Сразу сообщил, что вас наблюдателями вниз отправили, но гдэ Сорока — и гдэ наблюдение? Ты ж по уши влезешь! А у нас задача — всех наших витащить, уахама? Пока лифт ехал — девчоночка одна, такая хорошая, нас сориентировала, показала, где вы и что… У нее по камерам все видно было, да! — командир глянул на меня с укором. — И что я там увидел? Увидел, как одын неумный Сорока фоткает какого-то джентльмена без кожи и со щупальцами, торчащими из спины! А потом этого Сороку дырявят, а он отстреливается и жгутуется!

— Нормально же зажгутовался, командир! Я как парень все сделал! И отстрелялся нормально! Чего ты начинаешь? — возмутился я. — Я же вандруну убил, зажгутовался, обкололся…

— Стимулятор забыл, а? Противошоковое не поставил? И вообще — это ж надо было исполнить такое: фоткать и даже ломиком не потыкать! — он хлопнул себя по ляжкам. — Пхащароуп! Стыд мне и позор! Плохо я тебя учил!

— Ладно, ладно… Не обостряйте, нормально же все закончилось!- отмахнулся я.

— Ора, не делай мне сердце! Нормально закончилось потому, что мы с капсулой за тобой рэзко приехали! Я и Барух! — заявил Багателия. — И потому, что у тебя замечательный человек рядом оказался. Опцион Рогов — это голова… Я б ему палец в рот не положил!

— Не надо мне ложить в рот палец, — сказал Рогов, который сидел тут же и что-то жрал.

— Класть, — сказал я и помахал вояке. — «Лажыць» — это по-белорусски. Ты что — белорус?

— Ой, заткнись, Сорока! — с набитым ртом откликнулся опцион.

— Только не говори, что ты ешь яйца, Духаст Вячеславыч, только не заикайся про это… — я присмотрелся к огромному бутерброду, который он держал в руке. — Одиссей Хаджаратович, я надеюсь, вы его обследовали? У него странная фиксация на яйцах, ей-Богу, это ненормально!

— Отстань! — Рогов запил огромный кусок бутерброда чем-то из литровой, кажется, кружки.

Багателия смотрел на нас и улыбался в бороду. Он был рад меня видеть, точно. А еще был рад, что приложил руку к моему спасению. И тем более неожиданным стал его переход на деловой тон:

— Так, я смотрю, физически у тебя нормально все, да? Отдохнул в капсуле, восстановился? Мне доктор Ливси официальный приказ дал: обеспечить тебе рабочее место и закрыть там, пока не напишешь и не смонтируешь все, что может лечь на стол Верхотурову. Амеры там поделились с нами официальной информацией, но сам понимаешь…

— Понимаю. Сделаю. Сяду — и сделаю, — я запустил руки в шевелюру и подумал, что ни Багателия, ни Барух, ни Раиса, ни Палыч — никто из них не знал, что я долгое время бегал практически лысым.

Они вообще многого обо мне не знали. А Рогов, Белояров, Мурашко, Крюков и другие, с кем мы вместе прошли Фоану — они знали обо мне кое-что такое, о чем я и сам еще месяц назад не догадывался. И Маша! Как там Маша?

— Духаст Вячеславыч… — я замялся. — А как там… Ну…

— Смотри, Сорока, — Рогов отложил бутерброд. — У нас был плотный контакт с Системой — это раз. Мы воевали бок о бок с рефаим с освобожденной планеты — это два. Видели эмиссара Доминиона — это три. Проживали на базе ауксилии «Ганза» Атлантического Легиона — это четыре. Воевали с раномасинской фауной и — внимание! — с ксеносами. С другими, явно разумными, инопланетянами. Вторая космическая раса, встреченная людьми. Сображаешь? Да, нас всех изолировали. Да, меня мурыжили пять дней. Да, кое-кого мурыжить будут еще дольше. И да, у Стрелы — свои протоколы, она из научного отдела. И у Цветкова тоже. А про Белоярова я вообще молчу — ему отчетов написать придется столько, что даже тебе, борзописцу, не снилось!

Он был чертовски многословен на сей раз, наш непробиваемый опцион. И чертовски прав. Маша Ларсен служила в научном отделе, она управляла «Семеркой», взламывала Систему на Фоане и подключалась к узлу связи Атлантического Легиона. Думаю — блок с Марьванной изъяли сразу, а там — память такой инфой забита, что лопатить — не перелопатить! Так что я понимал. Но увидеться с Ларсен хотелось страшно.

— А сколько я в отключке был? — на всякий случай уточнил я.

— Семь земных суток. Там раньше можно было закончить, но тебе кое-что в качестве бонуса сделали, для профилактики… — Рогов похлопал себя по затылку. — Черепушка теперь твоя — почти непробиваемая. И внедрить чужеродные элементы ни в спинной, ни в головной мозг не получится. Еще метаболизм сердечной мышцы поправили, повыносливее станешь. Все — бесплатно, за счет заведения. Считай — допнаграда.

Багателия только хмыкал на наши разговорчики. Мне казалось, или у матерого кавказца проявлялось что-то вроде ревности? Я ведь был его парамедиком, его Сорокой. Это он меня всему научил, обогрел, на крыло поставил и все такое! Фактически — как отец родной, да. Но Рогов — это единственный мужик на весь Легион, который мог Одиссею Хаджаратовичу в этом плане составить конкуренцию. Если Багателия был мне папашей, то Духаст Вячеславыч — крестным, точно.

— Профилактика чипирования и черепно-мозговых травм? Мне нравится! — я пощупал свой череп и шейный отдел позвоночника: по мне, так ничего не изменилось, но раз говорят — то, наверное, стало лучше. — Мне нужен мой блокнот, экшн-камера, «Экспедиция», терминал и не колупать мозг в течение часов десяти. И вот еще что… Где б пожрать достать, а?

— Ора, могу бутерброд с вареными яйцами сделать, будешь? — спросил Багателия.

На секунду повисло молчание, а потом я заржал, как сумасшедший, и оба великих дядьки — тоже.

Но на бутерброд я согласился. Отчего б и не согласиться, в конце концов? Тем более, яйца у них были нормальные, птичьи, с Архара. Где-то надыбали же, хозяйственные!

«…вопрос с размножением паразитов и распространением фандзаканы- самый сложный. Я думаю вот что: а) вандруна мутируют из людей и эльфов только при помощи фандзаканы б) плодовиты только вандруны — они могут через яйцеклад засандалить в кого-нибудь зародыш канканы — но не бесконечное их количество, за раз созревшая вандруна может заразить только одного человека или рефаим в) взрослая канкана может переползти от одного к другому носителю, почувствовав угрозу, заселиться через рану, рот, анус, ухо и т д…»

Я откинулся в кресле и потер глаза пальцами. Очерки я написал запоем — работал часов двенадцать, только в туалет выходил, пару раз вставал, чтобы размяться и наскоро запихать в себя еду, которую приносил Багателия, и водички попить. От злосчастной высадки на Фоане до моего ранения и эвакуации с Раномасины — тридцать пять страниц. Конечно — никакой лирики. Маша — это Маша. Стрела — это Стрела.

Тридцать пять страниц текста «набело» за двенадцать часов — бешеная продуктивность. Нет, я не думал, что спасаю мир. Но кое-что мне было совершенно точно известно: я — один из всех, кто бегал с системным чипом в башке и может об этом внятно рассказать. Я освободился сам и быстро победил частичную амнезию, так что да — мои показания в этом вопросе могли стать решающими. Имелся еще Рогов, но при всем обаянии Игната свет Вячеславыча, похабно именуемого Духастом, его коммуникативные навыки вне военной и кулинарной сферы оставляли желать лучшего. Остальные же наши соратники приходили в себя дольше меня и опциона, и вообще — пребывали под воздействием Системы до того момента, как мы у них вытащили чипы в медкапсулах.

Я чувствовал себя персонажем из книжки «Сирены Титана» Курта Воннегута. Там тоже был солдат, правда на Марсе, которому в башку вживили чип, и он пытался делать какие-то записи, чтобы осознать окружающий мир. Вот и я пытался собрать воедино все, что мне было известно о Системе, Доминионе и паразитах. И кроме очерков взялся обобщать свои мысли еще и в блокнот. Бессюжетно, только — известные мне факты и умозаключения.

Имелась ведь еще и Раномасина. Из стерильного системного фашизма нас окунули прямиком в лавкрафтианский хоррор, и это тоже предстояло осмыслить. Я все еще не мог понять — эти самые фандзакана, канкана, вандруна — кто они? Почему Рогов называл их расой инопланетян?

Изначально я думал, что парзиты — что-то вроде биологического оружия, разработанного рефаимскими учеными. Эксперимент вышел из-под контроля, и все такое. Но… Эксперимент, который выслеживает тех, кто о нем знает, и пытается убить?

Пережив ад Афотроа, нельзя было забывать про Сомова и того самого турка. Сомов явно заразился на Раномасине и знал об этом. А еще — знал, что за ним могут следить — и внутренний паразит, и те, что бродят вокруг, в телах людей. И он сопротивлялся! А турок, похоже, нет. Турка канкана подчинила себе. И никто из них не превратился в вандруну!

Отсюда я и сделал вывод, что без фандзакана — своего дома родного — у паразитов не хватает ресурсов для преобразования носителя. И пока вся эта тряхомудия не развернулась — действовать они могут только исподволь. Это утешало: армия вандрун в замкнутом пространстве дредноута? Бр-р-р-р-р!

И вот еще вопрос: если фандзакану создали не эльфы, то откуда она взялась? Предположим — на Раномасину ее привезли рефаим или там — Атлантический Легион. Но в каком виде? Как вообще началось заражение Афотроа и, очевидно, других подводных городов?

Я захлопнул блокнот, злобно нажал на кнопку «сохранить» на терминале, вскочил — и пробежался туда-сюда по каюте. Три шага туда, три шага обратно. «Всякий солдат должен знать свой маневр» — вот так это и работало. Я видел только то, что видел. И знал только то, что знал! И никто ничего лишнего мне сообщать не собирался.

Елки-палки, да я от эльфов про ситуацию в целом узнал гораздо больше, чем от родного командования!

Вдруг в голове моей стрикнуло: эльфы! «Я познаю мир!» Старый Вождь подарил мне детскую энциклопедию или типа того! Вот что мне было нужно! И тут же я скис: а ну, как особисты ее конфисковали? Хорошо, хоть блокнот мой отдали, ироды…

Я постучал в двери. Открывать никто не собирался: слышался богатырский храп с кавказским акцентом. Багателия, мой добровольный тюремщик и нянька, спал!

— Эй, там! Мне нужна книжка с картинками, миллион долларов и вертолет! — закричал я.

— Ора, чего шумишь, какой вертолет, слушай? — послышался грохот и грязные ругательства — он, похоже, упал спросонья! — Абаапсы! Совсем индеец, что ли?

— Я закончил, Одиссей Хаджаратович. Зовите вашего особиста, я все написал…

— И ничего он не мой… И орать так незачем! Сейчас позову… Жди там, никуда нэ уходи.

Интересно — куда я могу уйти с космического корабля?

Я просто улегся на пол, расслабился и прикрыл глаза, которые горели огнем. Голова гудела, и даже модифицированный позвоночник и мышцы давали о себе знать: такие марафоны до добра не доводят. Нужно было дать себе отдых — хотя бы минимальный. Именно это я и собирался сделать!

Они проверили всех, по очереди. Каждый, кто спускался на Фоану и/или Раномасину, успел полежать в капсуле и пройти эти дебильные тесты на использование «глубинных паттернов» от особистов. Думаю, преторианцы продолжали наблюдать за нами, пока мы находились в изоляции. А еще — все, кто побывал в плену у Системы и потом — на острове Рихтера выдал наиболее полный отчет о произошедших с ним событиях. В основном всех опрашивали устно, задавая тысячу вопросов. Оно и понятно — каждый видит происходящее со своей колокольни, и всякий склонен обелять себя и очернять ситуацию, в которой не удалось выглядеть суперменом.

Это у меня была привилегия, меня не допрашивали. Я писал, монтировал, обрабатывал фотки. Я вроде как за этим и полетел в эту чертову командировку. Это — моя работа.

Мне дико интересно было, как на «Ломоносове» тамошние ПсИны насчитают мне бонусов за вторую мою работу. Какова моя эффективность как парамедика в этой миссии? Как оценить спасение двадцати легионеров из плена, и при этом — потери отряда в тридцать бойцов? Надеюсь, на откуп машинке командование такие вопросы не отдаст и подойдет к вопросу индивидуально…

Подошли же они индивидуально к Рогову и Багателии! Они-то не сидели в одиночных каютах, им даже со мной дали пообщаться и друг с другом. А вот Баруха я до сих пор не увидел. И Раису. И Палыча. И — Машу. Мне нужно было пообщаться с Машей до того, как мы доберемся до «Ломоносова», просто позарез. Нам поговорить было нужно!

Так что, когда особист наконец соизволил добраться до моего временного пристанища, я, не вставая с пола, открыл один глаз и спросил:

— А когда мы уже сможем нормально жить? Когда весь этот идиотский карантин закончится?

Монастырьков по-хозяйски уселся за терминал и задал сразу два встречных вопроса:

— Я так понимаю — меня интересует уже открытый файл? Отлично! А почему карантин — идиотский?

— Где желтые скафандры и дезинфекция? — парировал я. — Очень непрофессионально. Почти как с этим вашим папирусом.

Снизу, с пола, преторианец выглядел забавно. Интересно, как сильно меняет людей ракурс! Это я как вроде как фотограф заявляю: высокие и низкие люди воспринимают нас совершенно по-разному. Например, рослые дяди и тети за свою жизнь видят и обращают внимание на гораздо меньшее количество ноздрей! А компактный народ зато почти не разглядывает макушки. Каждому, как говорится, своё.

У Монастырькова ноздри были чистые, и слава Богу. Потому что преторианец ими шевелил практически беспрестанно, изучая текст. Нервничал, что ли?

— Все было, вы просто сразу в капсулу загремели. Остальные да, прошли и через дезинфекцию, и через скафандры. И через первичные опросы. Если бы капсулы не были заняты потоком раненых союзников — мы бы всех через диагностику сразу провели. А так — оказывали посильную помощь когорте «Дикси». Сколько бы мы оборудования ни привезли с собой — пропускная мощность ограничена, специалистов, которые могут работать в аналоговом режиме — единицы. Потому пришлось устраивать идиотский карантин! — особист просматривал мои очерки, и было очевидно — ему нравится. — Ну, поэма получилась… Вам бы книжки писать, а не монстров в космосе убивать!

— Дык… — вздохнул я. — Елы-палы… Я как бы…

— Точно! Вы завербовались, чтобы книжку написать, помню! Ну, материалы эти, сам понимаешь, без купюр публиковать нельзя. А вот Верхотурову на стол они лягут как есть, это я обещаю. Вычитанный материал я тебе верну, сможешь отнести в пресс-центр, — он сказал это ровным тоном, но от такой новости я офигел.

Ну да, отцензурируют, но… Они и вправду расскажут всему Легиону, вообще — всем Легионам про наш провал на Фоане? А про Раномасину? Что они оставят от очерка про войнушку с фандзаканой? Нет, с точки зрения психологической подготовки личного состава к войне с новым противником — это очень даже и неплохо, наверное… Тем более — перестроиться с «игрушечной» войны на охоту за вандрунами будет довольно сложно. А чередовать два этих мероприятия — так и вообще переклинить может.

— Там еще на бумаге кое-какие мои соображения, можете скопировать, сфоткать, отксерить, что угодно… Но забирать насовсем нельзя, это для личного пользования! — подал голос я, и не думая вставать с пола.

— Для книжки. Я понял, — он скосил глаза, пытаясь поймать мой взгляд. — Но если вы думаете, что это пропустят без цензуры…

— Байки про инопланетян? — уточнил я. — Конечно, не пропустят. С другой стороны, через десять или двадцать лет может уже и скрывать ничего не нужно будет.

— Тьфу, тьфу, тьфу… — постучал по стенке костяшками пальцев Монастырьков. — Мы тут корячимся, чтобы Земли это все никак не коснулось, а вы — «не нужно будет»!

— Оказывается, — сказал я и прикрыл глаза. — А кто-то еще, кроме вас, об этом знает? Ну, ради чего мы тут корячимся? Я думал, мы — наемники на службе Доминиона, деклассируем роботов, ровняем с землей города, помогаем эльфийской империи прирастать новыми планетами. Или старыми — это как посмотреть. А вы — «чтобы Земли не коснулось»… Как-то все это высокодуховно, прямо даже — сознательно!

— О, поверьте мне, Сорока, наше командование — не наивные маленькие Буратино! — отмахнулся особист. — Я, наверное, не большую тайну раскрою, если скажу, что даже в рамках Русского Легиона есть несколько мнений о будущем легионеров после окончания срока контракта. Или — после окончания войны. И не отдельно взятых солдат, а всего сообщества в целом. Да, пока еще никто в отставку не вышел, недостаточно времени прошло, но… Мнения разные. Однако, вне зависимости от когорты, звания и личных взглядов — все как один сходятся в одном: мы должны позаботиться о Земле, ибо…

— … ибо ночь темна и полна ужасов, — закончил за него я. — Всё это здорово, но вы на мой вопрос так и не ответили. Когда закончится идиотский карантин? Я хочу увидеться с боевыми товарищами, старыми и новыми. Тут кораблик-то — с гулькин нос, наверняка вон за той стенкой сидит какой-нибудь Крюков, а за этой…

— … Стрела. Она ведь вас интересует? — поднял бровь преторианец, который заканчивал перебирать блокнотные листки.

Я вскочил рывком и навис над особистом. Он решил показать свою осведомленность, намекал на наши с Машей особые отношения, или просто — попал пальцем в небо? Строит из себя тут сначала доброго дяденьку, а потом выдает вот такое вот… Тоже мне!

— И? Стрела меня с того света вытащила! Это она горную базу засекла, а турки и мы — прошляпили! — рявкнул я. — Если бы не она — я бы тут не сидел, смекаете? Ни меня, ни «Михаила Светлова», ни двадцати выживших легионеров! И Фоану уже доедала бы Система! Конечно, блин, она меня интересует!

— Ладно, ладно… Тут осталось-то десять часов лёта. Поспите нормально — и все, прибыли. Перед стыковкой с «Ломоносовым» — пообщаетесь. Да и там, несмотря на сложную боевую обстановку в системе Харпс-69, у вас будет некоторое время, чтобы отдохнуть и переключиться… — особист быстро пошел на попятную.

Он почти сразу засобирался прочь из каюты. Но пару ключевых моментов я ухватил и спросил вдогонку:

— А что там с боевой обстановкой?

— О! Русский Легион штурмует Гепатиты! — заявил он и вышел прочь.

Я уже слышал про систему Харпс-69, она же HD 69830 по официальной земной классификации. Именно туда отправился «Ломоносов» после учений на Убахобо. Как оказалось — учения эти проводились весьма продуманно и с далеко идущим умыслом. Об этом мне рассказал Одиссей Хаджаратович, многозначительно шевеля бровями.

Харпс-69 Гепатитами назвали не зря. Причиной такого именования стал гигантский плотный астероидный пояс, в двадцать пять раз плотнее привычного нам, того, что расположился между Марсом и Юпитером. Это адское скопление камней могло достать до печенок любого пилота! Глыбы там постоянно шевелились, сталкивались, меняли траектории… А еще — содержали просто невероятное количество гидроксиапатита, что бы это ни значило. Логика вояк была вполне понятной. Гепатиты — это звучит гордо!

Название пояса астероидов перекочевало на всю систему в целом, да так и закрепилось.

Но поначалу астероиды никакого интереса для Легиона не представляли. Интерес представлял газовый гигант у самой внешней границы пояса и два его спутника, один из которых был обитаемым тропическим миром. Да, почти точной копией Убахобо! И газовый гигант, и эти самые спутники обзавелись собственными кольцами из приблудных каменюк, которые свалили из Гепатитов. И под неким ракурсом, с некого расстояния на подлете к планете можно было увидеть диски этих небесных тел, перечеркнутые тонкой линией в районе экватора.

Определенно, ребята из Башкирии в нашем Легионе служили, потому что название «Три шурупа» приклеилось намертво. Гепатиты и Три Шурупа, замечательные топонимы. Ничем не хуже Убахобо!

В общем, Второй Шуруп — почти близнец Убахобо с влажным жарким климатом, тектонической активностью и гораздо более благоприятной атмосферой — позволял существовать там поселениям рефаим без куполов. Под властью Системы, ясное дело… И на этот тропический рай всей мощью общевойсковой операции четырех когорт обрушился Русский Легион.

И вроде как Систему они удушили весьма оперативно, но столкнулись с чем-то таинственным и странным.

— Что-то вроде хтони на Раномасине, но не так и по-другому, уахама? — закончил свой рассказ Багателия. — Всё, заканчиваем халам-балам, скоро прибываем, надо как парни выйти, мало ли — встречать будут?

Конечно, я ни черта не понял, но решил, что и в системе Харпс с интересным номером 69 можно отлично провести время. Тем более, вроде как именно там меня должен был найти еще один контакт Алексея Алексеевича! Пампушный с Убахобо нашелся, почему бы и на Трех Шурупах нужному человеку не образоваться? С другой стороны — Легоны же только сейчас туда полетели? Пару месяцев назад? Или какая-то передовая база имелась?

Не долечу — не узнаю. А долететь предстояло очень скоро. Багателия был прав: наша изоляция подходила к концу. Дернувшись, «Михаил Светлов» вышел из гиперпрыжка, и все завертелось со страшной силой.

Для начала доктор Ливси лично прошелся по палатам… Не по палатам, а по каютам, конечно, но выглядело все это именно как обход главврача. Он забежал в мою берлогу, ухватил меня за подбородок, повертел мою голову из стороны в сторону, зачем-то заглянул в рот, пощупал бицепсы, трицепсы, икроножные мышцы и даже потыкал указательным пальцем в правую ягодицу. Палец у него был просто железный. Как дуло пистолета по ощущениям.

— Прэлестно, прэлестно, голубчик, я вижу, вы стоите на своих двоих? — приговаривал он. — Хотя какой из вас голубчик, вы — птица другого полета! А-ха-ха-ха, нет, определенно — вы везучий человек, Сорока, побывать в такой переделке и остаться при своих… Я вам даже завидую, вы ведь не только при своих остались, но и приобрели кое-что, да? А-ха-ха, но я — нем как могила, эта замечательно, замечательно что такая свежая, породистая девушка интересуется таким парнем, а? Она очень беспокоилась за ваше самочувствие, и я заверил ее, что все в порядке. Эй, кто там? Принесите декуриону личные вещи, оружие и броню, он возвращается в строй!

Трибун-военврач Рудник, он же доктор Ливси, исчез так же стремительно, как и появился. Полы его халата, надетого поверх хаки-комбинезона, взметнулись, и командир Отдельного эвакуационного отряда скрылся за дверью, напевая довольно громко:

— Любите, девушки, простых романтиков,

Отважных летчиков и моряков…

Бросайте, девушки, домашних мальчиков,

Не стоит им дарить свою любовь!

Мне никогда не нравилась эта песня. Мне было обидно за домашних мальчиков. Отважные летчики и моряки сваливали в закат, оставив девушку один на один с последствиями дарения любви, а домашние мальчики ходили в полном охреневании от происходящего. И да, я лет до девятнадцати, пожалуй, относился именно к этой категории, если «домашность» предполагает беготню по заброшкам, драки, турпоходы и рукопашку. А после двадцати трех, наверное, стал «отважным летчиком и моряком», только хуже — журналюга-спецкор — это совсем плохо в плане дарения любви. Вообще — никакой перспективы.

Вот к кому никогда не относился, так это к простым романтикам. Я — романтик сложный.

Только исчез доктор Ливси, как ко мне в каюту заявились Базар и Масква — мужики из Десятого экипажа — и притащили рюкзак с вещами, «Вал», «Пробойник» с патронташем, ломик, целую кипу одежды… Мы обнялись — все-таки не чужие люди. А потом приперся Тищенко с моим доспехом.

— Держи, Сорока, — сказал он. — Что, все подвиги на сей раз без меня совершал?

— У-у-у, иди сюда, чучело, я тебя тоже обниму! — даже Тищенку я рад был видеть, удивительное дело!

И да, что ни говори, а платформу на Мафане мы с ним вместе абордировали. Лихо тогда получилось, несмотря на его тупняки. В общем, я экипировался как положено и с большим удовольствием увидел новые «галочки» на своем наплечнике, рядом с «кадуцеем» нашего отряда, красным крестиком парамедика и шевроном «ПРЕССА». Я — декурион, приказ Белоярова одобрили и подтвердили!

