В городе пахло печным дымом, сыростью и прелой прошлогодней листвой, которая уже показалась кое-где из-под подтаявшего снега и темнела на проталинах. Зима отступала неохотно, цепляясь за каждую тень, за каждый овраг, где снег еще лежал плотным грязно-серым покровом. Но на улицах Можайска уже вовсю шумела весенняя капель, срываясь с обгоревших крыш, стекая по почерневшим фасадам, оставляя на стенах немногих уцелевших зданий, побитых пулями и осколками, темные разводы, похожие на слезы на лицах домов, обезображенных войной.

Полуразрушенный прифронтовой город жил своей жизнью. Водопровод, поврежденный боями, пока не работал. И потому на речке Можайке толпились женщины с ведрами. Они выстраивались в длинную очередь, чтобы зачерпнуть воду из полыньи, пробитой во льду, который все еще оставался крепким в первую декаду апреля 1942 года. Зима никак не хотела окончательно отступать. И ледоход этой весной задерживался.

По разбитым мостовым тянулись в сторону фронта грузовики с бойцами и с боеприпасами. А обратно ехали санитарные обозы. На перекрестках патрулировали красноармейцы-регулировщики с усталыми, но внимательными лицами. Где-то вдалеке за городской чертой что-то иногда ухало, взрываясь. Это саперы уничтожали вражеские мины на многочисленных минных полях, выставленных немцами, когда они пытались удержаться на занятых рубежах еще осенью во время своего наступления на Москву. И все равно, война здесь, в тылу, казалась далекой, почти нереальной, как страшный сон, от которого просыпаешься с криком и никак не можешь поверить, что он уже кончился.

В штабе Особого отдела Западного фронта было тихо. Кабинеты пустовали — большинство сотрудников находились на передовой, в войсках, где их присутствие требовалось постоянно. Ведь особисты имелись в каждой крупной воинской части: в дивизиях и корпусах обязательно организовывались особые отделы, а в более мелких соединениях, по мере необходимости, работали прикомандированные уполномоченные оперативники.

В одной из комнат на втором этаже за письменным столом в кабинете сидел человек в форме лейтенанта государственной безопасности, листая папку с грифом «Совершенно секретно». Лейтенант Константин Александрович Орлов, — так звали этого человека с внешностью интеллигента, похожего на студента с продолговатым бледным лицом. В руках он вертел очки с круглыми стеклами, протирая их клетчатым носовым платком. Ему только что позвонил начальник, — Петр Николаевич Угрюмов, исполняющий обязанности руководителя Особого отдела Западного фронта в последние несколько месяцев. И он сообщил много интересного. И теперь Орлов переваривал эту информацию, из которой следовало, что в организационной структуре грядут существенные изменения.

Орлов служил в отделе давно. Он много раз выезжал на передовую. Был ранен, контужен, но каждый раз возвращался в строй. Угрюмов ценил его за хладнокровие, исполнительность и важное для сотрудника органов умение молчать, когда надо, и говорить по делу, взвешивая каждое слово.

Орлов вспомнил ту ночь в Иваниках, когда он впервые увидел Ловца. Тогда они вместе отбивали немецкую атаку на высоте возле деревни Иваники, стояли плечом к плечу в окопах, стреляли по серым фигурам, которые лезли из тумана с автоматами и карабинами. Орлов тогда подумал: «Парень особенный». Даже не потому, что тот назвался парашютистом из ОСНАЗа и стрелял лучше других, а оттого, что не боялся действовать самостоятельно, на свой страх и риск. Не боялся ни начальства, ни немцев. Ловец просто делал свое дело, словно точно знал, что победа обязательно будет, что бы ни случилось.

Потом, уже значительно позже, когда Орлова отозвали в штаб после контузии, Угрюмов рассказал ему кое-что про Николая Епифанова с позывным Ловец, про его «пророческий дар», про то, что этот человек знает о войне больше, чем положено, потому что имеет острый аналитический ум, определенный редчайший талант, заточенный на мгновенный анализ происходящего на поле боя. И не только на каком-то одном участке, а умеет анализировать и предугадывать Епифанов события на обширном театре военных действий. Кроме того, он обладает отменной реакцией и невероятным тактическим чутьем на местности.

Орлов не поверил сразу в такую уникальность, но, когда Ловец спас 33-ю армию из окружения, когда перерезал Варшавское шоссе и организовал прорыв, когда появились слухи о его удивительно умной собаке и о странных вещах, которые Угрюмов передал для исследования в засекреченные «шарашки», — сомнения Орлова рассеялись. Он понял: этот человек действительно необычный.

Теперь Орлов сидел в опустевшем здании и ждал. Угрюмов по телефону приказал: «Встреть Ловца. Дай ему все, что попросит и помогай во всем. Он теперь мой главный заместитель и твой командир. На то время, пока лежу в госпитале, он заменит меня». И Орлов не задавал лишних вопросов. Так он понимал свой долг — выполнять приказы, доверяя начальству.

Телефон зазвонил снова. Орлов снял трубку. И оттуда раздался чужой, холодный, вкрадчивый голос, от которого по спине пробежал неприятный холодок:

— Говорит комиссар государственной безопасности 3-го ранга Цанава. Соедините меня с Угрюмовым.

Орлов замер. Сердце его забилось нервно и учащенно. Звонил тот самый Лаврентий Фомич Цанава, который раньше сам командовал Особым отделом Западного фронта, пока не получил серьезную контузию в октябре 41-го. После лечения он находился в Москве, где занимал должность заместителя Абакумова, начальника Управления Особых отделов НКВД СССР. Угрюмов, хотя и не говорил этого прямо, явно недолюбливал этого Цанаву. Да и слухи про него ходили недобрые. После того, как он поработал сначала наркомом внутренних дел, а потом наркомом госбезопасности Белорусской ССР перед войной, к нему приклеилось прозвище «Лаврентий Второй» с намеком на Берию, назначенцем которого был Цанава.

— К сожалению, майор государственной безопасности Угрюмов в настоящий момент отсутствует, — ответил Орлов, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он находится в госпитале города Юхнов после ранения. Его колонна попала в немецкую засаду на Варшавском шоссе. А с вами говорит лейтенант государственной безопасности Орлов.

— Я знаю про инцидент, — голос Цанавы был ледяным, каждое слово падало, как камень. — Мне доложили. Но не сообщили, что пострадал Угрюмов. А вы, значит, заместитель на время его отсутствия?

Орлов подтвердил:

— Так точно.

Цанава что-то кому-то из своего окружения пробормотал по-грузински, видимо, прикрыв микрофон телефонной трубки ладонью, потом продолжил разговор с Орловым:

— Тогда слушайте меня, лейтенант. Я получил сведения, что у майора Угрюмова были некоторые оперативные материалы, полученные по нестандартным каналам. Образцы секретной иностранной техники, которые он отправил в научно-исследовательские лаборатории. Мне нужно знать, где эти образцы находятся. И я хочу знать, кто конкретно участвовал в их получении. Мне нужны каналы происхождения этих вещей. Вы понимаете, о чем я?

Орлов затаил дыхание. Он вспомнил те самые странные вещи, которые Угрюмов привез в штаб после начала событий в деревне Иваники, связанных с появлением Ловца, то есть, Епифанова. Орлов видел все эти вещи, составлял их опись и фотографировал, а потом слышал, как перешептывались другие: «У Ловца винтовка, какой ни у кого нет», «У него приборы, которые видят ночью». Орлов тогда тоже удивлялся происхождению всего этого, но не задавал лишних вопросов. Это было не его дело.

Угрюмов тогда объяснил ему, что оснащение Ловца — это секретное оборудование американского производства, добытое нелегальной разведкой. По приказу Угрюмова Ловец сдал все свои «приблуды», как он сам называл эти вещи. Угрюмов объяснил просто: испытания иностранного оборудования в полевых условиях завершены. И все эти бесценные предметы надлежит убрать с линии фронта, чтобы они не попали в руки врагов. Вроде бы, на этом тогда поставили точку в деле. И как будто бы у Орлова больше не было повода сомневаться в происхождении этих предметов. Но, видимо, сам Угрюмов сомневался, раз передал их в лаборатории для тщательных исследований.

— Товарищ комиссар государственной безопасности, — ответил Орлов осторожно. — Мне неизвестны подробности. Товарищ Угрюмов не посвящал меня в детали этой операции. Я знаю только, что образцы были направлены в какие-то технические лаборатории для изучения. Более подробных сведений я не имею.

В трубке повисла напряженная тишина. Орлов слышал только дыхание Цанавы — тяжелое, неспокойное, пугающее.

— Хорошо, лейтенант, — наконец сказал Цанава. — Я пришлю к вам своего человека. Капитана государственной безопасности Сергеева. Завтра он будет в Можайске. Вы окажете ему полное содействие. И запомните: если вы что-то скрываете, вам придется ответить. Лично передо мной.

Он прервал связь, не попрощавшись. Орлов медленно положил трубку на рычаг. Руки его дрожали.

«Вот пусть теперь Епифанов сам со всем этим разбирается, как приедет. А с меня взятки гладки. Ничего я не знаю и знать не хочу о происхождении этих вещей, — подумал он. — Вот только непонятно, почему Цанава внезапно так заинтересовался „приблудами“ Ловца? И кто Цанаве об этом доложил?»

Он подошел к окну. Где-то там, на фронте, шла война. Но здесь, в штабе, она была другой — тихой, невидимой, но не менее опасной. И Орлов чувствовал, что он только что оказался в самом ее центре. А внизу к крыльцу как раз подъезжал видавший виды военный грузовик, побитый осколками и перепачканный грязью.

Ехали долго. Машина объезжала воронки и подскакивала на выбоинах. Дорога от Юхнова до Можайска растянулась на долгие часы. Весенняя распутица, разбитые бомбами участки шоссе, заторы из военных колонн, бесконечные проверки на блокпостах — все это сильно выматывало.

Ловец сидел справа от водителя, сжимая в руках планшет покойного Липшица, выданный Угрюмовым. Внутри лежали приказ о назначении и записка, в которой были только несколько слов: «В сейфе. Инструкции внутри». Еще имелось несколько цифр шифра и завернутый в записку ключ. И больше пока никаких указаний.

За кабиной в кузове дремал Смирнов, укрывшись брезентом от холодного ветра. Легкие ранения мелкими осколками в плечо и в голову все-таки давали о себе знать, но младший лейтенант госбезопасности держался молодцом — не жаловался, не кряхтел. Но поспать в дороге был не прочь. Да и сам Ловец клевал носом, но совсем отключиться позволить себе не мог.

— Скоро будет Можайск, — сказал шофер по прозвищу Кирпич. — Вон, уже окраины виднеются.

Ловец кивнул, глядя на развалины построек и на обгорелые остовы боевой техники, на следы сражений, которые еще не убрали. И теперь, когда снег подтаял, из-под него торчали не только разбитые пушки, но и трупы, замерзшие зимой и затерявшиеся под снежным покровом, а сейчас вылезшие наружу страшными «подснежниками». И отряды пленных немцев под конвоем красноармейцев постепенно собирали оттаивающих мертвецов и складывали в аккуратные ряды вдоль шоссе, чтобы потом похоронить. А вверху над руинами окраин города уныло нависало серое небо с низкими облаками.

— Останови у входа в штаб, — приказал Ловец, как только увидел знакомое здание.

— Есть, товарищ майор, — водитель подогнал грузовик прямо к крыльцу.

На «Объекте 12», в секретной лаборатории, превращенной из бывшего заводского цеха в научный центр, кипела работа. Электрические лампы, установленные в спешке, мерцали, отбрасывая бледные тени на столы, заваленные инструментами и приборами. Здесь работали лучшие умы, ученые и инженеры, спасенные из лагерей по распоряжению Угрюмова, который составил их списки, исходя из информации, подсмотренной в смартфоне Ловца.

Не так давно, в конце 1941 года, по делу «Союза старой русской интеллигенции» были арестованы многие профессора и их талантливые ученики в разных отраслях. Среди них оказался и выдающийся специалист в области оптической техники и теоретической оптики, доктор физико-математических наук и член-корреспондент Академии наук СССР, — Владимир Сергеевич Игнатовский. В молодости, еще до революции, он имел практический опыт работы в фирме, основанной Карлом Цейсом, после чего налаживал оптико-механическое производство в Ленинграде. Угрюмов не успел его спасти до расстрела. Но он сумел вытащить из заключения кое-кого из учеников этого профессора. Ведь до самого своего ареста профессор готовил молодые кадры.

Ученики Игнатовского тоже прошли через тюрьмы, потому что были арестованы по подозрению в соучастии. Но Угрюмов сумел перетащить их в Подмосковье, создав в кратчайшие сроки «шарашку», подконтрольную лично ему. Туда майор государственной безопасности определил не только учеников Игнатовского, но и молодых талантливых последователей других видных ученых с разных концов страны, которые при других обстоятельствах вскоре рисковали погибнуть где-нибудь на просторах Колымы. И сейчас все эти ученые, преисполнившись энтузиазмом из-за своего чудесного спасения с лесоповалов, изучали то, что казалось невозможным.

Инженер-оружейник Сергей Павлович Ильин, разработчик систем вооружения с Ижорского завода, арестованный по подозрению в антисоветском заговоре, с горящими глазами фанатика стоял над столом, на котором лежала необыкновенная винтовка. Не просто винтовка — это было настоящее произведение оружейного искусства, созданное по непонятной технологии. Осужденный оружейник провел пальцем по стволу, ощущая холодный металл.

— Вы видели это? — его молодой коллега, кандидат физико-математических наук Алексей Григорович, ученик профессора Игнатовского, крутил в руках бинокль с ночным видением. — Это невозможная вещь! Такой маленький прибор ночного видения нельзя сделать при наших технологиях. Разработки подобных приборов ведутся. Но они громоздкие. Им нужен мощный инфракрасный прожектор. А этот не больше обыкновенного бинокля и работает в полной темноте. Я вижу через него, как днем! Никакой дополнительной инфракрасной лампы не нужно. Как такое может быть? Откуда такое оборудование?

— Именно ответом на этот вопрос я тоже занимаюсь, — ответил Ильин, не оборачиваясь. — Я разобрал эту винтовку до последнего винтика, взял пробы материала и исследовал их. Сплав ствола — особый, он не похож ни на что, что мы сейчас умеем изготавливать. Легче, прочнее, а главное — ствол не перегревается даже после серии выстрелов. Оптический прицел винтовки уникален, дает увеличение гораздо больше, чем любой наш образец. И точность у этого оружия невероятная. Разброс пуль в два раза меньше, чем у наших лучших образцов. И это при большем калибре!

Алексей Григорович положил бинокль на стол и посмотрел на Ильина. А тот продолжал:

— … Или взять бронежилет. Я пытался пробить его из пулемета. А он держит пулеметную очередь! Мы не можем повторить такой материал, даже если у нас будут в запасе несколько лет!

— Потому что это не наше, — тихо сказал Григорович, и в голосе его прозвучала тайна, которую он боялся произнести до этого. — Все указывает на то, что эти вещи не из нашего времени. Они опережают наши разработки на десятки, а может, и на сотни лет. Я не знаю, кто их создал. Но тот, кто принес их сюда, должен быть остановлен. Эти вещи очень опасны. Их нельзя отдавать обратно. Они должны остаться в лаборатории до тех пор, пока мы не разгадаем их тайны. А мы обязаны сделать это ради науки.

— Но нам же сказали, что это американские секретные образцы. Хотя, конечно, таких миниатюрных электронных компонентов нигде, вроде бы, нету, но ведь все надписи на образцах и вправду на английском языке, — возразил молодой инженер Илья Журбин, стоявший рядом у стола с измерительной аппаратурой, на котором лежал разобранный прибор, обозначенный, как «сканер частот».

Григорович горько усмехнулся:

— Американские? Ты видел образцы американских приборов? Я видел. Они другие. Может, немного получше наших, но не настолько. Американцы используют все те же радиолампы. А тут применено нечто совсем другое, неизвестное. Явно использован иной принцип. Возможно, полупроводники? В любом случае, разгадка способна изменить мир. Такая миниатюризация электроники перевернет все!

Он подошел к дальнему столу, где лежал комплект снаряжения, который не походил ни на один известный образец, необычная ткань с неизвестным камуфляжным рисунком, система креплений, легкая, прочная, продуманная до мелочей. А еще удивительная маскировочная накидка для снайпера, напоминающая лешего, если ее надеть. Ильин провел пальцами по материалу, чувствуя его текстуру.

— Это не просто экипировка, — прошептал он. — Это философия войны. Кто-то уже придумал, как воевать лучше, быстрее, эффективнее. И нам необходимо во всем этом разобраться. Даже если для этого придется работать всю жизнь.

В штабе Особого отдела было тихо. Пустые коридоры, скрипучие половицы, запах старой бумаги, чернил и махорки. Где-то на первом этаже стрекотали пишущие машинки, — дежурные стенографистки-машинистки распечатывали последние донесения с фронта. На втором этаже, где располагались кабинеты руководства, царила почти монастырская тишина.

Ловец поднялся по лестнице. Смирнов — следом. Дверь в кабинет была приоткрыта. Ловец толкнул ее, шагнул внутрь.

У окна стоял лейтенант государственной безопасности Константин Александрович Орлов. При звуке шагов он обернулся, шагнул навстречу. В его глазах мелькнуло узнавание.

— С прибытием, товарищ Епифанов! Поздравляю с новой должностью! — приветствовал он Ловца, но в голосе звучала какая-то неуверенность, когда он косился на новые петлицы майора.

Ловец решил разрядить обстановку, шагнул вперед, широко улыбнулся и протянул руку:

— Здорово, брат! Давай сегодня на «ты» и без субординации в честь нашей встречи, — сказал он просто, стараясь избежать казенного обращения. — А я смотрю, ты уже лейтенант? Помнится, до моего отъезда ты был младшим летехой.

Орлов на мгновение опешил от такой простоты, но тут же его лицо расплылось в ответной улыбке. Он крепко пожал протянутую ладонь:

— Здравствуй, Николай! Это мне внеочередное звание дали после контузии возле той проклятой деревни Иваники. А я гляжу, у тебя тоже за это время повышение произошло. Майор, значит? А помню, ты еще капитаном был, когда мы в Иваниках вместе воевали. Ну, молодец, заслуженно! Говорят, ты там такое натворил под Вязьмой, что немцы до сих пор дрожат.

— Было дело, — усмехнулся Ловец. — Не без этого. Но и тебя поздравляю с повышением.

Орлов махнул рукой:

— Да какое там повышение. Дырка от бублика. Просто старших поубивало, вот и пришлось должность принимать. Война не разбирает, кому первому помирать.

Орлов усмехнулся, но тут же посерьезнел, снова перевел взгляд на Ловца:

— А я, Коля, тоже все помню. Ту безымянную высоту возле деревни… — он чуть сощурился, словно вглядываясь в прошлое. — Снег, туман, немцы лезли из темноты, как черти. Мы тогда держались из последних сил. А тут ты появился… — он запнулся, подбирая слова. — И стрелял так, будто видел их сквозь ночь и туман. И у тебя были странные вещи. Приборы, которые помогали видеть в темноте. Мощная винтовка с необычной оптикой. И еще тот маленький светящийся прямоугольный приборчик с картой. Я Угрюмову докладывал. А он сказал: «Не твое дело, Орлов. Забудь».

Ловец почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Орлов был наблюдательным, и его память цеплялась за детали, которые Ловец предпочел бы не обсуждать. Но сейчас он не мог позволить себе выглядеть уклончивым.

— Да, была в нашей жизни та высота и та ночь, — сказал он ровно. — А винтовка и все те «приблуды» — это специальные образцы оборудования, добытые у американцев. Как добытые, кем и где, я до сих пор не имею права говорить. Угрюмов знал об этом. Он и распорядился, чтобы я все эти приблуды испытал в боевых условиях.

Орлов внимательно посмотрел на него, и в этом взгляде было что-то, чего Ловец не мог прочитать. Сомнение? Любопытство? Но тут Орлов перевел взгляд на человека с забинтованной головой, который вошел следом за Ловцом. И Орлов на мгновение замер. Потом его глаза под стеклами очков широко раскрылись от удивления. И он проговорил:

— Смирнов⁈ Володя! Ты ли это⁈ А я слышал, что ты где-то под Вязьмой погиб.

Смирнов шагнул вперед, козырнул, потом тоже протянул руку:

— Здравствуйте, Константин Александрович! Вы уже лейтенант госбезопасности, я смотрю? Поздравляю! А со мной было всякое в рейде. Ранили немного. Но, как видите, жив и даже тоже в звании прибавился, — он усмехнулся, показав пальцем на свои петлицы. — Теперь я, получается, вместо вас младший лейтенант государственной безопасности. Повысили за участие в спасении генерала Ефремова с его 33-й армией.

Орлов смотрел на него с теплотой, которая была редкостью для особиста, привыкшего подозревать всех и каждого.

— А ведь совсем недавно ты у меня в подчинении служил, — сказал Орлов, покачивая головой. — Тогда еще сержантом ГБ был. Помнишь, как мы осенью фрицев вылавливали, которые переодевались в наших красноармейцев?

— Еще бы, — Смирнов ухмыльнулся. — Вы тогда меня в разведку послали, сказали: «Смотри в оба, Смирнов, если прозеваешь гада — сам пристрелю». Но взяли тех ряженых, не дали им мост взорвать.

Орлов не стал смаковать воспоминания дальше. Вместо этого он перевел разговор на другую тему:

— А Смирнов, значит, теперь с тобой, Николай? — спросил он, кивая на младшего лейтенанта.

— Да, — Ловец коротко кивнул. — Мы вместе прошли сквозь ледяной ад в лесах под Вязьмой. Смирнов — один из лучших моих командиров. Я взял его на должность своего порученца.

— Не удивительно, — сказал Орлов. — Я знал, что из него выйдет толк. Упорный, хладнокровный и вдумчивый. С такими людьми и в разведку идти никогда не страшно.

Смирнов усмехнулся:

— Спасибо. Приятно слышать от бывшего начальника.

И тут Орлов выдал:

— Я должен сказать кое-что важное. — Он перевел взгляд на Смирнова, потом обратно на Ловца. — Сегодня мне звонил не только Угрюмов, а еще и комиссар государственной безопасности 3-го ранга Цанава. Он требовал отчета о тех иностранных образцах снаряжения и оборудования, которые фигурировали в боях за деревню Иваники. Он сказал, что знает о них. И что завтра пришлет своего человека сюда в Можайск, чтобы их изъять.

Нужно было опередить Цанаву, успеть срочно найти и перепрятать все «приблуды» до того момента, как в Можайск приедет Сергеев. Некогда было терять время на пустые разговоры. Ловец решил действовать системно. В его распоряжении имелись только два оперативника: Орлов и Смирнов. Но двое — это лучше, чем ни одного. И попаданец сразу воспользовался этим обстоятельством, поручив им срочно пройтись по некоторым местам, где Угрюмов мог спрятать те самые вещи. А сам Ловец направился к кабинету Угрюмова с намерением отыскать отгадки там внутри.

Орлов и Смирнов согласились, подчинившись без всяких возражений. Они вышли из кабинета, и их шаги затихли в коридоре, смешиваясь с отдаленным стрекотом пишущих машинок на первом этаже. Ловец проводил их взглядом, чувствуя, как в груди разрастается странное напряжение.

Попаданец подошел к двери с ключом, выданным Орловым. Но, прежде, чем войти, он внимательно осмотрел пломбировку. Пластилиновая пломба была на месте — небольшой шарик серого пластилина, придавленный личным штемпелем Угрюмова к косяку на концах лохматого джутового шпагата, привязанного к дверной ручке. Орлов не соврал: в кабинет никто не входил. Ловец аккуратно снял пломбу, открыл кабинет и зашел внутрь, плотно закрыв дверь изнутри на задвижку.

Он остался один в кабинете Угрюмова, и тишина вокруг стала почти осязаемой. Та особенная тишина, которая бывает только в старых казенных помещениях, где кажется, что время остановилось. Еще с прошлого посещения этого места попаданец знал, что электричество в здание штаба подавалось от генератора, установленного в полуподвальном помещении пристройки. Он уверенно шагнул вперед в полумраке и на большом письменном столе включил нехитрым ползунковым выключателем карболитовую настольную лампу в коричневом корпусе. Зажглась желтым светом тусклая лампочка, и во всех углах просторного помещения легли длинные тени.

Сейф стоял в углу, придвинутый вплотную к стене: предвоенного выпуска, с массивной бронзовой ручкой, с механическим кодовым замком с круглым циферблатом, который нужно было поворачивать несколько раз, чтобы подобрать правильное сочетание цифр. И только оно позволит повернуть ключ. На вид — вполне надежное хранилище. Но все же не такое, чтобы надолго задержать профессионала с подходящими инструментами. Однако, Угрюмов явно рассчитывал не на хитрый сейфовый замок, а на то, что никто не рискнет лезть в кабинет начальника Особого отдела Западного фронта.

Ловец достал из сумки планшета записку, которую написал для него Угрюмов в госпитале, и ввел код. Потом услышал щелчок снятия блокировки и повернул ключ. Попаданец потянул тяжелую дверцу на себя, и она поддалась с легким скрипом.

Внутри сейфа было чисто, пахло металлом и затхлой бумагой. На верхней полке находились несколько картонных папок разной толщины. На средней лежал пистолет «ТТ» и две пачки советских бумажных червонцев с портретами Ленина. На нижней, — небольшой черный предмет. Ловец узнал его сразу — это был тот самый футляр, который Угрюмов использовал, как чехол для смартфона.

Он осторожно достал смартфон. Тот самый, который он носил в кармане в Бахмуте, пока не попал в 1942-й. Экран был чуть поцарапан, но в целом устройство выглядело так же, как и в тот день, когда Ловец отдал его Угрюмову. Рядом лежало и зарядное устройство. Он показал Угрюмову, как пользоваться всем этим, когда уходил в рейд по немецким тылам. И Угрюмов пользовался. Он не был дураком и сразу оценил все плюсы смартфона.

Пальцы Ловца чуть дрогнули, когда он взял смартфон. За последнее время он почти забыл, каково это — держать в руках кусочек своего мира, своей эпохи. Он нажал кнопку включения, и через секунду загорелся знакомый логотип. Сердце забилось чаще. Он ввел свой старый пароль, и привычная разноцветная россыпь значков папок и приложений развернулась перед ним.

И тут он увидел, что Угрюмов времени зря не терял. Обнаружился новый файл, созданный в приложении «Заметки». Внутри оказался не просто список инструкций. Это была целая энциклопедия — систематизированная, структурированная, с ссылками на даты, места и людей. Угрюмов, оказывается, освоил смартфон вполне неплохо, раз даже создал нечто большее, чем просто небольшая запись. Это был его настоящий тайный дневник, его оперативный план, его завещание. И, читая, Ловец представлял, насколько было сложно человеку из 1942-го привыкнуть к сенсорному экрану и виртуальной клавиатуре.

Но, Угрюмов смог! Ловец начал читать, и с каждой строкой его лицо становилось все серьезнее, а пальцы сильнее сжимали корпус смартфона:

'Коля, если ты читаешь это — значит, я либо мертв, либо прикован к госпитальной койке и не могу действовать сам. Прости, что не сказал тебе все это при личной встрече. Но я боялся, что нас могут подслушать, а эти записи внутри твоего удивительного устройства — единственное место, где я могу быть полностью откровенным.