Признаться честно, у меня появилась тщеславная идея дослужиться до центуриона. Почему? Чтобы сравняться с Машей Ларсен, конечно. До этого предстояло взять опционское звание, и у некоторых на это уходили годы, чаще всего так и было. Но и до декуриона за полгода почти никто не допрыгивал! Кроме ребят типа Кочубея, наверное. Тех, кто родился с серебряной ложкой в заднице. То есть — которым поставили пометку о лидерских качествах.

Экипировавшись и упаковав вещи, я повесил рюкзак за спину, «вал» — на плечо, «пробойник» в кобуре — на правое бедро, аптечку и ломик — на пояс. Шлем взял левой рукой, сел на кресло у терминала и стал ждать.

Чего я ждал? Свой экипаж, конечно.

За мной зашла Раиса.

Зарецкая молча обняла меня — ровно так, как обнимала старшая сестра. Крепко, искренне, как человек — человека. А потом отстранилась, глянула мне в глаза и кивнула, как будто одобряя и мой внешний вид, и все, что я делал там, на Фоане и Раномасине. Вообще — всего меня.

— Пойдем. Очень рада, что ты живой.

И мы пошли. «Михаил Светлов» оказался действительно очень похож на «Не тронь меня». Но первый рейдер Русского Легиона изначально строился как разведывательно-десантный корабль для заброски диверсионных отрядов и их снабжения, может быть, для точечных боевых операций в открытом космосе. А второй, новенький, выглядел скорее как некая исследовательская база. Военная лаборатория, летающий госпиталь или вроде того. По крайней мере, мне так показалось, исходя из компоновки помещений, увиденного оборудования и общей атмосферы. Поэтому его закрепление за Отдельным эвакуационным отрядом выглядело максимально логично.

По пути к трюму, где собирались все, кто должен был перейти на «Ломоносов», мы с Зарецкой встречали знакомых. «Элитный» Первый экипаж Смоляковой, Ростов во главе своих ребят, Каримов с «десяткой»… Всего — пять ветеранских, крепких команд! И все они прибыли за нами… Эх, нам бы такую силищу да на Фоану! Но — чего теперь сетовать, получилось так, как получилось.

Шли мы всей толпой, человек двадцать или тридцать, наверное, в основном помалкивали, каждый думал о своем… На лестнице нас догнал Барух.

— Шалом, православный! — он хлопнул меня по плечу и заявил: — Папа сказал, тебе нужно получать офицерское звание. Записывайся на курсы сразу, как с делами закончишь.

— А? Барух, я тоже рад тебя видеть, но… — у меня возникло стойкое впечатление, что этот боевой еврей в своей шапочке и с растрепанной бородой научился читать мысли!

— Аз ох н вей, я много лет Барух, но скажи мне, друг мой Сорока, Папа тебя хоть раз подводил? — он ухватил меня под локоть и потащил вперед, несмотря на матерщину Палыча, который тоже пытался нас догнать и со мной поздороваться. — Скажи — подводил?

— Папа? Да я вообще не знаю о ком…

— Он не знает! Он читает на ассирийском «Абун д’вашмайа…» а потом говорит. что не знает Папу! Итак, мишугине копф, скажи мне, ты что — зря учился стрелять? Или зря учился пилотировать?

— Вообще не зря, — признал я. — Мне это жизнь спасло и еще двадцати людям — тоже.

— Таки поэтому я и говорю тебе — слушай Папу! А если не можешь его услышать сам — слушай Баруха, — Бляхер снова хлопнул меня по плечу. — В общем — записываешься на подготовительные курсы, понял?

— Да понял я, понял! Запишусь на курсы, если возьмут… — я почесал затылок и буркнул: — Я думал, офицерами только по блату становятся. Ну, если крыша есть. Или там раньше сильно где-то служил…

— Идиот, — сказал Барух. — У тебя лучшая крыша во всей Вселенной!

И потыкал пальцем в потолок, что бы это ни значило. И убежал вниз по лестнице. Барух, блин… Такой Барух!

Наконец меня догнал Палыч. Он был возмущен и намеревался мне об этом сообщить как можно скорее.

— Здорово! — сказал Длябога. — Рад, что ты жив, и рад видеть, ля-ля, тополя и все такое, но! Я готовил вокальный номер к твоей встрече, стоял тут, ждал на лестничной площадке, чтобы ты спустился, но! Первое: ты был не в защитной гимнастерке, второе — ты спускался не с горочки, третье — чертов Бляхер сбил меня с панталыку… И четвертое — я забыл слова! Это какая-то…

— Только скажи слово «дрочь», Ваня, и ты как звать себя забудешь, — проговорила Раиса, которая все это время шагала рядом, метрах в двух.

— Ыть! — клацнул зубами Длябога.

— Кх-х-х-х-х! — я надулся, как помидор, сдерживая смех, и стал фыркать.

Господи, как классно быть дома, а?

— Погоди, — я наконец справился с приступом дурного смеха и схватил Палыча за плечо. — Я знаю твой вокальный номер. Давай исполним! Красиво будет, вообще — это же суперхит! Я напомню, ты подпоешь, и будь уверен — все экипажи подхватят! Шикарно зайдем!

— В трюм шикарно зайдем? — уточнил Палыч.

— В трюм что — нельзя шикарно зайти?

— Нам — можно! — радостно кивнул Длябога.

Мы переглянулись и через секунду заорали, как оглашенные:

— Вот кто-то с горочки спустился!

Наверно, ми-и-илый мой идет!

Его защитна гимнастерка,

Она с ума меня сведё-о-о-от!

Нифига он слова не забыл, наш Палыч. А если и забыл — то сразу вспомнил. Козлопение наше было не самым чистым. но зато — громким и искренним. Сначала все вздрогнули, потом стали улыбаться, и вдруг — подхватила Смолякова, легендарная женщина, потрясающий военврач и командир Первого экипажа. Вот кто классно пел — так это она. Ей бы в народном хоре солировать!

— На нем погоны золотые

И яркий орден на груди…

Зачем, зачем я повстречала

Его на жизненно-о-о-ом пути?

Слова и мелодия отражались от стен и лестничных маршей, плясали в воздухе, разносились по всему кораблю. В трюм мы зашли однозначно шикарно. Все, кто ждал нас внизу, поворачивались в нашу сторону. Белояров, Крюков, Рогов, Мурашко, Маневич и другие, с кем мы были на Фоане, а еще Багателия и доктор Рудник — он же Ливси, и даже Монастырьков с особистами.

И Маша. Она стояла ближе к воротам шлюза, общалась с Цветковым, но, услышав наши голоса, тут же обернулась, мы встретились взглядами спустя какую-то секунду, и я не выдержал — широко улыбнулся, потому что ее глаза сияли, и стало очевидно: она скучала и была рада меня видеть.

Кажется, я и вправду вернулся домой. Потому что дом — это люди!

Черноту космоса разбавляли яркий огненно-оранжевый свет Харпса-69 и сияющая полоса Гепатитов. Длинная наша шеренга покидала рейдер и выстраивалась в той же самой прозрачной галерее, которая возвышалась над обшивкой «Ломоносова», выше пятисотой палубы. «Михаил Светлов» причалил туда же, откуда отправлялся «Не тронь меня!» Мы вернулись к исходной точке.

Нас, двадцать человек из сводного отряда, включая Стрелу, расположили вдоль стеклянной стены и чуть придержали, хотя экипажи Отдельного эвакуационного отряда уже проследовали к выходу. Багателия сделал мне страшные глаза, имея в виду, что убьет, если я сегодня же не явлюсь в наш ангар. Конечно, я явлюсь! Куда я денусь?

Даже Битаев, бледный и молчаливый, был здесь — и это не могло не радовать. Есть у нас методы против Кости Сапрыкина! Справляется легионная медицина, пусть и в лице лучших ее светил, с канканой! Вон, из человека паразита достали, но и Ливси, и Монастырьков посчитали, что он безопасен. Интересно, а если бы Сомов сдался с потрохами, ему бы помогли? Или это пакет информации от Атлантического Легиона сделал возможной ту самую операцию аналоговыми методами? А может — что-то еще?

Трибун Белояров, разведчики, штурмовики, научники (Маша с Цветковым), Рогов и мы с Портосом — так и стояли. Ждали, все такие красивые и при параде, на той самой красной дорожке. Чего ждали — не знаю, но дождались Карину Смирнову, которая буквально выбежала из дверей лифта с крохотной камерой на ручке-стабилизаторе и метнулась вдоль нашего ряда, приговаривая:

— Стоим-стоим, вот так, замерли, я сниму общий план и крупно — пару лиц… — кажется, она сразу не врубилась, когда увидела меня на экранчике камеры, а когда врубилась — запнулась на ровном месте, но удержала равновесие и побежала дальше.

Очень бойкая натура. Непрошибаемая почти.

Мужики за журналисткой наблюдали с большим интересом: на Смирновой был тот самый серый комбез, который подчеркивал все, что можно было подчеркнуть, и двигалась она легко и уверенно, да. Бегала модельной походкой, пока не споткнулась. А я не особенно на нее смотрел, на эту походку. Я, наоборот, морду кирпичом делал.

Вообще-то тогда меня здорово задело, что она пожелала мне сдохнуть. Ну, ладно — не пожелала. «Хоть сдохни» сказала. А я и вправду почти сдох — три раза. При высадке на Фоану, в плену у Системы и в Афотроа, когда вандруна мне ноги продырявила… Короче, не шутят с такими вещами. Да, она не прям мечтала, чтоб я помер, просто — ради того, чтобы выплеснуть сиюминутные эмоции, готова была наплевать на банальную адекватность и человеческую тактичность. Человек на войну идет — что значит «хоть сдохни?» Это было очень характерно для нее, в принципе.

Порыв, импульс, вздорность. «Хорошо то, что я хочу сейчас. Правильно то, что сейчас мне кажется правильным. Но это не значит, что через день, час, минуту я не буду хотеть другого». Зато — искренняя и настоящая, да? Это читать про такого человека интересно и кино смотреть… А жить рядом — ну нафиг.

Даже если бы мы с Машей наконец не нашлись, я бы не пытался восстановить отношения со Смирновой. Не моя тема, я так не могу. Хотя если бы она попросила прощения в своей манере, что греха таить — может, и сдался бы, потоптался бы еще немного на таких красивых замечательных граблях. В конце концов, когда свободен, на многие вещи смотришь несколько проще.

Но теперь — нет. Теперь у меня голова автоматически в сторону Ларсен поворачивалась.

Как-то я видел видос, где один индуиствующий гуру, на самом деле то ли еврей, то ли кавказец, сказал, что настоящую любовь от ложной можно отличить очень просто. Мол, если вы о человеке думаете, и в голову сразу приходят мысли о проблемах и всяческая суета и неловкость, а на сердце — тяжко и печально, то это — любовь неправильная. А когда при воспоминаниях о ком-то или при его звонке, или сообщении в сети у вас на душе становится тепло и светло — то вот это именно оно и есть. Настоящая любовь, правильные чувства.

Я покосился на Карину и тяжко вздохнул. Глянул на Машу — через весь строй, увидел, что и она смотрит на меня — и улыбнулся. И мне стало смешно: все же очевидно!

В это время из дверей лифта вышли офицеры при параде — четыре человека со знаками различия трибунов, три мужчины и одна женщина. Они не молодились особенно — все выглядели на хорошие, здоровые 35–40 лет. Как я понял, командный состав не гнался за юностью — несолидно. Я видел их в сети и на торжественных церемониях: мозг легиона, стратеги из штаба, которые отвечали за координацию действий когорт и ауксиллий, определяли приоритеты и решали, на какое направление сколько ресурсов выделить.

Но полновластным хозяином здесь был Верхотуров. Он широкими шагами вырвался из лифта — седой, импозантный, широкоплечий, в непременном парадном мундире. «Аки лев рыкающий» — подумалось мне о его манере двигаться.

— Смир-р-рна! — рявкнул трибун Белояров, и мы замерли.

Верхотуров замедлился, его движения стали тяжелыми, скованными. Вбивая каблуки тяжелых ботинок в красную ковровую дорожку, он прошел к середине строя, склонил голову, глядя в пол, и вдруг сказал хрипло:

— Простите, сынки… — и замер.

Меня аж до мурашек пробрало. Все молчали, в галерее повисла звенящая тишина. Ну, и момент! Легат просил прощения у своих легионеров! Оно было понятно — за что. На Фоане случился косяк. Но генерал, который вот так стоит перед солдатами — это, конечно…

— Михал Сергеич, да чего вы? — выдал вдруг неугомонный Мурашко. — Доля наша такая, солдатская. Пацанов жалко, слов нет, но системную гадину мы придушили! Приказ исполнили! Кто ж знал, что эльфы там Систему за мать родную почитают? Нет вашей вины! Вон, Рогов с Сорокой на двоих там какой кипиш устроили, а? Если б не жополизы эти остроухие — мы б в полсотни стволов, да со «Смилодонами», железяк почистили бы на раз-два! А?

— Нет вашей вины, Михал Сергеич! — подхватили легионеры на разные голоса.

Я помалкивал больше — у меня не было никакого внятного мнения по этому поводу, а остальные — они сломали строй и обступили генерала со всех сторон. Тот распрямился, его глаза засверкали — и Верхотуров стал спрашивать, хвалить, пожимать руки, хлопать по плечам… Легионеры любили своего легата, очевидно. Первый после Бога — вот кем он для них был.

Я не кидался признаваться в верноподданнических чувствах, остался на своем месте, наблюдая за происходящим. Кроме меня в общей массе людей отсутствовали еще два человека: Карина — она снимала все это на камеру (крутые, кстати, кадры будут, духоподъемные) — и Маша Ларсен.

Стрела ведь не участвовала непосредственно в операции, не спускалась на планету. И она не была «сынком», это как минимум. Ларсен стояла в напряженной позе, она крепко сжимала в руках шлем от своего легкого черного доспеха и кусала губы, явно нервничая. Мне хотелось подойти и обнять ее, но…

— Так! А подать-ка мне сюда Ляпкина-Тяпкина! — рявкнул Верхотуров вдруг начальственно. И тут же — открыто, искренне рассмеялся и проговорил уже совсем другим тоном: — То есть — Сороку и Рогова! Герои? Герои! Спасли честь Легиона и фактически на двоих вытянули операцию, на которую отправили полусотню! Сейчас будем награждать…

Мне поплохело. Когда награждают, да еще и публично — жди беды. Я думал, декуриона мне дали, модификацию бесплатно провели — и ладно будет. А тут еще вот такие внезапные плюшки.

— Товарищ генерал, старший прапорщик Рогов по вашему приказанию прибыл! — гаркнул Духаст Вячеславыч из-за спины легата.

Тот резко развернулся на каблуках и вперился взглядом в опциона. Верхотуров был чуть ниже Рогова ростом, но тоже — гигант, да и вообще фраза про «смотреть снизу вверх» — это было не про него.

— Опцион, просите что угодно, — проговорил Верхотуров, и в тоне его не было ни капли рисовки или высокомерия. — Что угодно из того, что я могу для вас сделать. Одна просьба личная, вторая — общественно-полезная.

— Прошу перевода в Отдельный эвакуационный отряд, в Восьмой экипаж, под командование центуриона Багателии, стрелком, — тут же выпалил Рогов.

У меня натурально челюсть отвалилась. Нифига себе они с Одиссем свет Хаджаратовичем спелись! Опцион — в стрелках в нашей «Восьмерке?» Это же просто ужас! Ужас, как прекрасно!

— Та-а-ак! — Верхотуров дернул головой, явно в сторону одного из штабных. — Проработайте вопрос. Вакансий там всегда полно, ни один экипаж полностью не укомплектован… В конце концов — усиление лишним не будет. Зачтем как общественно-полезное желание. Это в рамках, это нормально. Теперь личная просьба?

— Нужен пропуск — сюда, — Рогов вдруг слегка смутился и обвел рукой стеклянную галерею. — На двоих. Очень хочу такую красоту одной… Одному человеку показать.

— А-а-а-а! — расплылся в улыбке легат. — Это можно.

Похоже, бравый опцион не потерял надежду на взаимность со стороны этой своей докторши с «Чапая»… Лазаревич, Лазарева — что-то такое?

— А ну-ка, товарищ военный корреспондент, подойдите сюда… — взмахнул рукой легат. — Чего вы стоите там, как неродной? К вам всё это тоже относится.

— Не военный корреспондент, нет, — проговорил я, чтобы хоть что-то сказать. — Я — парамедик, товарищ командующий легионом. А журналист — так, внештатный.

Здешняя путаница в званиях меня конкретно убивала. Господин легат? Товарищ генерал? По имени-отчеству? Ветераны это чуяли седалищным нервом, когда какое обращение будет уместно, вояки из когорт вообще давно решили все внутри своих подразделений… А в такой ситуации мне — что делать?

— Можешь звать меня Михаилом Сергеевичем, как и остальные. Особенно — вне массовых мероприятий. У нас тут не советская армия, не лейб-гвардия, не княжеская дружина и не махновщина… У нас тут — Легион, а что это за зверь такой, даже сам Доминион толком не знает, — усмехнулся Верхотуров и смерил меня взглядом. — Скромничаешь, Сорока? Ну, скромничай. Твою пробежку по горной базе Макай Майзина мы все видели. Орел! А очерки про события на Фоане и Раномасине я лично цензурировал и уже отправил Эрасту Эрастовичу вариант для публикации… Будь уверен — декурионские лычки тебе не зря дали, с моего благословения… А сверху, в качестве личной моей награды — две просьбы, Сорока. Одна — для дела, вторая — для себя. Точно так же, как и Рогову.

— А у меня обе одновременно и для себя, и для дела! — заявил я.

— Ну-ну… — ободряющзе кивнул легат.

— Прошу зачислить меня на Курсы офицерского резерва, Михаил Сергеевич! — оттарабанил я, внутренне замерев.

Блин, мне оно как бы и не в тему, у меня на «Ломоносове» дел полно, кучу всего нужно разнюхать-проверить-поузнавать… Но Барух со всей его придурью для меня уже стал кем-то вроде библейского пророка, и не доверять его словам было бы просто глупо. Чуйка у него — потрясающая. Да и мое честолюбие на эту чуйку наслоилось. Хочу быть центурионом — и буду! В конце концов, военкор в младшем офицерском звании — это вполне себе нормальная тема.

— Ого! Силен, — кивнул Верхотуров. — Зачислим на ближайший набор. Но учти — учеба без отрыва от службы! Потянешь или нет — это уже твоя забота. А зачислить — это в моих силах… Вторая просьба?

— Выпьете со мной кофе? — спросил я житейским тоном.

— Что-о-о-о? — брови легата поползли вверх.

— Интервью, — поспешил пояснить я. — Мне нужно интервью с командующим легионом, легатом и генералом Михаилом Сергеевичем Верхотуровым! Для публикации. У вас нет ни одного большого-красивого интервью, хочу эксклюзив!

— А-ха-ха-ха-ха-ха, вы посмотрите на него, а? Это он-то — не журналист? — он даже по ляжке себя хлопнул от удовольствия. — Хо-ро-о-о-ош! Марченко, посмотрите, что у нас там в графике. Два часа нам хватит?

— Нет, но да! — обрадованно откликнулся я.

— Где кофе пить будем? — тут же посерьезнел он.

— В «Зурбагане», у Ованесяна! — ляпнул я.

— А что? Нормально! Марченко, записал? Сорока, с тобой свяжутся, может быть, даже завтра!

Легат тут же отвлекся на Белоярова и принялся что-то с ним обсуждать, а я развернулся, и в совершенно обалдевшем состоянии выбрался из небольшой толпы, окружившей старших офицеров. И тут же поймал взгляд Маши: она, кажется, перестала так сильно переживать, улыбнулась и показал мне большой палец.

— Мария Ларсен, позывной «Стрела», — вдруг спохватился Верхотуров. — Личным приказом командующего — вам присваивается шестой уровень допуска. Переводитесь в штаб легиона, консультантом легата в сфере ай-ти. Ваши навыки по установке и стабилизации неожиданных каналов связи — это то, что нам очень может пригодиться…

Маша обалдела не хуже меня. Шестой уровень!

Я сразу ей показал большой палец и ободряюще кивнул. Консультант легата! Ларсен, как обычно — планка, до которой не допрыгнуть. Ну, и плевать — подставлю себе подставку или придумаю какой-нибудь батут. К тому же — авось, она и сама руку протянет?

— Стройся! — гаркнул Белояров, и секунд за пять хаотичная толпа снова превратилась в парадную шеренгу. — Р-р-авняйсь! Смирно!

— Благодарю за службу, легионеры! — обвел взглядом строй Верхотуров, из доброго Михал Сергеича снова превратившись в командующего легионом и первого после Бога. — Три дня отдыха каждому, после чего — работаем, братья! Дел у нас много, Второй Шуруп недочищен, Гепатиты кишат нечистью, к внутренним планетам еще только предстоит пробиться. Мы здесь надолго! Но есть и хорошая новость… Как закончим с Гепатитами — летим на Землю за пополнением!

— Ура, ура, ура-а-а-а!!! — откликнулись легионеры.

Да, наша нога не ступит на поверхность Земли, и вдохнуть родной воздух и увидеть закатное Солнце над морем не получится. Но все равно — само ощущение возможной близости к колыбели человечества наполняло душу радостным ожиданием.

Взмахнув рукой, Верхотуров развернулся и этой своей львиной походкой удалился прочь, скрывшись в лифте. Следом за ним ушли и штабные офицеры, а потом — убежала Карина, пару раз оглянувшись на меня. Снова появилось вечное разделение: выжившие «комуняки», «белогвардейцы» и «варяги» разбились на кучки, ожидая лифта, Цветков что-то рассказывал Маше, размахивая руками. Я подошел к ним, и Маша тут же переключила внимание на меня:

— Вау! — сказала она. — Тима! Ты крутой. Р-р-р-аз и такой: «Выпьете со мной кофе, легат?» Я обалдела!

— Это ты — крутая. Шестой уровень! Консультант Верхотурова! — я покачал головой. — Просто в голове не укладывается.

— А я знаю, в чем тут дело. Это из-за связи, он же сказал. Я ломанула атлантиков, а значит — в теории мы можем ломануть Доминион и создать устойчивый канал с Землей, — выдала она и тут же закрыла рот ладонью. — Блин! Я — дура! Сева — ты нем, как могила! Тима — это не для публикации! Ужас какой!

Сева Цветков закатил глаза и пошел к лифту, оставив нас наедине. Какой тактичный парень, просто цены ему нет!

— Тима, а когда мы…

— Маш, а если я… — одновременно заговорили мы, но продолжил я, потому что я — мужчина, мне и ответственность брать. — Три дня выходных, нам точно нужно встретиться, если ты не против, конечно. Лучше — несколько раз. Какие планы, Маш? Что завтра думаешь делать?

— В бассейн хочу! — вдруг выдала Ларсен и улыбнулась. — А потом — в сауну.

— Так! Ты же ходила в тренажерку к Матвею? — вспомнил я. — Ну, нефор такой?

— А откуда ты знаешь? — прищурилась Маша. — Это что еще за шпионский детектив?

— Пока ты была в командировке — я там регулярно зависал, — признался я. — И девчонки из научного отдела в зале не только залипали в VR-очки на беговых дорожках, но и трепались… И да, упоминали Стрелу. А Стрела меня сильно интересовала! Я и развесил уши… Пару раз.

— Вот как! — было видно, что ей приятно. — Да, мне там нравится. Хороший зал! Клевый бассейн, и сауна тоже есть. Давай завтра утром, в одиннадцать примерно там пересечемся? Успеешь решить все свои страшно-важные дела, которыми ты меня стращал?

Она говорила очень просто и естественно, как о чем-то само собой разумеющемся. Это было так странно и так классно — осознавать, что девушка, которая бесконечно мне нравится, очень заинтересована в общении со мной, в совместном досуге и вообще — открыто идет на контакт.

— Успею, — вздохнул я. — Скину экипировку — и сразу начну решать.

— Речь ведь идет о женщине? — спросила она и нахмурилась.

И я кинулся в омут с головой:

— Не хочу, чтобы между нами были недомолвки, Маш, — говорить такое было трудно, но необходимо. — Да, о женщине. Вот эта самая журналистка, Смирнова, которая нас сегодня снимала — мы с ней встречались пару раз. Ничего серьезного не получилось, но…

— Красивая! — сказала Маша и шмыгнула носом. — Яркая.

Никогда не видел, чтобы Ларсен шмыгала носом. Получилось мило, но вместе с тем мне стало ее жалко.

— Не сложилось, говорю. До отлета на Фоану еще, — выдал чистую правду я. — Но точку надо поставить.

— Ладно… И да, да, я ревную! Аж кошки на душе скребут, — призналась она, а потом вдруг пожала плечами: — Но, пожалуй, даже от лучшего парня Тимы ожидать, что он не посмотрит в сторону других девушек до тридцатки — это было бы слишком. Я вон вообще — замужем была!

Ларсен грустно улыбнулась, а потом погрозила мне пальцем:

— Но смотри мне! Ты сам сказал, тебе не нужно «одного», тебе нужно «всё», так? И мне — тоже. Тима — лучший парень, и он нужен мне весь. Ну, может, не прям сразу, мало ли — я уж-ж-жасно в тебе ошибаюсь, и ты бананы с хвоста открываешь? Или, не дай Бог, пакет со сметаной не откусываешь, а ножницами отрезаешь? В общем, нужно узнать друг друга получше…

Ее тон сразу был напряженным, очень серьезным, но тут же перешел в легкий и ироничный. И я такой переход с большим удовольствием поддержал.

— Какой ужас! — закатил глаза я. — Отрезать уголок пакета со сметаной? Это вообще законно?

Она рассмеялась — легко, заливисто, и тут же накинула еще:

— Погоди, погоди… Пьешь зеленый чай с сахаром? Только скажи «да», и я признаю, что наша встреча была ошибкой…

— Нет, нет и нет! Я и черный без сахара люблю, если это хороший, нормальный чай, а не труха из бумажного пакетика…

— Хм! Это заявка на успех, определенно… Возможно, с тобой стоит иметь дело, — кивнула она. — Так что, завтра, в 11 у Матвея? Два свободных человека, в первый за много месяцев выходной? А потом…

— Пить чай. Без сахара! В «Зурбагане»! И кормят там хорошо, кстати, — предложил я. И аргументировал: — Должен же я Ованесяна предупредить, что к нему на днях легат заявится!

— Клево! Договорились! — она быстро оглянулась, поднялась на цыпочки и чмокнула меня в щеку. — Счастливенько!

И убежала к лифту.

А я стоял себе под стеклянным сводом галереи, смотрел на сверкающую полосу Гепатитов, перечеркнувшую небосвод, и думал, что большим идиотом буду, если не оправдаю ее доверие. Второй шанс выпадает далеко не всем, а такой, как мне — это и вовсе за гранью фантастики. Даже фантастичнее, чем космические эльфы, взбунтовавшиеся роботы и мутанты со щупальцами из спины. В конце концов — что в этом удивительного? Такие штуки должны быть в каждом уважающем себя космосе. Это всякому известно, кто кино смотрел.

Другое дело — вот такая девчонка, с которой можно и про любовь поговорить, и про чай без сахара, и про судьбы вселенной. Вот где — чудеса в решете!

Это было странно — вернуться в свою комнату. Она никогда не была моим домом в полном смысле этого слова, я в десантном отсеке «Мастодонта» больше раз ночевал, чем здесь. Но все-таки — тут имелась моя кровать, мой стол, мои соседи. Бритвенный станок, шампунь, мыло и полотенца, даже — тапочки, пусть и фиговенькие. Какой-то такой островок стабильности, или что-то вроде того.

Можно было просто лечь, вытянуть ноги и поспать или почитать книжку, или написать что-нибудь — и никто бы не стал колупать мне мозги по этому поводу. Временное убежище? Пусть так. Но и это — ценно.

Я провел браслетом по детектору, открыл дверь и шагнул внутрь. Ровным счетом ничего тут не изменилось: кухонька у входа, кровать Гайшуна, на которую было навалено боевое снаряжение вперемешку с магазинами от «Вала», ботинкам и шоколадными батончиками, виртуальная капсула за шторкой, стол с терминалом и стол обеденный, фальш-окно с горными пейзажами на нем.

За обеденным столом спиной ко мне сидел Евдоха Туйманов и жрал что-то из контейнера. Его сгорбленная бледная спина со следами имплантации и шунтирования служила как бы центром всей художественной композиции, а шевелящиеся от усердия уши придавали комнате обжитой вид. Ему было прям вкусно! Пилот-ОБЧРщик, услышав, что я вошел, обернулся и сказал:

— Здра-а-асте, давно не виделись… Фалафель будешь, сосед? У меня дофига, один не съем.

— Кого? — удивился я.

— Фалафеля! Я на фудкорте набрал, но там людей много, противно кушать, — он приподнял контейнер, и я увидел там жареные шарики, и тут же понял, что он имеет в виду.

Фалафель — странное слово. То ли оскорбление, то ли что-то из строительной терминологии. Шпатель, металлопрофиль, кафель, фалафель… А так — это такие шарики из нута, я в Ливане пробовал. Нут — это бобовое, типа гороха. Вегетарианская еда.

— А давай! — сказал я и подсел к нему. Пахло на самом деле неплохо. — Как сам вообще?

— Не лезь руками! Там вилку возьми и стакан, — скомандовал Евдоха. — Мы ж цивилизованные люди, а не дикари какие-нибудь!

Я послушно отправился за столовыми приборами и посудой, и спустя минуту мы уже пили вишневый компот и ели фалафель, макая его в один из трех соусов — сырный, майонезный или кетчуп — на выбор.

— У меня жопа в мыле, — признался Туйманов. — Каждые три дня — вылет. Воюем пару суток — и назад. На наши ОБЧР сейчас большой спрос, там, на Втором Шурупе, какой-то орбитальный цикл с Гепатитами сошелся, астероиды на спутник падают, ну, и мы места падения зачищаем. Оно ж, падла, как? Только органики коснулось — всё, пиши пропало. Декристаллизация и — фр-р-р-р во все стороны! Ищи потом по всей планете!

— Кто — оно? — не понял я.

— Да елки, ну, кровожады эти! — как дураку, объяснил Евдоха.

— Какие еще кровожады? — удивился я.

— А, блин, ты же из другой командировки, да? Куда вас, сударь, к черту, занесло?

— Траппист-1, — не стал отпираться я. — Фоана, Раномасина. Там своей дряни хватало.

— Наверняка… В общем, крупный калибр сейчас очень нужен. И герметичность. Не дай Бог руками коснуться упавшего с неба камешка! Лучше — манипуляторами или — как пехота делает — ломиками. Оттащить куда-нибудь на пустырь и заминировать. Они органику как будто чуют…

— Кто — камни? — удивился я. — Хрень какая-то… Как камни могут чуять органику?

— Натуральная хрень! — подтвердил сосед. — Ешь давай. На камешки еще насмотришься… Наши эту дрянь теперь по всем Гепатитам ищут. Даже сканеры специальные завели, чтобы состав астероида проверять. Если есть диоксид кремния и аморфный гидроксиапатит — все, такой камешек лучше долбать еще на подлете… Истребители вообще сутками не спят — долбают!

— Так, ладно… На что они хоть похожи, эти твои кровожады? — мне было жутко интересно, так или иначе — с ними ведь придется иметь дело впоследствии.

— На бронированных осьминогов, — Евдоха доел последнюю фалафелинку. — Сразу маленькие, что твой пекинесик, а потом, как отожрутся, размером с человека примерно, иногда чуть побольше — сложно сказать. Форма у них такая, специфическая. Прочная шкура, десять лап — типа щупалец, с роговыми наростами на конце. Пехотную броню вполне может пробить, легкую — однозначно, среднюю — если попадет нормально, тяжелую — шансов примерно один к трем. И яйцеклад! Эта хрень и лобовуху легкого ОБЧРа расковырять может.

Я живо вспомнил вандруну с их щупальцами и яйцекладом. И мне поплохело.

— А что — яйца куда-то откладывают? Или в кого-то? — осторожно спросил я.

Уж больно много параллелей прослеживалось, а главное — очень одновременно все это, очень плотно!

— Да хрен его знает… Тыкают только, используют как оружие. Вроде научники их ковыряли — функционально это яйцеклад, а по факту никаких там яиц нет, просто токсин какой-то вводят, типа как у комаров, чтобы жертву разжижить слегка, — пояснил Евдоха. — Антидот уже разработан нашими научниками, в принципе, если вовремя обколоться — может и проканать. Вон, Тараска наш яйцекладом в спину схлопотал, так потом гранату рванул, светошумовую, и так спасся. Его парамедик из Пятого экипажа выручил… У ваших сейчас вообще полно работы, не хуже, чем у истребителей. Скоро и тебя дернут.

И тут — светошумовые гранаты отлично работали. Определенно — связь есть, и еще какая!

— Через три дня, — сказал я. — Слушай, а вот… Ну… Когда этих твоих кровожадов вы убиваете, от них… Черт, я как и сказать-то, не знаю! Ну, хреновина такая, типа куска кожи, никуда сбежать не пытается?

— Погоди-ка! А ты-то откуда знаешь? — вытаращился на меня Евдоха.

Я откинулся на стуле:

— Твою-у-у ма-а-а-ать!

Все встало на свои места. Прибытие Атлантического Легиона на Раномасину в силах тяжких для зачистки от фандзаканы, переброска Русского Легиона на Гепатиты, внезапное потепление между двумя самыми боеспособными наемными соединениями Доминиона и готовность опубликовать мои материалы по Фоане и Афотроа. И учения на Убахобо — общевойсковые, крупные. Да и наш рейд на Фоану — попытка замести дерьмо под ковер перед грандиозным шухером…

— Скажи-ка, сосед, а Система на Втором Шурупе, она с этими вашими кровожадами в каких отношениях?

— Гасит их всем, чем только может. Гасила! Там вообще Система зубастая, крепкая. Не зря весь Легион притащили, хрена с два мы бы ее за месяц снесли… — он подтверждал мои подозрения самым непосредственным образом. — С этими кровожадами они, как с дикими зверями, разделывались безжалостно. Кстати, плазменные пушки системных ОБЧРов здорово работают на этих тварей. Не убивают, но дезориентируют. Я сам видел, как шагоходы их ногами топтали — в лепешку! На них никакого блока у железяк не стоит — мочат как положено. А с нами — в бирюльки играются.

— Вопрос носителя! — вдруг осознал я. — Носитель решает! Забагованная тупая железная херня… Офигеть!

— Ты о чем? — поднял бровь сосед.

— А-а-а, Евдоха, скоро моя статейка выйдет, почитаешь в сети, многое поймешь. Одно скажу: мы были на Трапписте-1 и там столкнулись кое с чем похожим. Атлантики там бодаются сейчас…

— Угроза межгалактиче-е-еского масштаба! — сказал Евдоха, гнусаво подражая голосу Володарского, того самого переводчика «в нос». — Допустим! Меня вот что интересует: нанимались-то мы роботиков мочить, в игрушечную войнушку играть. А тут, понимаешь, картинка другая вырисовывается. Если к роботикам еще и кровожады добавились — и не одноразово, а прям на постоянной основе — то и условия у нас другие должны быть. Помирают-то теперь пацаны намного чаще!

— Нихрена они нам не должны, — парировал я. И процитировал: — «…Я всегда готов по приказу командования Легиона выступить на бой против любой угрозы населенных людьми и рефаим миров и клянусь сражаться и работать самоотверженно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами, пока продолжается срок моего контракта!»

— Нормально ты шпаришь, как по писаному! Это присяга, да? Короче, поимели нас, сосед, в очередной раз. Будем чаще подыхать за те же деньги… — радостно обобщил Туйманов. — Все, у меня там кони неподкованные и жена нетраханная. Я — на ранчо. Контейнер помоешь? Еще пригодится, удобная штука, не выкидывай.

— Контейнер я помою, — сказал я.

И Евдоха полез в капсулу.

Пока Туйманов кормил виртуальных коней и занимался виртуальным сексом с виртуальной женой, я в общем-то тоже времени даром не терял: разлегся на кровати и наконец-то полез за эльфийской детской энциклопедией. Могу себе позволить, в конце концов.

По-хорошему, мне нужно было двигать в пресс-центр, но я ждал, пока Эраст Эрастович сам меня не позовет. Мяч был на его стороне — сам Верхотуров отправил ему мои очерки. Еще можно было полезть и посмотреть, как там обстоят дела с бонусами и моей статистикой как парамедика — суммы там насыпать должны были хорошие, повоевали мы некисло, и народу я вытащил немало. После слов Евдохи я задумался о тяжелой броне и модификации на мышечную массу и выносливость — без фанатизма, ровно настолько, чтобы не почувствовать разницу в весе экипировки.

Но — это потом. Пока — книжечка!

Выглядела она так, как и должны выглядеть детские книжки — яркая, с большими буквами. Скорее комикс, чем научно-популярная литература. Но, как говаривал опцион Рогов, «На безптичьи и жопа — соловей».

Так что я открыл первую страницу и увидел зеленые холмы, залитые лучами солнца, и семью рефаим — мужчину, женщину и двух детишек — мальчика и девчонку — которые счастливо бежали куда-то в сторону читателя. Вокруг летали какие-то крылатые ящерки, виднелся берег моря, и вообще, слишком похоже оно было на рай, чтобы быть правдой.

— Родина рефаим — Рени! — прочитал я.

«Рени» по-рефаимски — «мать». Красиво звучит. Конечно, в оригинале это смотрелось иначе: «Reny — tanindrazan’ny Refa’im». Но после системного плена и прокачки коммуникативных навыков с эльфийским языком проблем у меня не было. Вообще — не было. Как белорусский или русский — свободно! И я углубился в чтение. И узнал кучу всего нового.

Например, что космическая экспансия рефаим началась полторы тысячи лет назад. И за все это время они не встретили ни одной расы, способной преодолевать межзвездное пространство за вменяемые сроки — кроме себя. Но в целом — инопланетяне существовали. И люди были только одними из них…

Первой расой, которую вживую встретили эльфийские первопроходцы на галактических просторов, стали хашохим. Черт знает, как они назывались на самом деле, и какой был язык, но рефаимским деткам предлагался именно такой термин. Я с немалым удивлением смотрел на картинку, изображающую классических инопланетчиков — худых, головастых, с большими черными глазами. Кожа их колебалась в оттенках от зеленого до серого. Роста — небольшого, в половину человеческого. Как сообщала энциклопедия, хашохим имели развитую социальную и экономическую структуру, освоили свою звездную систему и вообще — стали лучшими друзьями и союзниками остроухих исследователей. Именно им принадлежали антигравитационные технологии, которые здорово облегчили межзвездные перелеты.

Корабли рефаим стали более комфортными и компактными. До этого они представляли собой ажурные вращающиеся конструкции с внутренним стержнем и несколькими кольцами вокруг него, теперь же — приобрели очертания тех самых летающих тарелок. Картинки — прилагаются.

И да, второй расой, которую обнаружили эльфы, стали хомо сапиенс. Гебарим, если по-рефаимски, эдакое название с акцентом на воинственность — сложная игра слов. Самые близкие по генотипу к рефаим, самые похожие, и — самые дикие и отмороженные. У нас тогда вроде как едва Русь на карте появилась, в Европе викинги буйствовали, на Балканах Византия выжить пыталась, в Китае бушевала гражданская война, майя в Америке на пирамидах народ потрошили… Короче, не оценили наши предки благостных идей межзвездных дипломатов, кого-то из остроухих зарезали, кого-то оттрахали, других — сожрали (об этом всем было написано очень обтекаемо, но разумному, как говорится, достаточно). Наказав виновных (как именно — тоже не сообщалось), рефаим решили, что нафиг эту Тани Манга — Синюю Планету, пусть люди сами разбираются, раз такие невоспитанные. Эльфы оставили на Луне в районе кратера Тихо автоматическую станцию для слежения за Землей и улетели восвояси.

Неперспективная планета у нас оказалась на их взгляд. Интересующие их редкоземельные и радиоактивные элементы были представлены в малом количестве, придурочное население уже тогда составляло четверть миллиарда человек — немыслимо по эльфийским меркам. Еще и климат нестабильный, слишком разнообразный в рамках одной планеты… Короче — овчинка не стоит выделки. Потом наведывались несколько раз, и экипажи научных кораблей, кстати, были уже совместные — состоящие из рефаим и хашохим. И хашохим, похоже, несколько раз у нас спалились в двадцатом веке. Слишком уж морды протокольные! А эльфов запомнили еще раньше — как раз, похоже, с первого контакта веке в десятом… Иначе — откуда легенды про остроухих Сидов и Туат-ха-Данаан?

Все это заставило меня оторваться от книжки, погыгыкать и только после этого вернуться к чтению.

Третьей расой, которую встретили рефаимы, стали анаким — еще более дикие, чем люди, великаны. Наверное, мы бы посчитали их ограми или троллями — с крепкой кожей, мощными мускулами, они замерли в родоплеменном строе где-то на заре железного века и жили в полном согласии с природой своей суровой и холодной планеты. С ними все вышло мило, как и с хашохим. Даже прогрессорством эльфы позанимались, обучили там кого-то, науку подняли, образование, медицину… В космос не вывели, но — задружились, поработали донами Руматами нормально.

Как гласила энциклопедия, самые талантливые и старательные анаким даже на Рени обучались, а уж в плане колонизации удаленных миров им цены не было — очень полезные работники.

С четвертой расой получилось все не так гладко. Нефилим — какие-то инфернальные ребята, похожие то ли на ящеров, то ли на демонов — построили в своей родной системе Нафалона что-то вроде кастовой антиутопии с самым главным чертом во главе и радостно встретили эльфийские корабли. Они давно поймали сигналы из космоса и готовились встречать чужаков.

Картинки представляли нефилим как натуральных бестий зубастых, хищных созданий. И при этом они тоже были гуманоидами. Как и каждая из рас. Нефилимы достаточно давно создали единое планетарное государство — примерно в эпоху пара — и потому прогресс у них серьезно замедлился. Так что идеи культурного и научного обмена их руководство приняло радостно, и вообще — их элита заставила население вести себя, как самые лучшие пёсики в мире, только бы новые друзья со звезд сочли их достойными сотрудничества. И продолжалась такая идиллия примерно лет пятьдесят. А потом произошло то, что в энциклопедии зовется Большое Предательство. Спецназ нефилим захватил один из кораблей рефаим с гипердвигателем, эти резкие товарищи запытали команду и вынудили направить битком набитый десантом корабль к родине хашохим, благо — она была довольно близко.

Довольно травоядные эльфы и малахольные зеленые человечки такой подлянки не ожидали… И кораблик там, похоже, был не меньше нашего «Ломоносова», так что целые орды нефилимов устроили страшную резню и повыбили значительную часть бедных зеленых человечков, и случилось это не так, чтобы очень давно. Лет сто назад.

Планета хашохим с труднопроизносимым названием была разорена, тамошний флот — захвачен, экипажи и компетентные специалисты — подвергнуты пыткам. Авангард нефилим вернулся к себе на родину с целой флотилией, эти бестии собрали огромную армию — аж четыре миллиона солдат — и двинули к Рени, материнской планете эльфов…

Я снова оторвался от энциклопедии и попытался найти возрастные ограничения у этой якобы «детской» энциклопедии. А потом плюнул: что я вообще знаю о возрасте рефаим и их настоящей культуре, той, что была до системы? Может быть, простыми словами рассказывать нелицеприятную правду своим детям — это у них считалось нормальным? В смысле — в досистемные времена. В конце концов, у нас тоже много говорят «про войну и немцев», начиная с младшей школы…

Чтиво в любом случае было занимательное, так что я продолжил.

Четыре миллиона собрали нефилим! Гигантская армия? Ну-ну, примерно в это время у нас шла Первая Мировая война. Почти четырнадцать миллионов солдат стреляли друг в друга, ходили в штыковые, травились газами и погибали под артобстрелами и бомбами с дирижаблей и аэропланов по всей Европе. А у этих — межзвездный конфликт и какие-то четыре миллиона…

Короче, рефаим действительно стремились оказать сопротивление. Они и вправду почти героически сражались с инфернальным врагом (наверняка нашлись ребята типа Старого Вождя), но были сожраны — вроде как даже в прямом смысле. Благостные эльфы просто проиграли хищным демонам. Население Рени почти поголовно пустили под нож. Нефилим уже праздновали победу, и самый главный нефилимский чёрт хотел объявить себя межгалактическим Черным Властелином, но… Был еще порох в пороховницах у эльфов. В переносном смысле, конечно.

Свою роль сыграли те, кого потом назовут Основателями. Группа молодых ученых нашла способ дистанционно подорвать двигатели кораблей, захваченных нефилимами, и таким образом изолировать от Нафаланы экспедиционный корпус на Рени. И, опираясь на сравнительно немногочисленное население выживших рефаимских колоний, Основатели начали свою реконкисту.

Космические верфи не достались врагу — они располагались за пределами Рени, огромные автоматические фабрики — тоже. Стремление эльфов к экологичности сыграло в их пользу — производство было рассредоточено на богатых ресурсами, но бедных жизнью планетах, и потому не было захвачено. Так что, опираясь на техническую мощь, рефаим нанесли ответный удар. ОБЧРы, андроиды, пауканы, черепахи, фургоны — вся эта техника в боевом, а не полицейском исполнении стала ответом на экзистенциальную угрозу. И все эти знакомые до боли силуэты я видел на картинках энциклопедии… А еще — интересные такие, очень решительные боевитые эльфы, парни и девушки в замечательных таких доспехах.

Мне на ум приходило слово «экзоскелет», внешний их вид напоминал боевой костюм из компьютерной игры «Крайсис».

Короче, Основатели уконтрапешили нефилимов при помощи армии роботов, воспользовавшись своим техническим превосходством. За двадцать лет убили тех, кто окопался на Рени, и еще за двадцать — оккупировали Нафалану и все нефилимские немногочисленные колонии.

И главной задачей восставшего из пепла нового государства Рефаим после победы в войне стало возрождение популяции эльфов и обеспечение ее безопасности…

— Охренеть, — сказал я, когда обнаружил, что в этом историческом хорроре для самых маленьких не хватает страниц. — Обалденные у них детские энциклопедии. Те сожрали этих, потом оттрахали тех. Эти — дебилы, те — демоны, другие — малахольные… Никакой политкорректности! Или это мой мозг так переводит, а в целом там все очень изящно? Надо с собой взять, Маше показать! Эльфы, огры, демоны, зеленые человечки и мы, грешные. Дела!

Я даже подумал, что, может быть, передо мной какая-нибудь фантастическая книжонка, местный Сильмариллион в детской адаптации, но… Слишком уж рожицы хашохим были характерными! Да и нефилим — чем не рептилоиды? Интересно — брали их с собой на Землю эльфы или нет? Ну, в короткий период дружбы?

Тут мой браслет пиликнул, и я увидел сообщение от Эраста Эрастовича:

«Сорока, читаю твои материалы. Зайди ко мне».

— Э-э-э-эй, нача-а-альник! — на манер Юры Шевчука прокричал я, вскочил с кровати и стал застегивать ботинки.

Определенно, мне следовало проветриться после такого-то чтива!

Я шел по коридорам «Ломоносова» к лифту и думал о том, что Старый Вождь вполне мог скормить мне дезу. Ввести чрезмерного любопытного круглоухого азафади, или, как в книжечке написано — воинственного дикаря гебарим в заблуждение. Мог? Мог. Причины имелись? Имелись. Мы, все-таки, чужаки.

А с другой стороны — такой ли уж тайной было содержимое этой книжонки? Может быть, тот же Верхотуров владел информацией о других инопланетных расах давным-давно, да и нашим, земным президентам такая информация была хорошо известна? Да и вообще — что меняли новые сведения?

Ну, раздолбали демоны эльфов в свое время. А эльфы дали ответку, и… И что сделали? Как поступили Основатели с хищными и агрессивными нефилим? Не сожрали же? Это — не эльфийский метод! А какой у них метод?

— Та-а-ак! — вслух и неожиданно громко я, и один из комуняк — какой-то иммун, проходящий мимо, дернулся и повертел пальцем у виска.

— Совсем дурной. К доктору обратись, чего орешь в коридоре? — буркнул он.

— Искренние извинения! — откликнулся я. — Задумался!

— Бывает… Не хочешь к доктору идти — магния пропей! — порекомендовал комуняка. — От нервов помогает. Или лучше — водочки!