Я освоил твой аппарат. Это было трудно. Но я понял принцип. И я научился не только просматривать материалы, но и печатать текст внутри. Пальцы у меня большие, экран маленький, но я справился с набором. Теперь я знаю, что могу оставлять здесь то, что никто не сможет прочитать без знания пароля для входа.

Твои «приблуды», — винтовка, бинокль ночного видения, сканер частот, бронежилет, шлем, разгрузка, тактические ботинки, перчатки и маскировочная накидка, — находятся на «Объекте 12». Я перевез их туда, чтобы наши ученые, которых я вытащил из разных отдаленных мест, где они отбывали сроки, тщательно изучали все эти предметы, чтобы иметь возможность если и не повторить устройства и экипировку из будущего, то сделать нечто подобное. Я хотел, чтобы наши специалисты поняли, как устроены эти вещи, чтобы постарались воспроизвести технологии. Или, хотя бы, чтобы продвигались в этом направлении. Но теперь это мое решение обернулось проблемой.

Цанава не знает об «Объекте 12». Если бы знал, он уже давно изъял бы все эти предметы и арестовал нас. Пока он лишь подозревает, что у нас есть что-то необычное. Я выяснил, откуда ему стало об этом известно. Оказалось, что написал донесение политрук Михаил Синявский, тот самый, который находился в деревне Иваники, в той роте, в расположении которой ты появился из будущего. Синявский видел тебя, твою винтовку и приборы в Иваниках. Причем, написал он несколько донесений. Одно из них мы тогда перехватили. Но, доложил он и по партийной линии. Это донесение перехватили люди Цанавы. Причем, дошло до самого Цанавы не сразу, а с задержкой в пару недель, потому что он болел и не занимался делами.

А теперь, возвращаясь к работе, Цанава поднял это дело, поскольку наши с тобой успехи стали очевидными для всех причастных. И они не дают ему покоя. Вот он и захотел разобраться, что это за «чудеса» и откуда они взялись. Думаю, он начнет копать в самое ближайшее время. Не сам. Пришлет, скорее всего, кого-то из порученцев проверить информацию. И надо сделать так, чтобы этот порученец ничего не нашел. Но, пока Цанава никого не отправил. Значит, время еще есть. Сейчас я выезжаю в твою сторону, потому что нужно срочно встретиться с Жабо и, надеюсь, увижусь с тобой, а там и решим, что делать.

Но, если я не вернусь, а вернешься ты, что и произошло, раз ты читаешь эту мою записку, ты должен немедленно забрать вещи с «Объекта 12». Но сделать это нужно так, чтобы никто не узнал. Даже ученые не должны знать, куда и зачем ты увозишь эти предметы. Придумай, как сделать так, чтобы все выглядело, как кража. Или так, словно бы действовали немецкие диверсанты. Необходимо пустить Цанаву и его людей по ложному следу.

Орлов шел первым, Смирнов догнал его, поравнялся, заглянул в лицо.

— Константин Александрович, — сказал он негромко, — вы не подумайте, что я сомневаюсь в приказе. Но нам дали задание искать то, что уже, возможно, не найти. Вы сами понимаете, что такие предметы особой ценности, наверное, переправлены уже в какое-то особо секретное хранилище.

Орлов остановился, поправил очки и проговорил:

— Понимаю, Володя. Но приказ есть приказ. Епифанов хочет, чтобы мы проверили все возможные места, где могли осесть те «приблуды», которые он принес. Угрюмов мог переправить их в любой институт, в любую лабораторию. Наша задача — найти след. Даже если Угрюмов все надежно спрятал. В любом случае, надо убедиться, что люди Цанавы ничего не найдут.

— Я только не понимаю, почему сам Угрюмов не дал на этот счет четких инструкций, что-то тут Ловец темнит по-моему? — спросил Смирнов, и в голосе его послышалось напряжение.

— Так ты же слышал, что Ловец пытался при нас ему дозвониться в госпиталь, а оттуда ответили, что Угрюмов снова лежит в бреду в горячке. Как он даст инструкции в бреду? — Орлов усмехнулся. — Да и откуда Угрюмов мог заранее знать, что внезапно Цанава всем этим заинтересуется сейчас, когда прошло столько времени?

Они прошли к гаражу. На улице стемнело, было холодно, весенний ветер гнал по мостовой серые клочья тумана. Два автомобиля, старенькие «Эмки», стояли внутри. Дежурные водители сидели в каптерке, греясь возле печки-буржуйки.

— Я поеду в Физико-технический институт, — сказал Орлов. — Там есть лаборатория, куда Угрюмов мог отправить приборы. Там работают над оптикой. Если тот ночной бинокль попал к ним, то мы об этом узнаем.

— А я — в Артиллерийскую академию, — Смирнов потер забинтованную руку. — У них есть своя исследовательская оружейная мастерская. Возможно, винтовка Ловца найдется где-то там. Их специалисты разберут любой ствол до винтика. И они вряд ли сильно удивятся необычным конструкциям оружия.

Орлов кивнул, потом спросил:

— Значит, встречаемся в штабе в десять вечера?

— Да, думаю, этого времени хватит, — подтвердил Смирнов. — Если что-то найдем — сразу доложим Ловцу. Он сказал, что будет на связи в кабинете Угрюмова. Может, он еще в его бумагах чего нароет?

Они разошлись по машинам. Водители завели двигатели кривыми рукоятками. И вскоре автомобили разъехались в разные стороны.

Первый час поисков не принес никаких результатов. В Физико-техническом институте, который размещался в здании бывшей женской гимназии, было пусто и холодно. Орлов прошел через вахту, предъявил удостоверение лейтенанта госбезопасности, и его провели в лабораторию, где пахло озоном, машинным маслом и старыми книгами. На столах стояли спектроскопы, микроскопы, какие-то самописцы — все довоенное и громоздкое.

— Образцы, вы говорите? — переспросил заведующий лабораторией, пожилой мужчина в засаленном халате. — Разве к нам что-то поступало от майора Угрюмова? — он почесал лысину. — Нет, не припомню. Мы работаем с обычными приборами. Даже оптические устройства у нас вполне стандартные. Если бы к нам попало что-то необычное, я бы знал. Наши ребята обязательно сообщили бы.

Орлов вежливо поблагодарил, записал фамилию заведующего и вышел. На улице он остановился, закурил, глядя на серое небо. Ничего. Как он и предполагал.

«Угрюмов умнее, чем кажется, — подумал Орлов. — Он не стал бы отправлять такие вещи в обычный институт. Слишком много глаз. Слишком много языков. Возможно, он создал какую-то новую лабораторию. Тайную, закрытую от всех посторонних».

Смирнову в Артиллерийской академии повезло не больше. Ему пришлось потратить полчаса, чтобы пробиться к начальнику оружейной мастерской. Тот оказался полковником в годах, с прокуренными усами и подозрительным взглядом.

— Необычные образцы, говорите? — переспросил полковник, рассматривая Смирнова поверх очков. — А что за образцы? Откуда информация?

— Оперативная, товарищ полковник, — ответил Смирнов, стараясь говорить твердо. — Майор Епифанов, заместитель начальника Особого отдела, ищет некоторые образцы иностранного вооружения, например, снайперскую винтовку американского производства, которые могли попасть к вам.

Полковник фыркнул и отрицательно покачал головой:

— Американская винтовка? Нету такой на исследованиях. Мы тут и своими едва успеваем заниматься. Нет у нас ничего такого. Сейчас мы на орудиях сосредоточены, а не на винтовках.

— Может быть, в закрытых фондах? — настаивал Смирнов.

— Все фонды у меня под отчетом, — полковник похлопал по бумагам на столе. — Если хотите, можете проверить сами. Но ничего, кроме образцов старых винтовок Федорова и модификаций пулеметов «Льюис», вы там не найдете. Все, что могло пригодиться, уже на фронте.

Смирнов сдался. Он вышел из мастерской, прошел мимо длинного коридора, где стояли стенды с образцами вооружения, и остановился у окна. За стеклом простирался серый, унылый пейзаж — грязный снег, обгоревшие деревья, дорога, уходящая в никуда.

«Зря мы это затеяли, — подумал Смирнов. — Ловец говорит, что его вещи где-то спрятаны. Но где? Если Угрюмов хотел их скрыть, он сделал это так, что никто не найдет. А мы сейчас просто мечемся в бесплодных поисках, теряя время. И ничего мы не узнаем, пока Угрюмов снова не придет в себя».

Он вернулся к грузовику, забрался в кабину и сказал водителю:

— Гони обратно в штаб.

Машина тронулась, и Смирнов, глядя на мелькающие за окном развалины, думал о том, что в этом городе, возможно, есть место, где Угрюмов мог устроить настоящую тайную лабораторию. Но он не мог догадаться, где это место. И это беспокоило его больше всего.

В штабе, когда Орлов и Смирнов вернулись, они выглядели уставшими и разочарованными. Оба зашли в кабинет к Ловцу, который уже, наконец-то, остался один и сидел за столом Угрюмова, погруженный в чтение бумаг, подшитых в секретные папки.

— Ничего, — сказал Орлов, снимая очки и протирая их платком. — В институте пусто. Никто не видел никаких необычных приборов. Никаких следов.

— И у меня, — Смирнов присел на стул, массируя забинтованную руку. — Артиллерийская академия — глухое место. Никаких необычных иностранных винтовок. Никаких секретных образцов американского оружия.

Ловец оторвался от бумаг, поднял на них усталые глаза. Он знал, что они не найдут ничего. Потому что он сам узнал правду — артефакты находились на «Объекте 12». Но он не мог сказать им этого прямо. Не сейчас. Потому что ему предстояло самому выкрасть свои же вещи. И он не хотел впутывать в это дело своих подчиненных.

— Хорошо, — сказал он. — Время потеряно не зря. По крайней мере, мы знаем, где их нет. Теперь у нас сужается фокус поисков. Значит, станем искать там, где они могут быть. И я нашел в бумагах Угрюмова еще одно место, которое надо будет проверить.

Он замолчал, глядя на них. Орлов и Смирнов переглянулись.

— Какое место? — спросил Орлов.

— Я скажу вам завтра утром, — ответил Ловец. — Сегодня уже поздно. И я должен еще кое-что уточнить в этих папках. Отдыхайте пока как следует. Идите спать. А завтра в семь — ко мне на совещание. Я же пока останусь и еще немного поработаю.

Он не сказал им, куда именно они поедут. Но в его голове уже созревал план.

Орлов и Смирнов ушли, и Ловец снова остался один в кабинете. Он подождал несколько минут, не вернутся ли подчиненные за разъяснениями, но, убедившись, что вопросы к заданию ни у Орлова, ни у Смирнова не возникли, он снова закрыл дверь на задвижку и вернулся к письменному столу.

Смартфон опять лежал перед ним. Он взял устройство в руку, разблокировал его, и экран засветился. Ловец снова открыл файл, созданный Угрюмовым, и начал читать дальше, прокручивая текст. И с каждой новой строкой его лицо становилось все напряженнее.

Там обнаружилось много чего: инструкции, как действовать; материалы на Цанаву; пароли, явки и таблицы частот и позывных для связи с агентурой. Но в этот момент Ловца больше всего интересовало другое: «Объект 12. Схема охраны».

Свой секретный «Объект 12» Угрюмов расположил хитро. И он оставил подробное описание.

'Объект 12 расположен в бывшей промышленной зоне в пяти километрах к югу от Можайска, недалеко от деревни Денежниково, на берегу реки Мжуть. Место выбрано не случайно. До революции там находился лесопильный завод известного предпринимателя Роле, — одного из крупных лесопромышленников в Московской губернии в конце XIX века. Предприятие было хорошо оснащено: несколько распиловочных цехов, сушильные камеры, складские помещения для готовой продукции. Рядом находилась контора. До начала Первой мировой войны были построены жилые дома для рабочих, кузница и даже собственная небольшая электростанция, дававшая свет и электропитание для станков. Продукция завода, — пиломатериалы, доски, брус, — шла не только в Можайск, но и в соседние уезды. Известно, что стройматериалы Роле поставлял по всей губернии.

После революции завод был национализирован. И производство продолжало работать. В 1930-е годы, когда началась индустриализация, завод перепрофилировали: часть цехов отдали под ремонтные мастерские для сельскохозяйственной техники, а в конторе разместили артель, выпускавшую мебель.

В октябре 41-го немцы, наступая на Москву, заняли Можайск и окрестности. Завод Роле, как и многие другие предприятия, попал в зону оккупации. Немцы использовали цеха для своих нужд — разместили там мастерскую по ремонту военной техники, склад боеприпасов и казарму для солдат. Но в январе 1942 года, когда наши войска освободили Можайск, немцы, отступая, вывезли многое из оборудования, а остальное взорвали. Цеха были сильно разрушены, крыши пробиты снарядами, стены испещрены осколками. Восстанавливать производство пока не стали. Комиссия от Госкомитета Обороны пришла к выводу, что это не целесообразно — нет ни станков, ни рабочих рук, ни особого смысла. После этого место оказалось брошенным. Однако именно здесь, в этих руинах, я и решил организовать особый объект с номером 12.

Причины просты: территория предприятия признана бесперспективной для восстановления, и мало кто будет обращать внимание на разрушенную промзону в глухом лесу рядом с деревней, сожженной в ходе боев. Несмотря на разрушения, остатки строений вполне возможно использовать. Еще до революции были построены капитальные сооружения — стены в метр толщиной из кирпича, бетонные перекрытия.

Сейчас Объект 12 представляет собой следующее:

1) Южный цех (бывшая лесопилка, второй распиловочный корпус). Сохранился лучше всего — крыша уцелела, стены почти не тронуты. Внутри после небольшого ремонта я оборудовал основную лабораторию. Туда перенесены все исследуемые объекты. Там же — рабочие места ученых, измерительные стенды и прочая аппаратура. Образцы находятся на стендах.

2) Северный цех (бывшие ремонтные мастерские). Крыша в основной части обрушилась, но рядом полностью сохранилась пристройка под контору. Там я разместил барак для ученых — десять комнат, общая столовая, санитарный блок. Условия спартанские, отопление печное, вода из колодца, но люди не жалуются — они рады, что имеют возможность работать по своим специальностям, заниматься наукой, а не валить лес в обычном исправительном лагере.

3) Центральный корпус (бывший первый цех). Большое здание из красного кирпича. Правое крыло сильно разрушено, но в левом сохранились складские помещения. Там теперь устроены караульное помещение, казарма и склад с продовольствием. Сохранился даже старый дуб, под которым Роле когда-то выдавал деньги рабочим. Дерево стоит у входа: старое, корявое, пострадавшее от войны, но все еще живое.

4) Подземные коммуникации: южный и северный цеха соединяет подземный тоннель канализационного коллектора, проложенный еще при Роле. Он идет на глубине трех метров и полностью бетонирован. Если нужно перемещаться между цехами незаметно — можно использовать его. Длина тоннеля — около 200 метров. Вход находится на берегу реки Мжуть.

Охрана объекта: взвод стрелков, 28 бойцов, набранных из выздоравливающих раненых. Дежурный караул — 6 человек, смена каждые 4 часа. Наблюдательные вышки находятся на внешнем периметре. Внутри лаборатории в ночное время никого нет.

Кстати, начальником караула там служит сержант Николай Денисов. Тот самый, Коля. Твой ближайший родственник. Дедом твоим назвать его было бы сейчас странно, учитывая обстоятельства, потому будем считать, что он твой племянник. Как видишь, я о нем позаботился, организовал повышение, как и обещал. Парень он толковый, исполнительный, на него можно положиться. И он не знает, что охраняет твои приблуды из будущего. Ему лишь сказано, что в лаборатории ведутся секретные разработки, исследуются иностранные образцы техники и вооружения.

Организация работ: ученые работают в лаборатории с 8 утра до 20 вечера с перерывом на обед. После 20 часов их запирают в бараке. На ночь ученые не имеют доступа к лаборатории. Охрана следит ночью не за ними, а за периметром, регулярно совершая обходы. Вход в лабораторию на ночь запирается и пломбируется. В ночное время в лаборатории никого нет. А все образцы остаются на своих местах.

Сигнализация самая примитивная. По периметру — забор из колючей проволоки с подвешенными жестянками, которые должны греметь при попытке прохода. На дверях — простые замки и пломбы из пластилина.

Линия связи наскоро сделана из отдельных кусков трофейного телефонного провода, соединенных плохо. Она проходит через лес и часто выходит из строя из-за погодных условий. Телефон установлен только в караульном помещении'.

Ловец оторвался от смартфона и несколько мгновений сидел неподвижно, переваривая информацию. Он сделал вывод: ночью объект достаточно уязвим. Если действовать быстро и бесшумно, можно проникнуть внутрь сквозь канализационный коллектор, забрать артефакты и уйти, не оставляя следов.

Прошло несколько часов. За это время Ловец сам для себя утвердил план действий и подготовился к ночному рейду. Потом вернулись Орлов и Смирнов. И он выслушал их доклады. Ничего, разумеется, они не накопали. Никаких следов артефактов в институтах и лабораториях, куда они ездили, не нашлось. Впрочем, для Ловца это было ожидаемо. Но вида он не показывал. Зато отсутствие Орлова и Смирнова дало ему время на подготовку к предстоящей операции без посторонних глаз.

Попаданец прикинул в уме, что в таком деликатном деле лучше все-таки действовать самому без напарников. Он не желал никого из них подставлять в случае неудачи. Мероприятие предстояло все-таки весьма рискованное. Если что-то пойдет не так, если его остановят патрули или поймают на месте преступления — отвечать придется только ему. И он решил, что ни Орлов, ни Смирнов не должны быть впутаны во все это. Они, конечно, выполнят приказ, но, чем меньше они знают об этом деле, тем безопаснее для них. Особенно в условиях, когда Цанава уже начал действовать.

— Отдыхайте, — сказал Ловец, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Завтра с утра продолжим поиски. У меня есть еще одна зацепка, но прежде я должен проверить ее сам, сопоставив кое-что в документах. Так что идите спать, а я пока запрусь в кабинете, чтобы никто мне не мешал, и поработаю с документами.

Орлов и Смирнов переглянулись, но не стали спорить. Оба, действительно, нуждались в отдыхе. Особенно Смирнов, который все же был ранен, хоть и легко. Они ушли, и их шаги затихли в конце коридора.

Ловец подождал, пока стихнут звуки, потом снова закрыл дверь на задвижку. В кабинете он подошел к большому шкафу, стоявшему в другом углу кабинета Угрюмова, открыл его. Внутри висела гражданская одежда — темный свитер, темная лыжная шапочка, черная куртка, подбитая овчиной, похожая на дубленку, зимние ватные брюки, мягкие меховые унты из оленьей кожи. На верхней полке лежал командирский электрический фонарик с сигнальными разноцветными светофильтрами, кожаные перчатки, нож в ножнах, две дымовые шашки в брезентовой сумке. Угрюмов, как всегда, предусмотрел все.

Ловец быстро переоделся. Свитер, теплая куртка, шапка, перчатки и даже обувь — все пришлось в пору. Ножны с ножом он привесил к поясу, фонарик сунул в карман. Сумку с дымовыми шашками повесил на плечо. Потом натянул перчатки на руки и, подумав, взял все-таки пистолет из сейфа. Он проверил, не шуршит ли одежда, не звякают ли металлические предметы. Но все было в порядке.

Он подошел к окну и выглянул наружу. Второй этаж, но достаточно высоко, потому что в этом старом доме высокие потолки. За окном правее росло старое покосившееся дерево, почти касаясь стены. Если немного пройти по карнизу, который шел вдоль всего здания, можно перелезть на его ветки и спуститься вниз. Ловец так и сделал. Убедившись, что патрулей не видно, он приоткрыл створку окна, перелез через подоконник, потом осторожно прошел вправо по карнизу, ухватился за ветку, потом, повиснув, быстро перехватил ее руками несколько раз, добравшись до ствола. После этого он спустился вниз, спрыгнул с нижней ветки и мягко приземлился на землю.

Он оказался снаружи штаба, никем не замеченный. Бдительный дежурный сержант госбезопасности, сидящий на первом этаже у входа с противоположной стороны здания, даже не подозревал, что майор Епифанов покинул кабинет.

Ловец огляделся. Ночь была темной, луна всходила на небо. Она пряталась за облаками, но иногда пробивалась сквозь разрывы, заливая бледным светом развалины города. Он двинулся вдоль стены штаба, потом свернул в переулок, прошел мимо соседнего сгоревшего дома и вышел на окраину.

Он не взял машину. Машина сразу привлекла бы внимание. Идти пешком было безопаснее в плане незаметности. Вот только предстояло тщательно смотреть по сторонам, чтобы не напороться на патрули, которые регулярно ходили в военное время по городским улицам. Особенно в темное время, когда был комендантский час. И попаданец пожалел, что с ним рядом сейчас нету верного пса Афганца, который учуял бы патрульных загодя. А так приходилось полагаться лишь на самого себя.

Впрочем, у Ловца имелся достаточно большой диверсионный опыт. И расстояние в пять километров до «Объекта-12» не казалось ему слишком большим. После приключений в тылу у немцев ночной марш-бросок в одиночку по незнакомому лесу его совсем не пугал. Попаданца больше пугало именно нарваться на патруль. Там же будут свои. Не немцы. Это в немцев можно сразу стрелять. А в своих стрелять он не собирался. И в этом состояла вся сложность предстоящего деликатного мероприятия.

Он прошел через парк возле разрушенной усадьбы, — тот самый, в котором целовался с Клавдией. Тем морозным вечером вокруг лежал пушистый снег, а сейчас под ногами хлюпала едва подмерзшая грязь. Он прошел мимо тех самых разбитых скамеек, мимо руин фонтана, мимо аллеи, ведущей к разрушенному особняку. Никого. Только ветер и луна.

Вскоре старый парк кончился, и начался лес. Ловец вошел в него, ориентируясь по компасу и карте, которую успел хорошо запомнить, готовясь к этому походу несколько часов в кабинете Угрюмова. В лесу он шел быстро, но осторожно, стараясь не наступать на сухие ветки. Луна освещала путь, но облака то и дело закрывали ее, погружая лес почти в полную темноту. Лишь снег, не растаявший еще в лесу, а только осевший, позволял немного ориентироваться между древесных стволов, чтобы не натыкаться на деревья. А когда совсем ничего не было видно, Ловец включал фонарик и осторожно подсвечивал себе. Синий свет был меньше виден издалека, но все равно мог выдать. Потому он старался включать фонарик пореже.

Внезапно в свете фонарика он увидел впереди лица. И они ему показались настолько жуткими, что первой реакцией Ловца было схватиться за пистолет. Но он все-таки вовремя сообразил, что на него смотрели всего лишь покойники. Мертвые красноармейцы застыли в подтаявшем снегу в разных неестественных позах на старой просеке. Похоже, они напоролись на немцев среди зимы, когда шли бои за освобождение Можайска, а те перестреляли их из пулемета, установленного на этой просеке. У красноармейцев имелись лишь винтовки. И потому шансов против пулеметного расчета у них почти не было. Так они и остались лежать. Все восемь человек из патруля.

Потом, наверняка, доложили их командиру, что патруль пропал. Но в лесу найти трудно. Особенно, когда в этой местности непонятно, где именно проходит линия фронта. А, может быть, и их командир, и вся часть погибли в боях за Можайск, и докладывать стало некому. Вот так и остались они непогребенными.

Еще через час, сверяясь по компасу, попаданец вышел к промышленной зоне. Полуразрушенные здания завода Роле вырисовывались на фоне ночного неба, подсвеченного луной, черными силуэтами. Вокруг было темно и тихо. Только сырой весенний ветер гудел в проломах крыш, да где-то там болтался лист кровельного железа, обо что-то негромко ударяясь под порывами.

Ловец залег в еще голых кустах, прислушиваясь. Где-то слева, у центрального корпуса, горел слабый огонек — там находилось караульное помещение. Слышались приглушенные голоса, иногда покашливание. Вдоль колючей проволоки ходили часовые с винтовками. Но их было мало, и они не ожидали гостей.

Он двинулся в обход, к реке Мжуть. Эта неширокая речка была до сих пор замерзшей, и лед все еще держал, хотя в некоторых местах уже начали появляться проталины. Ловец шел вдоль берега, высматривая вход в канализационный коллектор. Угрюмов писал, что он находится прямо у воды, в обрывистом берегу, заросшем кустами. К счастью, луна снова вышла из-за туч, кое-как освещая местность. И тут Ловец наткнулся на позиции немцев.

Они лежали в снегу, вернее, в том, что осталось от снега, когда он подтаял под весенним солнышком. Несколько трупов в серых шинелях в окопе на откосе речного берега, с карабинами в руках, замерзшие, с почерневшими лицами. Видимо, здесь был их опорный пункт, и они погибли во время боев за Можайск. Тела так и не убрали — война есть война, не до погребения врагов, которые отступили так быстро, что бросили своих погибших. И тут Ловца осенило. У него не было немецких сапог и прочих немецких вещей, чтобы оставить ложный немецкий след возле коллектора. А у этих мертвецов — были!

Он подошел к ближайшему трупу, присел на корточки. Сапоги были почти новые, с толстой подошвой, с характерными шипами на протекторе и с подковами во весь каблук. Но голенища плотно сидели, и снять обувь с мертвого было невозможно — труп распух и закоченел. Тогда Ловец вытащил нож и разрезал голенища вдоль, почти до самой подошвы. Потом стянул сапоги с ног мертвеца. Они были очень большого размера. Но это даже оказалось кстати, потому что Ловец надел их поверх унтов и перевязал разрезанные голенища веревкой, которую нашел тут же, в окопе. Сапоги держались, но далеко в такой «двойной обуви» уйти было нельзя. Впрочем, этого и не требовалось, для его целей вполне годилось и так. Главное — следы покажут, что приходил именно немецкий диверсант.

Недалеко из-под подтаявшего снега виднелся какой-то лаз. Оказалось, что там немецкий блиндаж, который наполовину завалило прямым попаданием снаряда. Но в не заваленном углу в свете фонарика виднелось много чего: карабины, патроны, фляги, сигареты, спички, немецкий электрический фонарик. Ловец взял его и сунул в карман. Пачку немецких сигарет и коробок спичек тоже прихватил. А еще он забрал штык-нож, — тяжелый, с длинным лезвием. Попаданец усмехнулся своему виду: теперь он выглядел как настоящий немецкий диверсант, — в русской одежде, но в немецких сапогах, с немецкими вещами в карманах. Если поймают, то точно во вражеские диверсанты запишут. Значит, надо все сделать так, чтобы не поймали.

Вход в коллектор обнаружился дальше по берегу. Бетонное сооружение коллекторного оголовка выпирало из-под берега. Вот только, оно было разворочено взрывом и от этого наполовину разрушено. Вероятно, когда шли бои, кто-то там внутри прятался и стрелял, используя коллектор, как огневую точку. Вот и шарахнули туда, похоже, из пушки. Впрочем, взрыв снаряда вырвал довольно толстую решетку, и теперь попасть внутрь стало даже проще.

Ловец замер у входа в коллектор, прислушиваясь. Из подземной трубы тянуло сыростью, пахло плесенью и нечистотами. Вход был завален ветками сломанных кустов и комьями земли. Но Ловец быстро разгреб их и полез внутрь. Он протиснулся между искореженной решеткой и бетонной стенкой, от которой после взрыва откололись приличные куски. Снаряд, судя по всему, был достаточно крупного калибра. Наверное, от гаубицы.