Водочки не «Ломоносове» не то чтобы прям совсем не имелось, самогонкой разжиться при желании было можно, но официально продавали только легкий алкоголь: пиво, вино, коктейли. У нас тут не когорта «Дикси» с муншайном и табачищем! У нас — приличное заведение…

Я уже подходил к лифту, у створок скопилась целая небольшая толпа легионеров в полной амуниции — похоже, готовились к боевому выходу, собирались в места постоянной дислокации своих когорт. Ожидая кабину, я вернулся к теоретизированию.

Итак, как именно отреагировали бы гуманные и изящные рефаим на уничтожение материнской планеты? Предположим, экспедиционный корпус они действительно уничтожили. Четыре миллиона трупов — допустим. В конце концов, это были солдаты. Добровольцы или нет — другой вопрос, но они пришли на мирную планету с оружием в руках, и сожрали и убили всех. Напали на своих благодетелей, которые с открытым сердцем пытались привить неразумным рептилоидам свое понимание морали, этики, должного и недолжного. Ну и попутно подарить всякие сникерсы и «ножки Буша». На эльфийский манер.

Что там у них было? Питательные белковые батончики и концентрированная клетчатка? Бр-р-р-р!

Какие меры воздействия применили бы наши остроухие святоши, чтобы защитить себя и при этом привести нефилим к общему со всей прогрессивной галактикой знаменателю?

— Система! — снова вслух сказал я. — Стерильный фашизм.

— Закусывать надо, — посоветовал незнакомый варяг. — Если фашизм везде мерещится. О! А я тебя знаю! Мы с тобой на «Славутиче» отчетливо подрались, помнишь?

Двери лифта отворишись, и каждый нажал свою кнопку. С этим варягом мы стояли бок о бок, так что молчать было довольно тупо. И я кивнул:

— Помню! — хотя конкретно его я и не помнил.

Но мы тогда много с кем дрались, Багателия нас сильно настропалил про «не уронить честь экипажа». Дрались и пили, да. Ужас один!

— У меня знакомый был — антифа. Так ему везде фашизм мерещился, — поделился варяг. — Увидит череп с костями на татухе — все, фашизм. Увидит принт с рамштайновским символом — тоже фашизм. Меня тоже в фашисты записал, потому у меня футболка была с надписью — «Там русский дух, там Русью пахнет!» И брился я налысо всегда.

— Так это ж Пушкина цитата! — удивился я. — А он — эфиоп, по матери! Какой из него фашист?

— Это ты не мне объясняй, — отмахнулся варяг. — Я, например, национал-патриот. Но против эфиопов ничего не имею, если они такие, как Пушкин.

— А против ассирийцев? — уточнил я.

— А они не вымерли разве? — настало время варяга удивляться.

— Слухи о нашей смерти сильно преувеличены, — не удержался я.

— Я думал, ты — цыган, — скривился мой собеседник. — Но если ассириец — то, наверное, нормально. Я и сам, вообще-то, чуваш. Меня Саша зовут, позывной — «Геноцид».

— А меня — Тимур! — мы пожали друг другу руки.– Позывной «Сорока». И фамилия тоже.

Я ехал выше всех. Вояки постепенно выходили, и Саша Геноцид тоже покинул кабину, подмигнув мне напоследок всей своей чувашско-национально-патриотической физиономией. Приятный парень, только позывной — дурацкий…

Но, несмотря на такой интересный разговор, свои выводы про появление Системы я запомнил накрепко. Авось — удастся пообщаться про это с кем-нибудь умным…

Никого особенно умного мне на пути не попалось. Даже в редакции — то есть, в пресс-центре — было пустовато. Похоже, Легион воевал на полную мощность, и информационное сопровождение требовалось во множестве мест, почти все военкоры были на выездах. Кроме какого-то бледного парня, который яростно лупил по клавиатуре терминала, сидя в холле-опенспейсе и много и затейливо ругал какого-то Лукича и, почему-то — селедку под шубой.

— Эраст Эрастович у себя? — спросил у него я.

— В приемной спроси, — буркнул ругательный паренек.

Пареньку могло быть и пятьдесят, и семьдесят лет, но — он сам выбрал образ тинейджера, кто ему виноват? Я сунулся в приемную и лицом к лицу столкнулся с Кариной Смирновой. Ну как — лицом к лицу? Она склонилась над кофе-машиной, так что первым делом я увидел никак не лицо, а нечто очень даже противоположное, но довольно привлекательное:

— Сливки добавлять? — спросила она у кого-то.

Дверь кабинета «эй, начальника» была приоткрыта, и оттуда раздался довольный голос главы пресс-службы:

— И сахарку, Кариночка…

Я шагнул назад. Кариночка? Сливки добавлять? Что-то в лесу сдохло, или, может, рак на горе свистнул? Впрочем — в этом вопросе я точно не собирался копаться. Мне стремительно становилось пофиг. Ее жизнь — ее правила, так в рекламе говорили? Пусть занимается.

Неловкие ситуации мне были не нужны, так что отступив за дверь приемной я затопал погромче и постучал кулаком прямо по табличке:

— Здра-а-асте!

— А-а-а-а-а! Восходящая звезда боевой гонзо-журналистики? А ты быстро! Хвалю! — благодушным тоном произнес Эраст Эрастович из кабинета. Он узнал меня по голосу. — Кариночка, сделаешь еще один кофе?

— Мне надо материал с Верхотуровым доделать, — ее голос звучал сухо, как пески Сахары. — Я кофе не хочу, если звезда боевой гонзо-журналистики не брезгует — пусть мой пьет.

И двинулась прочь из приемной, глядя мне в глаза, не моргая и не сворачивая с прямолинейной траектории. На журналистке была офисная блузка, узкая миниюбка и шпильки. Обычно свободно лежащие короткие волосы теперь она убрала на затылок и закрепила какой-то изящной заколкой. Смирнова хорошо выглядела, и верхние пуговички были расстегнуты весьма заманчиво, это да, но… Похоже, у журналистки в голове что-то стрикнуло? Она начала новую жизнь с понедельника, или что-то вроде того?

Знать не знаю, и разбираться больше никакого желания нет.

Мне было несложно — я сделал широкий шаг в сторону, пропуская Смирнову мимо. Источая флер легких цветочных духов, преображенная Журналист продефилировала мимо, продолжая смотреть прямо на меня. Еще и духи… На космической, блин, станции! Она никогда не пользовалась духами.

Надеюсь, Карина не сбежит из пресс-центра… Неохота заводить с не тот-самый-разговор, но, похоже, придется. Очевидно — придется. Я должен успеть до завтрашнего утра, до одиннадцати.

— Заходи, заходи! — Эраст Эрастович уже махал руками из-за стола. — Кариночка не хочет кофе, так почему бы…

— Отлично! Сто лет не пил кофе!

Я вошел, устроился на стуле, заложил ногу на ногу и взял ту чашку, что была без сливок. Просто — американо.

— Ну, мои поздравления, Сорока, — он шевелил усами и выглядел страшно довольным. — Шикарные материалы. Такой свежак! Еще и видео сверстал сам, и талантливо ведь сделал! Такой экшн, прям как у Найшуллера! Очерки сам Верхотуров одобрил. Лютый хоррор! Сначала — антиутопия, потом — лавкрафтианская хтонь. Тебе б книжки писать, бабло бы греб лопатой! Писатели — они знаешь какие богатые? На кой хрен ты вообще в космос полетел, а?

— Мне нужен четвертый уровень допуска и звание опциона, — сказал я. — Чувствую — скоро пригодятся.

— Ыть! — закрыл рот Эраст Эрастович. — Оно, как бы…

И задумался. Глянул на мои декурионские лычки, достал какие-то бумаги из ящика стола, пошелестел ими, потом — полез в планшет.

— Шустрый ты, Сорока. Я могу это устроить, — сказал он. — Смотрю, декурионом ты по медицинской линии стал… Так-то будь ты в штате, я бы точно на опциона ходатайство подал…

— Почему бы мне и не перейти в штат? Несколько позже, через полгода примерно? Когда пройду курсы подготовки офицеров — вряд ли меня задержат на должности парамедика. Невместно центуриону парамедиком работать. В пехоту идти я не хочу, думаю продолжить работать в отдельном эвакуационном отряде… Становлюсь центурионом, формально перехожу к вам — в штат, вы меня закрепляете за ОЭО, я продолжаю делать все то же самое: писать материалы и вытаскивать людей, все довольны и счастливы.

— А мне какой толк? — брови «эй, начальника» взлетели вверх.

— Так плюшки и бонусы за мои подвиги не доктор Ливси будет получать, а вы! — аргументировал я.

— А для того, чтобы по окончании курсов получить сразу центуриона, ты должен не менее полугода отслужить в предыдущем звании…. Ага! Хитер! А для младшего командного состава таких ограничений как бы и нет! Хоть через день звания присваивай… — он все это время тыкался в планшет. — По большому счету, ну… Почему бы и нет? Но другие командировки я тебе тоже буду подкидывать. С Фоаной же вон как богато получилось, а?

Богато… Слово-то какое подобрал, а? Но вслух я другое сказал:

— Подкидывайте. С преторианцами только договоритесь…

— Договоримся, договоримся, — покивал Эраст Эрастовчи и снова пошевелил усами. — Есть еще один нюанс.

Я выпил залпом кофе. Сейчас ведь скажет какую-нибудь гадость, и мне станет противно, не допью!

— Ты и Кариночка, вы… — таки произнес ту самую гадость он.

— Никаких серьезных отношений. Она мне это дала ясно понять, — с чистой совестью заявил я. — Она — женщина свободная.

Мне подумалось, что сама Смирнова вполне могла попробовать охомутать «эй, начальника». Хотя он ей, вроде как, и не нравился, но мужчина в целом был видный, это стоило признать. Еще и при должности.

— Значит, так! — он радостно хлопнул в ладоши. — Тогда договорились? Полгода — и в штат?

— Если курсы успешно закончу. И вот еще — мне не нужен кабинет в пресс-центре. Не думаю, что лицезрение моей рожи хоть кому-то здесь принесет удовольствие…

— Ну почему же… — фальшиво запротестовал он.

— Будучи в штате — я ведь смогу просто высылать материалы лично вам? — додавил я.

— Не Кариночке? — его брови снова поползли вверх.

— Не Кариночке.

— Разозлится… — поморщился Эраст Эрастович.

— Да и хрен с ней, — припечатал я.

— Но-но-но! — он погрозил пальцем.

Тоже мне — защитник женщин.

— Все равно я буду в штате и бонусы за обработку ей капать перестанут. Она ничего не потеряет.

Таким людям как он, легче все объяснять через линейную выгоду. Я попал в цель — Эраст Эрастович кивнул, и махнул рукой:

— Подам ходатайство на опцион. И бонусы тебе уже капнули, имей в виду. Будешь приятно удивлен! На что потратишь, кстати? Желаю шикарно гульнуть! Сходи в «Амадеус», там та-а-акие девчонки…

— Модификацию сделаю, и на броню — кастомизированный обвес, дополнительное бронирование, — буркнул я. — Приятное удивление быстро закончится, я вас уверяю. Деньги — пыль, а бонусы так и тем паче…

— Скучный ты человек, Сорока! — он заливисто рассмеялся. — Ха-ха-ха! Всего хорошего.

— Давайте, до свидания, — на грани вежливости отмахнулся я.

И вышел из кабинета.

Карина ждала меня в коридоре, и, едва увидев, подлетела и потащила в укромный угол, за какие-то вазончики с пальмами. Листья у пальм были дай Боже, тут действительно можно было спрятаться.

Но мне такие расклады не нравились: во-первых, меня тащили за грудки, как нашкодившего котенка, во-вторых — она натурально шипела, и в-третьих — больно наступила мне на ногу своей шпилькой. Думаю — специально.

Поэтому я не резко, но настойчиво разжал ее пальцы и сказал:

— Давай поспокойнее, Смирнова.

— Ну ты и скотина, Сорока! — ее глаза метали громы и молнии, журналистка явно подслушивала под дверями кабинета. — Значит — ничего серьезного не было? Никаких серьезных отношений? Я — свободная женщина? Ты просто сволочь, хоть и притворяешься святошей!

— Ты в порядке? — я ненавижу скандалить. — Понимаешь, что говоришь?

Скандалить можно только с теми, на кого тебе наплевать. С кем ты не собираешься больше иметь дела, кто не имеет значения. Грубить и язвить человеку, с которым планируешь жить рядом, общаться, работать — контрпродуктивно. Это ничего не улучшит, никаким образом.

На Карину мне постепенно становилось наплевать.

— Что — завел себе какую-то белобрысую палку? Да? — ее глаза были злыми. — Ну и кобель, а? Сколько тебя не было — полтора месяца? И уже нашел бабу?

— Какую, блин, палку? Смирнова, алё! — я помахал рукой перед ее лицом. — Ты живой человек или где? Помнишь, ты говорила мне ртом, что тебе не нужны серьезные отношения, что я — ретроград и мужской шовинист, и вообще — отстал от жизни? Что ты свободная женщина и просто приятно проводишь со мной время, и не хочешь ничего усложнять?

— Вы, мужики, такие тупые… — она вдруг отступила на шаг и встала в красивую позу, закатив глаза. — Ты что, не понимаешь, что я не это имела в виду?

Я на секунду остолбенел. Меня всегда вытормаживали такие вещи. И я вовсе не обязан был с ними мириться. И уж точно — я благодарил Господа, Создателя Вселенной, что он уберег меня от реализации дурацкой идеи — завязать серьезные отношения с такой махровой дурой.

Не дурой, в смысле отсутствия когнитивных способностей и общей эрудиции, а дурой по-бабски. Точно так же как мужики бывают козлы — не в смысле парнокопытные с рогами, а в смысле — по-мужски козлы.

— Я ради кого все это… — она провела руками по блузочке и юбочке — и сделала это чертовски привлекательно. — Ради «эй, начальника», что ли? Я же тебя ждала, я ведь… Помнишь, как нам было классно?

— О, — сказал я. — Нам было классно пару раз, да. А потом ты сказала, что будешь не против, если я сдохну в командировке. И сообщила, что не желаешь меня больше видеть. Знаешь, я почти сдох. Трижды. Очень неприятная штука — сдыхать, скажу я тебе…

— Тиму-у-ур, ты что, подумал, что я всерьез? Ты же меня знаешь, я — легкая… — начала она, кажется понимая, что упускает ситуацию из-под контроля. — Ну, я прощения у тебя прошу, м? Давая я попрошу у тебя прощения? М-м-м?

— Не-а, Карина. Я тебя, похоже, не знаю, — сказал я. — И это я прошу у тебя прощения за то, что потратил твое ценное время. И желаю тебе жить счастливо, свободно и с удовольствием. Ты — легкая, я — не легкий. Я — тяжелый. Я — ретроград, мужской шовинист и вообще — старомодный сукин сын в свои тридцать лет. Если у нас что-то и было — оно закончилось перед моей командировкой на Фоану. И то, что было — оно мне не подходит. Поэтому этого больше не будет. Такое дело.

— Так, значит? — она прищурилась, застегнула пуговички на блузке, поправила прическу. Ее лицо как будто закаменело. — Ну, смотри сам. Я тебя услышала.

Развернулась — и пошла прочь. Один раз Смирнова оступилась, и мне стало ее немного жалко. В конце концов — классная баба, красивая, яркая. Просто — дура. Хоть и умная.

На душе было муторно, и, если честно, мне хотелось выпить. Это дурацкая идея — выпивать, когда муторно, но ничего лучше я придумать не мог, и потому ехал на фудкорт, хотел засесть на пару часов в каком-нибудь баре. А какие у меня были альтернативы? Искать какого-нибудь знакомого и вешать ему лапшу на уши по поводу своих душевных терзаний? Так нет никаких терзаний, все предельно ясно. Пойти бить морды на ринг, в зал? Настроение не то.

Увы, в такой ситуации нельзя для всех быть хорошим. Например, если гипотетически довести эту историю до абсурда: я что, должен был потрахивать Карину, продолжая играть в ее игры, и при этом делать романтический вид с Машей Ларсен? Это же просто противно! Я бы на говно изошел, пытаясь удержать ситуацию под контролем в замкнутом пространстве на сто тысяч человек, и не спалиться. Нет уж — начинаешь новые отношения, будь любезен закрыть все остальные вопросы в личной жизни. Иначе — просто непорядочно.

Еще абсурдный вариант: предложить им гарем. Ну, чтобы никто не обиделся. Идиотизм чистой воды, тут от одной женщины черепную коробку разносит, а две — это как? Я что — дурак что ли? Это если в моральную сторону вопроса не углубляться, там все вообще кристально ясно.

Да и вообще… Одно дело — интрижка. Приятное времяпрепровождение, то самое будоражащее чувство под ложечкой, азарт, блеск в глазах.

А другое — любовь. Думать о женщине регулярно, чертовы пятнадцать лет, постоянно стремиться ее увидеть, помочь и поддержать, а еще — соотносить свои поступки, решения, внешний вид, образ жизни с ней, думая — а что она бы сказала? Если это не любовь, то… Что тогда? Может, психическое заболевание? Это да. Такой возможности исключать не стоит. Но если и ехать крышей — то почему бы и не так? Особенно, если выясняется, что у двоих — похожие симптомы. И это я должен променять на… На что?

Я свайпнул по экрану браслета, нашел контакт Маши Ларсен и написал:

— Очень жду завтрашний день.

— Пью чай без сахара и думаю о тебе, — в ту же секунду пришел ответ.

На моем лице поселилась дурацкая счастливая улыбка, а на душе стало легко. Кое-что сегодня я сделал правильно. Хотя, иногда правильные решения даются очень трудно.

Лучше с вандрунами воевать, ей-Богу.

Палыч зависал под днищем медэвака, как обычно. Ему там, похоже, нравилось. Тем более, вместе с ним в горизонтальном положении время проводила и Раиса. Две пары ног торчали у задних колес параллельно друг другу.

— Подержи патрубок… Ага, щас мы его… — бормотал Длябога.

— Хомутиком закрепи, — советовала Зарецкая. — Затяни хорошенько.

— Точно. Хомутик — эт нормально… Чего ты такая умная? — в его тоне слышалось очень много восхищения.

Барух сидел на крыше мастодонта, как Соловей-Разбойник. Он разбирал орудие и смазывал детали, напевая какую-то трогательную песенку про буковки и учителя. Багателии было не видно, но зато из конторки в углу ангара слышался дикий хохот — и чисто интонационно я догадался, что там проводят время Одиссей Хаджаратович и Духаст Вячеславович.

— Здрасте, — сказал я.

— Дац! — раздался из-под кузова звук удара головой. — Ох, блин!

— Ваня, ну, ёлки зеленые! Ты что — действительно пытался встать? Как ты вообще без меня выжил? — подала голос Раиса. — Дай гляну… Ой дура-а-ак… Ничего, будет просто синяк.

— Сорока! Сорока, потяни меня за ногу, чтоб я выехал! — попросил Палыч.

Я его просьбу исполнил с большим энтузиазмом, так, что каталка с нашим водилой пулей выскочила из-под медэвака. Удерживая Палыча за ступню, я скорректировал траекторию и раскрутил друга-товарища несколько раз вокруг себя, получая огромное удовольствие от процесса. Длябога при этом как-то не обрадовался неожиданному аттракицону:

— Я тебя убью-у-у-у! Меня тошнит уже, сейчас блевану! — простонал он круге эдак на четвертом.

— Ваня! — Раиса выбралась на свет Божий самостоятельно. — Не «блевану», а «вырвет»!

— Я руки ему сейчас вырву! — завопил Палыч. — А ну, пусти!

Наконец я сжалился и тормознул соратника. Отпускать его ногу сразу не стал — он бы в стену улетел. Длябога попытался резко встать, дабы привести угрозы в исполнение, но голова у него закружилась, и водилу повело в сторону.

— Засранец какой, а? — сказал он. — Тимур, я бы плюнул в тебя, но не попаду.

— Я тоже рад тебя видеть, Палыч! — жизнерадостно улыбнулся я. — И сразу к делу: где мне заказать модернизацию брони? Послушал я тут, что у вас творится, и с кем вы воюете, сопоставил с тем, что происходило на Трапписте-1 и решил, что вбухаю все бонусы в кастомизацию. Мне нужен тяжелый доспех исключительного качества, Палыч!

— Так! — Длябога оживился, и его мигом перестало тошнить. — А чего к этим своим… Где ты делал, короче — туда чего не идешь?

— Там до среднего включительно кастомизируют. А мне что-то вроде терминатора нужно, понимаешь? И не в смысле Арнольда Шварценеггера, а в смысле «Вархаммера».

— Терминатора знаю, Вахромеева не знаю. Какой еще Вахромеев? — не дослышал Палыч. — Однако, уже соображаю, кто тебе нужен. У нефоров умельцы есть, там же большие индивидуалисты служат, сам знаешь. У них ни одного стандартного комплекта, вечно что-то шаманят, мутят… Опыт, короче, имеется. Поэтому — лучше пробей тему через Падавана или Лилу, они посоветуют. Какой-то то ли Потапыч, то ли Похабыч в Четвертой когорте этим занимается. Никакой не Вахромеев! И меня с собой зови, как детали выяснишь. А то обдурит тебя, разведет на бонусы… Кстати — и много тебе отвалили?

— А я как-то и не смотрел… — только сейчас понял я.

— Шо я слышу⁈ — возмутился с крыши Бляхер. — Этот мальчик таки не смотрел на бонусы? Немедленно посмотри и реши, как мы вместе их потратим для общего блага! Багателия помалкивает, но нам-то тоже часть твоих подвигов засчитывается, пока ты член экипажа! И если мы посчитаем, сколько капнуло тебе, то таки сможем сразу понять, сколько капнет Ливси, а сколько — нам!

— Для общего блага мы на фудкорте можем сегодня засесть, — предложил я. — Надо же как-то отметить воссоединение, удачное возвращение и вообще… Нормально пожрать.

Честно признаться, я так и не поел толком. После разговора с Кариной я свой план реализовал: нашел какой-то маленький бар с ненавязчивой барменшей, взял себе бутылку вина и шоколадку, да так и просидел там за столиком с блокнотом. Что-то писал, что-то рисовал… Не так, чтобы страдал, больше о превратностях судьбы размышлял. Короче, рефлексировал. Тоже необходимо иногда — просто сесть и порефлексировать. Но рефлексией сыт не будешь, я — модификант, мне жрать хочется почти постоянно, если, конечно, боевых действий вокруг не ведется.

Если война — я неделю теперь без еды обходиться могу, если не больше.

— Вообще-то Рогов проставляется, а не ты. Он у нас — новенький. Знаешь, какой позывной ему Багателия дал? — ухмыльнулся Палыч.

— Ну? — дернул подбородком я.

— Духаст! — сказал Длябога, и мы заржали.

Вот он — пранк, который вышел из-под контроля!

— Объясните кто-нибудь старому еврею, над чем вы все время хихикаете? — возмутился Барух. — Почему прекрасное латинское имя Игнат, которое восходит к древнеиндоевропейскому слову ignis и переводится как «огненный», превратилось в немецкое «ду хаст»? И вообще, какой «хаст» имеется в виду — «hast» или — «hasst»? Потому что перевести то, что вы озвучиваете, можно как «имеешь» и как «ненавидишь». Вы таки сломаете мне мозг, и я…

— Барух, ты «Рамштайн» никогда не слушал? — спросил я. — Индастриал-металл, классика жанра. Тиль Линдеманн, и вот это вот всё.

— Мне не очень нравятся немцы, — осторожно заметил Бляхер. — И я не очень люблю ритмичную и боевитую немецкую музыку. Как-то не мое это, ну… Таки вибрации не совпадают.

— Ну, и ладно тогда, не забивай себе голову, — предложил Палыч. — Прими как данность. Твоего «Бляхера» мы же приняли и перевести не стараемся. Вон, кстати, идут вдвоем… Шерочка блин, с Машерочкой.

Рогов и Багателия вышли из конторы, продолжая взрываться дурным смехом и тыкать друг в друга локтями. Я бы сказал, что они были похожи, как близнецы, но это было очевидной тупостью: рослый блондин Духаст Вячеславыыч, с которого можно рисовать плакаты хоть про шахтеров, хоть про трактористов, хоть про героических солдат, и лысый-бородатый-широкоплечий Одиссей Хаджаратович, который мог сыграть в фильме про пиратов или про коварных боевиков, или про какого-нибудь могущественного джинна.

Но вот это какое-то общее настроение, общая основа у них обоих — она считывалась сразу. Может, книжки одни и те же читали, кто знает? Так или иначе — вели они себя, как пацаны, блин. Толкались, смеялись, тыкали в нас пальцами. Хотя обоим — явно за шестьдесят! Может, Рогов чуть моложе… С другой стороны — в шестьдесят мужики тоже — пацаны, куда от этого деваться?

— Ора, все собрались? Сорока, мой золотой, ты все-таки пришел? — сначала руку мне протянул Багателия, потом — Рогов. — Так, сейчас там товарищ опцион Рогов… Та-а-ак!

Багателия, прищурившись, глянул на мои декурионские лычки на комбезе, потом — на свой браслет и спросил:

— Ты что — тоже опцион? Уходил дупликарием, а теперь через две ступеньки прыгнул? Как ты это исполнил, а? Ты что — фокусник?

Явно в некоторой растерянности командир почесал свою лысую голову и оглядел весь наш экипаж, как будто пытаясь найти у них поддержку.

— А что — уже одобрили? — я глянул в свой браслет и присвистнул. — Одобрили! Я теперь опцион, ни фига себе!

«Эй, начальник» сработал оперативно. И двух часов не прошло, как Тимур Сорока стал опционом! Хорошо жить двойную жизнь, а? Когда с острова Буяна — в царство славного Салтана, и там получил профит, и тут — получил… Где один ассириец прошел, двум евреям делать нечего!

И бонусы. Тут я даже свистеть не стал, просто заткнулся: сто пятьдесят тысяч бонусов — на что вообще это можно тратить на «Ломоносове»? Конечно — если не покупать себе вирт-капсулу, как Евдоха, и не оформлять подписку на ППЖ — походно-полевую жену-андроида, как некоторые? Сто пятьдесят тысяч — это ровно триста шикарных посиделок в ресторане на двоих. В отличном ресторане, палубе эдак на четыреста сороковой.

Если переводить на наши, белорусские цены — я бы мог купить квартиру в провинции. Нормальную такую, с ремонтом. Не в Минске правда, там бы и на однушку вряд ли хватило. Но сумма серьезная. Кстати, интересно — а бонусы накапливаются? Можно их по какому-то курсу обменять после окончания контракта?

В наследство оставить можно — вон Сомов Смирнову так облагодетельствовал.

И да, мне точно хватит на кастомизированный тяжелый доспех и на модификации организма. А поскольку четыреста сороковая палуба мне не светит, то и на посиделки, например, с Машей Ларсен в чем-то вроде «Зурбагана» останется… А нет, светит — четвертый уровень допуска свалился!

— Обалдеть, — сказал я. — Довольно, довольно золота, Золотая Антилопа!

Мне было страшно. Выскочек нигде не любят, скакнуть за несколько месяцев с рекрута до опциона — то есть фактически до старшины или прапорщика — это сумасшедший карьерный рост. И да, я вроде как тоже молодец и работал в два раза больше, чем остальные, но… Но обычно за такими головокружительными успехами и весомыми плюшками следует холодный душ из малоприятных событий, это я за тридцать лет усвоил крепко. В душу мою закралось ощущение грядущего кабздеца, и я несколько раз вдохнул-выдохнул, прогоняя мерзкие предчувствия.

— Маладэц! — хлопнул меня по плечу Багателия. — Джигит! Настоящий боевик! Ора, всё, собрались? Пошли праздновать, опцион Рогов и опцион Сорока сегодня угощают!

Говорить, что я уже слегка наугощался сегодня, я не стал, так что шумной компанией мы двинули на фудкорт. Выходные у нас или нет, в конце концов?

Засели мы в первой попавшейся забегаловке. Заведение было оформлено в деревянном стиле, тут работали трое калонов-мужчин, которые быстро наливали напитки и лихо орудовали с грилем, фритюрницей, плитой и духовкой. Наверное — и раньше, до вербовки, трудились где-то в сфере общепита.

Поначалу мы просто отмечали, рассказывали какие-то байки, но довольно быстро веселая посиделка превратилась в серьезное обсуждение текущей ситуации на фронтах. Мы с Роговым поведали друзьям и соратникам про Фоану и стерильный системный фашизм, а еще — о Старом Вожде и его общине. Произвело впечатление на них и явление эльфийского Гандапаса — эмиссара Доминиона Гадра Паси.

— Ора, подожди! Этого лысого я на Убахобо видал… — вдруг сказал Багателия. —

— … деревянными членами торгует! — завершил за него Палыч, получил подзатыльник от Раисы и заслуженную порцию сдавленного смеха от остальных.

Эта шутка, кажется, всегда будет актуальна.

— Нанитов отгружал мне, — сообщил командир. — Как раз вот в послэдний наш визит, да. Фиалковые глаза, манеры такие… Точно — он!

— Совсем хреново у них с личным составом, — прокомментировал Рогов.

— Есть мнэние, что вот-вот эта ситуация коренным образом изменится, уахама? — откликнулся Багателия. — Если не через месяц или два, то, вполне возможно, через полгода или год с личным составом у них проблэм нэ будет. Судя по тому, что вы про Старого Вождя рассказали — схема возвращения миров отработана, и скоро мы увидим…

— Что увидим? — склонила голову на бок Раиса.

— Кое-что увидим, да, — уклонился от ответа Одиссей Хаджаратович и поднял бокал.

Мы чокнулись. Пили мы пиво, ели — всякую гастрятину. Картошку фри, сырные палочки, луковые колечки, наггетсы черт знает из какого мяса… Было еще большое блюдо свежей зелени и овощей — огурчики, помидорчики, салат, петрушка… Собственное производство, из оранжерей — и потому по цене эти витаминчики затянули как бы не дороже всего остального. Но мы себе позволить такие роскошества могли, без проблем. Рогову тоже очень неплохо капнуло за командировку на Траппист-1, ему ведь считали «фраги» как штурмовику — то есть количество ликвидированных противников. А он в одиночку чуть ли не целую армию роботов загасил, и потом, на Раномасине, по вандрунам отрабатывал как надо.

Да и наши соратники могли чувствовать себя довольно зажиточно: они не сидели без дела, Восьмой экипаж в урезанном составе сначала участвовал в общевойсковой операции на Втором Шурупе, а теперь регулярно вылетал на эвакуационные миссии в Гепатиты.

Зачистить ВЕСЬ огромный пояс астероидов физически было невозможно. Но такой задачи и не стояло!

На Третьем Шурупе — безатмосферном спутнике — располагалась космическая верфь Основателей, одна из самых больших и мощных. Здесь в свое время производили корабли уровня «Ломоносова», только не такие и другие.

Те самые гигантские летающие тарелки, о которых я читал в детской энциклопедии! И сейчас Доминион стремился это производство возродить. Для этого требовалась рабочая сила — ее, в принципе, хватало на Втором Шурупе. А еще -ресурсы, их добывали автоматические шахтерские комплексы на Гепатитах.

Обеспечение безопасности Второго Шурупа, а точнее — четырех поселений на триста тысяч рефаим в сумме — это было задачей номер один. Задачей номер два стала расконсервация и перезапуск добывающей промышленности в поясе астероидов.

И номер три — пока маячила в перспективе: экспедиция на Третий Шуруп, зачистка и обследование верфей. И сопровождение туда специалистов Доминиона.

До этой операции руки у Легиона пока не дошли, потому что Гепатиты действительно допекли наших до печенок. Информация о некоем «орбитальном цикле» оказалась правдой: переброска Русского Легиона на Харпс-69 была не случайной. Три Шурупа, находясь в перигелии, вступили в орбитальный резонанс с Гепатитами. Это случалось и раньше, но сейчас — впервые за много десятков, если не сотен, лет — в афелии находилось самое плотное и обширное скопление каменюк, породив таким образом то, что земные астрономы называют соединением — период максимального сближения и взаимовлияния небесных тел.

Это породило огромное количество астероидов-кроссеров, которые пересекали орбиту холодного гиганта и его спутников. И да — они периодически падали на поверхность.

— Этих тварей мы сразу встретили вживую, в декристаллизованном виде, крупных, отожравшихся… — рассказал Палыч. — С ними рубились системные роботы — крепко, насмерть дрались, не как с нами. Мы подумали — местная фауна… Хищники или вроде того. Доминионцы никаких комментариев не давали по этому поводу. Пока мы разобрались что к чему, пока соотнесли с кратерами — местами падения астероидов…

— Подожди, — помотал головой я. — В каком смысле — декристаллизованная? Что это значит?

— Так они окаменелости! — в свойственной ему манере заявил Длябога. — Внутри астероидов может быть один, два, десять кровожадов, как повезет. Но — каменные. И астероиды не всякие, а эти, которые с гепатитом…

— С аморфным гидроксиапатитом и кремнеземом, айей! — поправил Багателия.

Палыч кивнул и продолжил:

— А стоит самому крохотному листочку, любому кусочку свежей органики попасть на заряженный астероид — всё! Начинается настоящая дрочь! Такой звук: кр-кр-кр-кр, потом — пар, вонища, говнище — и лезет маленький гаденыш! Один, второй, третий — только лови, мать их! Такие шустрые, ужас просто… Уж мы их душили-душили, душили-душили…

— Гы, — сказал я. — Бессмертная классика.

И подумал, что Ларсен бы одобрила. Вообще — вписалась бы, как родная. Она любила цитаты и любила «Собачье сердце». У нее вообще профессор Преображенский — один из любимых персонажей. И панч Палыча из «Ширли-Мырли» про деревянные члены — тоже бы оценила. Сидела бы сейчас рядом со мной, смеялась и ладонями махала, чтобы лицо остудить.

— Ну, а как по-другому? Как кровожад отожрется белковой пищи — так расти начинает не по дням, а по часам. Ладно — по дням, по дням. За неделю может вымахать до человеческих размеров, — не прекращал вещать Длябога. — Хорошо, хоть чуть помедленнее становится. Но разобрать его на составляющие — та еще проблема…

— Ой-вей, стрелять надо просто уметь! — отмахнулся Бляхер. — Отстрелил глаза, отстрелил яйцеклад, и киш мир ин тухес унд зай гезунд. Дело можно считать закрытым! Дальше — мясницкая работа. Броня у него не сплошняком, а сегментами, иначе щупальца бы не гнулись. Вот и лупишь в стыки…

— Если выходить на такую тварь контубернием или — с тяжелой техникой типа «Смилодона» или «Мастодонта» — то, в принципе, Барух прав, — кивнул Палыч. — Но так — живучие, паскуды, вдвоем или втроем уделать очень сложно. Я одного кровожада, крупного такого, бортом на вираже сбил, еще и колесами проехался, так эта падла вцепилась в машину, скаты мне попортила, в дверь стала ломиться…

— Светошумовые, да? — Багателия взял целую горсть луковых колец. — «Флешки» работают. Я через вэрхний люк две вибросил — мамой клянусь, кровожада совсэм перекорежило!

— Переехали его еще раз, и там Раиса из орудия уже разобрала… — кивнул Палыч.

— Разобрать-то разобрала, но паразит из него выскочил, — невозмутимо заявила Зарецкая. — А потом тапир в лесу с ума сошел и сожрал всю свою стаю. И получился у нас кровожад-тапир со щупальцами из спины.

— Скажем им? — посмотрел на меня Рогов. — Или они уже сами поняли?

— М? — Багателия жевал луковые кольца, и потому ничего внятного сказать не мог, но интерес его был очевиден.

— Что то херня, что это херня, — вздохнул я. — Что на Раномасине, что здесь — на Гепатитах… Это две одинаковые херни, друзья мои. Такие дела!

Я смотрел на себя в зеркало и пытался увидеть существенную разницу с тем, как я выглядел вечером. И ничего такого удивительно не замечал. Напряг мышцы, повернулся боком, согнулся-разогнулся, выпрямился, встал по стойке смирно. Интересно!

Чуть-чуть, на пару сантиметров, выше. Чуть-чуть, на полсантиметра с каждой стороны — шире в плечах. Капельку массивнее. И по ощущениям килограмма на три или четыре тяжелее. А так — все тот же Сорока. Шевелюра, щетина, голубые глаза. Шрам на правой щеке — привет из Сирии — тоже остался. Почти ничего не изменилось.

Для себя я твердо решил — ничего сверх нынешней модификации менять больше и не нужно. Я хотел остаться человеком, самим собой. Тимуром Сорокой. Не превращаться в космодесантника-астартес, как кое-кто из «варягов», и не делать из своего тела косплей на «хищника» из американского кино, как некоторые нефоры. Перед глазами стоял образ вандруны — вот кто прошел максимально эффективную модификацию! И перестал быть человеком, хомо сапиенс сапиенс, гебарим, если угодно.

Человек — не только кожаный мешок с костями, потрохами и мясом? Ну да, да. Даже если тело — костюм для души, то я предпочитаю носить что-нибудь более-менее классического фасона.

— Доволен? — спросил Багателия. — Все как ты просил. Минимальное изменение внешнего вида, оптимальные функциональные модификации для ношения кастомизированной тяжелой брони под твои нужды. Правильно сдэлал, что сначала за модификацией пришел, а потом за доспехом отправишься. Мерки-то на тебя нынешнего будут снимать, эргономичность не пострадает, уахама? Сейчас бы тебе нагрузить опорно-двигательный аппарат как следует…

— А я как раз в тренажерку собрался, — признался я. — Сколько сейчас — девять утра? Отлично, как раз успею…

А потом задумался:

— Слушай, а почему от ранений меня семь суток лечили, а с модификацией за ночь справились?

— Ора, что ты как маленький? За дэньги же! — широко улыбнулся Багателия. — А то — соцпакет, понимаешь? Если нэ боевая обстановка — наниты работают в энергосберегающем режиме. И дни лечения легионные ПсИны добавляют к сроку контракта. И тут даже опэратор капсулы — то есть военврач — ничего поделать нэ может. Да и повреждения у тебя были действительно серьезные, не халам-балам. А здесь — по большому счету нужно только подстегнуть естественные процессы в организме и добавить нэобходимого строительного материала.

Желудок у меня застонал, явно напоминая о строительном материале. Нужно было всерьез подзаправиться!

— Давай, поешь, а потом — нагружайся. Советую — трэнинг с отягощениями. Все группы мышц прогони, проверь границы возможностей, чтобы потом сюрпризов не было, айей?

— Принял! — сказал я. — Сегодняшний день как раз этому и посвящу.

— Знаешь, Сорока, — он почесал бороду. — Я таких сознательных, как ты, и не видэл, наверное. Обычно рэкруты в первый год вразнос идут, гуляют вовсю! Молодость же вернулась! Бонусы в барах и клубах просаживают. Пьют, танцуют, дерутся, ради девчонок готовы последнюю рубаху снять, понимаешь? Нэ все, но многие. Был мужчина, уважаемый человек — а стал джмафик натуральный… Это процентов семьдесят, наверное. Но и среди настоящих, правильных мужчин больше тех, кто присматривается поначалу. Тянут лямку, пока не освоятся, пока не поймут, что к чему… А ты — нет. Ты с места в карьер взял, так по-русски говорят? Интересно за тобой наблюдать, мой золотой!

— Да? Никогда не задумывался… — я стал быстро одеваться: щеголять в одних шортах мне не улыбалось. — Наверное, это потому, что я — молодой, и потому что я — на работе. Я ведь журналистом работаю, для меня никакого ужасного разрыва с прежней жизнью не случилось. У меня есть задание — и я его выполняю. Знаешь, какая самая длинная командировка у меня была? Четыре месяца. И я в этой командировке познакомился с людьми, ходил в тренажерку, нашел церковь по душе — туда захаживал, хор послушать. Даже на подработку устроился — таксистом. Очень помогло потом… Так что для меня оно не особенно отличается. Там был большой город, чужой и враждебный. Тут — вот, дредноут посреди космоса.

— А на кого работаешь? «Спутник»? «Бибиси»? «Голос Америки»? — поднял бровь Багателия. — АННА-Ньюс? Может — «Рыбарь»?

— Информационное агентство «Космос Тудей» — усмехнулся я.

— Сэрьезная контора, наверное? — покивал он.

— Очешуенно серьезная! — откликнулся я. — Еще и книжку потом обещали напечатать.

— Даю официальное разрэшэние, мой золотой — пиши про меня, нэт проблем, — широко улыбнулся он. — Только нор-р-рмально напиши, что я — охрэнительный, а не какой-нибудь там…

— … тормоз почкория! — закончил за него я и рассмеялся. — Даю слово, Одиссей Хаджаратович — вы у читателей будете одним из самых любимых персонажей.

— Маладэц, Сорока! — хлопнул меня по плечу командир. — Иди, хорошо покушай, а потом, через час или полтора — на трэнировку. Напиши мне потом показатели, такую схему модификаций я в нашей медкапсуле еще нэ исполнял. Ты у меня был экспериментальный образец!

— Как макака-резус в Сухумском обезьяньем питомнике, да? -закатил глаза я. — Или павиан-гамадрил?

— На секундочку не питомник, а Научно-исследовательский институт экспериментальной патологии и терапии Академии наук! — поднял палец он. — Давай, иди уже! Ты вообще больше на павиана-анубиса похож, но это — мэлочи…

Ничего себе — мелочи! Оказывается — я похож на павиана-анубиса. Теперь мне жутко хотелось посмотреть где-нибудь, что это за животинка такая, и казалось мне, что ничего лестного в этом сравнении не было…

Система общественного питания в Легионе была устроена так же, как и любая другая сфера. Кушать можно сколько угодно и бесплатно, но только того, что предложат. Остальное — за отдельную плату.

Социальный минимум в плане одежды, оружия, доспехов, еды и ночлега обеспечивался для всех. Каждый мог получить белье, хаки-комбез, койко-место, «вал», комплект легкой или средней брони (в зависимости от подразделения) и трехразовое питание в «казенной» столовой. И воду из кулеров в любом коридоре — сколько угодно. Еще — одну пачку мультивитаминов на тридцать дней.

А вот любая роскошь уже требовала бонусов. Хочешь в стильной рубашечке покрасоваться, потанцевать под живую музыку или там — тортик покушать — будь любезен, раскошеливайся. Особенно падки на это были девчонки всех возрастов, а мужики в связи с новообретенной молодостью и тем фактом, что эти самые девчонки все как одна после омоложения и коррекции были весьма симпатичными, готовы были последнюю шкуру с себя снять, чтобы подружку порадовать и получить от этого свои гешефты. Так что эта самая «роскошь» пользовалась спросом.

Соответственно, как нитка за иголкой, за роскошью в сфере общепита, сферы услуг, одежды и обуви сюда подтягивалась и роскошь боевая. Хочешь заработать больше бонусов — нужно больше и лучше воевать. Лучше воевать можно, используя правильный обвес на оружие, спецбоеприпасы, подсадных ПсИн в доспехе, кастомизированную броню, модификации организма.

Включался и феномен показного потребления: так, например, модифицированное тело означало успех. Великаны-долбославы из Третьей когорты, булкохрусты со стальными мышцами, комуняки с пуленепробиваемыми черепами, или нефоры, которые могли бегать по стенам — все они форсили перед соратниками своими благоприобретенными суперспособностями. И да, больше нравились девчонкам.

Девчонкам реально нравятся красивые, успешные и богатые. Как будто в этом есть что-то неправильное!

Как будто девчонкам должны нравится уродливые, депрессивные и нищие.

Как будто нам, парням, нравятся некрасивые, нудные и бесхозяйственные барышни.

— Две порции плова… Нет, наверное — три! — сказал я на раздаче, и милейшая курносая повариха с четвертым размером груди улыбнулась и хозяйственно наложила мне в тарелку целую гору плова на какой-то инопланетной крупе и с мясом из синтезированного белка.

И нет, она вряд ли собиралась со мной заигрывать. Мои модификации были спрятаны под комбезом, столовался я здесь, а не на четыреста сороковой палубе и даже не на фудкорте, так что кандидатом в ухажеры был очень незавидным — по ее меркам. Разве что нашивки опциона играли в мою пользу, но опционов-то тут — как собак нерезаных, был бы трибуном — она бы, наверное, и четвертую порцию мне накинула.

И да, девчонок пускали на четыреста сороковую даже с первым уровнем допуска, как у калонов. Господам офицерам периодически хотелось кутить, а кутить без дам — это совсем не тот коленкор. Гендерное неравенство, как оно есть! Ну, и социальное — тоже.

Моя сумка со спортивной формой уже стояла у стола в самом углу, место я занял. Оставалось только налить себе компота.

Над самой раздачей на большом экране шла трансляция — пресс-служба не зря ела свой хлеб, новостные видеоролики, аналитика, познавательные программы про вооружение, технику, флору и фауну далеких планет — все это крутилось в круглосуточном режиме. С повторами, да, но не набивая при этом оскомину.

— … специальный репортаж нашего внештатного военкора Тимура Сороки, парамедика Восьмого экипажа Отдельного эвакуационного отряда из звездной системы Траппист-1, — зазвучал голос Смирновой.

Я вздрогнул и задрал голову.

На экране сплошной чередой шли кадры с моей экшн-камеры. Карина всерьез подошла к озвучке — ее голос звенел, она рассказывала о нашей миссии, о локальном реванше Системы, о стерильном фашизме, вводных, промывке мозгов. А еще — о коллаборантах-эльфах, которые добровольно легли под власть машинного разума, и о гордых партизанах Старого Вождя, в это же время мужественно отстаивавших свою свободу. Если бы я не знал Смирнову, если бы вчера мы не имели жесткий разговор — я бы подумал, что она реально прочувствовала материал и отнеслась к нему с душой. А так — мог только поаплодировать ее профессионализму. Звучало очень правдоподобно, в плане эмоций.

Я только радовался, что моя физиономия там почти не фигурировала — журналист обычно остается за кадром. Но шутер в подземельях смотрелся реально круто — все эти растяжки и пулеметные очереди, которые сшибают с потолка пауканов… Я прям засмотрелся. И себя зауважал — нормально смонтировал!

Короче, три порции плова очень быстро закончились.

— … награды нашли своего героя. Дупликарий Сорока был повышен до декуриона приказом трибуна Белоярова, командира сводного отряда. А как военкор, который сохранил и донес до каждого из нас правду о Системе, он поднялся еще на одну ступеньку вверх. В Восьмом экипаже Отдельного эвакуационного отряда продолжает теперь службу опцион Тимур Сорока — достойный боец Русского Легиона, мой коллега и настоящий герой! — торжественным тоном закончила Смирнова и добавила: — Завтра в девять тридцать и в двадцать один тридцать по корабельному времени — продолжение репортажа из системы Траппист, о ситуации на Раномасине и совместной операции с ауксиллией «Ганза» и когортой «Дельта» Атлантического легиона!

И, черт бы меня побрал, фоном пошли кадры, как Верхотуров жмет мне руку, и мы с ним доброжелательно о чем-то треплемся. Наверное, как раз об офицерских курсах и интервью в кофейне «Зурбаган» у Ованесяна!

Спустя секунду я поймал очень заинтересованный взгляд поварихи — через всю столовую, а потом ко мне повернулись еще пара десятков голов. Хорошо, что я плов доел! В конце концов, в тренажерку можно прийти пораньше, на беговой дорожке походить, например.

С шумом отодвинув табуретку, я сказал:

— Всем приятного аппетита, очень вкусный плов!

И свалил.

Не так, чтобы я стал знаменитостью в одночасье. Все-таки прям чтобы постоянно смотреть телик — так этот вид досуга у нас предпочитали процентов двадцать народа, не больше. Но стационарные плазменные экраны в общественных пространствах работали бесперебойно, так что в лифте и коридорах народ оборачивался, а некоторые подходили пожать руку и переброситься парой слов.

— Это ж ты — Сорока, да?

— Сильно вас там прижали?

— Рогов — машина, да? Моща!

— И что, нормальные из эльфов вояки?

— А чего на Раномасине-то? Да посмотрю, посмотрю, ты коротко скажи — совсем жопа?

В целом посыл от соратников был доброжелательный, и это не могло не радовать. Известность — она порой подкидывает хреновые последствия. Без них, кстати, тоже не обошлось: один небритый мужик, чем-то неуловимо похожий на Туйманова, набросился на меня с негативом:

— Вас всех из карцера полгода выпускать нельзя! Вдруг вы — шпионы? Вам Система мозги промыла, а мы тут с вами цацкаемся! Нельзя было сдаваться, никак нельзя! Приказ №227 «Ни шагу назад!» Слышали про такой? Давно пора вводить!

И пальцем своим в меня тыкал, кривым. Благо, этого активиста быстро угомонили соратники:

— Уймись, Егорка, отстань от человека! Ты думаешь, преторианцы из него душу уже не вынули раз двадцать? Тащ опцион, не обращайте внимания, он пилот ОБЧР, сами понимаете…

— А-а-а-а! У меня сосед — пилот… — согласно покивал я. — У них бывает.