Завал из кусков бетона и арматуры Ловец преодолел осторожно, ползком пробравшись в отверстие. Но за завалом коллектор оказался шире, чем он предполагал по описанию Угрюмова: шириной почти метр, высотой почти два. Где-то внутри в темноте капала вода — мерно, с той зловещей размеренностью, которая бывает только в подземельях. Он достал фонарик, включил, шагнул внутрь.

И точно: тут скрывался пулеметчик. На это указывали немецкие металлические коробки из-под пулеметных лент и коричневые пятна засохшей крови. Но ни самих лент, ни пулемета, ни трупов пулеметчиков не было. Наверняка, Угрюмов, оборудуя свой секретный объект, приказал произвести осмотр коллектора. Убитых убрали, как и пулемет, а вот восстановить решетку на входе руки пока явно не дошли. Хотя имелся и сюрприз: обычная растяжка из «лимонки» и проволоки. Но Ловец лишь посмеялся про себя над такой примитивной ловушкой, без труда нейтрализовав ее.

Можно было двигаться дальше. Тоннель оказался хоть и узким, но достаточно высоким, чтобы идти, почти не пригибаясь. Бетонные стены покрылись темным осклизлым налетом плесени. Возле выхода на дне сохранился лед, но подальше под ногами захлюпала канализационная вода, пропахшая нечистотами. Ловец осторожно шел вперед, стараясь ступать очень тихо. Впереди было еще двести метров темноты, сырости, зловония и тишины, которая давила на уши.

Он считал шаги. Через тридцать коллектор начал забирать вверх, а еще через пятьдесят шагов он уперся в еще одну чугунную решетку, ржавую, но еще крепкую. Ловец приник к решетке, посветил фонариком по углам, всмотрелся, не заминирована ли? Убедившись, что взрывчатки нет, он проверил решетку руками на прочность. Прутья были хоть и ржавые, но все еще крепкие. Такую преграду или пилить, или взрывать, чтобы быстрее пробраться внутрь. А он не мог позволить себе ни того, ни другого. Но, когда он все-таки попробовал качнуть решетку рукой в перчатке, она оказалась со слабиной. Ее рама крепилась к стене всего на четырех болтах: два сверху, и два снизу. И в нижней части чувствовался небольшой люфт: там металлическая рама решетки немного болталась.

Верхние болты еще прочно держали, а вот нижние, которые постоянно находились в потоке сточных вод, проржавели настолько, что могли отвалиться. Он ударил ногой по нижней части рамы. И в свете фонарика полетела ржавчина. Рама с решеткой поддавалась. Да и старый бетон сразу начал крошиться вокруг ржавого болта. Тогда Ловец вставил в щель между рамой и стеной немецкий штык, раскрошив место крепления еще немного. Затем он повторил все то же самое с противоположной стороны внизу ржавой рамы. Как только зазор в местах нижних подгнивших креплений немного увеличился, он навалился всем телом и стал методично раскачивать низ решетки.

Амплитуда раскачивания все возрастала. И наконец, ржавые и достаточно тонкие болты, вкрученные в металлические дюпеля, утопленные в бетон, поддались. Немного сгибаясь то в одну сторону, то в другую, они не выдержали нагрузки и сломались. Металл старых болтов устал гнуться и сдался. А проржавевшая рама под нажимом Ловца отогнулась вместе с самой решеткой, повернувшись относительно верхних болтов, издав противный скрип и открыв ход дальше.

Ловец замер, прислушиваясь. Но тишина не нарушилась. Лишь вода по-прежнему где-то капала с потолка коллектора. Вряд ли кто-нибудь услышал звуки возни внутри длинного подземного тоннеля. Во всяком случае, ничего не указывало на какую-либо активность снаружи.

Тоннель был прямым, без ответвлений. И вскоре он вывел в первый бетонный колодец, который и был целью. Ловец оказался под самым цоколем того самого южного цеха, где находилась лаборатория. Судя по описанию Угрюмова, решетка вела в старую душевую бывшей котельной.

Ловец поднялся по стенке колодца, цепляясь за ржавые скобы. Они кое-где шатались, но еще вполне держали вес человека. Крышка люка была ржавой и тяжелой, но оказалась не запертой и без всяких ловушек. Обычная, круглая, с прорезями для слива сточной воды. Ловец приподнял ее и отодвинул в сторону, стараясь не шуметь. Он выбрался из коллектора, отряхнулся и огляделся.

Котельная была именно такой, как описывал Угрюмов. Старая, заброшенная, с ржавым котлом в углу, продырявленным осколками бомбы, с разорванными и изогнутыми взрывом трубами и с грудой битого кирпича вокруг. А за углом находилась та самая лаборатория, где ученые из «шарашки» исследовали его приблуды из будущего. И до двери, ведущей туда, оставалось совсем немного.

Зибер стоял перед штурмбанфюрером Карлом Хорстером в кабинете в Вязьме. На нем снова была форма гауптштурмфюрера СС, чистая и выглаженная. Он выглядел как боевая машина, прошедшая ремонт — немного уставший и потрепанный, но собранный и готовый к новым заданиям.

Хорстер сидел за столом, перебирая бумаги. Он поднял голову, когда Зибер вошел, и долго смотрел на него холодным взглядом.

— Ты провалил операцию, Франц, — сказал он, не повышая голоса. — Ты потерял всю группу. Всех лучших людей, которых мы отбирали тщательно. И все они мертвы. Как ты мог позволить Ловцу уйти? Если ты хотя бы серьезно ранил его… А так получается, что ты опозорил нас перед генералом Вальтером Моделем и перед самим рейхсфюрером! Надеюсь, ты это понимаешь?

Зибер стоял смирно, а в глазах его горел огонь злости на самого себя.

— Я знаю, герр штурмбанфюрер, — ответил он. — Я потерял людей и позволил Ловцу скрыться. Но я все-таки разгромил его колонну, добрался до него, сражался с ним один на один и ударил ножом его женщину.

— И ты позволил ему спасти ее, — заметил Хорстер.

Зибер опустил голову и проговорил:

— Я не оправдываюсь. Но я жив. Я выжил после боя с Ловцом. И я видел его ближе, чем кто-либо другой. Я изучил его почерк, его манеру боя, его слабости. Теперь я точно знаю, что он собой представляет, и как его взять.

Хорстер смотрел на него долго, пристально. Потом сказал:

— Допустим, что ты изучил его повадки. Но это обошлось нам слишком дорого… Ты готов снова идти на охоту?

— Да, — твердо сказал Зибер. — Дайте мне еще один шанс, герр штурмбанфюрер. Мне нужно собрать новую группу, и тогда я обязательно убью его. Я не вернусь без его головы. Я обещаю вам это.

Хорстер откинулся на спинку стула. Он задумался, постучал пальцами по столу.

— Даже не знаю, что с тобой делать. Но вижу, что у тебя по-прежнему есть боевой дух и решимость победить. Неудача не сломала тебя. А это признаки настоящего арийского характера, — сказал он наконец. — Что ж, начинай набирать новых людей. Пожалуй, я дам тебе шанс реабилитироваться. Ты будешь действовать по новому плану. По моему плану. Но твоя цель прежняя — Ловец. Добудь мне его. Живым или мертвым — неважно. Главное, чтобы он перестал нам вредить.

Зибер щелкнул каблуками.

— Я готов, герр штурмбанфюрер.

Хорстер кивнул и произнес:

— Тогда иди. Готовься. Время есть, пока Ловец пополняет диверсионный отряд в своем тылу. Но помни: если ты снова провалишься — я лично тебя расстреляю.

Зибер развернулся и вышел, не сказав больше ни слова.

В конспиративной квартире было тихо, как в склепе: тяжелые портьеры задернуты даже днем. Анна Зуева сидела на кровати в шелковом халате, подаренном Хорстером, и смотрела на часы. Три дня она не получала никаких известий от тети Дуси, и это начинало ее тревожить. Что-то случилось. Или Хорстер что-то заподозрил, или связную перехватили.

Вдруг в коридоре послышались шаги, и дверь отворилась. Анна вздрогнула, но это был не Хорстер — он уехал в Смоленск на совещание и оставался там. Во всяком случае, так он ей говорил. Пришел всего лишь охранник, который принес продукты.

— Поставьте на стол, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — И можете идти.

Охранник вышел. Анна подошла к столу, посмотрела на мясо, овощи и хлеб, но есть ей не хотелось. Она прошла к двери, прислушалась. В коридоре было тихо. Тогда она вернулась в спальню и села на кровать рядом с тумбочкой, где стоял телефонный аппарат. Хорстер иногда звонил из Смоленска по этому номеру в это время, если хотел проверить, все ли в порядке.

Внезапно телефон зазвонил. Анна вздрогнула, но взяла трубку, проговорив:

— Слушаю.

— Это я, — голос Хорстера звучал глухо, издалека, с помехами. — Ты одна?

— Да, Карл. Что случилось?

— Ничего. Просто хочу проверить, как ты там в Вязьме. Хочу услышать тебя. — Он помолчал, потом добавил: — Я скучаю без тебя. Я скоро вернусь.

— Я тоже скучаю, — ответила Анна, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я буду ждать твоего скорого возвращения.

При этом актриса подумала совсем другое: «Хоть бы ты поскорее сдох, проклятый фашист».

Выбравшись из люка коллектора, Ловец снова прислушался. Тишина оставалась нерушимой. Сквозь пролом в кровле, пробитый авиабомбой, падал призрачный лунный свет. И попаданец осторожно двинулся дальше. За углом его ждала заветная дверь, оббитая железом и запертая на простой замок. Ловец без труда открыл его запасным ключом, найденным в угрюмовском кабинете, следуя подробной инструкции, оставленной самим Угрюмовым в смартфоне.

А вот с пластилиновой пломбой было сложнее. Ловец попробовал аккуратно вытащить один конец джутового шпагата из пломбы сбоку, а потом отвязал его от дверной ручки. Но это не удалось сделать совсем без повреждений пластилина. Впрочем, если охранник пройдет по коридору и посветит фонариком на дверь, то все равно сразу увидит, что один конец шпагата из пломбы извлечен. И, тем не менее, Ловцу хотелось сохранить пластилиновую пломбу, вернув потом шпагат в прежнее положение, когда выйдет. Видимость целости пломбы могла дать ему фору по времени. Он собирался уйти подальше до того момента, пока на объекте поднимут тревогу.

Ловец вошел в лабораторию, тихо прикрыл за собой дверь и посветил фонариком. Вокруг стояли столы и верстаки, заставленные громоздкими измерительными приборами, заваленные инструментами и бумагами. Пахло химикатами, металлом, машинным маслом и старыми книгами. Но он не обратил внимания на беспорядок. Его взгляд был прикован к той части зала, где на столах лежали его вещи.

Он замер на пороге, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Сердце забилось чаще, дыхание перехватило. Он сделал шаг вперед, потом еще один. Руки его дрожали, когда он протянул их к столу.

Снайперская винтовка конструкции Лобаева, изготовленная на заказ в единственном экземпляре, лежала перед ним, — длинная, со специальным покрытием ствола, с рифленой ствольной коробкой, с совершенным оптическим прицелом, с эффективным глушителем особой конструкции, — она казалась чужой в этом мире 1942-го года, где такой оружейной эргономики еще не достигли. Ловец провел пальцами по холодному металлу, ощущая знакомую текстуру. Попаданец помнил этот ствол, этот приклад, эту надежную тяжесть винтовки, — она стала частью его в том далеком Бахмуте, а сейчас была частью его прежней жизни, которая теперь казалась ему такой далекой, почти приснившейся.

Он поднял винтовку и не удержался, приложился к прицелу, посмотрел в стекло. Четкая картинка, идеальная оптика. Его глаза на мгновение затуманились воспоминаниями. Это было для него не просто оружие. Это был привет из дома, из той реальности, где еще не было для него этой войны с немцами, где он не был майором НКВД, а был простым штурмовиком «музыкантов», но где тоже пахло порохом, гарью и смертью.

— Здравствуй, красавица, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я за тобой пришел. И не только за тобой.

Он отложил винтовку и взял с другого стола прибор ночного видения. Небольшой универсальный ночной бинокль в пластиковом корпусе. Он удивился, что ученые из шараги не разобрали его на комплектующие. Или все-таки разобрали, а потом собрали заново? Как бы там ни было, а прибор по-прежнему работал! Ловец убедился в этом, включив его и посмотрев в темноту. Он увидел зеленоватый мир с четкими линиями и улыбнулся. Это была его реальность. Его эпоха. И она была сосредоточена здесь, в этих его приблудах, которые вместе с ним прошли сквозь время.

Потом он забрал свой универсальный сканер частот. Он помнил, как в Бахмуте использовал его для поиска вражеских раций и как детектор дронов, как слушал голоса противников, как определял их местонахождение. Теперь этот сканер лежал в его руках, и он снова чувствовал себя хозяином положения, который снова может устраивать «охоту на лис», а не случайным гостем в чужой эпохе.

Бронежилет и шлем были нахлобучены на манекене. Ловец снял их и сразу экипировался, ощущая знакомую жесткость и тяжесть. Попаданец помнил, как этот бронежилет спасал ему жизнь, когда в него прилетали осколки. И он отделывался ушибами и синяками там, где без бронежилета был бы уже мертв. Поверх жилета он нацепил свою разгрузку, затем взял свою маскировочную накидку, сложенную рядом. Ловец развернул ее, провел рукой по ткани, которая меняла цвет в зависимости от освещения. Он вспомнил, как впервые надел ее, сливаясь с лесом, становясь невидимым для врага. Эта накидка была не просто его маскировкой, а словно бы его второй кожей, в которой он чувствовал себя гораздо увереннее в снайперском противоборстве, его шансом выжить в бою, где смерть подстерегала за каждым углом.

Попаданец снова взял свою винтовку, повесил за плечо на ремне. И перед его глазами внезапно опять промелькнули картины из его прошлой жизни. Разрушенные дома, бетонная пыль, дроны в небе, выстрелы, крики раненых… Товарищи, которые улыбались перед боем и которых потом уносили куда-то на носилках. Степь, ветер, запах пороха и жженой резины. Все это было здесь, в этих вещах. Все это было его жизнью, его судьбой, его временем там, в 2023 году…

— Чертовы приблуды, — прошептал он, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Как же я по вам скучал!

Он не был сентиментальным человеком. Война отучила его от этого. Но сейчас, в темноте лаборатории этой шараги, среди запахов химикатов и старых книг, он позволил себе на несколько секунд побыть слабым. Он закрыл глаза на мгновение, вспомнив о своей прежней жизни, — и почувствовал, как внутри поднимается тоска. Но, тут же, взяв себя в руки, он подумал:

«Я не просто так здесь. Я не один. У меня появились друзья. У меня есть дед. У меня есть Угрюмов. У меня есть Клавдия. У меня есть Афганец. У меня есть мои бойцы, которые верят в меня. И я буду сражаться за них, пока жив».

Попаданец заставил себя успокоиться, вздохнул, глубоко вдохнув сырой воздух лаборатории. Он понимал, что сейчас не время для сантиментов. Он методично собрал свои вещи в свой же тактический рюкзак, который лежал на столе за манекеном. Прежде, чем уйти, Ловец еще раз оглядел лабораторию. Ученые явно не ожидали, что кто-то придет за этими вещами. Вот же они удивятся, когда обнаружат исчезновение артефактов!

Уже уходя, он заметил на письменном столе несколько исписанных листов с отчетами, — почерк размашистый, уверенный. Рядом лежала папка с надписью: «Предварительные выводы по исследованию образцов». Он сунул листы и папку в рюкзак. Это могло пригодиться. Если ученые уже что-то поняли, их записи могли стать доказательством для Цанавы. А письменные доказательства давать ему в руки нельзя. Лучше забрать их с собой.

Разбросав на пол немецкие сигареты, взятые в полуразрушенном блиндаже у мертвецов, Ловец сымитировал ситуацию: словно бы не очень умелый диверсант выронил их в темноте. Создав видимость немецкого следа, попаданец уже хотел открыть дверь, чтобы покинуть лабораторию. Но в этот момент снаружи послышались шаги. Два человека на ходу негромко разговаривали. И Ловец замер возле самой двери, прислушиваясь. Двое охранников, судя по голосам, шли по коридору, переговариваясь о чем-то своем будничном, служебном.

— Наш начкар мне сказал, Саня, что отправили остальных на фронт. Значит, завтра смена не придет, и мы опять до следующего утра торчать здесь будем, пока новых выздоравливающих раненых не подвезут из госпиталя, — говорил молодой голос с небольшой хрипотцой.

— Не ной, Серега, — отвечал второй голосом погрубее, видимо, он был постарше. — Война идет. И не такое видали. Если надо, то и трое суток подряд станем дежурить, а не только двое.

В этот момент, судя по шагам, охранники поравнялись с дверью в лабораторию.

Ловец отступил в тень, прижался к стене в нише рядом с дверным проемом. Если они войдут, то ему придется действовать жестко. Стрелять в своих он не собирался, но и позволить себя обнаружить тоже не мог. Оставалось только вырубать быстрыми и точными ударами, чтобы наверняка, но не смертельно.

Но, голоса стихли. Часовые прошли мимо, даже не заметив, что пломба на двери лаборатории сорвана. Ловец немного подождал, прежде, чем выйти. Затем он запер замок за собой угрюмовским ключом, и все-таки ковырнул немецким штыком, имитируя попытку взлома.

После этого он прилепил шпагат обратно на пластилиновый комок пломбы. Она, конечно, выглядела поврежденной, но это было заметно лишь вблизи, как и царапины, оставшиеся от штыка на двери возле замка. А чтобы не заметили мимоходом, Ловец придумал припечатать пластилин заново пятикопеечной монетой, найденной в кармане куртки. Недолго думая, он воспользовался «пятаком», как штемпелем, выдавив на пластилине поверх концов шпагата, запечатанных в нем, герб СССР. Издалека вполне сойдет за целую пломбу, хотя рисунок совсем не тот, что был на оригинальном штемпеле.

Попаданец снова прислушался. Вроде бы все прошло гладко. Теперь ему оставалось только выбраться с объекта. И он собирался сделать это тем же путем, каким пришел. Ловец выдохнул, потом скользнул за угол в сторону разбитой котельной, направляясь обратно к люку коллектора.

Он уже собирался спускаться, когда услышал звук осторожных шагов. Из-за пробитого котла сквозь пролом в стене, оставленный авиабомбой, кто-то вошел в котельную. В лунном свете Ловец краем глаза уловил движение тени и почувствовал, что за ним наблюдают.

Попаданец ощутил чужой взгляд на своей спине. Но шанс скрыться еще был. И Ловец им немедленно воспользовался. Он бросил дымовую шашку, быстро прыгнув в канализационный колодец и надеясь, что дым затруднит погоню. Но, он просчитался.

Все произошло слишком быстро. Тот, кто наблюдал за ним из-за котла, тут же ринулся вперед с криком:

— Стой! Стрелять буду!

Но, увидев, что диверсант исчез в отверстии канализационного люка, и стрелять не в кого, он сходу бросился следом прямо в эпицентр дыма, тоже спрыгнув вниз. Боец охраны явно попался неопытный. Опытный действовал бы наоборот: не погнался бы за диверсантом в одиночку, а сначала поднял тревогу. И эта неопытность давала Ловцу шанс нейтрализовать преследователя, который был, судя по всему, один. Ловец не побежал в направлении выхода, а, наоборот, отступил в ту часть коллектора, которая вела дальше, в следующий цех предприятия. И, когда преследователь спрыгнул вниз, попаданец напал на него со спины, вырубив резким ударом сзади по голове.

Оглушенный боец упал в канализационную жижу. А Ловец шагнул вперед, посветил фонариком и замер. Перед ним в нечистотах лежал молодой парень в форме сержанта НКВД. Светловолосый, с ясными глазами, с винтовкой в руках. И это был его собственный дед! Совсем еще молодой, девятнадцатилетний Николай Денисов…

Ловец опустился на колени, забрал оружие, перевернул бесчувственное тело на бок, проверил пульс. Жив! Но все равно попаданцу казалось, что ударил слишком сильно, оглушив своего собственного деда. Вот только выбора не было. И попаданец даже не подозревал, что возможен такой поворот событий. Просто неудачное совпадение…

— Прости, дед, — прошептал он. — Прости меня. Я не хотел. Но ты не должен был видеть меня здесь.

Попаданец собирался выключить фонарик и идти дальше, но вдруг услышал слабый стон. Внезапно Денисов открыл глаза. Мутные, непонимающие. Он посмотрел на Ловца, потом на свои руки, в которых не было винтовки. Потом снова на Ловца.

— Дядя Коля? — прошептал он. — Зачем вы меня ударили?

Ловец замер. Внутри него все оборвалось. Он не мог сказать правду. Не мог сказать, что он его внук из будущего. Но он не мог уже и соврать ему в глаза.

— Я не хотел тебя бить, Коля, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я не думал, что это именно ты. Никто не должен был меня видеть на этом объекте. То, что я здесь делаю — это секретно. Это важно для войны. Я не могу тебе объяснить. Но ты должен забыть, что видел меня здесь. Забыть, что это я взял вещи из лаборатории. Слышишь?

Денисов молчал, глядя на него. В его глазах было недоумение, но не было злости.

— Вы ведь не враг? — спросил он тихо.

Ловец покачал головой:

— Нет. Я не враг. Я твой… — он запнулся. — Я твой командир…

Ловец помолчал. Он хотел сказать правду. Хотел сказать: «Я твой внук, Коля. Я пришел из будущего, чтобы спасти тебя и еще многих других людей». Но он не мог. И он просто сказал:

— Я забрал то, что не должно попасть в руки врагов. И то, что не должны видеть люди, которые хотят навредить Угрюмову. Ты поможешь мне уйти?

Ловец опустился на колени рядом с дедом, помог ему сесть, прислонившись спиной к сырой заплесневелой бетонной стене. В свете фонарика попаданец смотрел в глаза деда и понимал, что врать больше нельзя. Не этому человеку.

— Коля, — сказал он тихо, — я должен тебе кое-что сказать. То, что ты не сразу поймешь. И то, во что можешь не поверить.

Денисов нахмурился, спросил, почесывая ушибленный затылок:

— Что такое, дядя Коля?

Ловец глубоко вздохнул. Внутри него все сжалось, но он заставил себя говорить.

— Помнишь ту высоту возле деревни Иваники? Помнишь, что все эти вещи были тогда при мне?

Денисов поднялся, придерживаясь за стенку и пошатываясь. Голова у него гудела, он тер ушибленный затылок, но все-таки держался на ногах. А Ловец начинал нервничать. Ему нужно было уходить. Счет шел на минуты. Наверху караульные могли слышать предупредительный выкрик Денисова. К тому же, дым от дымовой шашки походил на возгорание. Но он не знал, что теперь делать с дедом…

Но тут Денисов кивнул, в его глазах мелькнуло удивление, и он проговорил:

— Помню. Как не помнить! Вы же там спасли меня от немцев. Спасали мою жизнь несколько раз… Я сначала думал тогда, что вы просто смелый и умелый командир из ОСНАЗа с необычным оружием и снаряжением. Вы были не таким, как все другие… Но потом я узнал, что вы — мой родственник, мой дядя…

— Да, — сказал Ловец, наконец-то решившись признаться. — Мы с тобой родственники. И мы даже ближе по крови, чем ты думаешь. Потому что я, на самом деле, — твой внук.

Денисов замер. Он смотрел на Ловца. В его глазах росло недоумение. И он пробормотал:

— Что значит «внук»? Вы же старше меня!

А Ловец сказал, подбирая слова:

— Я прибыл сюда из будущего, из 2023 года, прошел сквозь время назад, чтобы ты выжил, Коля. Ты — мой дед. Я — твой внук. Я родился через много лет после войны. Через несколько десятилетий… Тебя на этой войне убили. А твой сын вырос и стал моим отцом. И меня назвали Николаем в твою честь. Теперь получается, что я, переместившись во времени, предотвратил твою гибель где-то там, у безымянной высоты возле Васильковского узла немецкой обороны…

Тишина в коллекторе стала почти осязаемой. Денисов смотрел на Ловца, и в его глазах отражались боль, неверие, страх. Он хотел сказать что-то, но не мог. Он просто удивленно пялился Ловцу в лицо, словно видел его впервые.

— Неужели такое возможно? — наконец прошептал он.

— Как видишь, — сказал Ловец. — И все вот эти вещи принадлежат мне, потому что они оказались здесь, попав из будущего вместе со мной. Я не могу объяснить тебе, как я здесь оказался. Это слишком сложно даже для меня самого. Но я здесь, Коля. И я твой внук. И я пришел из будущего не только, чтобы спасти тебя, но и для того, чтобы изменить эту войну. Чтобы сделать так, чтобы меньше наших русских людей в ней погибло. И чтобы ты был счастлив. Ты и твоя семья. То есть, моя семья тоже.

Денисов молчал долго. Он смотрел на Ловца. И Ловцу казалось, что он не то вот вот заплачет, не то, наоборот, засмеется. Но обстоятельства явно не располагали к бурному проявлению чувств. Наконец Денисов справился с эмоциями, как настоящий мужчина, и спросил:

— А когда мы победим немцев? В этом году или в следующем?

И Ловец сказал честно:

— Через три года. Возможно, немного пораньше, если мы с тобой постараемся что-то изменить к лучшему. Ты же на моей стороне?

Денисов закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза — первая, которую Ловец видел у него за все это время. Все-таки эмоции, которые он старался сдержать, выплеснулись наружу.

— Как же так… — прошептал он. — Я — дед? В девятнадцать лет? А вы, дядя Коля, — мой внук? И вы старше меня?

Ловец усмехнулся:

— Странно звучит, да. Я понимаю. Но это правда. И теперь ты тоже можешь понять, почему я не могу позволить, чтобы с тобой что-то случилось, почему я должен защитить тебя и твою семью. Потому что вы и есть моя семья, самые близкие мне люди: дедушка, бабушка и мой отец. Потому смело можешь называть меня на «ты».

Денисов все еще пребывал в шоке от услышанного, хлопая глазами. А Ловец показал на свою винтовку и свой рюкзак, в котором лежали его собственные вещи, которые он только что забрал из лаборатории, и сказал Денисову:

— Вот это все то, что я вернул себе. Не просто вещи, а оружие и приборы, которые помогут нам выиграть войну с меньшими потерями. Но, если они попадут в руки Цанавы, — человека Берии, — нас обоих расстреляют, как шпионов. Да еще и Угрюмова, потому что он тоже в курсе моего перемещения сквозь время. Поэтому я должен спрятать их туда, где никто не найдет. Для этого сейчас я сюда и пришел. Уже завтра в Можайск приедет человек Цанавы и начнет копать. И он не должен видеть мои приблуды. Потому выбирай сам: идешь со мной, или остаешься здесь? Можешь сказать на допросе, что диверсант тебя оглушил и убежал со всеми вещами, а лица его ты не запомнил.

Денисов посмотрел на снаряжение, потом на лицо Ловца и спросил:

— И куда мы их спрячем?

— Значит, все-таки мы? — удивился Ловец. — Ты принял решение?