И вышел на 292-й палубе, и зашагал в сторону тренажерки. Парикмахерские, массажные салоны, всякий маникюр-педикюр, спортивные секции, швейные ателье и тату-салоны — двести девяносто вторая была царством сферы услуг для простых легионеров и младшего командного состава. С площадями проблем не было, павильоны, ларечки и всякие закуточки тут располагались довольно хаотично, так что в лабиринте коридоров заплутать можно было запросто.

Хорошо, что я тут ходил уже не первый раз, так что путь нашел без проблем. Спортивный комплекс занимал серьезную площадь и привлекал внимание неоновыми светильниками, из которых были выложены спортивные фигуры мужчин и женщин. Красиво смотрелось.

Я заглянул внутрь, прошел к стойке администратора. Матвея на месте не оказалось, вместо него дежурил незнакомый крепкий парень с алым ирокезом на башке.

— А где Матвей? — спросил я.

— Воюет на Втором Шурупе, у самоходчиков там работы сейчас много, долбают астероиды с кровожадами. Я за него! Ты — Сорока, да? Меня Шпатель зовут, — представился он. — Что тебе записываем?

— Тренажерка, бассейн, сауна. За двоих у меня бонусы спиши, ладно? Девушка придет — блондинка, стрижка под каре. Стрела из научников, наверное — знаешь. Скажешь ей, что…

— Для вас обоих — бесплатно. Годовой абонемент! — широко улыбнулся он. — Я кино видел сегодня, знаю, что вы сделали. Молодцом, ребята, ваще — молодцом! Рогову тоже можешь сказать, что у нас для него — бесплатно!

— Вау! — я пожал ему руку. — Я всем расскажу, какие вы классные! Реально — спасибо, согрели душу. Есть смысл быть знаменитым, а?

Мы поухмылялись друг другу, и я пошел переодеваться, настраиваясь на спокойный лад. Вот похожу сейчас на дорожке, плов растрясу — а потом и за штангу возьмусь! В раздевалке я надолго не задержался: шорты, майка-борцовка, легкие кроссовки, полотенце через плечо, бутылка воды, браслет на запястье — базовый комплект для тренажерки.

И резинка для волос!

В большом, просторном зале играла музыка. Армяне из «System of a down» — или, как говорили пацаны из школы, «Системы Даунов» — давали жару из мощных колонок, которые были развешаны по углам. Стройные ряды пустующих тренажеров и спортивных снарядов радовали глаз — мне нравилось, когда в тренажерке пустовато. Посетителей было на самом деле немного: пара нефоров оккупировали скамьи для жима, какой-то бородатый мужик в дальнем конце зала, у самого ринга, лупил грушу так, что гул стоял, несколько девчонок-научниц в неизменных ви-ар очках изящно двигались на эллипсах.

— Та-а-ак! — я оглядел зал, волей-неволей начиная кивать головой в такт взрывному припеву, который лился из аудиосистемы, и на секунду замер, думая, куда бы пристроиться, чтобы не прозевать приход Маши Ларсен.

До уговоренного времени было еще минут сорок, но я слегка нервничал. Вроде и зря переживал, наш второй шанс с Ларсен начался очень правильно, искренне, и я, например, и не собирался переживать потому, что встречу ее вспотевшим или там — скажу что-нибудь не то. В тренажерке нормально быть вспотевшим, а по жизни — нормально говорить всякую ерунду, так уж принято в нашем приличном обществе.

Наконец я высмотрел подходящую беговую дорожку и уже сделал шаг в ее сторону, но вдруг ощутил мощный тычок в бок.

— Сорока! Из Восьмого экипажа? А? — пророкотал низкий голос.

Резко развернувшись, я лицом к лицу оказался с полузнакомым «долбославом» — сутулым, высоким, жилистым дядькой, крепкое тело которого было сплошь забито татуировками.

— Погоди — Ратибор? — узнал я.

— Да-а-а! Друже! — он тут же кинулся обниматься.

Этот тип чуть не убил меня тогда, на «Славутиче», во время их «досуговых мероприятий». А теперь — радовался, как старому товарищу, и явно был мне рад. И я уже знал, что он скажет в следующий момент:

— Даже не думай идти на эти бабские тренажеры, друг! Даже не думай! — он сунул мне в руки перчатки. — Пошли драться, а?

— Да бли-и-ин! — даже немного расстроился я. — Слушай, я не планировал так-то…

— Да не тушуйся, чего ты? Тут же публики нет, мы так — легонько, поотрабатываем, я тебе пару классных штук покажу, тебе понравится… — стал уговаривать меня Ратибор. — Тем более — ты вон какой здоровый стал. Дополнительную модификацию прошел? Так надо хорошо нагрузиться! Это все доктора говорят!

Я глянул на часы.

— Давай, я разомнусь хотя бы минут пять, и — ладно, поспаррингуем. Но без жести, у меня на день большие планы, я не могу в медпункт после тренировки сразу бежать… — я уже поймал азарт.

— Да, да, да! Ура! Сорока согласился! Согласился он! Ай-на-на-на-на! — стал пританцовывать Ратибор. — Я не буду месить мешок, мы щас подеремся! Подеремся мы!

И двинул в сторону ринга.

И я пошел за ним, рассматривая перчатки. Не классические, боксерские, а рукопашные, предназначенные не только для ударов, но и для захватов. Это не предвещало ничего хорошего, но внутри меня уже разгорался тот самый будоражащий трепет, который бывает перед боем с заведомо сильнейшим противником. Скорее всего, я огребу, но огребу интересно, с душой и огоньком, а это дорогого стоит! Люди вообще-то за это деньги большие платят, а мне по морде бесплатно настучат, какая удача.

Нагрузить организм? Что ж — нагрузим! А становая тяга и жим лежа — они подождут. Не каждый день в зале на 292 палубе можно встретить одного из самых крутейших бойцов легиона!

Пудовый кулак пронесся у меня над головой, я даже дуновение воздуха почувствовал — но нырок сделать успел и — бам, бам! — наметил хорошую такую двойку в корпус Ратибора. И тут же кувырком ушел в сторону от летящего мне навстречу колена и вскочил.

— А? Нормально, а⁈ А-ха-ха-ха, нормально же получилось? — меня просто распирало от эмоций, я аж подпрыгивал — в буквальном смысле скакал по рингу, чуть ли не касаясь макушкой потолка.

Я достал Ратибора, да еще как достал! Любо-дорого просто!

— Хо-хо! Крас-с-савчик! — варяг постучал одним затянутым в перчатку кулаком о другой и оскалился. Очевидно, он получал удовольствия не меньше, чем я. — Скажи своему медицинскому специалисту, что схема модификаций — рабочая, да и сам ты, я смотрю, заматерел! Зажиматься перестал, четко работаешь, несмотря на кураж! Ай, молодец, точно бы мне печень уработал, если бы всерьез приложился.

— Если б ты всерьез приложился, у меня голова бы сломалась! Трижды! И один раз — вылетела бы коленная чашечка, — констатировал я. — Но знаешь… Хочется повторить! Ты классно показываешь, доходчиво. Конечно, кулаками ОБЧР не одолеть, да и вандруну — тоже, но как-то оно в целом — полезно.

— А ты — обучаемый, c тобой заниматься приятно, — Ратибор показал большой палец. — Рукопашка, конечно, против того же кровожада мало чего стоит, тут ты прав. Но координация, дистанция, умение держать удар… Да и кто сказал, что других врагов у Русского Легиона не прибавится? Умение качественно настучать по зубам никогда лишним не будет. Давай договоримся списываться. Часто тренировки проводить не получится, война идет, но когда совпадать на «Ломоносове» будем — почему нет? И по пути в Солнечную — там пару недель или месяц полета выйдет, можно всерьез позаниматься.

— Я на офицерские курсы записался, по времени определиться будет тяжеловато, но в целом — за… Та-а-ак! — спохватился я, осознав, что, похоже, прошляпил свое счастье — в буквальном смысле слова.

На другом конце зала перед зеркалом разминалась Маша Ларсен. И посматривала на меня в отражении. А когда увидела, что я ее заметил — улыбнулась, помахала рукой и продолжила растяжку — выпады, шпагат, какие-то еще хитрые упражнения. Просто загляденье, если честно.

— Твоя подруга? — вдруг смутился Ратибор. — Я тебя задерживаю?

— Очень надеюсь, что моя… Веришь — нет, до всего этого были знакомы с ней много лет, и все — никак. А тут, кажется, что-то получается… — почему-то мне с ним захотелось поделиться чем-то таким, личным.

— Это ж Стрела, да? Красивая, приятная, воспитанная девчонка, завидую белой завистью, — варяг вздохнул. — А я один, как сыч в норе.

— В столовке на двести семнадцатой палубе — интересная повариха, — сказал я. — Кажется — одинокая. Зайди при параде, предложи время провести…

— Да-а-а? — оживился он. И тут же уточнил: — А что сейчас там пожрать дают?

— Плов… И кашу вроде овсяную, сладкую, — я смотрел, как Ларсен разминается и отчетливо понимал, что теряю нить разговора.

— Все, Сорока, давай, вперед! Не буду тебя отвлекать. Между рейдами — пиши. Хотя у вас, эвакуаторов, работы на Гепатитах сейчас полно… — он засек мой потерянный взгляд и закруглил разговор.

Мы пожали друг другу руки, я отдал Ратибору перчатки, и почти синхронно мы перепрыгнули канаты.

Он — высоким прыжком, я — сальтухой. И да, я понтовался. Маша же в зале! Могу я повыпендриваться или нет? В таких делах главное — башкой ни обо что не садануться от осознания собственной крутости. Потому приземлился я аккуратно, подхватил с краешка ринга полотенце и бутылку с водичкой, открутил крышку, напился и пошел к девушке своей мечты.

Какая же офигенная у нее фигура… И дело не в модификациях, вряд ли она меняла что-то существенное. Я и до космоса от нее балдел. Именно тот типаж, который мне нравится — сильные стройные ноги, талия, крутые изгибы бедер, точеная шея. А под спортивным топом — небольшая, аккуратная, упругая… хм! Ларсен однозначно видела, как я на нее смотрю, потому что смотрела прямо на меня через зеркало! И, кажется, была не против. Могу ошибаться, но и растяжку, кажется, в таком интенсивном формате она затеяла именно поэтому.

Распрямившись, Маша вынула из ушей наушники и сказала:

— Разомнусь — и километров пять хочу на дорожке пробежать. А потом — в бассейн! Бегать будешь, или тебе кардио достаточно на сегодня? — она смотрела на меня иронично.

— Мне кажется, ты на меня сердишься… — выдал я первое, что пришло в голову. — Не дождался тебя, подрался с каким-то мужиком…

— Глупости! Во-первых, сейчас без десяти одиннадцать, и я решила прийти пораньше, чтоб точно тебя не пропустить, — она улыбалась, как настоящее солнышко. — А оказалось, что ты пришел еще раньше, чем я! А во-вторых — это не какой-то мужик, это Ратибор, он — крутой! Добрейший человек, на самом деле. И вы клево там… Ну, тренировались. Даже с точки зрения хореографии — красиво, хотя и страшновато! Ты прям показал класс! Как в кино просто! Никогда не видела, как ты дерешься…

Еще бы она видела! Не девчачье это дело, вообще-то, видеть, как из-за них пацаны друг другу зубы выбивают. Я и сейчас, честно говоря, не очень-то был рад, что она оказалась свидетельницей наших плясок на ринге. Но, по словам Маши, выглядел я неплохо, так что, наверное, не так и ужасно.

— Мы с ним на «Славутиче» еще познакомились, — сообщил я. — Ратибор — правильный мужчина, да… Но если б не модификации…

— У тебя новые модификации? — вопрос девушка задала с тревогой и ткнула меня пальчиком сначала в плечо, потом — взялась за трицепс, оценивающе присматриваясь, обошла по кругу, прикасаясь к спине, плечам, бедрам. — Действительно — подрос немного. Тима, поосторожнее бы с этим, а?

— Совсем чуть-чуть, под тяжелую броню, — заверил я, ощущая, как горят огнем места ее прикосновений. — И на этом — всё. Мне — достаточно, я так решил.

— Ну, раз решил… — Маша улыбнулась. — Все, я пошла бегать. Фиг с ней, с разминкой! Считаю, что закончила!

— Потягаю тяжести тогда, — вздохнул я. — Буду на тебя пялиться, можно?

— А я буду тебе время от времени подмигивать! — заявила она и, задев меня бедром — явно специально, — пошла к беговой дорожке.

Черт, вся эта спортивная одежда — леггинсы, топик, кроссовки — все это шло ей просто необыкновенно. И румянец после разминки — тоже. Осознание того, что я смотрю на нее как на привлекательную девушку из тренажерки, а не только как на некий недостижимый идеал и неудавшуюся юношескую любовь, почему-то мне понравилось. Это было как-то очень правильно, по-настоящему. В конце концов, кроме того, что Маша Ларсен — классный человек, у нее еще и задница офигенная!

Посмеиваясь таким своим мыслям, я отправился к скамьям и стойкам с блинами и грифами. Багателия требовал цифры, и я обещал ему их предоставить. Базовые упражнения — жим, становая тяга, присед — могли стать отличными отсечками в этом плане, так что я стал навешивать блины и поглядывать на Машу. Стартанул с сотки — это был мой обычный рабочий вес после первой модификации.

И уж не знаю, что повлияло сильнее — присутствие Ларсен и соответствующий уровень тестостерона или новый апгрейд организма, но, с каждым трехразовым мини-подходом добавляя по десять килограммов, я накинул весов в итоге до двухсот кг и чувствовал, что можно накинуть еще. Но — решил на этом остановиться, потому как на день у меня были большие планы, и провести его совершенно задолбанным в них не входило.

Двести килограммов в жиме лежа, становой тяге и приседаниях на три раза — это очень круто. Но не выходит за пределы человеческих возможностей. Некоторые атлеты делают и больше. А вот те же показатели после тридцатиминутной тренировочной зарубы с Ратибором — это уже некоторая заявка на суперспособности…

Разобрав штангу, я залез в браслет и набрал сообщение Багателии, коротко обозначив нагрузки и свою реакцию. Браслет, кроме всего прочего, измерял пульс и сатурацию, так что эти данные тоже отправились командиру. Раз уж я — подопытный кролик, то роль эту надо сыграть до конца!

Покончив с нагрузками, я двинулся к Маше, которая продолжала работать на беговой, грациозными, размеренными движениями наматывая километр за километром. Она явно двигалась в ритме какой-то музыки, и я пытался угадать — что играет в ее наушниках. «Думан»? «Авичи»? «Оффспринг»? Что угодно там могло быть: от шотландских волынок до хеви-металла, Ларсен в этом плане — непредсказуемая.

Увидев, что я подхожу, девушка нажала на кнопку на панели управления дорожкой и темп постепенно замедлился. Теперь она шла быстрым шагом, по шее стекала капелька пота, грудь мерно вздымалась, на лице разошелся здоровый, красивый румянец.

И да, я ею любовался.

— Кимсей гёрмедим бен сенден даха гузель, — сказал я, когда он вынула наушник. — Я никого не встречал красивее тебя, Маш.

— Хм! — ее глаза смеялись. — Еще один комплимент от лучшего парня Тимы. Я вся красная, потная, задыхаюсь… А он такие вещи говорит! И как ты угадал, что я «Думан» слушаю?

— Считай меня телепатом, — я был чертовски рад, что попал в точку. — Выглядишь просто шикарно. Погнали в бассейн?

— Давай. Встречаемся там через пять минут!

Мы вовремя ушли из зала — он заполнялся людьми. И раздевалка — тоже. Но я там не задержался — скинуть одежду, сполоснуться в душе и сменить шорты на плавательные — дело пары минут. Раздевалка имела сквозной проход — в тренажерку и зону бассейн-сауна, так что заблудиться было невозможно.

— Ого! — только и сказал я, разглядывая изменившийся интерьер бассейна.

Здесь установили огромные экраны вдоль стен, что-то вроде фальш-окон в комнатах, и теперь, плавая, можно было разглядывать шикарный вид на сияющий пояс астероидов и Три Шурупа. То есть — ровно ту панораму, которую мы наблюдали из стеклянной галереи. Точнее — ее проекцию. Но выглядело мощно! Похоже, у нефоров дела шли в гору в финансовом плане, раз они такое могли себе позволить!

— Догоняй! — на периферии зрения мелькнула грациозная фигурка в черном открытом купальнике.

Маша взбежала на тумбу для прыжков, оттолкнулась ногами — и рыбкой вошла в воду.

— Ах, блин! — я рванул следом, но «рыбкой» у меня не получилось.

В лучшем случае я вломился в водную гладь, как торпеда, выпущенная с эсминца. В худшем — аки трактор, для плавания не приспособленный. Однако — мимолетное видение, состоящее из стройных ножек, изящной талии и стремительных движений манило за собой, так что я устремился вперед.

Если Маша скользила в воде, как настоящая русалка, то я поднимал целую тучу брызг, от меня в стороны расходились волны — благо, Господь и Багателия с нанитами силушки отмерили порядочно. И никого в бассейне, кроме нас, не было! От осознания этого я рванул за Ларсен еще быстрее — и догнал ее у самого борта.

Не знаю, как оно получилось, но сначала я ощутил под рукой гладкость ее точеной лодыжки, потом — талию, грудь, плечи, и уже через секунду мы целовались, как сумасшедшие, пока не стали задыхаться, и даже пошли ко дну — глубина тут была приличная. И только после этого оторвались друг от друга. С открытыми глазами под водой все виделось фантастичным: светлые Машины волосы, блики от экранов, ее расширенные зрачки — она тоже смотрела на меня, беззвучно смеясь.

Мы всплыли одновременно, хохоча и отфыркиваясь.

— Тима, ну что это такое, а?

— Ты сама сказала — догоняй! — я уцепился за борт рядом с ней, находясь максимально близко. — Я — догнал.

— Я так понимаю, это значит, что ты — свободный человек, и…

— … нет, Маш, я не свободный человек, — грустно покачал головой я. — Есть одна девушка…

— Тима⁈ — ее глаза стали очень серьезными и, кажется, даже испуганными.

— … которая уже пятнадцать лет не выходит у меня из головы, понимаешь? Очень красивая, с хорошим вкусом в музыке, фильмах и книжках, она понимает меня лучше всех! Я постоянно о ней думаю, вечно пытаюсь понять, что бы она сказала и как бы отреагировала на какие-то мои поступки, слова или привычки. Мне про нее всё на свете напоминает: турецкий рок, дикие яблоки, запах бензина в автобусе летом, каштаны на проспекте Победы в Гомеле и кофе флэт-уайт на Зыбицкой — в Минске…

Ларсен притянула меня к себе и мы, не отпуская борт, снова целовались и не могли остановиться. А потом хлопнула дверь женской раздевалки, и мы отпрянули друг от друга, но не слишком далеко: чего нам стесняться? В конце концов — все взрослые люди!

Просто — есть правила приличия, самые обычные. Это — нормально.

— Привет, Стрела! — взмахнула рукой одна из девчонок-научниц. Брюнеточка с тугим узлом густых волос на макушке — я видел ее здесь раньше. — И тебе привет, незнакомый симпатичный мужчина, которого я тут уже встречала!

— Это мой симпатичный мужчина, Леска! — шутливо погрозила пальчиком Маша. — Лучший парень Тимур Сорока!

— А-а-а-а! Мне ссылочку на твой ролик Точка скинула, о-фи-ген-но! — констатировала Леска. — Вы там и познакомились, на Фоане, да?

— Можно и так сказать! — мы с Машей снова рассмеялись. — Познакомились — в который раз!

— Ла-а-адно! И вот что, голубки, сейчас тут все девчонки придут, так что держите себя в руках… Или вот — пойдите в сауну! — и Леска, встав на тумбу для прыжков, каким-то немыслимым образом извернувшись в воздухе — нырнула.

Я посмотрел на Машу.

— У тебя гештальт не закрытый, — сказал я, приобнимая девушку. — Массаж одному бедному-несчастному Сороке. А у меня после трындюлей от Ратибора и экзерциций со штангой все мышцы гудят. Очень кстати был бы массаж!

По правде говоря, массаж-то она тогда мне вроде как сделала, но это — не считается.

— У меня из-за тебя тренировка срывается, — ткнула меня пальчиком в грудь Маша. — Давай так: три тысячи метров — и в сауну. А там и про массаж подумаем… Но вообще-то по правилам как? Напои, накорми, баньку истопи, а потом уже вот это вот всё…

— У нас будет в обратном порядке, — заверил я. — Сначала банька, то есть сауна, потом — фудкорт, как и договаривались, а потом — вот это вот всё!

Я снова притянул девушку к себе — спиной, и положил ей руки на талию, говорил в самое ушко, чтобы никакие Лески и все прочие ничего не слушали. Ларсен и не думала отстраняться, наоборот — прижалась сильнее, явно чувствуя самый радикальный интерес с моей стороны.

— Я про массаж говорю, — заметила Маша внезапно охрипшим голосом, однако ее тело говорило совсем о другом. Но спустя несколько длинных-длинных мгновений голос девушки прозвучал уже весело: — Три тысячи метров, Тима! Догоняй!

И выскользнула у меня из рук, устремившись вперед. Вот зараза! Дразнится!

Мы классно провели время: грелись в сауне, плавали, трепались обо все на свете, целовались, пока никто не видел. Людей становилось все больше, и мы однозначно решили, что тренировки лучше устраивать еще раньше — часов в восемь или девять по корабельному времени.

Из тренажерки вышли, взявшись за руки — как школьники, ей-Богу.

— Что-то так клево, а? — она стрельнула на меня глазами из-под пушистых ресниц. — Хорошо мне с тобой, Тима! Куда обедать идем?

— В «Зурбаган», как договорились, — пожал плечами я. — Там Ованесян долму подает. Любишь долму?

— Люблю! Я даже знаю, кто ему поставляет виноградные листья! — и мы чуть ли не вприпрыжку помчались к лифту.

Мужчины смотрели нам вслед с явной завистью — нет, парочки на «Ломоносове» имелись, но для простого легионера завести постоянную девушку было чем-то невероятным. Одно дело — познакомиться на танцах и замутить — была тут категория калонок и иммунок, которые меняли парней, как перчатки, и не видели в этом ничего плохого (вторая молодость же!). И совсем другое — вот так, за руку, очевидно демонстрируя свои отношения. Девушек тут было в три раза меньше, чем мужчин, так что да, определенно — я был везунчиком.

И не был простым легионером. Нашивки опциона, кадуцей Отдельного эвакуационного отряда, шеврон «ПРЕССА», револьвер на бедре, скрадываемые комбезом, но все-таки очевидные модификации — все это заставляло большую часть встреченных понимающе поджимать губы. Не офицер, белая кость, но явно — парень непростой.

Мне нравилось это осознавать. Люблю чувствовать себя крутым типом. И да, тщеславие — страшный грех. Если ад и существует — я знаю, что попаду туда именно из-за тщеславия и честолюбия. Ну, и еще благодаря сквернословию… Кто не матерится — тот плохо следит за окружающей обстановкой, так говаривал Палыч.

В общем — до «Зурбагана» мы добрались весело, Ованесян встретил меня, как родного, хотя видел всего раза два. Может тоже — видео посмотрел?

— Кофе на песке? Тебе и твоей прекрасной спутнице? — поинтересовался он.

— Сначала — кофе, потом — долму. Мне — три порции… А тебе, Маш?

— Одну! И пахлаву, медовую, с грецким орехом! Все, я отбегу расчешусь, а то на свидании приличная девушка не может быть такой всклокоченной! — и упорхнула в дамскую комнату.

— Твоя девушка? — спросил Ованесян, орудуя с двумя крохотными турками над поддоном с песком.

— Моя, — не будучи еще сам до конца в этом уверенным, ответил я.

— Очень красивая!

— Ну! Сам себе завидую… — вдруг браслет на моей руке завибрировал, и я перевел взгляд на экран.

«Сорока, у нас миссия. Летим воевать на Гепатиты, сбор через полтора часа. Ты отпуске, сам решай». Отправитель — Багателия.

— Зараза, — сказал я и вцепился себе в волосы, пытаясь собраться с мыслями.

Конечно, я не собирался отсиживаться, когда ребята идут на войну! Как это вообще можно себе представить? Остаться с Машей? Глупости — лучший парень Тима, которого она знает, никогда бы так не поступил. И Рогов на «Ломоносове» не останется — я уверен!