— Да, мы, — Денисов твердо посмотрел ему в глаза. — Ты сказал, дядя Коля, что я твой дед. И ты пришел из будущего, чтобы спасти меня. Значит, я должен помочь тебе. Я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока меня арестуют за то, что я упустил диверсанта. Я пойду с тобой.

— Это опасно, — Ловец попытался возразить, но Денисов его перебил:

— А то, что я охраняю лабораторию, куда может нагрянуть этот Цанава, — это не опасно? Я видел твои вещи. Но я толком не знал, что это такое, и кому они принадлежат на самом деле. Но я чувствовал, что они важнее, чем кажутся. Ученые в шараге уже шептались, что эти образцы из будущего. Теперь я знаю, что это все твое снаряжение. И я хочу помочь.

Ловец смотрел на него долго. А потом кивнул.

— Хорошо, Коля. Ты пойдешь со мной. Но сначала — мы должны замести следы. И давай быстрее, пока твои товарищи из караула тревогу не подняли.

И тут Денисов сообщил нечто успокоительное:

— Быстро тревогу не поднимут. Почти все ночью на постах дрыхнут. А обходы только два человека делают. Да и то раз в два часа. Людей у нас половину забрали на фронт. А меня начкаром назначили неделю назад. Вот я и старался все проконтролировать. Сам обходы внеурочные устраивал. Ну и набрел на тебя, дядя Коля… А Саша и Сережа, которые в обход ходили, к этому времени уже в караулку ушли на другом конце объекта и вряд ли что-нибудь слышали.

Ловец улыбнулся. Его дед, зная уже, что перед ним собственный внук, по-прежнему продолжал называть его дядей. Впрочем, попаданец решил, что это и к лучшему. А вот если девятнадцатилетний юнец станет называть внуком на людях человека постарше, то на него точно посмотрят, как на сумасшедшего.

Попаданец понимал, что расклад для деда получается плохой в любом случае. Если он останется на объекте, но выяснится, что упустил диверсанта, то за такое, разумеется, по голове не погладят, а, скорее всего, пошлют на фронт в штрафную роту. К тому же, он обязательно попадет под подозрение в соучастии, и его могут допрашивать с пристрастием. Но, если он уйдет с объекта, то соучастие ему пришьют сразу. А то и обвинят именно его в краже артефактов, запишут в немецкие шпионы. И потому в эти мгновения Ловцу тоже приходилось делать трудный выбор. В конце концов, он подумал о том, что с помощью Угрюмова как-нибудь вытащит парня, сделав ему новые документы, если потребуется.

Взвесив все риски, Ловец решился, проговорив:

— Ладно, Коля, тогда бери свою винтовку и пошли. И иди сзади, чтобы было видно по следам, как будто бы ты меня преследовал.

Они вышли из коллектора к реке через лаз, но Ловец немного задержался. Денисов смотрел, как он вытаскивает из кармана пачку немецких сигарет и крошит их, разбрасывая табак у входа, потом бросает немецкий коробок со спичками.

— Зачем это, дядя Коля? — спросил Денисов.

— Создаю ложный след, — ответил Ловец, даже не оборачиваясь. — Если Цанава пошлет людей на объект, они должны подумать, что здесь побывали немцы. А запах табака собьет служебных собак со следа. Теперь пошли быстрее. У нас есть несколько часов, чтобы уйти.

Они шли по лесу уже около часа, а сзади так и не было слышно звуков погони. Ловец уверенно вел деда по едва заметной тропе, ориентируясь по компасу и карте, которую успел запомнить досконально, готовясь к выходу, чтобы не заглядывать в нее каждую минуту. Ночь начала апреля выдалась снова немного морозная, ветреная и промозглая. Ветер, налетая порывами, гнал по небу низкие облака, которые то и дело закрывали луну, погружая лес в почти непроглядную тьму.

В такие моменты Ловцу иногда казалось, что сбился с пути. И он останавливался, включал фонарик на несколько секунд, сверялся с картой, которая лежала во внутреннем кармане куртки, позаимствованной у Угрюмова в шкафу. Как бы он не полагался на свою память, а карта все же пригодилась, как подстраховка. По карте он быстро определялся с ориентирами на местности, корректировал маршрут и снова уверенно двигался дальше.

— Дядя Коля, — тихо спросил Денисов, когда они вышли на небольшую поляну, окруженную старыми елями. — А куда мы идем?

— В одно место, которое Угрюмов подготовил на случай, если немцы задержатся в этих краях, — ответил Ловец, не оборачиваясь. — Партизанская база. Схрон в чаще. Там есть землянка, печка, продовольствие, оружие. И никто о ней не знает, кроме Угрюмова и тех, кому он доверяет. Я нашел описание в его записях в смартфоне. Он предусмотрел много чего на всякий случай. Умный человек, профессионал.

Денисов хотел спросить, что такое «смартфон», но передумал. Он уже понял, что его «дядя Коля» — человек из другого мира, которого сейчас еще нет, но который обязательно возникнет через много десятилетий развития страны. Денисов про этот будущий мир еще ничего не разузнал. Хотя ему и очень хотелось спрашивать и спрашивать своего потомка. Например, построили там уже коммунизм или еще нет?

Но, он прекрасно понимал, что сейчас не время для расспросов, потому шел молча, стараясь соответствовать тем задачам, которые возлагал на него дядя Коля. А внуком называть пришельца из будущего у Денисова язык не поворачивался. Мало того, что он был старше, так еще и намного опытнее. И не только, как диверсант, а и как человек. А Денисов, выросший в реальности советской системы, давно понял, что некоторые вещи лучше просто принимать, как данность, не задавая лишних вопросов.

Ловец шел по лесу, оставляя за собой запутанный след. Он специально делал круги, петлял, пересекая собственный маршрут по несколько раз. Он знал, что если за ним пойдут собаки, то этот лабиринт собьет преследователей с толку. Он несколько раз останавливался, прислушивался к ночной тишине. Но лес молчал: только ветер шумел в вершинах елей, да где-то вдалеке ухал филин. А Денисов шел за ним, словно привязанный, стараясь ступать по лесу тихо и ничего не спрашивая.

Вскоре Ловец набрел на каменистую осыпь возле ручья, где снег уже растаял на припеке. Там следы не отпечатывались. Он вышел по этим камням вдоль узкого русла к болоту, где остановился. Перед ним расстилалась темная гладь воды, подсвеченная тусклым светом луны, которая наконец-то почти полностью пробилась сквозь облака. Лед на болоте уже почти стаял, но кое-где еще держались тонкие льдинки. От болота веяло холодом, оно было черным, с запахом торфа и гниющих листьев.

Там Ловец снял немецкие сапоги. Они отяжелели за время перехода, пропитались грязью и водой, пропахли канализацией. Но веревки, которыми он закрепил голенища, продев сквозь пробои, сделанные ножом, не подвели в дороге. Он в последний раз взглянул на эту обувь, снятую с трупа немца, потом нашел два подходящих камня, положил их внутрь, туго стянул разрезанные голенища веревкой, чтобы камни не выпали, и зашвырнул сапоги подальше в проталину, в глубокую часть болота. Они ушли под воду с глухим всплеском, пуская круги по темной глади. Теперь следов немецких сапог не будет. Дальше отпечатаются только легкие унты, которые оставляли на влажной земле не такие заметные следы — их отпечатки можно было спутать с какими угодно другими, только не с немецкими.

Ловец двинулся дальше. Через полчаса он заметил впереди возле старой сосны на белом фоне еще не растаявшего снега распростертую фигуру. Он подошел ближе, присел на корточки, посветил фонариком. Денисов подошел следом и остановился. Перед ними лежал труп красноармейца.

Молодой парень лет двадцати в шинели и шапке-ушанке. Лицо бледное, застывшее с закрытыми глазами. Волосы русые. На шинели в районе печени виднелось большое темное пятно засохшей крови. Убит был еще зимой во время боев за Можайск. Похоже, отстал от своих, заблудился в лесу и напоролся на немцев. Теперь же тело показалось из-под подтаявшего снега. А парень, наверняка, числился пропавшим без вести.

Ловец нагнулся, осмотрел карманы. Документы были на месте. Красноармейская книжка на имя сержанта Петра Андреевича Исакова, 1920 года рождения, уроженца Смоленской области. В кармане оказалась фотография чернобровой девушки. Ловец вздохнул, забрал документы и фотографию, потом поднялся, оставив убитого в покое.

— Спи спокойно, Петя, — прошептал он. — Твое имя поможет спасти жизнь другому человеку.

Ловец повернулся к Денисову и сказал:

— Вот, возьми, будешь теперь Петей Исаковым вместо него.

— Зачем? — удивленно спросил молодой дед попаданца.

А тот объяснил:

— Затем, чтобы не арестовали тебя. И свою красноармейскую книжку ему отдай. И винтовку тоже. Она же номерная. А его винтовку возьми. Потом я сделаю так, что тело найдут, как доказательство, что погиб ты смертью храбрых, преследуя немецкого диверсанта.

— Но, я же не погиб, — возразил Денисов.

Ловец проговорил, усмехнувшись:

— Это мы с тобой знаем. А другим, вроде Цанавы, знать об этом не надо. Так что Петр Исаков не погиб, потому что ты теперь — Петр Исаков. А он будет героем, павшим в борьбе с врагами. Вместо тебя.

— Как же так, — пробормотал потрясенный Денисов. — А что я скажу семье? Как же без меня будут моя жена и малыш?

— За них не беспокойся, я позабочусь о них, как о собственной семье. А документы потом выправим. Это очень просто. Женишься заново на своей же жене. Только уже как Петр Исаков, — сказал попаданец. — Я все устрою, как надо. Будь уверен.

Луна снова показалась из-за облаков, когда они вышли на опушку и остановились между трех старых елей, высоких и разлапистых. Ловец обошел одну из них, подлез под низко нависающие еловые лапы. Под ногами захрустел валежник. Он разгреб его и обнаружил под слоем веток и листьев присыпанную землей крышку люка.

— Мы на месте, — сказал он. — Помоги мне.

Вдвоем они откинули тяжелую крышку. Под ней оказалась деревянная лестница, ведущая вниз, в темноту. Ловец включил фонарик, осветил землянку. Второй фонарик, — трофейный, немецкий, — он отдал Денисову. Внутри было чисто, сухо, пахло деревом и сухарями. У бревенчатой стены подземного убежища стояла печка-буржуйка с трубой, хитро выведенной под еловые лапы, чтобы дым в них рассеивался и не был заметен издалека. Рядом с печкой вдоль стены лежали аккуратно сложенные дрова. На полках нашлись банки с консервами, мешки с сухарями, ящики с винтовками-трехлинейками, патронами и гранатами. В углу у входа стоял пулемет «Максим» на станке с щитком и колесами. В глубине помещения находились койки со свернутыми матрасами и одеялами, накрытые плащ-палатками вместо чехлов. А прямо посередине землянки имелся небольшой колодец, выкопанный заранее при строительстве.

— Как в гостинице. — Денисов усмехнулся и проговорил с тоской в голосе: — когда я с футбольной командой перед войной на выездных матчах бывал, то мы в разных гостиницах останавливались…

— Ну, до гостиницы здесь далеко, но получше все-таки, чем в открытых окопах, — заметил Ловец. — Тут есть вода, сухой паек, оружие и источник тепла. Запасы на целый отряд. Так что ты продержишься, пока я не решу, что делать дальше.

Он снял с плеча винтовку, потом тактический рюкзак, затем аккуратно переложил все свои приблуды в угол землянки на пустую койку и прикрыл брезентом. А винтовку он спрятал отдельно в длинный деревянный ящик, вынув оттуда «мосинки», предназначенные для вооружения партизан. Бронежилет, шлем, разгрузку, снайперскую накидку, тактические ботинки и сканер частот — все попаданец разложил аккуратно. Единственное, что Ловец оставил при себе из приблуд — это компактный ночной бинокль, решив, что эту небольшую вещь легко спрятать, и что она, пожалуй, самая полезная в сложившихся обстоятельствах.

— Теперь слушай приказ: ты будешь охранять все эти приблуды из будущего, — сказал он Денисову. — Постарайся затаиться. Место тут глухое. Никто потревожить тебя не должен. Если только зверье какое-нибудь объявится. Звери от войны разбежались из этих лесов, но сейчас, когда война дальше на запад покатилась, они начнут снова возвращаться в родные места. А если человек какой-то придет — предупреди, что будешь стрелять на поражение. И стреляй, если он пароль не назовет. Если же пароль знает, то должен сразу выкрикнуть: «Ищу сухой хворост на болоте». А ты ответишь: «Хворост под елкой». И запомни, кроме меня, Смирнова, Орлова, еще нескольких сотрудников Угрюмова и его самого, никто об этом месте не знает.

Денисов кивнул, потом спросил:

— А как я буду связываться с вами?

Ловец посмотрел на него внимательно, потом сказал:

— Далеко от схрона не уходи. Я буду присылать тебе связных. Смирнова или Орлова. Ты их знаешь.

Денисов подтвердил:

— Как не знать? Вместе еще у деревни Иваники воевали.

Ловец подошел к лестнице, ведущей из подземного схрона наружу, уже готовый уходить, но остановился, повернулся к деду:

— И еще, Коля. Ты теперь лесник и охотник. И тебе нужно изменить внешность. Отрасти бороду, стань лохматым лесовиком. Через неделю тебя не узнает даже родная мать. Это — твоя защита.

Денисов провел рукой по гладко выбритому подбородку, усмехнулся и проговорил:

— Бороду, значит… Хорошо, дядя Коля. Я всегда хотел попробовать, чтобы не бриться. Но, борода будет чесаться, наверное?

— Привыкнешь, — попаданец улыбнулся. — Это война, Коля. А на войне приходится привыкать ко всему. И запомни еще одно. Никто не знает о нашем родстве. Его пока нужно сохранять в тайне ради безопасности твоей и моей. В курсе только Угрюмов. Так что при всех остальных веди себя так, словно я не твой родственник, а твой командир, майор НКВД Епифанов.

Попрощавшись со своим молодым дедом, Ловец выбрался из люка и двинулся обратно в сторону Можайска. До рассвета оставалось еще два часа. Он очень устал, но прибавил шаг, стараясь успеть. На обратном пути ему очень помогал бинокль ночного видения, которым он не хотел пользоваться при Денисове, но, оставшись один, все-таки поддался соблазну.

Еще через час он вышел к штабу. Уже начинало светать, небо на востоке чуть порозовело. Ловец подошел к задней стене здания, убедился, что его никто не видит, забрался на то же корявое дерево, по которому спускался, и через незапертое окно вернулся в кабинет Угрюмова.

Внутри было тихо и холодно. Он закрыл окно на щеколду, плотно задернул шторы, снял промокшие унты, натянул на себя обратно майорскую форму и сапоги, которые оставил в шкафу. Потом подошел к столу, сел в кресло Угрюмова и позволил себе закрыть глаза. Через секунду он провалился в сон, — крепкий и спокойный, как у человека, который сделал все, что должен был сделать.

Тем временем на Объекте-12 царил хаос. Красноармейцы из охраны бегали по территории, не зная, что делать. Кто-то кричал, кто-то отдавал бессвязные приказы, кто-то проверял периметр, кто-то метался с фонариками по всем коридорам. И все наперебой говорили друг другу, что нужны служебные собаки, чтобы взять след. А их нету, потому что не завезли до сих пор на объект, хотя и обещали.

Ученые, — Ильин, Григорович и Журбин, — стояли у входа в лабораторию, глядя на пустой стол, на котором еще вчера лежали бесценные образцы. Они молчали. Григорович выглядел бледным, руки его дрожали, когда он протирал свои очки носовым платком. Журбин просто закрыл лицо руками. Ильин стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в пустоту.

— Мы потеряли их! — громко сказал Григорович. — Мы потеряли бесценные образцы! Мы больше никогда-никогда не узнаем, как они работают! Никогда не повторим их!

— Возможно, их забрал тот, кто знает про эти вещи больше нашего, — Ильин повернулся к нему. — Получается, что кто-то знал, что они находятся здесь. И кто-то не хотел, чтобы мы их изучали.

— Ты хочешь сказать… — начал Журбин, но Ильин перебил его:

— Я ничего не хочу сказать. Я просто констатирую факт. Образцы исчезли. И мы не знаем, кто их забрал. Но тот, кто забрал точно знает, зачем это сделал. Охрану организовали плохо, а нам придется отвечать…

В этот момент рядом с ними толпились охранники, а потом к ним подошел еще и капитан государственной безопасности Анатолий Савельевич Сергеев. Высокий, худой, с морщинистым лицом, тяжелым подбородком и прищуренными карими глазами, которые смотрели так пронзительно, будто видели насквозь все тайны мира. Он только что прибыл из Москвы и сразу поехал на этот объект, который так интересовал его начальника Цанаву. Сергеев приехал в эту глушь, еще не заезжая в Можайск. Его черная машина остановилась у ворот объекта, когда переполох был в самом разгаре. Неожиданная кража на объекте стала неприятным сюрпризом и для него. Она произошла очень невовремя. Или, наоборот, очень вовремя для кого-то?

— Кто здесь из вас главный? — спросил он ледяным голосом.

— Я, — вышел вперед сержант Петров, оставшийся за начкара после исчезновения Денисова. — Исполняющий обязанности начальника караула, сержант Петров.

— Докладывайте, — Сергеев смотрел так, что Петров готов был провалиться сквозь землю.

— Ночью, примерно в час пятнадцать, — начал Петров, запинаясь, — охрана услышала какой-то подозрительный шум со стороны лаборатории. Когда мы прибежали на место, то обнаружили задымление. Потом, были обнаружены следы взлома помещения, но диверсант уже скрылся через коллектор. Внизу в грязи обнаружились следы немецких сапог и следы сапог нашего образца. Одновременно оказалось, что пропал начкар Денисов. Вероятно, он отправился по следу и пропал. Следы ведут от коллектора в лес.

— Пропал? — Сергеев сощурился. — Как это — пропал?

— Он не вернулся, товарищ капитан, — Петров опустил глаза. — Нашли только следы борьбы в коллекторе и капли крови. Но самого Денисова нигде нет. Ни живого, ни мертвого. Похоже, его ударили, он упал, но потом поднялся и продолжил преследование. А куда он дальше делся — это неизвестно. Мы прошли по следам, но они очень путанные, как будто бы диверсант бегал по кругу, а служебных собак у нас нет, чтобы искать куда дальше следы ведут.

Сергеев ничего не сказал, лишь поморщился. Выслушав Петрова, он прошел в лабораторию, осмотрел пустой стенд, следы взлома на дверях, немецкие сигареты на полу. Он присел на корточки, взял одну сигарету, понюхал. Потом еще раз посмотрел на дверь, на царапины от штыка, на пломбу, придавленную пятаком.

— Немецкие сигареты, — сказал он. — «Джуно». Настоящие немецкие. «Juno». Но слишком уж все явно, — он повернулся к ученым. — Вы знаете, что здесь лежало?

Ученые переглянулись. Ильин шагнул вперед.

— Образцы иностранного оборудования, военной амуниции и оружия, гражданин начальник. Предположительно, американские, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Они поступили к нам для изучения.

— Что за образцы? — спросил капитан ГБ.

— Электронные приборы, бронежилет, шлем, маскировочная накидка, снайперская винтовка с необычной оптикой, — Ильин говорил спокойно, хотя по-прежнему был бледен, словно стена, побеленная известкой. — Все, судя по надписям, — американского производства. В документах значатся, как секретные разработки американцев.

— Хм, американские значит? — Сергеев смотрел на него долго, пристально. — Что ж, мы все проверим.

Сергеев развернулся и вышел из лаборатории. На улице он остановился, глядя на лес, который темнел за колючей проволокой забора, установленного вокруг объекта.

Он подозвал своего помощника, молодого лейтенанта НКВД Суркова, и сказал:

— У них тут не только лабораторию обнесли, но и начкар пропал. Очень вовремя. Или очень невовремя. Так вот, найти мне этого Денисова. Живым или мертвым. Вызвать подкрепление, группу с собаками. Прочесать лес на три километра вокруг. И тщательно допросить всех, кто был на посту. Я хочу знать, кто, когда и что видел. А ученых перевести в ближайшую тюрьму. Там их будем допрашивать в соответствующей обстановке. И еще. Пусть шофер заводит машину. Здесь пока делать нечего. Я еду в Можайск. Буду лично говорить с новым заместителем начальника Особого отдела. С этим майором Епифановым.

Ловец толком не спал уже третьи сутки. Глаза слипались, голова гудела, а в висках пульсировала тяжелая, тупая боль. Потому он заснул прямо за письменным столом, а когда проснулся, то все также сидел в кресле Угрюмова. Он открыл глаза, глядя на серый рассвет, пробивающийся сквозь раздвинутые шторы, которые он не поправил, когда возвратился через окно. А на подоконнике он наследил. И теперь грязные следы были очень заметны. Он встал, стряхивая остатки сна, и в качестве разминки тщательно оттер подоконник большим носовым платком, найденным в шкафу у Угрюмова.

Затем он постоял у окна, думая о том, как мало времени у него осталось. На душе был неприятный осадок. Капитан государственной безопасности Сергеев, который должен скоро прибыть в Можайск, очень беспокоил попаданца. Неизвестно, кто он? Просто следователь, тупой волкодав или настоящий охотник, который чувствует добычу за версту? Но он пока знал о посланце Цанавы лишь одно: этот Сергеев очень опасен.

Ловец вернулся к столу и опустился обратно в кресло, вспоминая события трудной ночи. И перед его глазами снова возникло лицо Денисова, — молодого, испуганного, но готового выполнять его приказы. Он оставил деда в лесу, в схроне, где тот должен был охранять вещи из будущего. И теперь Ловец не находил себе места, думая о том, как там Коля? Не замерз ли он, не голоден ли, не сходит ли с ума от одиночества и неизвестности?

«Денисов же мой родной дед, которому сейчас девятнадцать лет, я должен был защитить его, а вместо этого втравил в опасную затею и оставил одного в лесу караулить схрон, как собаку на привязи! — подумал Ловец. — Но другого выхода не было. Если Цанава или Сергеев доберутся до этого парня, они вытрясут из него все. И тогда нас обоих расстреляют, как шпионов. А может быть, и чего похуже с нами сотворят…»

Мысли у Ловца насчет методов Цанавы были самые мрачные. Но он не хотел думать о плохом. Попаданец закрыл глаза на мгновение, и перед его мысленным взором возникла родная бабушка, — старенькая, с морщинистым лицом, с добрыми глазами, пахнущая пирогами и сушеными травами. Он помнил ее руки, — теплые, сухие, с узловатыми пальцами, которые так умело вязали носки и варежки для него, когда он был маленьким. Он помнил, как она гладила его по голове и говорила: «Ты у меня вылитый дед, Коля. Тот же взгляд и такое же упрямство. Он тоже всегда шел до конца, не сдавался ни перед чем. Такая уж наша порода».

Вспомнил он и своего отца, — уже пожилого отставника, уставшего от долгих лет военной службы, с сединой на висках, с грустными глазами, которые смотрели куда-то в прошлое. Его глаза видели многое в Афганистане, на Кавказе и в других «горячих» местах. Видели, как рушился Советский Союз. Он редко рассказывал о своем отце, о том самом Николае Денисове, который пропал без вести на войне. Да и рассказывать ему было, в общем-то, нечего. Ведь дед погиб, когда отец был младенцем. И он его в сознательном возрасте не застал. Только иногда, когда был выпивши, отец произносил: «Дед твой, если бы жив был, гордился бы тобой, Коля. Он тоже воевал и не сдавался. А убили его, когда он в разведку ходил. Снайпером он был. Ворошиловским стрелком. Вот и все, что мы о нем знаем…»

Ловец сжал кулаки. Он сделал все, что мог, чтобы дед не погиб под деревней Иваники. И дед выжил, но теперь он сидел в землянке и охранял вещи из будущего. Вещи своего внука. Но что будет дальше? Ведь Ловцу предстояло объяснить его жене, то есть собственной молодой бабушке, что ее муж жив, и что он не предатель! А он даже еще не успел познакомится с ней, с женой деда в молодости! Как же он объяснит ей потом, что ее муж — не погибший герой, а человек, который прячется в лесу с подложными документами, охраняя имущество их внука из будущего?

Попаданец отогнал эти мысли. Отношения с предками казались ему очень сложными и запутанными. Но сейчас было не время рассуждать об этом, потому что в дверь постучали. Ровно в семь утра, как и было приказано.

— Войдите, — сказал Ловец.

Дверь открылась, и в кабинет вошли Орлов и Смирнов. Оба выглядели посвежее. Все-таки они имели возможность нормально выспаться, в отличие от него самого. Орлов потер переносицу, поправил очки, которые вечно сползали с тонкого носа, а Смирнов, несмотря на забинтованную руку, держался прямо и бодро. Оба выглядели встревоженными.

— Садитесь, — сказал Ловец, указывая на два стула, стоявших напротив его начальственного стола. — Докладывайте обстановку.

Орлов сел первым, положил на колени папку с документами, но не открыл ее. Он посмотрел на Ловца, потом перевел взгляд на Смирнова, словно ища поддержки.

— Товарищ майор, — начал он, и в голосе его послышалось напряжение, — сегодня ночью на «Объекте 12» произошло ЧП. Кто-то проник в лабораторию и похитил все образцы иностранного вооружения. Исчезли все вещи, которые Угрюмов отправил туда на изучение. Те вещи, которые вы испытывали в боевых условиях возле деревни Иваники.

Попаданец замер. Он знал, что это произошло. Он сам был тем, кто это сделал. Но он не мог показать, что ему что-то известно. Он должен был сыграть удивление.

— Что значит «похитил»? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто? Как?

Смирнов дополнил слова Орлова, и в его голосе зазвучала конкретика, свойственная оперативнику, который привык докладывать о чрезвычайных происшествиях:

— Неизвестно, товарищ майор, кто похитил. Охрана обнаружила взломанную дверь в лабораторию, задымление, созданное дымовой шашкой, пустой стенд, открытый люк канализационного коллектора и следы борьбы. Пломба была повреждена, но взломщик пытался зачем-то восстановить ее вид, придавив пластилин монетой. На полу валялись немецкие сигареты и спички. Также обнаружены следы немецких сапог большого размера. Похоже на работу вражеских диверсантов.

— А что с охраной? — спросил Ловец, хотя уже знал ответ. — Почему они допустили проникновение?

Орлов и Смирнов переглянулись. Потом Орлов ответил, и в его голосе послышалось что-то странное, — то ли страх, то ли недоверие:

— Начальник караула, сержант Денисов, пропал без вести. Его следы нашли в коллекторе, — там были следы борьбы. Но самого Денисова нигде нет. Охрана думает, что он погнался за диверсантами и заблудился в лесу, или же его убили и спрятали тело. Но, возможно и другое, что он состоял в сговоре с похитителями.

Ловец почувствовал, как сердце его забилось быстрее. Он знал, что Денисов жив, что он сидит в землянке и охраняет вещи. Что он ничего не крал. Но он не мог сказать им об этом. Не сейчас.

— А что говорят ученые? — спросил он. — Они видели что-нибудь?

Орлов покачал головой.

— Ученые были заперты в бараке. Они спали и ничего не знают. Но они очень взволнованы. Говорят, что эти образцы могли изменить ход войны, и теперь удивительные технологии потеряны.