Я аж зубами скрипнул. Ну, почему вот так — всегда? Почему — не завтра хотя бы?

Вопрос, конечно, был риторическим. Ответ очевидный: потому что я не на космическом курорте, а в Русском Легионе Доминиона Рефаим. На службе.

«Буду через полтора часа. Помогите упаковаться. У меня важная встреча» — настрочил я Одиссею Хаджаратовичу.

«Айей, уара, айей! Привет ей передавай!» — в ту же секунду ответил он.

Я отнес кофе за стол сам и уселся там в ожидании Маши. Видимо, гримаса на моем лице застыла та еще, потому что Ларсен, вернувшись заметно более ухоженной, едва глянув на мою физиономию, спросила:

— Что-то случилось? — и тут же вздохнула понимающе: — А-а-а… Выходные кончились? Сколько у нас есть времени?

— Через полтора часа должен быть в ангаре… Тебе привет от Багателии. Он намекнул, что у меня как бы отпуск, и я сам могу решать, но… Ты же понимаешь!

Маша пальцами разгладила мне хмурый лоб и тут же в него поцеловала, и не очень весело рассмеялась:

— М-да, массаж и все такое придется отложить! А я уже что-то прям настроилась, м?

— Да-а-а? — я усадил ее рядом с собой. — Я буду очень к тебе возвращаться, знаешь?

— Очень возвращаться? Мне нравится! — девушка положила мне голову на плечо и спросила: — Но клево же время проводим, да? Я не чересчур…? Ну, не знаю — это похоже на свидание?

— Как там эта Леска сказала? О-фи-ген-но! Самое нормальное свидание в мире! — широко улыбнулся я, потому что это была чистая правда. — Пока не принесли долму — ответишь мне на очень серьезный вопрос?

— Да-а-а? — она заглянула мне в глаза.

— Мы теперь вместе, Маш? — я едва выдавил из себя эту простую фразу.

— Мы теперь вместе, Тима, — она кивнула очень серьезно, заправила за ухо прядку волос, потянулась ко мне и поцеловала.

— Вау! — только и смог выдать я. — Я и Маша Ларсен. Вместе! Фантастика!

Маша только фыркнула и положила голову мне на плечо. Похоже — ей так нравилось, и это было очень круто.

А миссия… Ну — миссия! Что я — на миссиях не был?

— Наша новая цель — «Руда-14», один из наиболее пэрспективных астероидов типа Fe-Ni — то есть фэрум-никель, железо с никелем, — пояснил Багателия, тыкая бронированным пальцем в голографическую проекцию сегмента Гепатитов. — Диаметр — восемь километров. Имеется Большой открытый кратер-карьер, по краям которого стоят герметичные жилые, складские и производственные модули, внутри работают харвестеры. Все — автоматическое, население — небольшая вахтовая команда ремонтников и металлургов со Второго Шурупа. Руководит системный ИскИн… Руководил, швахама? Сейчас его раздолбали наши, и все шло хорошо, но какой-то тормоз почкория разбудил кровожадов. И теперь там системные машинки в автономном режиме месят бронированных осьминогов, осьминоги ищут свежего мяса, а наши пытаются зачистить комплекс. Это коротко, без всякого халам-балам.

Мы летели на переоборудованном под нужды медэвакуации десантном боте, потому как от «Мастодонта» в Гепатитах толку не было вообще никакого. В десантный отсек установили пять медкапсул, с собой имелись оборудование и медикаменты — контейнеры с ними стояли тут же, аккуратными штабелями. Восьмой экипаж выдвинулся с БДК в полном составе — Багателия, Бляхер, Палыч, Раиса, я и Рогов. Нам бы еще одного парамедика — и все, полный комплект, удивительная редкость для Отдельного эвакуационного отряда.

Зарецкая, кстати, записалась на курсы парамедиков, и ее теперь в капсуле мучил Айболит, она несколько раз ко мне обращалась за консультацией, мол, «то, что током бьют — это нормально?» Ненормально, конечно, но других методичек, похоже, не завезли.

— Наша задача? — спросила Раиса. — Это же не просто — прилетели, забрали и улетели, верно?

— Высадка, обеспечение бэзопасности посадочной площадки, встреча со штурмовым отрядом Чэтвертой когорты, проникновение в гэрметичные помещения «Руды-14» — возможно, с боем, оценка состояния раненых, оказание помощи на месте, в том числе — с применением медкапсул. Самых тяжелых — стабилизируем, перевозим на «Цой жив!» Уахама?

— Так точно! — рявкнули все.

— Вопросы есть?

— Есть, — поднял руку я. — Кровожады могут существовать в вакууме?

Все, кроме Рогова, повернулись ко мне и вздохнули. Барух ответил:

— Могут. В кристаллизованном виде — очень долго, в органическом — несколько минут. Нам тут целую лекцию про тихоходок и бактерию-конон прочитали, приводили примеры земных организмов, которые могут существовать в межпланетном пространстве. А потом оказалось, что никакого отношения к нашим тварюшкам это таки не имеет! — он рассмеялся. — Цимес в том, что кровожады обладают герметичной оболочкой, все физиологические отверстия перекрывают, переходят на анаэробный режим, ориентируются в пространстве на вибрации и осязание. Потом — начинают задыхаться и, вроде как, обратно минерализуются. И снова превращаются в кусок диоксида кремния и гидроксиапатита, с вкраплениями других пород. Пока атмосфера вокруг него не станет пригодной для дыхания, и не случится контакт с органикой.

— Жесть, — сказал я. — То есть — просто каменюка лежит, а потом — АМ!

В наших эвакуационных вылетах пока что с такими ужастиками мне сталкиваться не приходилось, да и, пожалуй, не хотелось бы.

— Если на каменюку не харкать, не тыкать голыми руками, не облизывать — ничего не будет, — успокоил меня Палыч. — Никакого «Ам!»

— Второй пилот, займите свое место! — раздался голос Парушкина по громкой связи. — Остальным: шлемы надеть! Входим в Гепатиты!

Увидеть после долгого перерыва знакомого лейтенанта — то есть центуриона — было приятно. И сесть в кресло второго пилота — тоже. Без стресса, аврала и паники работать вторым номером в нормальном, технически исправном, стандартном штурмовом боте — это сплошное удовольствие. Конечно — Гепатиты ошибок не прощают, спать за джойстиком-штурвалом тут не рекомендуется, нужно постоянно бдить, корректировать курс маневровыми, следить за подсказками ПсИны и показаниями приборов.

Я полез в кабину, пристегивая на ходу тяжелый шлем к горжету. Никакой кастомизации — стандартная, чуть угловатая броня, обеспечивающая хорошую защиту и герметичность, но довольно неудобная в ношении. Не успел я до того то ли Потапыча, то ли Похабыча добраться… И да — модификации тела свою роль сыграли, веса брони я почти не чувствовал, а вот в дверные проемы вписываться было все так же неудобно.

— Садись, Сорока, бери штурвал, я пока с нашими нефорами свяжусь, пойму, как к ним заходить, где они закрепились…

— Принял! — я устроился в кресле, перехватил управление — и дальше вел бот сам, ориентируясь на тонкую красную линию, которую бортовая псина выводила, просчитывая оптимальную траекторию среди каменных глыб.

Гепатиты имели плотность потока в двадцать пять раз большую, чем у пояса астероидов в Солнечной системе, так что попотеть, маневрируя, приходилось. Но с крупными каменюками можно было справиться, разойтись одним плавным движением штурвала, а вот микрочастицы — они могли бы доставить гораздо больше проблем. Если бы не искусственное локальное гравитационное поле, которое отталкивало от бота все частицы размером примерно до человеческой головы — мы получили бы старение корпуса в крайне сжатые сроки, его сожрало бы космическим абразивом, стерло за несколько рейсов в Гепатиты. А так — повышенная живучесть оборачивалась сниженным запасом хода, защитные поля потребляли целую уйму энергии…

Я был сосредоточен на управлении корабликом и не обращал внимания ни на что иное. Штурвал, приборы, космос вокруг, траектория движения… Почти медитативное состояние. То самое чувство пребывания «в моменте», за которым многие на Земле долго и безуспешно гоняются.

— Есть пеленг, девятая абордажная центурия «Дети лейтенанта Шмидта» на связи! — раздалось в интеркоме. — Сорока, лови новую траекторию и передавай мне управление. У них трое триста первых, десять трехсотых, работы будет много, посажу сам, перебирайся в отсек!

Когда я добрался до своего «Вала», наш экипаж уже снарядился к бою, вооруженные до зубов соратники разбились на двойки: Командир-Духаст, Палыч-Раиса, ну, и Сорока-Барух соответственно.

— Триста пэрвых забираем в первую ходку, кладем в капсулы, дальше — Раиса-Палыч остаются на мэсте, прикрывают бот, остальные — работаем внутри модуля. Там жарко на повэрхности, швахама? — рубанул воздух ладонью Багателия.

— Приготовились! — предупредил Парушкин в интеркоме.

Мы расселись на места, удерживающие скобы опустились нам на плечи. Бот затрясло — гравитационное поле отключилось перед посадкой, и тут же град из мелких обломочков и космической пыли забарабанил по обшивке. Гравитация суденышка выключилась, заработали компенсаторы внутри брони, бот шваркнул днищем о поверхность астероида, откинулась аппарель и…

— Твою-то ма-а-ать!!! — Рогов сходу выпустил длинную очередь из пулемета, превратив в искрящиеся обломки пару системных «черепах», которые уже ждали нас на посадочной площадке.

Эти твари со своими дурацкими шариками с кислотой могли наделать беды — разгерметизация смерти подобна! Компенсаторы брони сработали — с отдачей проблем не возникло, а вот почти бесшумная пулеметная очередь- это было очень непривычно. Да и ствол у оружия раскалился моментально… Особенности теплоотдачи в космосе, ёлки!

— Стрельба одиночными! — тут же подтвердил мою догадку своей репликой Багателия. — Давай — рэзко!

Двойка за двойкой мы сбежали по аппарели наружу и увидели практически апокалиптическую картину. «Война всех против всех» — Томас Гоббс бы одобрил!

Пятерка «черепах» лупила из своих пушечек по паре кровожадов. Эти твари, действительно похожие на бронированных осьминогов, размером эдак с корову, пытались забраться в полуоткрытые ворота шлюза одного из полусферических модулей, откуда явно отстреливались, пытаясь расковырять броню чудовищ.

Огонь вели и с другой стороны: с крыши харвестера — добывающей машины — тройка легионеров обстреливала «черепах». Этот гигант поднимался по стенкам карьера, тяжело нагруженный, но явно опаздывал, чтобы сыграть решающую роль в схватке.

В какой-то момент ситуация изменилась в пользу роботов: похоже, критическая масса кислоты из «черепашьих» шариков таки нащупала прореху в броне одного из кровожадов, герметичность кожного покрова была нарушена, одно из щупалец треснуло — и в пространстве начало увеличиваться в размерах целое облако из зеленоватой слизи, тварь стремительно стала сдуваться, оседая на поверхность астероида.

— Барух, Сорока — гранаты на удар, уберите «черепах»! — рявкнул Багателия. — Раиса, Палыч — огонь по кровожаду! Духаст — за мной!

Пока все участники схватки пребывали в растерянности — мы уже действовали. Взрыватель на удар — это было разумно, из-за капризной силы притяжения граната могла отскочить и улететь черт знает куда. Кольцо прочь, прицелиться, размахнуться… Сдвоенный взрыв заставил камни под ногами вздрогнуть, «черепах» разбросало в стороны, мы с Барухом открыли огонь из винтовок, стараясь сбить железякам оптику, повредить вооружение.

Кажется — удалось, по крайней мере, мы отвлекли их на себя, давая время Багателии, Рогову и Палычу с Раисой. А там и кавалерия подоспела!

Харвестер — огромная машина величиной с двухэтажный дом — с легионерами-нефорами уже поднялась наверх из карьера и двинула в нашу сторону, увеличила скорость, настигла роботов, мощными гусеницами наехала на «черепах» и перемолола всмятку.

У товарищей тоже дела обстояли прилично:

— Готов, падла! — послышался оживленный голос Палыча. — Скопытили кровожада!

— Все в шлюз! — скомандовал Багателия. — Триста первые здэсь!

Уже через какие-то пару минут мы оттаскивали громадную тушу кровожада, солидно подсдувшуюся и потерявшую первоначальную форму. Эта сволочь своими телесами заблокировала ворота шлюза и удерживала их, не давая закрыться, но мы справились за несколько минут.

Вторая туша лежала тут же бесформенной кучей, пробитая в нескольких местах. Я окинул взглядом поле боя: кроме обломков роботов и кровожадов, тут и там можно было увидеть тела людей в каких-то довольно нелепых тяжелых скафандрах, смутно напоминающих глубоководные водолазные. Это что еще за хренотень?

— Рэзко, рэзко давай! — поторапливал Багателия. — Там триста первые ждут, швахама?

«Нефоры» с харвестера тоже попрыгали вниз, из кабины вылез еще один — водитель… Все упаковались в шлюз, ворота закрылись и послышалось шипение — помещение заполнялось воздухом, но шлемы снимать никто не торопился.

— Привет, медицина! — сказал один из нефоров. — Здорово, что вы прибыли. Тут — полный бардак! Но мы разберемся, вы, главное, девчонок наших вытащите…

Девчонок… В Четвертой когорте, в боевых частях, служило много женщин. Наверное, процентов тридцать, или около того. В основном-то прекрасная половина Легиона отрабатывала контракт в качестве калонов, технических или медицинских специалистов, в научном отделе и в других вспомогательных службах. Булкохрусты — дрозды женщин к себе не брали принципиально, в варягах они почти не приживались — хотя центурия «Валькирии» у них и имелась, комуняки как-то тихим сапом выжимали их в медицину и техники, связистки и штабники, особенно на этом не акцентируя.

Нефоры же относились к женщинам в своих рядах со свойственным им пофигизмом. Если может выполнять задачи наравне с мужчинами, не дурит голову и не косорезит — ну, пускай воюет.

И вот теперь, сразу за дверями шлюза, нас ждали три искалеченные девушки. В подразделениях имелись свои медики, санинструктор и санитары, но у них не было медкапсул, да и что такое четыре недопарамедика на сто пятьдесят или двести человек? Они сработали неплохо, стабилизировали девчонок.

Прямо сейчас штатный санинструктор центурии «Дети лейтенанта Шмидта» — очень серьезная молодая женщина — четко рассказывала Багателии о травмах пациенток, ситуациях, в которые они были получены и о предпринятых мерах. А я осматривал раненых и пытался абстрагироваться от увиденного, отнестись к этому профессионально и решить — требуется ли здесь еще какое-то участие с нашей стороны, кроме эвакуации. И краем уха слушал, что говорит санинструктор.

Травматическая ампутация обеих нижних конечностей, очевидно — работа кровожада. Конечности прилагаются — молодец санинструктор, грамотно в пакеты ноги упаковал. Точнее, то, что от ног осталось…

Множественные проникающие ранения в брюшную полость, открытые переломы ребер, перелом позвоночника. Тоже бронированный осьминог постарался, уж мне-то раны от роговых наростов на щупальцах хорошо известны!

Химический ожог не менее тридцати процентов поверхности тела — этой, похоже, прилетело от «черепах».

Пациенты иммобилизованы, стабилизированы, дыхание ровное, пульс четкий, явно — все необходимые препараты введены. Обработка ран — именно такая, как учил Айболит.

— Командир, тут все грамотно сделано, санитары отработали как положено, — сообщил я в интерком. — Дальше — только медкапсула.

— Тогда — пакуем, рэзко, рэзко! — голос командира хлестнул бичом, и мы заработали, как слаженный механизм: развернули изолирующие носилки, погрузили пострадавших, трижды проверили герметичность и через шлюз рванули к боту…

Все остальное — подождет. Главное — доставить пациента до капсулы. Главное, чтобы девчонки — выжили. Красивые такие, безбашенные девки с разноцветными волосами, татуировками и пирсингом. Не должны они помирать, никак не должны!

Через четыре часа бои за добывающий комплекс на астероиде «Руда-14» почти закончились. И «Дети лейтенанта Шмидта», и мы получили передышку и могли наконец попытаться осознать происходящее. По крайней мере, Багателия проявил такое намерение весьма решительно и отправился на обход всех занятых легионерами помещений — искать командира.

Я направился с ним, как верный Санчо Панса — вдруг кому-то понадобится помощь парамедика. Ну, и материал подснять, куда ж без этого…

Срочный вызов команды эвакуации — то есть нас — случился не зря: мы славно поработали, наши медкапсулы пришлись очень кстати. В трех капсулах все еще лежали покалеченные нефорки, они шли на поправку. Еще три места тоже не пустовали: с помощью нашего оборудования на ноги встали двенадцать трехсотых — легкораненых, травмированных, получивших химические ожоги бойцов.

Багателию интересовали причины такой мясорубки: все-таки обычно с захватом подобных комплексов у абордажных, штурмовых и саперных центурий проблем не возникало. Тяжелая пехота Русского Легиона — это отличные бойцы, и даже несколько раненых считались в таких шаблонных операциях чем-то из ряда вон выходящим. А тут — трупы, кровожады, заруба всех против всех…

— Один долбонавт из штрафников поссал на обломок астероида, — со вздохом сообщил центурион Шмидт — командир подразделения, когда мы нашли его в каком-то отдаленном ангаре.

И это была его натуральная фамилия! Более того — мы со Шмидтом вообще оказались земляками. Он родился и вырос в Речице, небольшом полесском городишке. Служил в армии, работал на заводе — станочником, мастером, начальником цеха. Играл рок в составе заводского ВИА на корпоративах и городских праздниках… Потом почувствовал приближающуюся старость — и рванул в Легион. Попал, конечно, в Четвертую когорту. За два года дослужился до командира центурии — шутка ли! Короче, крутой мужик, матерый. И, конечно, получив такого командира, центурия из «Памяти Карузо» тут же переименовалась в «Дети лейтенанта Шмидта». Это ж нефоры, они нормально не могут, им все хиханьки да хаханьки подавай. Хотя и «Памяти Карузо» тоже было неплохо. Если б не Восьмой экипаж — точно пошел бы служить в Четвертую когорту!

— Он савсэм индеец, да? — выпучил глаза Багателия, услышав истинную причину произошедшего здесь бардака. — Зачем поссал, слушай? Как — поссал?

— Тот еще абориген, — кивнул Шмидт. — Был! Вон он, в углу валяется. Холодненький. Там, правда, уже половина штрафника, а не целый. Его кровожад сразу слегка покушал, первого. Потом уже наши подоспели, открыли огонь… Но поздно, многие твари декристаллизировались, сбежали в вентиляцию, начался весь этот ужас…

Он махнул рукой, пребывая в не лучшем расположении духа. Подумал немного и сказал:

— Ну, справились же… Хоть и через жопу. А вы быстро обернулись, час — и на месте! Что — «Цой жив!» ближе подогнали?

— У самой границы Гепатитов висит, — подтвердил командир. — Все БДК висят! Зачистка идет полным ходом! На каждом корабле сейчас по четыре экипажа дежурит, остальные — отдыхают на Ломоносове. Мы только вчера на дежурство заступили и уже три вылета сделали, спать некогда! Правда — постреляли только у вас. На «Руде-11» и «Руде-15» просто медкапсулы потребовались, там все штатно прошло.

— Со стрельбой в безвоздушке туговато… Нам бы эльфийских «гауссов» для таких миссий, а? — почесал затылок лейтенант Шмидт.

— Ора, кто ж нам их даст? Наш рецепт — гранат побольше, — доверительно сообщил Багателия. — Правда, светошумовые почти не работают, а вот если в замкнутом пространстве — самое оно.

— А наш рецепт — класть вместо нормальных людей штрафников, — угрюмо буркнул центурион. — Гадство, да?

Тут я сложил два и два: странные скафандры мертвецов, которые я увидел вокруг посадочной площадки, принадлежали штарфникам. Все логично: страх разгерметизации и необходимость преодолеть расстояние от посадочной площадки до закрытого помещения, а то и пробиться внутрь силой — все это привело к использованию для самоубийственных миссий в безвоздушном пространстве лишенцев из шрафных центурий.

— Не смотри так, пресса! — ткнул в мою сторону пальцем Шмидт. — Знаю, что хреново все это выглядит. Зато у меня семеро из двадцати вину искупили и в центурию легионерами зачислены, прямо здесь, на поле боя! Там не зайчики в штрафниках, сам знаешь… У нас вообще в Легионе зайчиков маловато, а?

Я знал, что он прав. Но все равно — было как-то мерзко на душе. Действительно — у эльфов имелись «гауссы», наверное — можно было придумать что-то еще. Те же револьверные гранатометы, например. Ан нет, мы использовали солдат-амбразурщиков!

Мне захотело взглянуть на аборигена, который спровоцировал весь этот бардак, и я подошел в угол ангара, туда, где лежал мужик в странном скафандре — без шлема и нижней части тела. Глянув на его лицо, я вздрогнул:

— Палыч! Иди сюда!

— Что там? Чего ты такой бледный? — по своему обыкновению балагурил водила. — Призрака увидел?

— Сейчас и ты увидишь… — пообещал я. — Глянь на штрафника!

Длябога остановился рядом с трупом, наклонился.

— Свят-свят-свят… Это что — Барабаш?

Наш лысый знакомец, тот самый, с которым вместе вылетали с горной базы на Земле и сцепились в ангаре на «Чапае» в первый день службы, оказался долбонавтом, справившим нужду на обломок астероида с кровожадами внутри. Какое, однако, чудесное совпадение!

— А на кой хрен им астероид внутри жилого модуля? — задал логичный вопрос Палыч. — Нет, что этот поссал — я даже не удивлен. Наверное, понтовался перед другими лишенцами, мол, вон какой я крутой… Помер Максим — да и хрен с ним, как грицца, хоть его и не Максим вроде звали… Но каменюку с гепатитом этим — ее зачем сюда?

Лейтенант Шмидт, который подошел следом за нами и смотрел на труп штрафника, грустно сказал:

— Это помещение как раз и использовалось Системой как склад для опасных обломков. После анализа содержащие аморфный гидроксиапатит и диоксид кремния образцы собирали сюда и держали их здесь, под замком. Чтобы их никто не трогал, понимаете? И чтобы, не дай Бог, их не увезли на Третий или Второй Шуруп, где контакт с органикой вполне вероятен. Не выбрасывать же их обратно в космос, в конце концов? Потом бы централизованно подорвали, да и всё… Даже табличка имелась на двери — на рефаимском, правда. Мол, не влезай, опасно для жизни. А этот захотел поссать, уединился — и поссал на самый крупный камень. Вот кровожады наружу и полезли… Они местных эльфов, из вахтовиков, и трех штрафников сожрали, и к другому модулю по поверхности рванули. А остальное вы и так видели. Очень тупая история, да?

— Какая-то дрочь, — согласился Палыч. — Простите, тащ лейтенант, я не это имел в виду, я хотел сказать, что…

— А-а-ай, — Шмидт только отмахнулся и пошел по своим центурионским делам.

Я подумал, что очень по-барабашевски у Барабаша сдохнуть получилось. И да — очень по-человечески. Систему к таким раскладам точно не готовили. Табличка, понимаешь. Замок на двери! Глупости какие. Тут целому Барабашу приспичило!

Жаль только, что кроме него столько людей пострадало.

— Сворачиваемся! — скомандовал Багателия. — Девчонок отвезем на «Цой жив!» и обратно — в Гепатиты… У нас еще два вызова висят, так что рэзко, рэзко давайте!

Война за Гепатиты продолжалась второй месяц. Я застал только последние две ее недели, и, как говорили ветераны этой странной кампании — они были самыми буйными и горячими. Командование торопилось! Мы ощутили это в полной мере. Базируясь на БДК «Цой жив!» Седьмой, Восьмой, Девятый и Десятый экипажи раз за разом вылетали в пояс астероидов — в основном для того, чтобы оказать оперативную медицинскую помощь. Зарастить переломы, подлатать раны легионеров, которые чуть ли не сразу из медкапсул отправлялись снова в бой.

С других больших десантных кораблей работали еще двенадцать наших экипажей.

Иногда случались и «эвакуационные» миссии — пару раз штурмовики натыкались на захваченные кровожадами базы и промышленные объекты — в основном на «гепатитных» астероидах, где в какой-то момент твари сумели деминерализоваться и отвоевать себе место в герметичных помещениях с атмосферой, перебив и сожрав персонал. Если добыча ресурсов там была уже нецелесообразна — легионеры закладывали подрывные заряды в местах скопления аморфного гидроксиапатита — и вызывали нас, мы прилетали, забирали ребят и сваливали, наблюдая за кормой процесс уничтожения очередной каменюки.