Ловец кивнул, стараясь сохранять спокойствие. Внутри него все клокотало, но он не мог позволить себе проявить эмоции.

— Понятно. Дело плохо, — сказал он. — Что еще?

Смирнов наклонился вперед, и в его голосе послышалась тревога:

— Товарищ майор, оперативный дежурный доложил, что к нам сюда выехал Сергеев, капитан государственной безопасности из Москвы. Он побывал на Объекте-12 и уже в пути к Можайску.

Ловец почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он знал, что порученец Цанавы обязательно приедет. Попаданец понимал, что это будет неизбежно. Но он не думал, что это произойдет так быстро, что у него даже не останется времени как следует подготовиться.

— Это человек Цанавы, — сказал он. — Сколько у нас времени?

Смирнов посмотрел на часы.

— Минут пятнадцать, может быть, двадцать. Он уже на въезде в город.

Ловец поднялся из-за стола, прошелся по кабинету. Он чувствовал, как время сжимается, как петля на его шее затягивается. Сергеев уже здесь! И он не уйдет, пока не получит ответы, которые ищет. А ответы, которые он ищет, могут привести к гибели всех, кто дорог попаданцу.

— Слушайте меня, — сказал он, поворачиваясь к Орлову и Смирнову. — Я хочу, чтобы вы оба знали: то, что произошло на объекте, — это не просто кража. Это начало какой-то операции против нас. Цанава хочет использовать происшествие, чтобы уничтожить Угрюмова и всех, кто был связан с его проектом. И я не позволю этому случиться. Не кажется ли вам, что совпадение слишком странное, и что кражу могли организовать специально люди Цанавы, прикинувшись немецкими диверсантами, чтобы дискредитировать Угрюмова?

Орлов и Смирнов переглянулись. Они, кажется, не возражали против такой версии. И он продолжил:

— Денисов не предатель. Он просто оказался в неправильное время в неправильном месте. Я хочу, чтобы вы оба запомнили: Угрюмов доверял ему, потому назначил начальником караула. И я сделаю все, чтобы защитить его доброе имя. А сейчас — идите. И помните: Сергеев — не друг нам. Он будет стараться опорочить всю ту большую работу, которую мы сделали вместе с Угрюмовым.

Орлов и Смирнов снова переглянулись. Они видели, что Ловец говорит серьезно. Они понимали, что он знает больше, чем говорит. Они помнили его странное появление возле деревни Иваники со всеми приблудами. Но они не решились спросить прямо. Вместо этого они просто кивнули и вышли, оставив его одного в кабинете.

Ловец подошел к окну, приоткрыл штору, выглянул на улицу. Где-то там, в серой утренней пасмурной мгле ехала машина Сергеева. И с каждой минутой она приближалась, неся с собой опасность, которая могла уничтожить все, что попаданец так старательно строил с момента своего попадания в 1942 год. Он провел пальцами по холодному оконному стеклу, и перед его глазами снова возникло лицо Денисова, — молодого, испуганного, но готового выполнять приказы.

«Дед, — подумал Ловец. — Я должен защитить тебя. И я сделаю так, чего бы мне это ни стоило».

Конспиративная квартира, где поселили Анну Зуеву, была пуста и тиха, как всегда. Тяжелые портьеры задернуты, на столе, — остывший чай, который она так и не допила. Анна сидела на кровати, сжимая в руках книгу, которую читала уже второй час и не могла запомнить ни одной строчки, потому что думала о другом.

Она чувствовала, что что-то не так. Хорстер сказал, что уехал в Смоленск. Но она видела в его глазах что-то странное, когда он уходил. И тетя Дуся не появлялась. Это было плохим знаком.

Внезапно в коридоре послышались шаги, — не одного человека, а нескольких. Тяжелые, уверенные, с металлическим отзвуком сапог по каменному полу. Анна замерла. Дверь распахнулась, и в комнату вошел Хорстер. За ним ввалились двое эсэсовцев, которые держали под руки тетю Дусю. Старая дворничиха выглядела ужасно: разбитое лицо, ссадины на руках, пальто порвано.

— Анна, — сказал Хорстер, — я знаю, что ты работаешь на русских. И я знаю, что эта женщина — твоя связная.

Анна поднялась, чувствуя, как холод пробегает по спине.

— Карл, я не понимаю, о чем ты…

— Не лги мне! — рявкнул Хорстер. — Ты кинула ей записку через форточку. Но мои люди перехватили твою шифровку и проследили за твоей дворничихой. Я знаю, что она передавала сообщения. Ты думала, что я уехал в Смоленск? Но я не уезжал! Я следил за тобой. И теперь я знаю все! Ты раскрыта, Офелия! Это твой позывной, не так ли?

Он повернулся к эсэсовцам и сказал:

— Уведите старуху.

Тетю Дусю выволокли из прихожей обратно на лестничную клетку. Но она держалась стойко. Даже не кричала. Наоборот, героически молчала. Анна осталась одна с Хорстером. Он подошел к ней, схватил за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Теперь ты будешь делать то, что я скажу, — сказал он тихо, но в голосе его звучала сталь. — Или я отправлю тебя обратно в гестапо. Только на этот раз тебя никто оттуда не вытащит. Ты поняла?

Анна смотрела ему в глаза и видела в них смерть. Она кивнула.

— Да, Карл. Я сделаю все, что ты скажешь.

Он отпустил ее и достал из кобуры пистолет, проговорив зло, направив на нее оружие:

— Ты напишешь письмо своему куратору. Скажешь, что отправляешь к нему надежных людей с важной информацией. Ты опишешь их, скажешь, что они — подпольщики. И что один из них — перебежчик из немецкой армии, антифашист, который хочет передать важные сведения. Для этого они перейдут линию фронта.

— Кто эти люди? — спросила она.

— Не твое дело, — ответил Хорстер, поигрывая пистолетом. — Ты напишешь письмо своим личным шифром и своим витиеватым почерком. А я отправлю.

Свободной от оружия рукой Хорстер протянул конверт. И Анна взяла его, чувствуя, как руки ее дрожат. А Карл сказал требовательно:

— На, шифруй этот текст с помощью своей шифровальной книги. Только запомни, Анна: если ты сделаешь ошибку, если выдашь чем-нибудь, что работаешь под контролем, я лично прослежу, чтобы ты умерла мучительно и медленно.

Анна взяла из конверта листок, опустила глаза. Она поняла, что у нее нет выбора. Либо она подчинится, либо умрет. И, возможно, вместе с ней умрут все, кто был ей дорог.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Я напишу это письмо.

Она села за стол и взяла перо. Хорстер стоял за ее спиной, контролируя слова письма, которые должны были стать кому-то смертным приговором. А Анна сжимала зубы и думала о том, как она ненавидит этот мир, эту войну и этого человека, который держит ее под домашним арестом словно в клетке и угрожает расправой.

Когда Анна закончила писать письмо, она смотрела на зашифрованный текст, и в ее глазах стояли слезы. Она понимала, что это письмо может привести к большим неприятностям и даже к смерти Угрюмова, который был для нее единственной надеждой на спасение. Но она не могла поступить иначе. Ей самой очень хотелось жить.

Хорстер взял письмо, прочитал, одобрительно кивнул и спрятал оружие обратно в кобуру, проговорив:

— Хорошо, Анна. Ты сделала правильный выбор. Теперь мы с тобой продолжим играть в наши шпионские игры.

В кабинете Хорстера было тихо, только за окном где-то далеко ухали орудия — это русские, закрепившиеся вдоль железной дороги, ведущей на юг, снова обстреливали окраины Вязьмы. Штурмбанфюрер сидел за столом, перебирая бумаги, и не поднимал головы, когда вошли трое. Он дал им постоять минуту, проверяя на выдержку. Потом поднял глаза.

— Рад видеть вас в добром здравии, гауптштурмфюрер Зибер, — сказал он, кивнув на человека в поношенной немецкой солдатской форме. — А это, я так понимаю, ваши новые спутники?

Зибер шагнул вперед. Он выглядел собранным и жилистым, как стальной трос. Форма простого солдата сидела на нем мешковато. Но он специально выбрал небрежность в одежде, чтобы казаться перебежчиком, отставшим от своей части. Эта его идея использовать трюк с переодеванием и подменой личности понравилась Хорстеру. И по его настоянию Зибер теперь не снимал эту форму, чтобы лучше привыкнуть к образу простого пехотинца.

— Так точно, герр штурмбанфюрер! — отрапортовал Зибер. — Позвольте представить: граф Всеволод Андреевич Горбин и барон Константин Павлович фон Розен. Оба — молодые потомки знатных родов, эмигрировавшие после революции со своими родителями. Воспитывались в кадетских корпусах в Югославии. Прошли полный курс обучения в нашей разведывательной школе в Восточной Пруссии. Служили в полку «Бранденбург-800», участвовали в операциях на Восточном фронте. Владеют русским, немецким, французским и английским языками. Идеально подходят для задания.

Хорстер встал, внимательно рассматривая обоих. Граф Горбин был высок, худощав, с аристократической бледностью и холодными серыми глазами. Темные волосы зачесаны назад, на скуле — тонкий шрам, оставшийся от ранения прошлым летом во время наступления в районе Бреста. Он смотрел на Хорстера с легкой иронией, словно оценивал его. Барон фон Розен, напротив, был коренастым, широкоплечим, с тяжелой челюстью и пронзительным взглядом светло-карих глаз. Он выглядел как человек, привыкший к физической работе и долгим переходам.

— Граф, барон, — обратился к ним Хорстер, — я наслышан о ваших успехах в Бранденбурге-800. Говорят, вы успешно работали в тылу русских, выдавая себя за красноармейцев. Но сейчас у вас новое задание. Вы перейдете линию фронта под видом подпольщиков и связников, которых направляет прямиком к начальнику Особого отдела Западного фронта русских Угрюмову перевербованный нами агент. Ваша задача — проникнуть в штаб русской контрразведки в Можайске. И там вы должны помочь гауптштурмфюреру Зиберу, то есть вашему товарищу немецкому антифашисту Фридриху Мюллеру, найти и уничтожить человека, который известен как Ловец. Это русский диверсант, майор НКВД Николай Епифанов.

В лесу, в землянке, Николай Денисов сидел у печки и смотрел при свете керосиновой лампы на вещи из будущего, которые охранял по приказу Ловца. Щетина на его молодом лице уже начинала пробиваться, но до того, чтобы отрастить настоящую бороду, было еще далеко. Раньше Денисов, как спортсмен футболист и дисциплинированный комсомолец, всегда старался выглядеть опрятно и подавать пример другим. Ведь тренер говорил им, переиначивая старую мудрость на свой лад: «В здоровом, чистом и аккуратном теле — здоровый, чистый и аккуратный дух!» А когда ребята в команде над ним посмеивались, напоминая, что комсомольцы ни в каких духов не верят, он всегда находил, что возразить, приговаривая: «Значит, в дух интернационализма вы тоже не верите? И в дух солидарности трудящихся? И в командный дух не верите? И в боевой дух не верите? Это же просто фигура речи, дурачки, обозначающая коллективизм и общие цели, а не мистика какая-то!»

Вспомнив про тренера, про команду и про футбол, Денисов тяжело вздохнул, понимая, что прошлая спокойная довоенная жизнь его юности, наполненная учебой, общением с друзьями и радостями спортивных достижений, больше не вернется. Потом он снова провел рукой по своей щеке, проверяя рост бороды. «Ладно, — подумал он, — стану лесовиком, бородатым и лохматым, как приказал дядя Коля. Вот только, понадобится на это много дней».

Он перевел взгляд на койку в дальнем углу. Там под брезентом лежали вещи, которые дядя Коля почему-то называл «приблудами». Денисов подошел ближе и сбросил брезент. Перед ним открылся странный дизайн предметов, который не имел ничего общего с тем, что он знал.

Там был удивительный комплект броневой защиты для тела. Бронежилет, как называл дядя Коля. Необычный, с множеством карманов и странных креплений. Денисов поднял его, примерил, ощутил вес, — тяжеленький, но не слишком. Потом он надел шлем на голову. «Как такое может быть, — подумал он, — чтобы бронежилет и каска казались легче обыкновенной шубы и шапки?»

Затем он положил шлем и бронежилет обратно и взял в руки небольшой прибор с двумя выдвижными телескопическими антеннами, который Ловец называл «сканер частот». На нем тоже были надписи на том же иностранном языке — английские, непонятные. Денисов повертел прибор в руках, пытаясь понять, для чего он нужен. Но он не знал, как включать. И тайна прибора пока оставалась неразгаданной.

Тогда он решил взглянуть на винтовку, выдвинув из-под койки длинный ящик и открыв его. Он и сам был Ворошиловским стрелком: сдал норматив, получил значок, на войне метко стрелял по врагам, но подобную винтовку раньше никогда не видел. Длинную, с необычным прикладом, с черной рифленой ствольной коробкой, с магазином под крупнокалиберные патроны, с оптическим прицелом, который давал увеличение больше, чем любой из тех, что он видел когда-нибудь до этого. На винтовке виднелись странные надписи на чужом языке — английские, незнакомые. А он в школе учил немецкий, потому не мог понять…

Положив все «приблуды» на место, Денисов уставился на эти странные предметы. В его голове закрутились мысли, которые он пытался отогнать, но они возвращались снова и снова.

«Все надписи на английском. Значит, все приборы и винтовка, — иностранные, не советского производства, — думал он, и мысли его метались, никак не складываясь в целостную картину. — Может быть, дядя Коля и сам не советский человек, а иностранный агент? Может быть, он приехал из Америки? Или даже не из этой Америки, что сейчас, а из будущей? Но зачем тогда он выдает себя за моего внука? Неужели воспользовался нашим внешним сходством, чтобы завоевать мое доверие? Нет, бред какой-то! Ведь дядя и не скрывал, что оснащение у него американское».

Он вспомнил лицо Ловца — серьезное, сосредоточенное, с тем особым выражением, которое бывает у людей, знающих что-то важное. Он вспомнил, как Ловец спас ему жизнь в Иваниках, как он убил немца, кинувшегося на Денисова, ножом. Как он сбил самолет, пытавшийся сбросить бомбу прямо ему на голову, как вытащил его из-под обстрела, как стрелял по немцам с такой точностью, какой Денисов не видел ни у одного снайпера, хотя и сам стрелял отлично, по сравнению с другими.

Но сомнения все-таки оставались и грызли его в одиночестве. «Или я просто хочу верить ему, потому что он сказал, что я — его дед? — думал Денисов. — А вдруг это ложь? Вдруг он все же шпион из Америки, который использовал меня, чтобы забрать свои вещи с секретного объекта? Вдруг я совершаю предательство, охраняя эти приборы и оружие, которые могут быть использованы капиталистами против моей социалистической страны, против Советского Союза?»

Он подошел к столу, где рядом с керосиновой лампой лежала красноармейская книжка на имя Петра Исакова, которую дал ему Ловец. Он смотрел на документ чужого человека, вспоминая его мертвое лицо, и в его голове снова возникал вопрос: «Кто я теперь? Денисов или Исаков?»

А еще он вспомнил слова Ловца: «Я твой внук, Коля. Я пришел из будущего, чтобы спасти тебя». И слова о том, что война закончится через три года. И о том, что нужно изменить историю, чтобы меньше людей погибло. И о том, что Цанава — враг, который хочет уничтожить их обоих.

Денисов закрыл глаза. Перед его внутренним взором проплыли воспоминания: довоенная жизнь, мать, отец, школьные годы, футбол, мечты о светлом будущем, молодая жена, маленький сын. И все это было таким простым, понятным, настоящим. А теперь он сидел в землянке в лесу, охранял неведомые приблуды из будущего и размышлял о том, не предает ли он свою страну.

«А если все-таки правда? — прошептал он. — Если он действительно мой внук? Если все, что он сказал, соответствует действительности? Как тогда мне это проверить?»

Сердце его забилось сильнее, подсказывая правильный выбор. Но выбор этот был непростым.

«Нет, дядя Коля не врал, — подумал Денисов. — Внешнее сходство подделать очень трудно. Он явно нашей породы, похож на моего отца и на меня. Значит, он действительно мой внук. И тогда все, что он сказал, — это так и есть. И он хочет, чтобы я выжил, чтобы у меня была счастливая семья, чтобы я не погиб на войне».

Как только Денисов решил для себя поверить Ловцу, внутри у него разлилось странное чувство, которого он раньше никогда не испытывал. Это было чувство связи с будущими поколениями, с тем миром, где он, Денисов, уже умер, но оставил после себя сына и внука. И теперь его внук пришел через время, чтобы спасти его. Он сел на койку, обхватив голову руками. Слезы текли по его щекам, и он не пытался их сдерживать. Впервые за долгие месяцы, за всю эту ужасную войну, он позволил себе быть слабым. В землянке его слабость никто не видел, и потому он дал волю эмоциям.

«Я выживу, — прошептал он, вытирая рукавом слезы. — Я сделаю все, чтобы выжить. И чтобы он тоже выжил. Потому что он — моя кровь, он — мой внук, хоть и дядя Коля. И я сделаю для него все, что смогу».

Он подошел к печке, подбросил дров, поправил огонь кочергой. Потом подошел к столу, взял в руки документы Петра Исакова и еще раз перечитал их. «Петр Андреевич Исаков, 1920 года рождения, уроженец Смоленской области». Он усмехнулся. «Ну что ж, Петр Исаков, теперь мы с тобой одно целое. Я — это ты, а ты — это я. И мы будем жить, чего бы это ни стоило».

Потом он поднялся по лестнице и выглянул наружу. Уже рассвело, но лес, стоящий вокруг, выглядел темным и молчаливым. Никого. Только лучи восходящего солнца робко пробивались через разрывы облаков. Только ветер шумел в вершинах старых елей.

Он закрыл люк, вернулся в землянку и сел у печки на лавку, глядя на огонь в приоткрытой топке. Глаза его слипались, но он не мог уснуть. Слишком много разных мыслей крутилось в голове. Но самая главная из них заглушала все остальные: «Я должен слушаться его, своего внука, который пришел из будущего, чтобы спасти меня, потому что из будущего видно прошлое, а из прошлого будущее не увидеть».

Машина Сергеева подъехала ровно в семь тридцать. Черная «Эмка» с затемненными фарами, облепленная дорожной грязью, остановилась у крыльца штаба Особого отдела. Из машины вышел высокий худой человек в длинной добротной шинели. Он поправил фуражку, оглядел здание, потом, не торопясь, направился ко входу.

Через минуту в коридоре послышались шаги. Дверь открылась, и в кабинет вошел Сергеев. За его спиной маячил взволнованный Орлов, который попытался доложить:

— Товарищ майор, к вам капитан государственной безопасности Сергеев…

Ловец поднялся, шагнул навстречу, проговорил:

— Входите, товарищ капитан. Присаживайтесь. Я знаю, что вы от Цанавы. Как здоровье Лаврентия Фомича?

Сергеев вошел, не снимая фуражки, прошел к столу, сел напротив Ловца. Он не протянул руки для приветствия, не улыбнулся. Просто смотрел на Ловца в упор, изучая его лицо, его глаза, его руки. Взгляд у него был тяжелый, пронизывающий, как у хирурга, который решает, стоит ли оперировать пациента или он уже безнадежен.

— Майор Епифанов, — сказал он, и голос его звучал ровно, без эмоций. — Вы правы. Меня направил комиссар государственной безопасности третьего ранга товарищ Цанава к вам сюда для проверки. Сам Лаврентий Фомич еще не до конца выздоровел, но уже вернулся к должностным обязанностям заместителя Абакумова.

Ловец кивнул, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— Я знаю, товарищ капитан. Мне доложили о вашем прибытии. И я знаю об инциденте на Объекте-12. Крайне неприятное происшествие.

— Инцидент? Происшествие? — Сергеев приподнял бровь, и в его голосе послышалась холодная усмешка. — Вы называете это инцидентом и происшествием, майор? Исчезновение секретных образцов, пропажа начальника караула, следы немецких диверсантов — это называется по-другому. Это настоящая катастрофа! Полный провал! Провал, который может стоить вам очень дорого.

Ловец выдержал его взгляд. Он решил, что должен быть твердым с этим человеком. И он сказал, сохраняя спокойствие:

— Я понимаю серьезность ситуации, товарищ капитан. Мы уже начали расследование. Мои люди опрашивают охрану, изучают следы. Мы сделаем все, чтобы найти виновных и вернуть образцы.

— Вернуть? — Сергеев усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на презрение. — Вы думаете, что их можно вернуть, майор? Вы думаете, что кто-то, кто проник на охраняемый объект, прорвал систему безопасности, вынес образцы и скрылся, оставив немецкие следы, позволит вам просто их вернуть? Вы наивны, майор. Или же вы знаете больше, чем говорите.

Ловец почувствовал, как внутри него все сжалось. Сергеев был опасен. Он не просто задавал вопросы — он искал слабые места. Он провоцировал, давил, пытался вывести из равновесия.

— Я знаю ровно столько, сколько мне доложили, — сказал Ловец ровно. — Если у вас есть дополнительная информация, я готов выслушать.

Сергеев смотрел на него долго. Потом достал из своего портфеля папку, положил на стол, открыл.

— Я побывал на Объекте-12 сегодня ночью, как раз после случившегося, — сказал он. — Я заехал туда для проверки по дороге в Можайск и сразу же напоролся на чрезвычайное происшествие. Я видел обнесенную лабораторию, видел следы, видел пломбу, которую кто-то пытался восстановить монетой. Я опросил ученых. Знаете, что они сказали?

Ловец промолчал, а Сергеев продолжил говорить:

— Они сказали, что эти образцы вряд ли были американскими. Что технологии, использованные в них, опережают все достижения научно-технического прогресса, которые существуют в мире, на десятилетия! Что эти вещи невозможно воссоздать при нашем уровне развития. И что они, скорее всего, не из нашего времени. А вы, майор, были тем человеком, который имел к ним самое прямое отношение.

В комнате повисла тишина. Ловец чувствовал, как холодок пробегает по спине. Сергеев знал больше, чем он предполагал. Ученые уже заговорили. А если они заговорили, то Цанава скоро получит доказательства!

— Я получил эти образцы для испытаний, — сказал Ловец, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Они были добыты нелегальной разведкой. Я не знаю о каналах их происхождения. Моя задача была проверить их в боевых условиях. Остальное — компетенция Угрюмова.

Сергеев уставился на Ловца цепким холодным взглядом. И между ними повисла напряженная тишина.

— У вас в руках были все эти странные вещи, майор, — наконец нарушил паузу Сергеев, и его голос звучал ледяным металлом. — Винтовка, приборы ночного видения, шлем, бронежилет… И все это, якобы, американского производства. Но не стандартное, а какое-то очень особенное. Необычное снаряжение, которое вы испытывали в боевых условиях, а Угрюмов потом отправил в лабораторию на Объекте-12. Не так ли?

Ловец смотрел ему в глаза, стараясь не выдать своего волнения.

— Да. Испытав оружие и экипировку, я сдал их Угрюмову, — ответил он. — Это было его решение. Образцы он собирался отправить для дальнейшего изучения в научные лаборатории. Что случилось с ними потом — мне неизвестно.

— Но вы, наверняка, знали, что они находятся на Объекте-12, — Сергеев прищурился, и его взгляд стал еще более пронзительным. — Вы знали, где именно они лежат, и кого там из ученых привлекли к их исследованию. И в ту же ночь, когда я должен был приехать, эти вещи исчезли. А начальник караула, некто Денисов, к которому вы благоволили, как мне сообщили, пропал без вести. Совпадение? Я так не думаю.

Ловец почувствовал, как неприятный холодок снова пробежал по спине. Сергеев уже провел собственное расследование. И он знал, о чем говорил. Но попаданец ответил жестко:

— Не знал я ничего ни про какой ваш Объект-12! Я только что вернулся из рейда по вражеским тылам. А что я там делал, спросите командира 4-го воздушно-десантного корпуса Казанкина или командира 146-й дивизии Новосельского, или командира особого партизанского полка майора НКВД Жабо, или самого Жукова спросите, в конце концов!

— А может, этот Денисов помог диверсанту уйти? — задав вопрос, Сергеев сделал вид, что пропустил тираду Ловца с намеком на покровительство военачальников мимо ушей, он подался вперед, и в его голосе зазвучала сталь. — Или же он сам был тем диверсантом? Вы знакомы с этим Денисовым, майор, не так ли?

Ловец ответил осторожнее.

— Денисов — хороший стрелок. Мы вместе воевали, но недолго. Я нашел его по заметке во фронтовой газете и попросил Угрюмова перевести молодого снайпера в мое подчинение, потому что во время обороны высоты возле деревни Иваники мне нужен был снайпер-напарник. Вот я и решил обучить этого молодого талантливого стрелка работе в снайперской паре, — продолжил Ловец. — Но я понятия не имею, какой из него получился охранник. Назначил его на эту должность Угрюмов. Не я. Прошу вас это учесть. Но я знаю Денисова, как ответственного и дисциплинированного бойца. Возможно, он погнался за диверсантом и заблудился в лесу. Или погиб.

— Значит, Угрюмов всему причина, — Сергеев усмехнулся. — Но он сейчас лежит в горячечном бреду. А вы — его ответственный заместитель. Вы отвечаете за все, что произошло здесь, начиная со вчерашнего дня. И если я выясню, что вы имеете отношение к исчезновению образцов, — он наклонился к столу, почти касаясь лица Ловца, — вы пожалеете, что родились на свет.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Я тщательно проверю всех, кто был на объекте, — сказал он, уже стоя у двери. — И я найду эти образцы, майор. Даже если мне придется перерыть все вокруг. А до тех пор — вы под моим наблюдением.

Сергеев вышел, и дверь за ним захлопнулась. Ловец остался один в кабинете, чувствуя, как внутри него поднимается холодная ярость. Сергеев копал со всем усердием. И Ловец не знал, как долго сможет удерживать эту позицию в тихой борьбе против порученца Цанавы. Но он знал одно: он должен защитить деда и Угрюмова.

В кабинете Карла Хорстера в Вязьме было душно и жарко от слишком сильно натопленной печки. Штурмбанфюрер сидел за столом, перебирая бумаги. Напротив него стоял невысокий сутуловатый человек в штатском, с лицом, которое не запоминалось, и глазами, которые смотрели слишком внимательно. Это был один из агентов Хорстера, внедренный в русское подполье, — человек с позывным «Конрад», тоже из местных немцев, «фольксдойче», как и Анна Зуева.

— Ты уверен, что они поверили? — спросил Хорстер, не поднимая головы.

— Абсолютно, герр штурмбанфюрер, — ответил Конрад. — Письмо Офелии было безупречным. Шифр тот же. Способ доставки — тот же. Я сам видел, как русский связной забрал его из тайника, где раньше делала закладки старая дворничиха. Через пару дней оно будет в их штабе.

— Хорошо, — Хорстер поднял глаза от бумаг на столе и кивнул. — Теперь запасемся терпением и немного подождем.

Сергеев сидел в кабинете, который ему выделили по распоряжению майора Епифанова на первом этаже штаба Особого отдела в Можайске, и перебирал бумаги. Он был зол. Служебные собаки, срочно привезенные на Объект-12, потеряли след диверсанта в немецких сапогах. После прочесывания леса люди вернулись ни с чем. Денисов не был найден. Ученые молчали. Епифанов ловко уходил от прямых ответов, переводил стрелки на Угрюмова. Все шло не так, как Сергеев планировал.