Воевали тоже — но не так, чтобы много.

Сильнее всего запомнилась громадная глыба около сорока километров в диаметре — «Кремень-88», астероид S-типа, весь изрытый ходами, шахтами, штольнями и штреками. Этот гигант состоял в основном из силикатов, но приносил неплохой выхлоп кобальта, платины и золота — правда, чтобы их добыть, приходилось помучаться, вгрызаясь в каменную толщу. А еще помучаться тут пришлось нашим «карбышевцам», выколупывая из этого лабиринта системного ИскИна и его роботов… И мы тоже помучались, таская раненых карбышевцев и эльфов на носилках по бесконечным лестницам, галереям и переходам.

Правда, имелся один громадный плюс — весь комплекс был герметичен, Система поддерживала внутри постоянную пригодную для дыхания атмосферу и сносную гравитацию в 0,6G для довольно большого персонала рефаим, а еще — для оранжерей, которые разместились в исчерпанных выработках. Может быть, тут системные искины планировали создать резервную базу?

Вот там, на «Кремне-88» мы повоевали всерьез. Боезапас даже дно показывать начал! Парушкин нам патроны и гранаты дважды подвозил ботом, ну, и карбышевцам тоже — это понятно…

Третья штурмовая инженерно-саперная центурия имени Карбышева оборудовала пункт временной дислокации как раз в штреках с оранжереями, мы перенесли туда медкапсулы, оборудовали операционную, коечный фонд и задержались на пять дней, которые потребовались комунякам, чтобы зачистить астероид. Андроидов тут просто кишмя кишело — как потом выяснилось, их тут Система складировала для каких-то своих целей, так что каждый метр приходилось буквально выгрызать… Карбышевцы шли вперед, мы шли за ними — поддерживали огнем, выносили раненых и парализованных, возвращали в строй. Зато кровожадов не наблюдалось.

Связь в Гепатитах работала плохо, сообщения Маше отправлять у меня получалось только в моменты коротких побывок на БДК, и переписка наша действительно стала для меня отдушиной. Она почти заменяла мне блокнот, и стала такой, как раньше — ироничной, построенной на множестве ассоциаций, отсылок и только нам понятных шуточек. Общение стало даже лучше — потому, что теперь между нами никто не стоял, у нас было будущее! Все эти намеки и полунамеки на наше свидание в тренажерке и возможное его продолжение добавляли общению остроты, я периодически пялился в браслет и улыбался, как дурак. Ребята посмеивались, но в целом — за меня радовались. Рогов Машу хорошо знал и звал «дочкой», остальные — видели мельком и в целом — одобряли.

Я рассказал ей про Барабаша и его дурацкую смерть, мы вспоминали подземелья Мафаны, рассуждали об оранжереях на астероиде и даже почти всерьез планировали выкупить себе «Кремень-88», чтобы создать там замкнутую экосистему — вырастить настоящий герметичный рай с цветочками, фруктиками и светлячками. И чертовски скучали друг по другу, конечно. Но — у нее была новая должность в штабе легиона и какие-то секретные проекты, у меня — Восьмой экипаж. Служба!

А потом снова звучала тревога, и наш экипаж мчался к боту, грузился — и вылетал на Гепатиты…

Все закончилось, когда мы возвращались на «Цой жив!» с шестью «триста первыми» в медкапсулах. С Багателией связался Ливси и сказал, что операцию по зачистке астероидного пояса сворачивают. Нам не нужно было залетать на «Цой жив!», траекторию движения перестроили прямо к «Ломоносову». Это стало возможным потому, что дредноут за время нашей работы в Гепатитах подобрался максимально близко к орбите Трех Шурупов и собирал к себе всю флотилию.

Как оказалось — необходимые мощности для снабжения верфи на Третьем Шурупе Русский Легион уже захватил, торопиться теперь было некуда — с остальными добывающими комплексами в рабочем режиме будет разбираться крепкий гарнизон, который оставят здесь, в системе Харпс-69.

Мы все понимали — предстояла масштабная операция по оккупации безатмосферного спутника и овладению верфью. Для этого Легион сосредоточивался — нужна была перегруппировка, предстояла работа по формированию крупного штурмового соединения для ведения боевых действий в замкнутых пространствах. Система совершенно точно просто так не отдаст нам космическую верфь, за нее предстояло пободаться всерьез.

Я был уверен — без Отдельного эвакуационного отряда такая миссия не обойдется. А наш отряд не обойдется без Восьмого экипажа, это к гадалке не ходи.

— Дней семь перерыва будет, думаю — почесал бороду Багателия. — Доберемся до дредноута — девчонок этих навещу, из «Детей лейтенанта Шмидта». Пэрэживаю — как ноги у той, с красными волосами. Сложный случай! Рэабилитацию надо хорошую подобрать… Такая интересная дэвочка…

Мы переглянулись: за все это время наш командир впервые в таком тоне говорил о девушке. На самом деле волнуется, что ли?

— А мы пойдем пельмени есть, — сообщил Палыч. — Сразу, как прилетим. Да, Рая?

— Ага! — внезапно Раиса широко улыбнулась. — Пельменей хочется, со сметаной. Кто-нибудь хорошее место подскажет?

— «Бульба», конечно! — подал голос Рогов. — Я б тоже сходил, но я спать буду. Часов двадцать. Задолбался я! Нервная работа у вас, ребята. То есть — у нас! Вон, даже командир распереживался. А я и вовсе места себе не нахожу…

Я смотрел на нашего терминатора в легком шоке. Это Духаст Вячеславыч говорит, что задолбался и места себе не находит? С другой стороны — он и вправду специфику сменил. Хоть и стрелок, а все-таки наш — эвакуатор. Мы людей вытаскиваем, такая наша основная задача. Это не просто сюда стреляй, туда не стреляй! И действительно — переживаем, хотя это иногда и мешает работе, и мы очень стараемся абстрагироваться.

— А я пойду Папу искать, — вдруг сказал Барух.

— А куда он потерялся? — удивился Палыч. — Ты ж говорил — Папа всегда с тобой!

— Это не он потерялся, это я растерялся. Потому я и буду его искать, — еврей снял с головы свою вечную шапочку и принялся комкать ее в руках. — Я чую, что надвигается что-то странное и страшное, но что именно — понять не могу. И Папа не подсказывает. Может — я делал что-то не так, жил не так? Или — мы должны разобраться с этим сами?

— Барух! Ты меня пугаешь, — проговорил я, глядя на боевого товарища. — С чем — с этим? С чем разбираться? Что мы должны делать?

Я слишком долго знал Бляхера, чтобы относиться к его словам легкомысленно. Определенно — он знал и понимал намного больше, чем все мы, хотя порой и не мог изъясниться нормальным человеческим языком. Вот и сейчас он набрал в грудь побольше воздуха и выдал:

— Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна! — и тут же добавил в обычной своей ироничной манере: — А еще — хорошо кушайте, слушайтесь Папу и командира, будьте воспитанными мальчиками и девочками и стреляйте метко! И таки не забывайте каждое утро делать зарядку! И мойте руки перед едой!

Внимание переключилось на Баруха, и я был рад, что меня не спросили, чем займусь по прилету я.

Я ждал сообщения от Маши Ларсен — связь с локальной сетью «Ломоносва» обычно появлялась уже в нескольких километрах от дредноута. У меня стучало сердце, ей-Богу — как у подростка. Как там говорил тот гуру — если думаешь о человеке, и на душе тепло, и мысли хорошие и приятные — скорее всего это и есть любовь?

Я знал, что мне есть к кому возвращаться — и это было бесценно.

«Буду ждать тебя в шлюзовом трюме, рядом с голографическим терминалом. Сильно соскучилась!» — вот что она написала. Ей-Богу, я на месте не мог усидеть, и если бы Парушкин не доверил мне процедуру стыковки — а точнее, сближения с дредноутом — я бы носился по десантному отсеку, как дурак.

А так — внимательно следил за приборами и слушал первого пилота, который налаживал связь с «Ломоносовым». Ответственный момент, однако!

— Парушкин вызывает «Ломоносов», двигаюсь к шлюзу №4, дайте добро…

— «Ломоносов» на связи, — откликнулся диспетчер. — Шлюз номер четыре свободен, но давай спокойно, без суеты — там преторианцы чего-то шустрят… Кто у тебя на борту?

— Восьмой экипаж, эвакуаторы. И раненые в медкапсулах…

— Та-а-ак, высылаю к тебе бригаду медиков тогда. Что нам преторианцы, правильно? Они свою работу делают, мы — свою будем, так, Парушкин? — человек на той стороне своим голосом просто излучал позитив.

— На том стоим! — кивнул лейтенант, как будто диспетчер мог его увидеть. И повернувшись ко мне, пожал плечами: — Что там преторианцам надо, интересно?

Я бы предпочел этого никогда не узнать, если честно. Не трогали меня — и ладно.

— Давай, слышал, что сказали? Шлюз номер четыре, спокойно, без суеты подводи… Ай, нет. Иди-ка ты к своим! — вдруг изменил мнение Парушкин. — Все, шуруй в отсек, я сам заведу.

— Ладно! — мне стало досадно: я только «Утюг» Питерского в шлюз заводил, а бот — никогда.

Но на обиженных воду возят, так что — протиснулся в десантный отсек, несколько раз зацепившись элементами доспеха, уселся на свое место, опустил страховочную скобу и написал Маше: «Шлюз №4, скоро буду».

Все пока шло штатно: бот плавно зашел в шлюз, ворота за нами закрылись, тьма космоса уступила место фильтрованному воздуху дредноута, яркости искусственного освещения и суете трюма. Аппарель опустилась, скобы нас отпустили, и мы тут же погрузили на универсальные платформы медкапсулы с ранеными, и двинулись наружу.

Медики уже встречали нас — целая команда в белых комбезах. Багателия тут же пошел пожимать кому-то руку, с каким-то чернявым парнем трепался на непонятном языке (может, это и был легендарный Самвельчик)… Я глянул на Баруха — и увидел, что боевой еврей очень напряжен. Он смотрел вокруг настороженно, прищурившись, и палец его лежал на спусковом крючке «Вала». Это что еще за штучки?

При всей своей дуроватости, Бляхер не был сумасшедшим в классическом понимании этого слова. Его крыша была на месте, это точно… Я окинул взглядом трюм — и понял.

Особисты в серой броне, большое количество патрульных с повязками — все они искали кого-то. Или что-то. И никого не выпускали из трюма! Боты прибывали один за другим — не только наши, с экипажами Отдельного эвакуационного отряда, но и обычные, десантные. К новоприбывшим тут же направлялась группа преторианцев с усилением из закованных в тяжелую броню патрульных — досматривали вещи, заходили в бот.

— Стоять! — к нам тоже подошел преторианец. — Приготовиться к досмотру!

С большим удивлением я узнал Волотовского. Борис Генрихович выглядел невыспавшимся, под глазами у него пролегли огромные черные круги — особист, похоже, не отдыхал часов тридцать!

— Здрасте, — сказал я. — А что за кипиш?

— Сорока? С прибытием… — буркнул он. — Рюкзаки откройте. Капсулы тоже осмотрим… Крышки можно не открывать, не иголку в стоге сена потеряли, через стекло глянем.

— Ора, а что случилось? — подключился Багателия. — Кого-то потеряли?

— Потеряли… Не дай Бог — на корабле найдется… — потер небритый подбородок Волотовской. — В последние дни кто-то из вас с паразитами контактировал? Против кровожадов воевали?

— «Руда-14» только, — сообщил наш командир. — Но после этого все диагностику прошли…

— Отчет мне прямо сейчас о диагностике на планшет отправляйте. Пока не увижу — вы дальше не проходите.

Зараза. Они искали канкану. Точнее — носителей с канканой внутри, наверняка! И что-то еще, размером побольше иголки. Интересно -что?

— Нет проблэм, — кивнул Багателия. — Нужен терминал, он — в боте. Отправлю.

Досмотровая группа поднялась по аппарели в бот, оттуда послышался раздраженный разговор — Парушкин негодовал. Мы ожидали, пока Волотовской закончит осматривать медкапсулы. Все нервничали, посматривали по сторонам — общая нервозность нарастала.

Вдруг у третьего шлюза, совсем близко, метрах в двадцати, раздались крики, потом — выстрелы… Начался настоящий гвалт, ударила пулеметная очередь, и два легионера в тяжелых доспехах, с нашивками одной из центурий комуняк рванули в сторону голографического терминала. Один из них — с дробовиком в руках и целой гирляндой из гранат на груди — тащил на спине большой серый контейнер, второй — стрелял из пулемета, выцеливая особистов и патрульных.

Русские стреляли в русских.

— ВСЕ НА ПОЛ! — раздался громовой голос из динамиков.

Да только хрен там — здесь не было гражданских, которые послушались бы такого самого общего приказа. Одни воины! И эти воины действовали так, как полагается в боевой обстановке — искали укрытие, рассредоточивались, ждали команды от своих командиров, а не черт знает от кого по динамику.

А я осознал только одно — Маша должна была ждать меня у голографического терминала! И туда бежали эти двое, с контейнером, который явно берегли.

В этот же момент стрельба началась в нескольких точках обширного шлюзового трюма. Хаос нарастал, разобраться в происходящем было решительно невозможно.

— Легионеры, прекратить огонь!!! Прекратить!!! — орали в громкую связь, в интерком, просто — голосом.

И следом:

— Патрульные — огонь по нарушителям на поражение! — это было уже очень серьезно.

— Командир! Там — Стрела! — крикнул я, чтобы меня не посчитали дезертиром или провокатором, и бросился вперед.

Стрелять даже не пытался, более того — «Вал» отбросил под ноги Баруху — он позаботится… Я не был безоружным: револьвер на бедре, ломик на поясе.

— Куда-а-а, индеец? — услышал я окрик Багателии, но это был тот самый случай, когда я готов был и в карцер, и в штрафную центурию, потому что там, около голографического терминала, я заметил фигурку в черном комбезе и светлые волосы.

Маша была там! И нарушители с контейнером бежали именно туда — за голографическим терминалом располагалась аварийная лестница, по которой можно было подняться наверх, на технические палубы и в жилые отсеки!

Я даже не думал о сути того, что происходило вокруг — бежал сломя голову, перепрыгивая через какие-то ящики, контейнеры, бочки и тюки, иногда даже — через людей. Я примерно представлял себе, как работают ПсИны, интегрированные в интерфейс доспеха: если я не потянусь за оружием, приоритетной целью меня не посчитают. Были шансы добежать целым.

— Сорока, не дури! Сорока, ложись! — надрывался интерком.

Черта с два я лег. Я увидел, как шагах в двадцати от терминала тот легионер, что тащил на себе контейнер, вдруг споткнулся и упал — даже тяжелый доспех имеет уязвимые места, и какой-то меткий стрелок продырявил подколенный стык… Почти в ту же секунду мотнулась голова второго нарушителя — и забрало внутри заполнилось красным. Сработал снайпер, из тяжелой винтовки.

А дальше произошло страшное — тот, с контейнером, сдернул с груди одну из гранат — и вырвал кольцо!

Я успел только слегка сменить траекторию и побежать полукругом — и поймал ударную волну и град из осколков боком. Наступательная граната имеет радиус разлета осколков метров двадцать-двадцать пять, так что я поймал их бронепластинами на излете, меня протащило по полу, садануло обо что-то… Чувствуя на языке вкус крови, я поднялся и побежал снова. Ноги заплетались — легкая контузия мне обеспечена, но — где-то там была Маша! В легком комбезе, ближе к эпицентру взрыва, чем я…

У меня внутри все похолодело: я перепрыгнул чертов терминал, который искрил и вместо голограммы с изображением «Ломоносова» выдавал дичь в духе Сальвадора Дали, и увидел Машу Ларсен.

Девушка в неловкой позе лежала на полу, у стены, присыпанная какими-то пластиковыми обломками и пылью. Светлые ее волосы были залиты кровью, Маша не двигалась и не подавала признаков жизни.

— Не-не-не, — я сдернул с головы шлем, рухнул на колени рядом с Ларсен, мои пальцы уже шарили в аптечке. — Не-не-не! Не надо так!

В голове стоял звон — чертовы литавры, которые я не слышал много месяцев, ударили снова. Самая прекрасная сказка оборачивалась самым страшным кошмаром. Однако, я — парамедик. Самая жесткая учебная программа — у Айболита. Полгода убойной практики! Десятки трехсотых и триста первых. Умение абстрагироваться в самый трудный момент.

Кажется, мое тело, разум и воля зажили собственной жизнью. Пока душа и сердце бились в истерике, я производил осмотр: руки и ноги целы, видимых значительных повреждений не обнаружено. Тяжелых ран и переломов нет, царапины, ушибы и ссадины наверняка присутствуют. Пульс… Есть!

Есть пульс!

Да и рана на голове выглядела страшно, но по факту — это было скорее рассечение, поверхностное, сантиметров три-пять в длину. Я сменил позу и переложил девушку на бок, устроив ее голову у себя на коленях. Волосы — в сторону — рана пролегла от правой брови к уху. Сразу — антисептик и гемостатик, потом — укол обезбола. И дальше — волшебная мазь, та самая, от Самвельчика, которая в свое время помогла мне встать на ноги после покушения на Убахобо. После этого — степлер и пластырь-накладка, а потом — повязка, для фиксации. Годится!

Больше всего на свете я бы хотел взять ее на руки и отнести в безопасное место — но стрельба еще продолжалась. Тут не было безопасных мест, зато — были раненые, и много. А я — парамедик. Я должен помочь людям!

Поэтому, перещелкнув инъектор на другой картридж, я прислонил приборчик к шее Ларсен — и сделал два укола: стимулятор и витаминно-минеральный комплекс — лишним не будет.

— А-а-ах! — девушка вздрогнула, широко открыла глаза. — Тима? Что…

— Ну, слава Богу! — у меня камень с души упал. — Как же я испугался, ты не представляешь…

Было бы там что-то серьезное — стимулятор бы не сработал. А раз подействовал — значит, в худшем случае легкое сотрясение мозга, жить можно. Маша потрогала пальцами обработанную рану и посмотрела на меня.

— Это ты сделал? Спас меня… — а потом зрачки ее расширились: — У тебя кровь на ноге!

Я глянул — черт побери, и верно! — осколок чиркнул ровно там же, куда подстрелили гада с контейнером, под коленкой. Почему гада? Потому что нормальный человек не будет себя подрывать в окружении соратников. Он явно сам записал себя в наши враги, или — за него это сделала хреновина в позвоночнике. Или чип в мозгу — поди разберись теперь…

— Ща-а-ас! — я потянулся за жгутом, а потом плюнул — и отстегнул элементы доспеха, выдернул из разгрузки нож — тот самый, родной «опинель», и вспорол армированную материю — аккуратно по шву, в другом месте ничего бы у меня не получилось.

Кровь натекла из рассеченного небольшого сосуда, из-за активного движения. Ничего серьезного, хотя похромать придется. Я залил рану гемостатическим спреем и туго перевязал: колено теперь не гнулось, да и черт с ним. После того, как Маша очнулась, мне вообще на все было пофиг… Я чувствовал себя очень, очень легко.

Да и стрельба к этому моменту угасла, похоже — преторианцы и патрульные справились с ситуацией.

— Говорит парамедик Сорока. Восьмой экипаж, — я подтянул к себе шлем и включил интерком. — Левая нога, триста. Обработал рану сам, подвижность ограничена. Готов оказать медпомощь, тащите раненых к голографическому терминалу.

— Я помогу, — сказала Маша. — Я могу тащить!

— Одна — ни в коем случае! Рана на голове разойдется — что будем делать? — строго сказал я. — Надо кого-то найти, в помощь…

— Работаем, Сорока! — раздался рык Багателия. — А как закончим — я тебя натурально зарэжу, мой золотой!

— Не надо его убивать, он хороший! Он меня спасал! — возмутилась Ларсен, которая все слышала.

— Это — другой вопрос, — вдруг успокоился командир. — К тебе Барух и Рогов выдвигаются, займешься легкими, раз подвижность — ограничена. Ора, нормально там все у тебя и у дэвушки этой, точно?

— У нее — рассечение на голове, заштопал. Мне — чиркнуло под коленку, перемотал, — откликнулся я. — Нормально, работаем.

И мы поработали. Черт знает, скольких я подлатал и заштопал — может, восьмерых, может — десятерых, а может, и больше. Бойня в шлюзовом трюме получилась страшная, сильнее всего пострадали преторианцы и калоны — они были без брони.

Только прибывшие с боевых заданий легионеры, полностью экипированные, отделались, в основном, легкими ранами, триста первых среди них практически не было. Рогов, Барух и Ларсен доставляли их ко мне — приводили, приносили или помогали доковылять, и я делал свое дело — так хорошо, как только мог.

Не я один — работали и другие военные медики, торопились в трюм бригады из медсанчасти…

Что произошло? Делать выводы никто не торопился. Десять или двенадцать человек из разных подразделений обратили оружие против своих товарищей — это было несомненно. Вокруг места, где подорвал себя тип с контейнером, установили непрозрачный купол — что-то вроде палатки. Там развели таинственнвую деятельность научники и преторианцы.

У меня были подозрения на этот счет, но выдвигать я их не торопился. Не тупее меня люди служат, вон — шерстили же зачем-то всех прибывающих, значит — бдили!

В какой-то момент я все-таки вколол себе стимулятор, так что, когда все закончилось, и поток раненых схлынул, чувствовал себя вполне бодро. И даже смог встать на ноги, опираясь на Машино плечо.

— Битый битого везет, — улыбнулась она. — Как в той сказке, про лису.

— Ма-а-аш… — я глянул ей в глаза. — Я бы, наверное, сбрендил, если бы ты…

— А я — нет? — она стукнула кулаком мне в нагрудник. — Думаешь, я — нет? Я бы не сбрендила, если бы… Я же тебя люблю, понимаешь?

— О, блин! Это я должен был первый говорить! — возмутился я, хотя мне хотелось расхохотаться от радости.

— Говори, ну… — ее глаза смеялись.

— Я люблю тебя, Маша Ларсен.

— Я люблю тебя, Тимур Сорока…

Мы стояли, смотрели друг на друга и улыбались, как два идиота, посреди разбомбленного трюма, залитого кровью и засыпанного мусором и пылью, рядом с разбитым голографическим терминалом, оба — в грязи и крови.

— Мой золотой, объясни мне, как… — подошел Багателия и тут же притормозил, увидев картину в целом. — Айей, уара, айей, я понял, что у тебя важные дела сейчас… Давай утром в ангаре, так? Гдэ тебя искать, если что?

— Если что — я за ним присмотрю, — пообещала Маша. — До утра он точно не сделает никаких глупостей.

— О, бара, на тебя вся надежда, за ним глаз да глаз нужен! — Командир кивнул, развернулся и пошел, на ходу перехватив Волотовского, который с совершенно невменяемым видом трусцой бежал в мою сторону.

И за это я был Одиссею Хаджаратовичу очень благодарен. Мы с Машей потихоньку двинули к лифту, я прихрамывал на одну ногу, она с повязкой через лоб смотрелась как-то по-разбойничьи.

— Что касается глупостей до утра, — задумчиво проговорил я, приобнимая ее за талию. — Конечно, травмы и все такое, но у меня есть пара идей, как бы мы могли провести время — аккуратно и приятно одновременно. Да и стимуляторы будут работать еще часа три-четыре, так что отдохнуть или уснуть у нас точно не получится… Но раз на глупости у нас полный запрет, то…

— Тима… — Маша Ларсен глянула на меня из-под своих обалденных ресниц, и я увидел, глаза ее блестят. Она поднялась на цыпочки и сказала мне в самое ухо, таким шепотом, от которого у меня по спине мурашки побежали: — А кто тебе сказал, что это — глупости?

Конец 4 тома.

5 и 6 тома — не сразу. Думаю, 5 том будет осенью, скорее всего — в октябре или ноябре. Надо кое-что обдумать, чтобы не выдавать барахло. Не такая это книжка, чтобы штамповать проды как горячие пирожки)

Пока вернусь на Твердь, писать уже начал, до 10 августа начну публикацию книги) Хочется повеселиться после всего эдакого космического, серьезного и социального и романтического. Оставайтесь тут, следите за новостями в блоге)

Берегите себя, вы — лучшие люди в мире)_

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.