Он поднял голову, посмотрел на своего помощника, лейтенанта Суркова, стоявшего в дверях, спросил:

— Что по Епифанову?

Сурков шагнул вперед, доложил ровным, деловым тоном:

— Работаем. Выясняем его контакты и отношения с Денисовым. Но пока только начали.

Сергеев кивнул.

— Продолжайте. Он что-то скрывает. В нем есть что-то, чего он не хочет нам показывать. Какое-то двойное дно, — Сергеев сощурился. — За ним надо установить наблюдение и тщательно следить.

— Я отправил людей, товарищ капитан, — ответил Сурков. — Но есть еще кое-что.

Сергеев поднял глаза от своих бумаг и спросил:

— Что же?

— Из штаба Западного фронта на запрос ответили, что майор Епифанов отозван в Можайск для пополнения своего особого диверсионного отряда с целью дальнейшей заброски в тыл противника под Ржев.

Сергеев на мгновение задумался, переваривая информацию. Потом усмехнулся, проговорив:

— Интересно. Очень интересно. Возможно, за всем этим стоит сам Жуков. Похоже, нам предстоит сложная игра…

Он встал, прошелся по кабинету и распорядился:

— Следить за Епифановым. Докладывать о каждом его перемещении. И подготовить группу захвата. На всякий случай. Если он что-то скрывает, мы должны быть готовы к его аресту в любой момент.

Лейтенант кивнул и вышел, оставив Сергеева наедине с документами.

В штабе Особого отдела в Можайске было тихо и пусто. Большинство сотрудников к началу апреля откомандировали на фронт. И в коридорах слышался только стук пишущих машинок из комнаты, где работали стенографистки. Там, за старым столом в углу, покрытым чернильными пятнами, сидела Зоя Никанорова — худенькая девушка лет двадцати с бледным лицом и тонкими руками, которые иногда дрожали, когда она перекладывала бумаги. Она работала в штабе уже третий месяц, и за это время ее никто не заподозрил в чем-то неладном. Перед самой войной она окончила курсы машинисток-стенографисток, была грамотной, тихой, исполнительной «серой мышкой» непримечательной внешности, — идеальная сотрудница, у которой никогда не возникает проблем с начальством.

Никто не знал, что Зоя — завербованный агент немецкой разведки. Никто не знал, что ее родители и младшая сестра, которые считались погибшими под бомбежкой во время эвакуации, остались на оккупированной территории под Вязьмой, что они арестованы немцами, и что их жизни висят на волоске. Никто не знал, что каждую неделю Зоя получает записки от немецких шантажистов, которые ей передают через связного. Никто не знал, что она очень плохо спит по ночам, боясь, что утром ее арестуют, как шпионку.

Агент с позывным «Матильда» сидела за столом и перебирала бумаги, стараясь не смотреть на дверь кабинета начальства, куда только что вошел высокий человек в форме капитана госбезопасности. Зоя знала, что этот человек — Сергеев, присланный Цанавой. Она знала, что его появление в Можайске связано с теми странными вещами, которые пропали с Объекта 12. Она знала многое, потому что все донесения, запросы и приказы, которые нужно было перепечатывать в нескольких экземплярах, в последние дни проходили через ее руки, потому что ее назначили старшей. И она помнила, что у нее есть задание от немцев, которое нужно выполнять, передавая оперативные сведения связному.

Сегодня утром, когда она шла на работу, в ее тайнике лежал конверт. Она не знала, когда его подложили, но почерк на конверте был ей знаком — это был почерк ее связного, какого-то человека с позывным «Фриц», которого она никогда не видела, но который регулярно оставлял сообщения с такой подписью в щели за кирпичом в полуразрушенном доме, находившемся недалеко от ее барака. И она подозревала, что он же и забирал ее сообщения из тайника. Она открыла конверт и прочитала короткую записку: «Придут трое. Организуй встречу. Завтра в полночь. Заброшенный склад на окраине. Фриц».

Зоя сжала записку в руке, чувствуя, как пальцы немеют от холода. Она знала, что это значит. Ей приказали организовать встречу группы немецких диверсантов, которые должны были перейти линию фронта и проникнуть в Можайск. Она должна была найти способ провести их мимо постов и патрулей, обеспечить им безопасное укрытие и дождаться, пока они свяжутся с ней. И если она провалит задание — ее родители и сестра умрут. Так написал «Фриц» в прошлой записке.

Она подняла глаза и посмотрела на дверь кабинета, где сидел Сергеев. Она знала, что этот следователь прибыл из Москвы. Она знала, что он расследует кражу на секретном объекте, что он ищет виновных, что допрашивает ученых из шараги, уже арестованных по его приказу, который она только что перепечатывала. Но она не могла ему ничего сказать, потому что тогда умрут ее родные. А она очень боялась за них, как боялась и за себя, понимая, что ее не пощадят советские власти, если шпионаж в пользу немцев раскроется.

Дорога от Юхнова до Можайска заняла у Полины почти целый день. Распутица, начавшаяся вместе с потеплением, превратила шоссе в месиво из грязи и талого снега, и грузовая машина то и дело застревала в колеях, заставляя водителя и тех пассажиров, кто был в состоянии, выбираться наружу и толкать ее. Полина сидела в кабине санитарного грузовика и смотрела на проплывающие мимо поля, леса и сожженные деревни. Она не узнавала эту землю — так изменился пейзаж за несколько месяцев войны. Там, где раньше стояли аккуратные избы, теперь торчали только почерневшие печные трубы. Там, где были колхозные поля, теперь чернела выжженная земля, оттаявшая от снега, изрытая воронками от снарядов.

Она думала о том, как все изменилось. Совсем недавно, месяцы назад, она была просто медсестрой, которая мечтала о спокойном месте, об удобном графике смен, о семье, о детях. А теперь она была санинструктором и видела уже столько смерти и боли, что, казалось, перестала чувствовать. Но она знала, что это не так.

Она жила надеждой на лучшее, но боялась за себя, потому что не знала, что ее ждет впереди. Получив предписание снова вернуться к первоначальному месту службы в госпиталь Можайска, она с радостью ухватилась за эту возможность. Но теперь, сопровождая раненых, которых переводили из госпиталя Юхнова, потому что там для них не нашлось места, она ехала с тяжелым сердцем, снова думая о Ловце.

Когда грузовик въехал на окраину Можайска, Полина почувствовала, как внутри нее что-то дрогнуло. Она узнавала эти места — они были знакомы ей с момента освобождения города Красной Армией, когда из ее медсанчасти организовали в Можайске госпиталь. Она помнила, как она впервые увидела Ловца во время очередного выезда из госпиталя на передовую — сурового, молчаливого, в необычном снаряжении, с глазами, которые видели больше, чем он говорил. Тогда она даже не подозревала, что этот человек станет для нее всем.

Она выпрыгнула из грузовика, когда он остановился у ворот госпиталя, и, подхватив свою большую санитарную сумку, направилась к зданию. Внутри пахло карболкой, йодом и старым деревом, — запах, который она знала слишком хорошо. Она прошла по коридору мимо коек, где лежали раненые, мимо палат, мимо операционной, где вовсю кипела работа, и остановилась у двери, за которой сидел начальник госпиталя.

— Здравствуйте, товарищ военврач второго ранга, — сказала она, входя в кабинет. — Вот, прибыла обратно.

Она протянула документы. И пожилой человек с усталыми глазами поднял голову.

— А, Полина! — он узнал ее, и на его лице появилась слабая улыбка. — Я помню тебя, детка. Ты была у нас с самого начала, когда мы только развернули госпиталь. Как там в Юхнове?

— Тяжело, товарищ майор, — ответила Полина. — Раненых много, но медперсонал старается, как может. Вот, отправили меня сюда с теми ранеными, кто там не поместился.

Главный врач нахмурился:

— Еще раненые? Так и без того уже класть некуда… Ну ладно. Придумаем что-нибудь. А ты иди пока отдохни с дороги. Там койка в общежитии для медперсонала пустует. Медсестричек у нас не хватает. Так что поспи и заступай на дежурство.

— Спасибо, товарищ военврач, — сказала Полина, разворачиваясь. — Я найду ту койку.

Она вышла из кабинета и направилась к выходу. На улице стемнело, и холодный ветер снова пронизывал до костей, забираясь под телогрейку. Она прибавила шаг, торопясь добраться до общежития, расположенного в бараке.

После ухода Сергеева голова у Ловца по-прежнему болела из-за недосыпания, но он нашел у Угрюмова в столе таблетку аспирина, запил ее водой из графина, заставив себя разобраться с делами, которые поручил ему Угрюмов. В дверь постучали. На пороге стоял Орлов. Он выглядел взволнованным, в руках держал картонную папку с документами.

Смирнов же был откомандирован на Объект-12 для расследования, независимого от людей Сергеева. Впрочем, Ловец и отправлял Смирнова туда именно для того, чтобы через него быть в курсе расследования порученца Цанавы. А кто украл образцы он и без того хорошо знал. И теперь нужно было изображать бурную деятельность и вести следствие по ложному следу, чтобы не выйти на самого себя.

— Товарищ майор, — сказал Орлов, входя и прикрывая за собой дверь, — у меня срочное сообщение. Вышла на связь Офелия.

Попаданец поднял голову. Сердце его забилось быстрее. Угрюмов говорил и оставил инструкции в смартфоне, что под этим псевдонимом скрывается некая Анна Зуева, агент советской контрразведки в Вязьме. Она молчала в последнее время, не выходила на связь. И Угрюмов начал опасаться, что ее раскрыли или она мертва. Это он и поручал Ловцу проверить. А тут, получается, сама объявилась.

— Что она передала? — спросил Ловец, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Орлов открыл папку, достал лист бумаги с расшифровкой:

— Она просит содействовать переходу линии фронта двумя связными и немецким перебежчиком. Сообщает, что этот перебежчик антифашист, который служил в штабе генерала Вальтера Моделя. У него есть секретные сведения о планах немецкого командования на Ржевско-Вяземском выступе. Он хочет перейти к нам и передать информацию. Офелия пишет, что это очень важно, что эти сведения могут спасти тысячи жизней. И что она ручается за этого перебежчика.

Ловец нахмурился. Что-то в этом сообщении казалось ему странным. Угрюмов характеризовал Анну Зуеву, как осторожную, осмотрительную женщину, которая никогда не рисковала без крайней необходимости. Она бы не стала просить о такой необычной операции, не убедившись в надежности перебежчика. И метод связи был необычным. Обычно она передавала сообщения через старые каналы. А тут — что-то новое. Воспользовалась почему-то резервным, но не сообщала, что же ее к этому вынудило. Как-то не очень вязалось с манерой поведения Офелии.

— Покажи, — сказал он Орлову, протягивая руку.

Орлов отдал ему лист. Ловец прочитал расшифровку. Текст показался слишком каким-то официальным. Слишком четким. Словно бы его составляли по шаблону. И в нем не было тех личных пометок, тех незаметных ключей, которые она всегда оставляла, чтобы подтвердить, что это действительно она.

— Это странно, — сказал он, откладывая лист в сторону. — Очень странно. Я уже ознакомился с ее прошлыми сообщениями. Она никогда не просила о чем-то подобном раньше. И способ передачи — не ее почерк. И нет личных пометок, что может говорить о том, что она работает под контролем. И вообще, этот немецкий перебежчик прямиком из штаба Моделя — слишком удачное совпадение. По-моему, все это подозрительно и требует тщательной проверки.

Орлов кивнул:

— Я тоже подумал об этом, товарищ майор. Но я подумал еще и о том, что если это правда, то мы не можем позволить себе упустить такой шанс. Если у этого перебежчика действительно есть важные сведения, они могут пригодиться.

— Если это какая-то немецкая хитрость, то весьма глупая, — сказал Ловец. — На что они рассчитывают в своем Абвере или в СС, если пытаются использовать подобную легенду? Неужели думают, что мы не проверим этих «посланцев» прежде, чем работать с их информацией? Или это может быть попытка внедрить шпиона? В любом случае, выглядит глупо. Вероятность того, что это какой-то трюк, высокая, если только перебежчик не настоящий. Но, может быть, на то и расчет немцев, чтобы мы поверили в то, что он самый настоящий?

Орлов молчал, не зная, что сказать. А Ловец встал из-за стола, прошелся по кабинету, спросил:

— Что нам известно об этом перебежчике? Есть какие-то данные о нем?

Орлов покачал головой:

— Нет. Только то, что он из штаба Моделя. Антифашист. Имя не называется. Звание не указано. Только что он «обладает важными сведениями».

— Слишком мало информации, — сказал Ловец. — Слишком мало, чтобы доверять ей. И слишком много, чтобы игнорировать.

Он вновь подошел к столу, открыв папку с личным делом Анны Зуевой. Он перелистал страницы, вглядываясь в фотографии, в документы, в рапорты, которые она присылала раньше. Он сравнивал почерк кодирования на старых сообщениях с почерком на новом. И в его голове зародилось сомнение.

— Посмотри сюда, — сказал он, показывая Орлову. — В прошлом сообщении она написала эту фразу немного по-другому. И шифр здесь немного отличается. А в этом — все правильно, слишком правильно. Словно кто-то другой писал это, но постарался копировать ее стиль. И она не добавила лишних точек в конце, как делала обычно, сообщая, что все в порядке.

Он перевернул папку, показал Орлову.

— Вот здесь были всегда три точки, а теперь их нет. Я думаю, что она работает под контролем. Ее, похоже, раскрыли. Это объясняет ее молчание длительное время. Если немцы заставили ее написать это сообщение, то явно хотят заманить нас в какую-то ловушку. Хотя и не очень понятно, что смогут сделать три человека, о появлении которых мы знаем, на нашей же территории.

— Что мы будем делать? — спросил Орлов. — Проигнорируем сообщение?

— Нет, — сказал Ловец. — Мы не можем игнорировать это. Если намечается какая-то операция немцев, мы должны переиграть их. Надо использовать их же план против них самих.

Он подошел к столу, взял чистый лист бумаги и карандаш, затем написал ответ — короткий, официальный:

«Принято. Готовьте переход. Укажите время и место. Встречу организуем. Сообщите координаты».

Он передал лист Орлову.

— Отправь это по тем же каналам. Если они клюнут на эту приманку, мы будем готовы. Наши подготовят им встречу на передовой.

Орлов кивнул и вышел, оставив Ловца одного.

Ловец сел за стол и задумался. У него было мало опыта в подобных делах. Возможно, он был слишком мнителен? Может быть Анна Зуева просто забыла поставить три точки в конце? Может, перебежчик действительно был важен? «Я должен подготовиться к тому, что это ловушка, — подумал он. — Но тогда нужно приготовить ловушку внутри ловушки. На всякий случай. Чтобы быть на шаг впереди немцев».

Тюремная камера, куда поместили ученых, вывезенных с Объекта-12, находилась в полуподвале здания местного НКВД. Во время оккупации Можайска там успело разместиться гестапо, но это продлилось недолго, всего три месяца. После того, как 20 января город освободила Красная Армия, горотдел НКВД вернулся на прежнее место. Хотя здание и сильно пострадало во время боев, но цоколь с камерами уцелел.

Это была сырая, холодная комната с голыми бетонными стенами и окошком на железной двери, решеткой на маленьком окошке у самой земли, через которое едва пробивался серый свет пасмурного дня. Внутри находились все трое: Сергей Ильин, Алексей Григорович и Илья Журбин. Они сидели на деревянных нарах, укрывшись старыми продранными шинелями, которые им дали тюремщики вместо одеял, и молчали.

Ильин сидел неподвижно, глядя в одну точку. Его лицо, всегда живое и энергичное, сейчас было бледным и осунувшимся. Он не мог поверить, что уникальные образцы исчезли все разом. Он потратил на их изучение последние недели. А сколько было надежд! Перспективы изучения удивительных технологий, с применением которых изготавливались эти совершенно необычные вещи, могли существенно двинуть вперед весь научно-технический прогресс! И теперь все это пропало.

— Мы упустили уникальную возможность, — прошептал он наконец. — Мы потеряли возможность исследовать настоящие артефакты, которые не вписывались в привычные концепции… И боюсь, что навсегда.

Григорович поднял голову. В его глазах, несмотря на усталость и отчаяние, горел огонь — тот самый азарт настоящего исследователя, который не может смириться с тем, что его работа прервана обстоятельствами.

— Не навсегда, — сказал он тихо, но твердо. — Мы не можем восстановить те образцы, но мы их все-таки видели и пытались разобраться в их устройстве. И потому сможем воссоздать их. Вернее, не точно воссоздать, а изготовить нечто похожее. Я понял принцип. Я знаю, как работает тот прибор ночного видения. Это не какая-то магия. Это самая обычная физика.

Ильин поднял на него глаза. В них мелькнула искра надежды, когда он спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Григорович встал, прошелся по камере, заложив руки за спину. Он говорил быстро, возбужденно, словно забыв, где находится:

— В том приборе ночного видения используется матрица, которая усиливает свет в сотни раз. Я не могу повторить эту матрицу. Для ее изготовления использованы материалы и технологии, которых у нас нет. Но я могу создать аналог. Он будет гораздо больше, получится громоздким, но он будет работать. Я могу использовать инфракрасный прожектор, нашу советскую оптику, фотоэлементы и обычную электронно-лучевую трубку. Если мы соберем все это вместе, мы получим прибор ночного видения. Может быть, не такой совершенный, как тот, но вполне годный для использования в войсках.

— Электронно-лучевую трубку? — переспросил Журбин, который до этого молчал. — Это же пока несовершенная технология. Наши трубки слишком тяжелые, с плохим разрешением и потребляют много энергии.

— Я знаю, — сказал Григорович. — Но мы можем попробовать изготовить специальную, гораздо меньшего размера и выдающую более четкое изображение. У нас нет выбора. Мы не можем ждать, пока появятся новые материалы. Мы должны использовать то, что есть, улучшая имеющееся. И я уверен, что если мы соединим электронно-лучевую трубку с инфракрасным прожектором и с оптической системой, сделаем электронно-оптические преобразователи, которые будут усиливать видимый свет и преобразовывать невидимое для человеческого глаза излучение ближнего инфракрасного диапазона в видимое, мы получим устройство, которое позволит видеть в темноте! Возможно, пока не так далеко и не так четко, как позволяет тот совершенный прибор, но достаточно для того, чтобы вести бой ночью.

Ильин встал, подошел к Григоровичу, посмотрел ему в глаза:

— Ты уверен, что это сработает?

— Я уверен, — ответил Григорович. — Я провел достаточно экспериментов, чтобы понять принцип. Я разобрал и собрал то удивительное устройство без потери его работоспособности. И я понял, как функционируют его отдельные элементы и основные узлы. Нам нужно только собрать нечто подобное на имеющейся элементной базе. И тогда мы сможем дать Красной Армии то, чего у нее никогда раньше не было. Мы сможем обеспечить нашим бойцам ночное зрение!

— Представьте, и я немного разобрался в этой сверхминиатюрной электронике. Понял, что там использованы полупроводники вместо радиоламп. Но, что с того? У нас нет никакой возможности продолжать работы. Мы арестованы, — напомнил Журбин. — Нас теперь держат в обычной тюрьме, а не в шараге. Как мы будем работать?

Ильин усмехнулся криво, одними уголками губ, и проговорил:

— Я тоже достаточно изучил ту необычную крупнокалиберную винтовку. И я смогу повторить и ее конструкцию, и глушитель. И даже, возможно, особый состав пороха в патронах. Но, мы сможем работать только тогда, когда нас выпустят. Когда кто-нибудь из начальства вспомнит о нашем положении. Я знаю, что Угрюмов не оставит нас здесь. Он умный. Он знает, что мы можем попытаться повторить те самые образцы. Не совсем повторить, конечно, но создать нечто подобное. И Угрюмов сделает все, чтобы нас освободили. А если не он, то его заместитель. Тот, который сам испытывал все те вещи в полевых условиях. Они не бросят нас в тюрьме. Они знают, что мы нужны им. Не для этого же нас вытаскивали с лесоповала, чтобы снова туда отправить?

— А если они не помогут? Если бросят нас здесь гнить на долгие годы? Или если отправят обратно на лесоповал? — задал вопросы Журбин, и в его голосе послышался страх. — Что тогда? Что мы будем делать?

Григорович и Ильин переглянулись. Они знали, что этот вопрос не имеет простого ответа. Но они знали и то, что от них сейчас зависит ускорение научно-технического прогресса. И они не могли сдаться.

— Если они не придут, — сказал Григорович, — мы найдем способ сами. Мы будем работать здесь. В этой камере. Мы будем записывать наши идеи на бумаге, делать чертежи и расчеты. Мы будем готовиться к тому моменту, когда нас освободят. Потому что, когда нас освободят, мы должны показать Угрюмову, что мы не зря потратили время с теми образцами.

Он повернулся к стене, провел пальцем по бетону, словно рисуя на нем схему:

— Я начну с инфракрасного прожектора. Я видел, как устроен тот, что был в образце. Он работает на основе полупроводникового излучателя. У нас нет ничего подобного тем полупроводникам, но у нас есть наши советские лампы с инфракрасным фильтром. Они будут работать как инфракрасный прожектор. Может быть, не так эффективно, но это лучше, чем ничего. К тому же, мы будем их усовершенствовать.

Ильин кивнул. А Журбин спросил:

— А что насчет приемника? Как вы собираетесь улавливать отраженный свет?

— Я уже думал об этом, — ответил Григорович. — Мы можем использовать обычную фотоэлектронную трубку, которая превращает свет в электрический сигнал. А потом мы усиливаем этот сигнал и передаем его на электронно-лучевую трубку. Получается примитивный, но работающий прибор. Он получится тяжелым, большим, но он будет работать. И он будет нашего изготовления.

Журбин смотрел на Григоровича, и в его глазах появилось что-то, похожее на надежду:

— Неужели мы сможем это сделать?

— Мы сможем, — твердо сказал Григорович. — Принцип мы поняли. Теперь необходимо произвести все расчеты. Потому что, если мы не сделаем этого, то кто-то другой сделает это в другой лаборатории. Тот, кому попали все эти образцы. И тогда мы будем не нужны. А пока мы нужны стране и армии. Мы нужны Угрюмову. И мы должны оправдать доверие.

Журбин хлопнул Григоровича по плечу, и на его лице впервые за последние часы появилась улыбка:

— Ты прав, Алексей. Мы сделаем это. Мы покажем им, на что способны. Мы дадим им приборы и оружие, которые изменят ход войны. И тогда они оценят наши усилия и создадут нам нормальные условия для работы.

Григорович кивнул и вновь повернулся к стене. Достав из кармана маленький огрызок простого карандаша, который не отобрали при обыске, он начал рисовать перед собой прямо на бетоне схему будущего прибора.

Ловец сидел в кабинете, перечитывая досье на Анну Зуеву. Каждая строчка, каждая деталь в личном деле — все говорило о том, что эта женщина была профессионалом высокого класса. Она работала под прикрытием в самом сердце немецкой контрразведки, играла в опасные игры с Абвером и СС, и при этом умудрялась передавать информацию, которая спасала десятки жизней. Угрюмов почему-то доверял ей, как самому себе, хотя ее репутация роскошной но доступной женщины, да еще и «фольксдойче», вроде бы, не способствовала такому доверию. И, тем не менее, Угрюмов считал ее за своего лучшего агента и беспокоился о ней, лично поручив Ловцу разобраться с тем, что же с ней случилось. И, сопоставляя последние сообщения, Ловец понимал, что она могла быть раскрыта. Но он пока не решил, как же в такой ситуации поступить.

Попаданец закрыл папку и поднял глаза к потолку. В голове его крутились мысли, которые никак не хотели складываться в стройную картину. Он знал, что времени у него почти не осталось, что Сергеев уже начал копать, и если он докопается до правды, то его и Угрюмова арестуют, как шпионов. Возможно, не немецких, а американских, но от этого не легче. А деда, который сидит сейчас в землянке и охраняет вещи из будущего, наверняка, расстреляют.

В дверь постучали. Ловец вздрогнул, вышел из задумчивости, проговорив:

— Войдите.

На пороге стоял Смирнов. Младший лейтенант госбезопасности выглядел усталым. За его спиной виднелся темный коридор. Вечер опускался на Можайск, поглощая полуразрушенный город плотными серыми сумерками. Смирнов зашел в кабинет, прикрыл за собой дверь, подошел к столу, вытянулся в струнку, приложил здоровую руку к козырьку фуражки. Но Ловец кивком указал на стул и проговорил:

— Давай без формальностей, Володя. Присаживайся. Что узнал?

Смирнов чуть помедлил, собираясь с мыслями, потом опустился на стул и сказал:

— Я был на Объекте-12. Осмотрел все лично и всех опросил, кто там находился во время кражи. Параллельно со мной этим же занимался человек Сергеева, лейтенант Сурков. Так вот, следы, которые оставил диверсант, ведут от коллектора к реке и дальше в лес. Но там они обрываются.

— Обрываются? — переспросил Ловец, делая вид, что не знает об этом. — Как это?

— Очень просто, товарищ майор, — Смирнов усмехнулся. — Следы немецких сапог идут от коллектора до ручья, который впадает в болото, а потом исчезают. Словно человек, который их оставил, растворился в воздухе. Собаки потеряли след на каменистой осыпи, где тот ручей впадает в болото. Люди Сергеева с собаками прочесали километра три вокруг и ничего не нашли. Следы от немецких сапог начисто пропали. Возможно, похититель как-то пересек то болото. Так что вывод напрашивается неутешительный: диверсант проник на объект очень опытный. Он запутал следы так, что их не распутать даже с собаками.

Ловец кивнул, скрывая облегчение. Он знал, что ни Смирнов, ни Сергеев с его людьми ничего не найдут, потому что он сам тщательно создавал эту путаницу, этот ложный след. Но он не мог показать этого ни малейшим намеком.

— А что с охраной? — спросил он ровным тоном. — С теми, кто был на посту?

— Допросили всех, — сообщил Смирнов. — Никто ничего не видел и не слышал. Охрана ночью, видимо, почти вся дремала, потому что все эти охранники набраны из выздоравливающих раненых, которые еще не полностью оправились. Они неважно себя чувствуют и быстро устают. Сержант Петров, который остался за начкара, говорит, что, когда Денисова долго не было, он пошел его искать. А когда он подошел к лаборатории, то заметил задымление возле открытого люка в коллектор. И он сразу поднял тревогу. Однако было уже поздно. Диверсант успел уйти.

— А Денисов? — Ловец задал вопрос, на который сам прекрасно знал ответ, но все-таки должен был спросить. — Что с ним?

Смирнов пожал плечами:

— Пропал без вести. Следы его сапог ведут от коллектора в лес. Но там они перепутаны со следами немецких сапог. Похоже, он преследовал диверсанта, а потом либо заблудился, либо погиб.

Ловец помолчал. Он смотрел на Смирнова, и в его голове крутилась мысль о том, что, возможно, пришло время довериться ему. Но он не мог рисковать. Слишком многое стояло на кону.

— Хорошо поработал, Владимир. Это очень важная информация, — сказал он наконец. — Как думаешь, почему Сергеев так активно интересуется этим делом?

Смирнов задумался, потом ответил:

— Думаю, он выполняет приказ Цанавы. А Цанава хочет найти повод, чтобы сместить Угрюмова.

— А зачем? В чем его интерес? — спросил Ловец. — Вряд ли он просто так хочет навредить Угрюмову или мне.

Смирнов пожал плечами и сказал:

— Вероятно, у Цанавы есть планы вернуться на эту должность и вновь прочно занять это место. Возможно, он не сработался с Абакумовым в Москве и хочет поскорее уйти в свой собственный штаб? Или же он хочет поставить на эту должность своего человека? Или не он, а Берия так хочет? Как я понял, Угрюмов был назначен на это место в спешке Абакумовым, когда Цанава заболел. А еще Угрюмов не из команды Берии. И именно поэтому Цанава делает все, чтобы его убрать.

— Значит, мы должны быть на шаг впереди, — сказал Ловец.

Он поднялся из-за стола, подошел к окну, посмотрел в надвигающуюся темноту вечера. Где-то там, за этим серым горизонтом, в лесной землянке сидел его дед. Где-то в Вязьме Анна Зуева играла со смертью. Где-то на фронте немецкие диверсанты готовили новую операцию. А здесь, в Можайске, Сергеев вовсю копал, «рыл землю» своим любопытным длинным носом профессионального следователя, пытаясь усложнить для попаданца и без того сложную ситуацию.

Тем временем, в следственном изоляторе Сергей Ильин сидел на скамье, прислонившись спиной к стене. Глаза его были закрыты, но он не спал, а прислушивался: за стеной слышались шаги, голоса, где-то далеко хлопнула дверь. Он знал, что скоро за ними придут. Он знал, что следователи не остановятся, пока не вытрясут из них всю правду.

Алексей Григорович сидел на полу, обхватив голову руками. Он закончил рисовать карандашом на стене, потому что стало темно и ничего нельзя было разглядеть. И он бормотал себе под нос, повторяя цифры и формулы, пытаясь сформулировать в голове то, что он успел наметить себе для создания прибора ночного видения. Но мысли путались, энтузиазм иссяк, и он чувствовал себя разбитым.

Илья Журбин, самый молодой из них, стоял у стены. Он закрыл лицо руками, пытаясь заглушить боль и страх. Его лицо было залито слезами, и он шептал:

— За что нас кинули в тюрьму? Мы же ничего плохого не сделали, просто занимались своей наукой…

Железная дверь со скрипом открылась, и в камеру вошел следователь Сергеев. За его спиной маячил лейтенант Сурков.

— Граждане ученые, — сказал Сергеев, пройдя в центр камеры. — Я пришел поговорить с вами. Мне нужна правда. И я хочу, чтобы вы ее сказали добровольно, начав сотрудничать со следствием. Это облегчит вашу участь.

Ильин открыл глаза и посмотрел на Сергеева. В его взгляде была упрямая решимость:

— Мы уже сказали все, что знаем, гражданин начальник. Мы понятия не имеем, кто украл образцы. Мы не знаем, где они. Мы просто изучали их…

— Вы упорно говорите, что ничего не знаете, — Сергеев усмехнулся. — Но вы противоречите сами себе. В ваших записях обнаружены предположения о том, откуда эти образцы взялись. Вы написали, что с большой вероятностью эти предметы не из нашего времени, поскольку технологии, примененные в них, опережают время. А еще охранники слышали, что вы говорили об этом между собой.

Григорович поднял голову.

— Мы говорили это, строя научные теории происхождения объектов, — сказал он. — Мы делали предположения. Но мы пока ничего не узнали наверняка. Внутри приборов имелись надписи на английском языке, что электроника произведена на Тайване. Но это же какая-то мистификация. Такого просто не может быть, потому что там не существует таких производств. А то, что мы приняли за даты из будущего, могло быть просто какими-то кодами на деталях. Потому трудно сказать наверняка…

— Но вы знаете, что эти образцы использовал до вас майор Епифанов, — Сергеев наклонился к Ильину. — Вы знаете, что он испытывал их в боевых условиях. Вы знаете, что Угрюмов лично контролировал исследования. Вы знаете, что эти вещи не могли быть созданы ни в одной стране мира. Вы предположили, что эти вещи из будущего. Не так ли? Так каким же образом по-вашему Угрюмов с Епифановым могли их получить? Они что, тайно построили машину времени?

— У нас нет ответов, — сказал Ильин. Григорович ничего не сказал, лишь снова закрыл глаза. Журбин забился в угол и отвернулся.

— Я не буду долго ждать, — сказал Сергеев. — У вас есть время до утра, чтобы обдумать внятный ответ. Если вы не скажете мне всю правду, я применю другие методы. Вы знаете, что я могу сделать.

Он развернулся и вышел, оставив ученых в темноте.

Только Смирнов ушел, как на лестнице послышались шаги, а потом в дверь кабинета Угрюмова, в котором находился Ловец, снова постучали. На этот раз внутрь вошел сам Сергеев. Лицо его было мрачным, глаза смотрели исподлобья. Он подошел к столу, не дожидаясь приглашения, и уселся на стул, раскрыв какую-то папку.

— Майор, — сказал он без предисловий. — У меня есть к вам несколько вопросов. И я хочу, чтобы вы ответили на них честно. Иначе я буду вынужден применить иные методы.

Ловец поднял на него усталые глаза. Стараясь, чтобы лицо оставалось бесстрастным, он проговорил спокойно:

— Я слушаю, товарищ капитан государственной безопасности.

Сергеев смотрел на Ловца в упор, и в его взгляде сквозило недовольство.

— Я проверил ваши личные связи и перемещения, товарищ Епифанов, — сказал он. — Вы непонятным образом оказались возле деревни Иваники. Именно там впервые появились те самые странные вещи, которые теперь украдены с Объекта-12. Тогда вы принесли их с собой. Допустим, вы испытывали их в боях по распоряжению Угрюмова. Вы говорили тогда нашим сотрудникам, что это американское оборудование. Но я проверил. Американцы не имеют такого оборудования. Таких снайперских винтовок нигде и никогда не выпускали. Такой экипировки нет ни у одной армии мира. Таких специальных средств и приборов нет ни у одной разведки. А ученые, которые их изучали, высказывают предположения, что, либо эти вещи из будущего, либо это какая-то мистификация. Но в том-то и дело, что все эти предметы не мифические, а вполне реальные и работающие. И потому я спрашиваю прямо: где вы их взяли, майор?

Ловец выдержал его взгляд, ответив снова спокойным тоном:

— Я уже говорил, товарищ Сергеев. Образцы были добыты нелегальной разведкой. Я не знаю, откуда они взялись. Моя задача была проверить их в бою. И я сделал это вполне успешно.

— А теперь они исчезли, — Сергеев подался вперед, заглянув Ловцу прямо в глаза. — В ту же ночь, когда я должен был приехать. В ту же ночь, когда пропал ваш знакомый боец Денисов, о котором в штабе ходили слухи, что он ваш родственник. Так мне сообщила старшая машинистка-стенографистка Зоя Никанорова. Слишком много совпадений, не находите?

Ловец чувствовал, как Сергеев затягивает петлю. Попаданец понимал, что должен привести контраргументы.

— Вы действительно считаете, что я мог украсть эти образцы? — спросил он, проигнорировав замечание про родство с Денисовым и не отвечая на вопрос о совпадениях. — Зачем? Чтобы продать их на колхозном рынке? Или, может быть, чтобы передать врагам? Если бы я хотел совершить нечто подобное, то легко сделал бы это еще в Иваниках. Сбежал бы со всем этим необычным оснащением прямиком к немцам. Что, в таком случае, могло бы мне помешать, будь я предателем? Я специализируюсь на диверсиях за линией фронта, если вы забыли. Зачем же мне было ждать столько времени и действовать в столь неподходящий момент, чтобы завладеть вещами, которые и так находились уже в моем полном распоряжении?

Сергеев усмехнулся, но его усмешка была очень недоброй, когда он проговорил:

— Вы умный человек, майор. Вы знаете, как строить логические цепочки. Но я тоже умею это делать. И я знаю, что, если кто-то хочет что-то скрыть, он делает это так, чтобы выглядело как можно более невинно. Вы стараетесь выглядеть невинно, Николай Семенович. Как овечка. Но на овечку вы не похожи. Потому я вам не верю.

Он встал, поправил фуражку.

— Я буду следить за вами, Епифанов. И если я найду хоть одно доказательство того, что вы имеете отношение к исчезновению этих уникальных образцов с неизвестной историей происхождения, — я лично вас арестую.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью, а Ловец остался сидеть за столом, чувствуя, как внутри него поднимается холодная ярость.

Сергеев вернулся в свой кабинет, достал из кармана пачку папирос, закурил. Ему нужен был план. Цанава требовал результатов. Результатов не было. Епифанов по-прежнему ловко уходил от ответов и у него имелось алиби. Во всяком случае, никто не видел, чтобы он выходил из кабинета в ночь происшествия. Угрюмов лежал в бреду. Ученые ничего толком не знали, жалуясь, что было недостаточно времени для изучения образцов. Денисов пропал без вести. Все шло к тому, чтобы вернуться в Москву с пустыми руками, а Сергеев этого совсем не желал.

— Лейтенант Сурков! — крикнул он в коридор.

Молодой лейтенант вбежал в кабинет, приложив руку к козырьку фуражки, выпалил с порога:

— По вашему приказанию прибыл, товарищ капитан государственной безопасности!

— Слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты организовал наружное наблюдение за Епифановым на всей прилегающей территории, — Сергеев показал на карту Можайска и окрестностей, висевшую на стене. — Епифанов имеет опыт организации диверсий в тылу врага и координации усилий между десантниками, окруженцами и партизанами. Возможно, у него есть связи среди партизан, о которых мы ничего не знаем. Он может общаться с подпольем через связных, через шифровки и через тайники. Мы должны перехватывать все его сообщения.

— Есть, товарищ капитан, — Сурков кивнул. — Я уже установил наблюдение за его людьми. Орлов и Смирнов — его ближайшие помощники. Мы следим за каждым их шагом.

Сергеев кивнул и проговорил:

— Хорошо, продолжайте наблюдение.

Как только лейтенант вышел, Сергеев взял в руки телефонную трубку и сказал в нее:

— Свяжите меня с Москвой, с комиссаром государственной безопасности третьего ранга Цанавой.

Полина стояла у ворот госпиталя и смотрела на серое низкое небо, которое нависало над Можайском. Где-то там на западе на линии фронта снова грохотало глухо и отдаленно. Возможно, это били тяжелые орудия «Сталинские кувалды» а, может быть, это просто бомбили прифронтовые тылы немецкие самолеты. Но в самом полуразрушенном городе было тихо. Лишь вечерний ветер гнал по оттаявшей уже кое-где земле клочья тумана.

Она не знала, зачем пришла сюда так рано. До начала ее дежурства еще оставалось много времени. В госпитале ждали раненые, перевязки, бесконечная череда лиц, искаженных болью, и вездесущий запах йода и карболки, который уже, казалось, въелся в кожу. Полина нашла свободную койку в общежитии, но она не могла оставаться там. Не могла спать, зная, что где-то здесь, совсем недалеко на соседней улице находился он. Ловец. Майор Епифанов. Коля.

Полина думала о нем постоянно, с того самого момента, как они расстались в Поречной. Каждую ночь, когда она закрывала глаза, она видела его лицо — суровое, обросшее, с тем особым сосредоточенным выражением глаз, которое появлялось у него только в минуты опасности. Теперь она вспоминала еще и о том, как он смотрел на нее тогда, в той избе с мертвыми немцами, когда она спасала Клавдию. В его взгляде в тот момент была благодарность, но не любовь.

Полина знала, что любовь его принадлежит другой женщине. Это обстоятельство мучило ее изнутри, не давая покоя. И как бы она ни пыталась заглушить в себе чувства к Ловцу, сделать это ей никак не удавалось. И она стала замечать за собой, что в последнее время совершает странные поступки. Как тогда, в той деревне, где шел бой с немцами, когда она рванула под пулями в ту избу, в которую вбежал Ловец. Она в тот миг испугалась за него и побежала его спасать. А получилось так, что спасла Клавдию. Теперь она сама не понимала, зачем пришла к госпиталю так рано. Но она знала, что должна его немедленно увидеть.

Полина решительно повернулась к госпиталю спиной и пошла по улице, стараясь держаться уверенно. Документы у нее были в порядке, но на улицах патрули ходили чаще обычного. Она не знала, что случилось, но чувствовала, что это как-то связано с Ловцом. Словно в каком-то полусне она дошла до штаба Особого отдела Западного фронта и остановилась. Ноги принесли ее сюда сами, помимо воли. Двухэтажное здание, уцелевшее среди руин, выглядело мрачным и неприступным.

Часовой у входа смотрел на нее подозрительно. Она поняла, что просто так ее не пропустят, потому решилась соврать.

— Мне нужно к майору Епифанову, — сказала она дежурному у входа, показывая документы и стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я санинструктор из госпиталя. Прибыла из Юхнова. У меня важное сообщение от товарища Угрюмова для товарища Епифанова. Я должна передать лично.

Дежурный в окошке караульного помещения сомневался. Он оглядел ее с ног до головы: видавшая виды телогрейка, потрепанная шапка-ушанка, брезентовая санитарная сумка, усталое лицо.

— Подождите здесь, — сказал он. — Я доложу.

Он исчез за внутренней дверью, а Полина осталась стоять у входа. Она сжала кулаки в карманах телогрейки и зажмурилась, понимая, как глупо выглядит. Но через несколько минут дежурный вернулся и разрешил:

— Проходите. Майор Епифанов ждет вас в своем кабинете на втором этаже.

Внутри пахло сыростью, пылью и махоркой. Полина поднялась по лестнице на второй этаж, прошла по коридору, и, остановившись перед дверью кабинета, робко постучалась. Голос, раздавшийся изнутри, показался ей немного раздраженным:

— Войдите!

Она открыла дверь и вошла. Ловец сидел за столом, склонившись над какими-то бумагами. Он побрил бороду после похода, но оставил усы на лице. И они ему не шли. Он выглядел изможденным, осунувшимся, под глазами залегли темные круги. Он явно нормально не спал несколько суток. Когда он поднял голову и увидел Полину, его лицо на мгновение изменилось. Она уловила удивление, растерянность, напряжение — эмоции, которые вдруг проявились в его глазах все вместе.

— Полина? — проговорил он удивленно. — Что ты здесь делаешь?

Полина закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, словно боялась, что ее могут выгнать отсюда.

— Я вернулась в Можайск. Меня перевели обратно в местный госпиталь. У них не хватает медперсонала. Я сопровождала раненых из Юхнова, — сообщила она тихо таким тоном, словно оправдывалась. — Там накопилось слишком много раненых. Их распределяют дальше в тыл по разным госпиталям…

Ловец смотрел на нее, и в его глазах продолжали бушевать противоречивые чувства. А она сделала шаг вперед и честно сказала:

— Я знала, что ты здесь. И я хотела увидеть тебя, Коля, потому сказала дежурному, что должна передать тебе нечто важное от Угрюмова. Но Угрюмов ничего мне не говорил. Он опять метался в бреду, когда я уезжала. У него снова поднялась температура.

Попаданец подошел к ней, остановился в шаге.

— Ты рисковала, — сказал он. — В городе сейчас неспокойно. Следователь Сергеев прибыл сюда из Москвы. Он ведет расследование, копает против нас с Угрюмовым, следит за каждым моим шагом, за каждым человеком, который входит в это здание и выходит отсюда.

— Мне все равно, — ответила она. — Я хотела увидеть тебя. Я хотела убедиться, что ты в порядке.

Ловец вздохнул.

— Я жив, Полина. Со мной все хорошо. Ты же видишь. Но ты сама в опасности. И я не могу позволить тебе быть здесь. Ты должна уйти, пока не поздно, чтобы избежать допросов.

Полина почувствовала, как внутри нее что-то оборвалось. Она пришла сюда, чтобы увидеть его, а он говорил ей, чтобы она уходила.

— Я не хочу уходить от тебя, — сказала она, и в голосе ее зазвенели слезы. — Я не могу больше ждать встречи с тобой, Коля. Я не могу сидеть в госпитале и думать о том, что ты можешь умереть, а я даже не успею попрощаться.

Она сделала еще шаг и оказалась совсем близко. Она смотрела на его лицо, на его глаза, на маленький шрам над бровью, который она так хорошо помнила. И она чувствовала, как сердце ее колотится где-то у горла.

— Я знаю, что ты любишь Клавдию, — сказала она. — Я знаю, что она тебе дороже меня. Но я не могу просто взять и уйти. Я не могу забыть тебя. И я не хочу.

Ловец смотрел на нее, и в его глазах появилось выражение, которого она не видела раньше. Какая-то внутренняя борьба, сомнение и боль. Он шагнул к ней, взял за руку. И она почувствовала тепло его ладони.

— Полина, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты страдала. Я не хочу, чтобы ты ждала того, чего, возможно, никогда не будет. Я люблю Клавдию. Она спасла мне жизнь, закрыла меня собой… Ты это знаешь. Но и ты… Ты тоже мне не безразлична.

Полина замерла. Она смотрела на него, не веря своим ушам.

— Что ты сказал? — прошептала она.

Ловец отвел взгляд, потом снова посмотрел на нее.

— Ты не безразлична мне, Полина, — повторил он. — Ты всегда была рядом, всегда помогала. С того самого дня возле деревни Иваники, где мы впервые встретились. Ты рисковала собой, когда спасала раненых. Ты была со мной в самые трудные моменты. Ты заботишься обо мне. Ты — сильная, смелая, добрая женщина. И я не знаю, что было бы со мной, если бы тебя не оказалось рядом. Потому я очень благодарен тебе, как хорошему другу.

Полина почувствовала, как слезы текут по ее щекам. Она не верила своим ушам. Она ждала от него слов благодарности так долго, так долго она боялась, что он никогда не вспомнит о ней. И теперь такие слова были сказаны. Вот только, он назвал ее хорошим другом, а она хотела другого…

— Коля, — прошептала она. — Я не знаю, что сказать.

— Не говори ничего, — сказал Ловец, притягивая ее к себе. — Просто будь рядом.

Он обнял ее, прижал к себе, и она почувствовала его тепло, его дыхание. Она закрыла глаза и позволила себе просто застыть, наслаждаясь этим моментом.

За дверью кабинета скрипнули половицы. Там крался молодой лейтенант Сурков. Он видел, как Полина вошла в кабинет, видел, как закрылась дверь. Он кинулся следом на цыпочках, но предательский скрип досок под ногами выдал его. И он ничего так и не услышал, но он знал: этот визит был неслучайным. Сурков решил установить наблюдение за этой женщиной и доложить о ней Сергееву.

Полина отстранилась первой. Она знала, что этот момент слишком драгоценен, чтобы терять его, но она не могла все-таки позволить себе совсем потерять голову, отдавшись чувствам. У нее имелся долг перед страной, перед ранеными, перед своей службой в госпитале, куда уже снова нужно было торопиться. Она вытерла слезы и посмотрела на Ловца. Они стояли друг напротив друга, и время словно остановилось. И в этот момент в коридоре заскрипели половицы. И они оба поняли, что трогательный момент встречи закончился.

Ловец знал, что за ними наблюдают. Он рывком распахнул дверь, прикрикнув на Суркова:

— Вы что себе позволяете, лейтенант? За старшими по званию шпионите?

Сурков замер на месте. Его лицо, обычно бесстрастное и спокойное, на мгновение застыло в растерянности. Он явно не ожидал, что его обнаружат так быстро. Но профессиональная выучка взяла верх, он вытянулся в струнку, приложил руку к козырьку фуражки.

— Товарищ майор, я проверял посты, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Проходил мимо вашего кабинета случайно. Но раз вы сами вышли, то хотел бы уточнить, не нужна ли какая-либо помощь от нашей группы.

Ловец смотрел на него зло. В его глазах горел огонь гнева. Он знал, что Сурков врет. Он знал, что этот человек — глаза и уши Сергеева. И теперь он знал, что Сурков запомнит Полину.

— Если мне понадобится помощь, я сам вас позову, — сказал Ловец холодно. — А пока что освободите коридор. И передайте вашему начальнику, что, если его люди будут шастать по моему штабу без моего ведома, я буду вынужден принять встречные меры.

Сурков щелкнул каблуками, развернулся и быстро пошел к лестнице. Ловец смотрел ему вслед, пока тот не скрылся из виду. Потом он повернулся к Полине, которая стояла у двери, бледная, с испуганными глазами.

— Кто это был? — спросила она.

— Сурков, — ответил Ловец. — Помощник следователя Сергеева. Он будет следить за каждым твоим шагом, теперь, когда увидел тебя здесь. Тебе нужно уходить. Возвращайся в госпиталь, делай вид, что ничего не случилось. Если тебя вызовут на допрос, то скажи, что приходила передать привет от Угрюмова. Больше ничего.

— А если меня арестуют? — спросила Полина, и в ее голосе послышался страх.

Ловец подошел к ней и снова взял ее руки в свои.

— Я не позволю им арестовать тебя, — сказал попаданец, заглянув ей в глаза. — Я сделаю все, чтобы защитить тебя. Но для этого ты и сама должна быть осторожна. Поняла?

Полина кивнула. Она понимала, что он прав.

— Я сделаю, как ты скажешь, Коля, — прошептала она.

Ловец отпустил ее руки.

— Тогда иди, — сказал он и отошел к столу, чтобы выписать пропуск для дежурного.

Полина взяла бумажку, вышла из кабинета, спустилась по лестнице, и ее шаги затихли в коридоре внизу. А Ловец остался один, чувствуя, как внутри него снова поднимается злость. Он знал, что Сергеев не остановится. Следователь будет давить, искать слабые места, пытаться найти доказательства. И если он найдет хоть малейшую зацепку, то все пропало.

Ночь над нейтральной полосой была черной, как смола. Луна спряталась за плотными облаками, и только редкие вспышки осветительных ракет в отдалении разрывали тьму, выхватывая из мрака изуродованную войной землю — воронки, порванную колючую проволоку, остовы сгоревшей техники, оставшиеся еще с осенних боев. Зибер лежал в грязи, вжимаясь в мокрую землю, и смотрел вперед, туда, где в ста метрах от него маячили силуэты троих русских, которые встречали их возле окопов.

Стрельба слышалась в паре километров на правом фланге. А на этом участке стояла неестественная тишина. Что-то было не так. Зибер чувствовал это нутром, охотничьим чутьем, которое не раз спасало ему жизнь. Все выглядело слишком правильно. Слишком гладко. Он еще раз внимательно взглянул в бинокль и в отсветах очередной осветительной ракеты, догорающей в небе, увидел, как качнулись ветки молодых елей позади тех, кто встречал их. Там явно затаилась засада. Похоже, перед ним была ловушка.

Карл Хорстер придумал всю эту легенду, надеясь на парадоксальное восприятие русских. Штурмбанфюреру почему-то казалось, что русские обязательно примут с распростертыми объятиями перебежчика-антифашиста из штаба Вальтера Моделя. Хорстеру почему-то хотелось, чтобы они пошли именно этим путем ради легализации на вражеской территории. Но сам Зибер не думал, что это хорошая идея. Он успел изучить русских в боевых столкновениях лицом к лицу значительно лучше, чем Хорстер, предпочитавший работать в кабинете. И Зибер не был склонен недооценивать таких противников, как Ловец — они настоящие профессионалы, которые никогда не оставляют места случайностям. И именно поэтому они смертельно опасны.

Он поднял руку, подавая сигнал Горбину и фон Розену, которые лежали в нескольких метрах позади. Те замерли, ожидая команды.

— Мы почти у цели, — прошептал Горбин, подползая ближе. — До русских меньше ста метров. Вон они нас встречают, машут шапками, как и договаривались.

— Это ловушка, — ответил Зибер. — Я чувствую. Засада ждет нас там. Вот, взгляни на те елки за встречающими.

Он протянул бинокль графу, и Горбин приложился к окулярам, всматриваясь в темноту. Потом, когда в небе вспыхнула новая осветительная ракета, граф пробормотал:

— Да, там за ними, похоже, прячется кто-то еще.

— Я знаю среди русских таких людей, как Ловец, — сказал Зибер. — Он не дурак. Он не подастся на провокацию, на письмо от Офелии, если там хоть что-то покажется ему подозрительным. И он подготовит встречу. Но не такую, на которую рассчитывал наш Хорстер. Там, впереди, за теми окопами, нас ждут автоматчики. Или снайперы. Или и те, и другие.

— Что будем делать? — спросил фон Розен, подползая к командиру с другой стороны.

— Мы пойдем другим маршрутом, — сказал он. — В двух километрах севернее есть участок, где русские держат оборону слабее. Там болота, и они считают, что через трясину никто из немцев не пройдет. Но мы пройдем. Мы перейдем болото и выйдем в тыл к русским. А там я встречусь с нашим агентом Фрицем. А он сведет нас с агентом Матильдой, которая работает у Ловца в штабе. Она спрячет нас и поможет мне подобраться к Ловцу. А потом я его прикончу. И мы пойдем обратно.

— А что делать с ловушкой? — спросил Горбин. — Оставить ее пустой? Большевики поймут, что мы распознали их хитрость.

— Пусть думают, что хотят. Например, что мы испугались, — усмехнулся Зибер. — Пусть даже подумают, что мы отступили в последний момент, заподозрив что-то неладное. Это даст нам время. А пока они будут прорабатывать версии о том, куда мы подевались, мы уже доберемся до Можайска и нанесем удар. Вставайте. Мы уходим по этому брошенному окопу на север. Бегом!

Они пригнулись и побежали по дну длинной траншеи в сторону болота, двигаясь почти бесшумно в темноте. Через два часа они были на месте. Впереди лежала болотистая низина, поросшая чахлым кустарником, где русские действительно не ждали врага. Но Зибер уже бывал в этих местах еще осенью, когда немецкая армия наступала. И он тогда узнал проход сквозь это болото от одного местного проводника, противника советской власти из кулаков, который потом ушел вместе с немцами, став полицаем. Зибер вспомнил тропу и успешно прошел по кочкам, перебираясь через трясину, а через час они уже были в тылу советских войск.

Ловец стоял у стола в кабинете. В городе было тихо, только где-то вдалеке слышались редкие взрывы — саперы уничтожали мины на окраинах. Но внутри штаба кипела своя невидимая война. Он сжал в руках телефонную трубку, ожидая, когда телефонистка на коммутаторе соединит его с госпиталем в Юхнове. Ему нужно было поговорить с Угрюмовым. Нужно было услышать его голос, его совет по поводу Сергеева и Цанавы. Наконец, на том конце подняли трубку.

— Госпиталь, — раздался усталый женский голос. — Слушаю вас.

— Соедините меня с майором государственной безопасности Угрюмовым. Это срочно, — сказал Ловец, стараясь, чтобы голос его звучал ровно.

— Минуточку, — ответила женщина.

В трубке повисла тишина, которая длилась слишком долго. Ловец ждал, чувствуя, как внутри него нарастает тревога. Наконец, голос вернулся, но звучал он растерянно:

— Извините, товарищ майор, но товарищ Угрюмов не может подойти к телефону. Ему стало хуже. Температура поднялась, он снова потерял сознание. Врачи борются за его жизнь.

Ловец почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он сжал трубку так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Что значит «стало хуже»? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Мы делаем все возможное, товарищ майор, — ответила женщина. — Но начались осложнения после ранения и контузии. Врачи не дают гарантий быстрого выздоровления.

Попаданец медленно положил трубку на рычаг. Он стоял у стола, глядя в одну точку, и чувствовал, как внутри него нарастает неуверенность. Женщина на проводе явно не договаривала. Возможно, Угрюмов умирал. Его единственный союзник в этом времени, его наставник в системе, человек, который поверил в него, который дал ему шанс изменить историю, — мог погибнуть. И он ничего не мог с этим поделать!

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ему хотелось закричать, разбить что-то, ударить кулаком по столу. Но он сдержался. Он знал, что не имеет права на слабость. Слишком многое зависело от него.

Он сел за стол и закрыл глаза. В голове его крутились мысли, но они были путаными, нечеткими. Он не знал, что делать. У него был приказ заново сформировать отряд. Но как он мог думать об этом, когда Угрюмов умирал, когда Клава тоже лежала в госпитале, когда Сергеев продолжал копать, когда дед сидел в лесу, когда ученые с Объекта 12 оказались под арестом? Он остался наедине со всеми проблемами. И он не знал, как справиться со всем этим.

Вдруг в дверь постучали. Ловец вздрогнул и открыл глаза.

— Войдите, — сказал он.

На пороге стоял Орлов. В его руках была папка с документами, но лицо его было бледным, а глаза смотрели с тревогой.

— Товарищ майор, — сказал он. — У вас все в порядке?

— Нет, — ответил Ловец. — Я только что говорил с госпиталем в Юхнове. Угрюмову стало хуже.

Орлов замер, застыв возле двери. Ловец смотрел на него, и в его глазах была пустота.

— Что нам делать, Константин? — спросил он. — Что мы можем сделать?

Орлов молчал. Он тоже не знал ответов.

— Я не понимаю, — сказал наконец попаданец. — Почему они не переводят Угрюмова на лечение в Москву? Но я попробую добиться этого. Только не знаю, кому именно нужно позвонить. Может, подскажешь?

Орлов кивнул. В этот момент в дверь снова постучали, но на этот раз в кабинет ворвался Смирнов.

— Товарищ майор, — выпалил он. — Жуков на проводе на другой линии. Вызывает вас, а ваша линия только что была занята.

Смирнов и Орлов переглянулись, а Ловец встал и быстро вышел из кабинета, направляясь в соседнюю комнату, где находился штабной узел связи и телефон ВЧ, защищенная линия телефонной связи, использующая высокие частоты.

Жуков из телефонной трубки говорил глухо, но уверенно.

— У меня есть несколько вопросов, — сказал он.

Ловец сел на стул, прижимая трубку к уху и чувствуя, как внутри него нарастает напряжение.

— Как продвигается формирование вашего отряда? — спросил Жуков. — Мне докладывали телеграммой, что вы прибыли в Можайск. Надеюсь, уже начали собирать людей? Когда вы будете готовы к новому рейду?

Ловец замялся. Он не знал, как сказать Жукову правду, но понимал, что должен. И он решился.

— Товарищ командующий, — сказал он. — Я работаю над этим. Но у меня возникли трудности, которые мешают мне сосредоточиться на скорейшей подготовке к новому боевому выходу.

Жуков проговорил недобро:

— Какие еще трудности?

Ловец вздохнул. Он знал, что сейчас решается его судьба.

— Приехал порученец Цанавы, следователь Сергеев, — сказал попаданец. — Он постоянно мешает мне, следит за каждым моим шагом и допрашивает моих людей. Он упорно пытается найти доказательства моей вины в том, что кто-то похитил с Объекта 12 образцы. Сергеев арестовал ученых с объекта, ставит палки в колеса на всех направлениях, и я боюсь, что из-за этого не смогу выполнить ваш приказ в срок.

Жуков молчал долго, и Ловец представлял, как лицо генерала становилось все более хмурым.

— Я знаю о том, что Цанава не сработался с Абакумовым и собирается вернуться в свой штаб в Можайске, — сказал он наконец. — Но я не думал, что он зашел так далеко. — Он помолчал несколько долгих секунд, потом продолжил, немного сбавив начальственный тон. — Хорошо, я разберусь с этим. Вы получите возможность работать спокойно. Я распоряжусь. И никто не будет вам мешать. Поняли?

Ловец почувствовал, как тяжесть сваливается с его плеч.

— Понял, товарищ командующий. Спасибо. И еще одна просьба. Угрюмов при смерти. Его надо срочно перевести из госпиталя Юхнова в Москву.

— Хорошо, я помогу, — сказал Жуков прежде, чем прервал связь.

Ловец встал и вышел из помещения узла связи, чувствуя, как в груди разливается новая решимость. Он знал, что теперь у него есть шанс. Только надо постараться не разочаровать Жукова.

На окраине Можайска в полуразрушенном доме Зоя Никанорова стояла у пустого окна без стекол, вглядываясь в темноту. Она ждала. Уже почти два часа она находилась в указанном связным Фрицем месте, но ничего не происходило. Ее пальцы дрожали от холода даже в карманах пальто. И она боялась, потому что знала: если провалит задание, ее родители и маленькая сестренка умрут. И она умрет вместе с ними.

Вдруг она услышала шаги. Тихо, на цыпочках кто-то подходил сзади. Она обернулась, посветив фонариком, и в его свете увидела троих мужчин в гражданской одежде. Один из них, сухой и жилистый со светлыми глазами, шагнул вперед.

— Ты есть фрау Матильда? — спросил он, голос его звучал резко, и в нем был слышен немецкий акцент.

— Да, — сказала Зоя, стараясь не дрожать. — А вы — Фриц?

— Может быть, — ответил Зибер, и в его улыбке было что-то зловещее.

Ловец сидел в кабинете, перебирая документы. Он чувствовал себя опустошенным. Жуков хотел поскорее отправить его в бой, Сергеев продолжал копать, а Угрюмов был совсем плох, и попаданец ничего не мог с этим поделать. Он не знал, как помочь, как повлиять на систему, чтобы организовали нормальное лечение. И было ли оно вообще возможно в этих условиях военной поры?

Вдруг в дверь снова постучали, и на пороге показался Орлов, который выглядел встревоженным.

— Товарищ майор, я только что получил шифровку от нашего связного на передовой, — доложил он. — Немецкий перебежчик не пришел на место встречи. Засада была на месте. Возможно, перебежчик почувствовал ловушку и испугался.

Попаданец поднял голову, в его глазах мелькнула тревога. Он знал, что это означало.

— Похоже, этот перебежчик не тот, за кого себя выдает. И он мог перейти линию фронта в другом месте, — сказал Ловец.

— Что же нам делать? — спросил Орлов.

— Усилить охрану тыла на угрожаемом участке, — сказал Ловец. — Оповестите все посты, все патрули. Ищите этого «антифашиста». Пока он не устроил какую-нибудь диверсию.

Прошло совсем немного времени, когда в дверь кабинета постучали. Сергеев поднял голову. Раздраженный тем, что его отвлекли от бумаг, он крикнул:

— Войдите!

На пороге снова стоял лейтенант Сурков, но теперь его лицо было не просто взволнованным, — оно было бледным, как у человека, который только что получил известие о смерти близкого родственника.

— Товарищ капитан, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Только что вам пришла срочная шифровка из штаба Западного фронта. Лично от генерала Жукова.

Сергеев замер. Жуков? Это было неожиданно. Обычно командующий фронтом и всем Западным направлением не снисходил до переписки с людьми второстепенными, с чьими-то порученцами, предпочитая выяснять все вопросы наверху. А тут прислал шифровку капитану госбезопасности. И вряд ли это сулило что-нибудь хорошее для посланца Цанавы.

— Читай, — приказал Сергеев лейтенанту.

Сурков раскрыл папку и начал читать с листа, но голос его дрогнул уже на первой строчке:

«Капитану государственной безопасности Сергееву. Строго секретно. Настоящим довожу до вашего сведения, что майор государственной безопасности Епифанов Николай Семенович находится в моем оперативном подчинении. Все его действия, включая использование экспериментальных образцов вооружения и необычной тактики, санкционированы мной лично. Любые попытки воспрепятствовать его боевой работе или изъять образцы оборудования будут расцениваться как вмешательство в проведение специальной диверсионной операции, утвержденной Ставкой Верховного Главнокомандования. Требую немедленно прекратить следственные действия в отношении майора Епифанова и его подчиненных, а также освободить арестованных сотрудников Объекта-12. В случае необходимости дальнейшего уточнения деталей свяжитесь с моим заместителем по оперативной работе. Генерал армии Жуков».

Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Сергеев смотрел на Суркова, и в его глазах мелькнула ярость, смешанная с недоумением.

— Жуков? — снова переспросил он. — Получается, что он прикрывает Епифанова?

— Так точно, товарищ капитан, — Сурков опустил глаза. — Шифровка точно от Жукова.

Сергеев взял в руки шифровку, перечитал ее еще раз. Сомнений не было: сообщение подлинное. И это значило лишь одно: Жуков лично взял Епифанова под свою защиту.

— Это меняет многое, — сказал он, и голос его был холодным, как зимняя стужа. — Если Жуков прикрывает Епифанова, мы не можем арестовать его. Мы должны действовать осторожно. Очень осторожно.

Он опустился в кресло и задумался, чувствуя, как внутри него клокочет бессильная ярость. Он знал, что Жуков — это не просто генерал. Это человек, которому доверял сам Сталин. Доверял не меньше, чем Берии, а может и больше, учитывая военное время. И если Жуков сказал, что Епифанов под его личным контролем, то любой шаг против этого майора мог быть расценен на самом верху, как удар по Жукову, следовательно, последствия могут быть самые опасные даже для самого Цанавы.

— Что будем делать, товарищ капитан? — спросил Сурков.

Сергеев помолчал, собираясь с мыслями. Потом сказал:

— Мы продолжим скрытое наблюдение. Но открыто Епифанова не трогать ни в коем случае! Я снова свяжусь с Москвой. С Цанавой. Пусть он решает, что делать дальше. Если он считает нужным бросить вызов Жукову любой ценой — это его дело. Тогда пусть пишет письменный приказ, как положено, и я выполню его тоже, как положено. Но без письменного приказа сверху я больше ничего против этого майора не сделаю.

Госпиталь в Можайске размещался в длинном двухэтажном здании, чудом уцелевшем во время осенних и зимних боев. Раненые лежали в палатах очень плотно. Места не хватало, поэтому в коридорах тоже стояли койки, которые наскоро сколотили из досок местные плотники. Медсестры сновали между ними, как тени, исхудавшие и уставшие.

Полина закончила обход в третьей палате, где лежали тяжелораненые, и вышла в коридор, чтобы перевести дух. Ноги гудели, глаза слипались, но спать было нельзя — через час начиналась новая смена, и нужно было готовить перевязочный материал. Она присела на подоконник у окна, выходящего во внутренний двор, и решила передохнуть всего минутку.

В тот момент из-за поворота коридора, освещенного керосиновой лампой, показалась девушка, которую Полина раньше не видела. Значит, новенькая. Одна из тех медсестер, кто пришел в этот госпиталь за то время, пока сама Полина переживала трудные моменты на фронте и в тылу врага. Новенькая была совсем молодой, лет девятнадцати-двадцати, с русыми волосами, собранными в тугой пучок, и светлыми, чуть испуганными глазами.

Она, пожалуй, была красивой. В ее облике чувствовалась та особенная тихая и скромная статная русская красота, которая не бросается в глаза, но заставляет обернуться. На незнакомке сидел новый, но явно не по размеру просторный медицинский халат, волосы покрывала белая косынка, завязанная назад, а в руках она держала стопку чистых, аккуратно сложенных, простыней, которые, судя по всему, несла из прачечной.

Девушка остановилась напротив Полины, перевела дыхание и виновато улыбнулась.

— Извините, — сказала она тихо, почти шепотом, — вы не подскажете, где здесь кладовая для белья? Мне сказали, что на втором этаже, но я, кажется, заблудилась.

Полина внимательно посмотрела на незнакомку. Что-то в ее лице показалось ей знакомым. Но она не могла понять, что именно.

— Вы новенькая? — спросила Полина, вставая с подоконника. — Я вас раньше не видела.

Девушка кивнула, и в ее глазах мелькнула тень грусти:

— Да. Меня перевели сюда из другого госпиталя неделю назад. Я — Светлана Денисова, медсестра из хирургии.

Полина замерла. Денисова? Знакомая фамилия кольнула память. Она сразу вспомнила об этом бойце. Молодой снайпер, с которым Ловец воевал вместе у деревни Иваники. Его ученик! Но Полина не была уверена, что это та же самая фамилия.

— Денисова? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А ваш муж случайно не Николай Денисов, который служит в Особом отделе?

Светлана побледнела. Руки ее дрогнули, и стопка простыней едва не упала на пол. Она быстро прижала их к груди и опустила глаза.

— Да, — прошептала она. — Это мой муж. Коля. Вы знаете его?

Полина почувствовала, как сердце ее забилось чаще. Она не знала Денисова близко, но видела его не однажды в Иваниках. А Ловец говорил о нем с особым теплом и даже с какой-то заботой.

— Я не знаю его лично, — сказала Полина, осторожно подбирая слова, — но я была на передовой, где и он. И я слышала о нем. Ваш муж воевал вместе с майором Епифановым. Моим знакомым. Они вместе били немцев у деревни Иваники. А я тогда была у них санинструктором.

Светлана подняла на нее глаза. В них стояли слезы, и она, похоже, сдерживалась из последних сил, чтобы не разрыдаться.

— Вы знаете майора Епифанова? — спросила она, и в голосе ее послышалась надежда. — Это тот, которого все называют Ловцом? Коля рассказывал мне о нем. Он говорил, что Ловец — необыкновенный командир. Что он спас ему жизнь несколько раз. Что сбил немецкий самолет из винтовки. И что они даже родственники. Дальние, троюродные. Коля говорил, что Ловец — это его троюродный дядя. Что он нашел племянника совсем недавно, но они сразу нашли общий язык.

Полина почувствовала, как внутри нее все оборвалось. Вот оно что! Родственники. Троюродный дядя. Значит, Ловец был связан с этой семьей кровными узами! Это объясняло многое — его заботу о Денисове и быстрый перевод этого парня из пехоты с передовой в тыловой штаб Особого отдела.

— Да, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — я знаю майора Епифанова. Он очень хороший человек.

Светлана всхлипнула, не в силах больше сдерживаться.

— А вы не знаете, где сейчас мой Коля? — спросила она, и слезы покатились по ее щекам. — Мне сказали, что он пропал без вести на каком-то объекте. Он охранял что-то важное, а потом исчез. И никто не знает, жив он или нет. Я уже не могу спать, все думаю о нем. У нас маленький сын…

Все-таки Светлана расплакалась. Полина подошла к ней, забрала у нее одной рукой простыни, а вторую руку положила на плечо. Она чувствовала боль этой женщины, и в то же время в ней проснулся холодный расчет. Она подумала, что, раз Светлана — жена Денисова, а Денисов — родственник Ловца, то она должна стать ближе к этой семье. Она должна помочь Светлане найти ее Колю, должна стать ее близкой подругой, чтобы быть в курсе всех семейных дел. И, возможно, через нее она сможет вновь приблизиться к Ловцу, вновь станет ему нужной.

— Не плачь, Света, — сказала она мягко. — Меня зовут Полина. Я работала в этом госпитале с момента его образования, потом поехала на фронт, а теперь снова вернулась. Ты можешь довериться мне. Я постараюсь узнать, что с твоим мужем. У меня есть связи. Я поговорю с майором Епифановым. Мы вместе воевали совсем недавно. И он не оставит своего родственника в беде.

Светлана подняла на нее благодарные глаза:

— Правда? Вы правда можете помочь?

— Правда, — сказала Поля. — Мы будем держаться вместе, хорошо? Ты не будешь одна. Я помогу тебе. И давай на «ты».

Она взяла Светлану за руку, и та в ответ сжала ее пальцы.

— Спасибо, — прошептала Светлана. — Я почти никого еще не знаю в Можайске, перевелась сюда по личным обстоятельствам ближе к месту службы мужа. И я боялась, что останусь здесь совсем одна. Что никто не поможет. А вы… А ты такая добрая.

— Я хочу, чтобы ты знала: можешь рассчитывать на меня, — ответила Полина, глядя прямо в глаза Светлане. — В любое время дня и ночи. Я не подведу.

Светлана улыбнулась сквозь слезы, и эта улыбка была искренней.

— Спасибо, — повторила она снова. — Ты даже не представляешь, что это для меня значит!

— Тогда будем подругами, — сказала Поля и улыбнулась.

Света тоже ответила ей улыбкой, перестав плакать.

— Пошли, подруга, — сказала Полина. — У меня есть свободная минутка. Я покажу тебе, где кладовая. А потом, если хочешь, посидим вместе в сестринской, попьем сладкого чаю. У меня есть заварка и сахар. Трофейные, немецкие. Я с фронта привезла. И еще кое-что есть у меня из съестного. Поделюсь с тобой. Твоему малышу нужнее будет.

Светлана кивнула, и Полина повела ее по коридору, чувствуя, как внутри нее разливается странное чувство. Она не была уверена, что делает это ради Светланы. Скорее, она делала это ради себя. Ради того, чтобы быть ближе к Ловцу. Но сейчас ей казалось, что она поступает правильно.

Весенняя ночь над Можайском была холодной и промозглой. Влажный и холодный апрельский ветер гнал по разбитым мостовым клочья серого тумана, смешанного с гарью от печных труб уцелевших домов. На втором этаже штаба Особого отдела в кабинете начальника горела единственная электрическая лампа, питаемая трофейным электрогенератором. Ловец сидел за письменным столом, перебирая бумаги, но мысли его были далеко.

Только что ему сообщили, что Жуков все-таки распорядился, и Угрюмова повезли из Юхнова на лечение в Москву. Но это не значило, что он выживет. И даже если выживет, то его, скорее всего, отстранят от дел. А это означало, что попаданец останется без покровителя. Впрочем, он не терял надежду на то, что, возможно, ему теперь поможет сам Жуков, в голосе которого он уловил интерес во время телефонного разговора. Во всяком случае, Жуков сдержал слово, перевел Угрюмова в столицу. И это давало надежду, что, возможно, генерал повлияет и на то, чтобы следователь Сергеев уменьшил свой пыл ищейки, роющей землю носом прямо под ногами Ловца.

В дверь постучали, и на пороге появился Смирнов. Лицо его было бледным, под глазами залегли темные круги, но в глазах горел особый азарт, какой бывает только у оперативников, которые нашли нечто интересное.

— Товарищ майор, — сказал он, прикрывая за собой дверь. — У меня есть кое-что важное.

Ловец напрягся. Смирнов был его самым верным сотрудником и боевым товарищем, а тот факт, что он пришел в такое позднее время, вместо того, чтобы уже отдыхать, говорил о многом.

— Докладывай, — сказал Ловец. — Что случилось?

Смирнов подошел к столу, положил перед Ловцом небольшую картонную папку.

— Я нашел интересную вещь, — Смирнов открыл папку и достал из нее какой-то список. — Это выписка из журнала посетителей на Объекте-12 за неделю перед кражей. Всех, кто входил на территорию объекта, записывали, как положено.

— И что в этом необычного? — спросил Ловец.

— Я проверил всех посетителей, — Смирнов показал пальцем в списке. — Вот здесь номер документа, удостоверения личности на имя Теймураза Габуния, некоего технического сотрудника из «Спецотдела НКВД». Он приходил за два дня до происшествия. Так вот, его удостоверение имеет номер, который не входил в общую нумерацию, принятую в Особом отделе.

— Что же за номер такой? Неужели этот Теймураз прошел по фальшивому удостоверению? — Ловец поднял глаза.

Но оперативник отрицательно покачал головой.

— Нет. Я выяснил. Это не фальшивка. Просто номер принадлежит очень особенному подразделению, — сказал Смирнов с едва скрываемым волнением. — Я проверил. Удостоверение специальное, оно относится к так называемому «Бюро особых технических разработок». Есть отдельная ведомственная инструкция пропускать сотрудников этого бюро на любые охраняемые объекты. Это очень маленькое подразделение, подчиненное непосредственно Берии. Вроде бы, они занимаются изучением трофейной техники. Но, на самом деле, по слухам, это отдел, который ищет необычные вещи по всей стране. Везде ищет. И если они заинтересовались нашей шарагой еще до кражи…

— То, вполне возможно, кража была инсценирована ими, — закончил Ловец фразу, почувствовав себя увереннее, ведь теперь появлялась возможность направить Сергеева на этот задокументированный ложный след!

Попаданец подумал: «Если такая очень секретная контора заинтересовалась тем, что хранилось на Объекте-12, то пропажу образцов можно представить, как их работу. Осталось только подсунуть эту версию Сергееву. И пусть разбирается с орлами Берии хоть до морковкиных заговен, а я быстренько сформирую новый отряд и уйду в рейд».

— Вот что, Смирнов, пойди к Сергееву и отдай ему эту копию выписки. Пусть займется этим Теймуразом. — распорядился Ловец. — Не все же ему против нас копать!

Смирнов кивнул и собрался уходить, но Ловец сделал еще одно распоряжение:

— И вот еще что. Свяжись с Панасюком. Пусть все, кто остался из наших в боеспособном состоянии, срочно выдвигаются из Юхнова сюда, в Можайск. Жуков требует ускорить переформирование отряда, а мы еще даже не начинали. И подумать надо, где взять пополнение.

Когда Смирнов ушел выполнять распоряжения, а штаб, кажется, затих, попаданец поставил свои «приблуды» на зарядку. Еще Угрюмов распорядился каждый вечер подавать электричество в штаб с генератора, установленного в отдельном помещении. Даже топливо было выделено для этого вполне официально, а местный электрик наладил подключение с помощью наружной проводки. Поэтому в кабинете функционировала не только настольная лампа, но и электрическая розетка.

Цифры на экране светились неестественным для 1942 года светом, показывая жалкие 15 % заряда. И он увеличивался теперь очень медленно. Попаданец с тревогой смотрел на свой смартфон, как на умирающее существо. Весенняя сырость, проникающая сквозь щели старых рам, и постоянные перепады напряжения от трофейного генератора делали свое дело. Контроллер питания, скорее всего, работал на последнем издыхании. И теперь литий-ионная батарея деградировала на глазах, теряя емкость от каждого цикла зарядки.

Ловец понимал: это конец. «Магия из будущего» постепенно покидала этот суровый воюющий мир. Еще две-три недели, и черный прямоугольник смартфона превратится в бесполезный кусок стекла и пластика. А вместе с ним уйдет в небытие вся полезная информация из него. В здешних реалиях починить подобное устройство не представлялось возможным. И попаданец ловил себя на том, что будет грустить, если смартфон умрет окончательно. В нем для Ловца все-таки оставалась символическая связь с тем его прежним миром штурмовика под Бахмутом, где тоже пахло порохом, где по небу летали дроны, а слова «Ржевский выступ» и «Вяземский котел» были лишь параграфами в учебниках истории, а не обыденной реальностью, в которой он теперь жил.

Он открыл поиск и стал искать нужные файлы. И он начал записывать историю. Простым карандашом в тетрадке. Точные даты наступлений, отступлений, предательств. Имена генералов и прочих деятелей, которые погибнут. Имена тех из верхушки, которые окажутся предателями. Подробности про атомную бомбу. Вехи Холодной войны и краха СССР. Он писал лихорадочно, словно пытаясь спасти тонущего человека. Себя самого. Ловец понимал, что без этой информации он терял свою уникальность. Ведь он не был ни историком, ни архивариусом, ни профессором каких-нибудь точных наук, чтобы держать в своей голове подробности событий, которые раньше казались ему историческими, а теперь стали его новым будущим. И если смартфон накроется… Но лучше об этом не думать, а просто писать в тетрадку…

Ловец выдохнул, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Кажется, смартфон все-таки пока еще заряжался. Но, с каждым разом все дольше нужно было дожидаться полного заряда, и все меньше времени держала заряд батарея. И попаданцу было досадно. Для него смартфон являлся чем-то вроде якоря из прошлой жизни. И этот якорь постепенно отрывался. А он сам возвращался в аналоговую эпоху, понимая, что больше никакой цифровой подстраховки из будущего скоро не будет. Как только аккумуляторы «сдохнут», так и останутся у него был только его собственный мозг, его опыт, его люди и та ненависть к врагам, которую он научился хранить в самом темном углу своей души.

Он снова почти не спал. После прибытия в Можайск, Ловец жил в служебном кабинете сутками. А вызов пришел неожиданно. Только он заснул, как позвонили среди ночи, приказав прибыть к утру.

Путь до штаба Западного фронта занял несколько часов. Ловец ехал на этот раз в легковой машине, в черной «Эмке», которую ужасно трясло на ухабах. Он собирался доспать по дороге в машине, но из-за тряски это опять плохо удалось. На рассвете он смотрел на проплывающие мимо поля и деревни, оттаивающие под апрельским солнышком после затянувшейся зимы. И чем дальше на восток, тем меньше попадалось разрушений. Война продолжалась, но здесь, в тылу, она казалась далекой, почти нереальной.

Когда он прибыл в штаб, его встретил один из помощников Жукова, полковник с внимательными глазами.

— Майор Епифанов? — переспросил он. — Генерал ждет вас.

Ловец прошел за ним по длинному коридору, мимо кабинетов, где сидели штабные служаки, склонившиеся над картами. Когда он вошел в кабинет Жукова, тот стоял у окна, спиной к двери.

— Товарищ генерал армии, майор Епифанов прибыл, — доложил генералу один из его заместителей, который все это время шел впереди Ловца, указывая ему дорогу.

Жуков медленно повернулся. Его лицо было суровым, но в глазах мелькнуло что-то, что Ловец не смог прочитать — то ли любопытство, то ли уважение.

— Садитесь, майор, — сказал он, указывая на стул. — Поговорим.

Ловец сел на стул, стараясь держаться спокойно. Жуков обошел стол и уселся напротив.

— Я знаю, что вы отличный диверсант, Епифанов, — сказал он без предисловий. — Я знаю, что у вас есть необычные умения и очень умная собака. Я знаю, что вы действуете нестандартно. Я знаю, что Жабо, Казанкин, Ефремов, Новосельский и Угрюмов полностью доверяют вам. И я знаю, что вас пытаются поставить под свой контроль люди, которым важнее всего кабинетные игры. Цанава хочет вас сместить. Но я не хочу, чтобы в этом конфликте вы пострадали.

— Почему вы мне помогаете? — спросил Ловец прямо.

Жуков взглянул на попаданца пытливо, потом продолжил:

— Цанава считает, что вы помешаете ему вернуться на прежнее место. Для него вы угроза привычной кабинетной жизни. Но я считаю, что вы — угроза для немцев. И я буду использовать вас в этом качестве, потому что вы нужны мне для того, что вы лучше всего умеете: для организации диверсий в тылах противника. Надеюсь, вы готовы к новому заданию?

— Я готов, — ответил попаданец.

Жуков кивнул и сказал неожиданно:

— Я вызвал вас, чтобы вручить награды, которые вы заслужили. Мне много о вас докладывали. Не только Угрюмов, но и другие. Я знаю, что вы сбили немецкий самолет у деревни Иваники из обычной винтовки. Я знаю, что в лесах под Вязьмой вы сумели организовать в боевой кулак заблудившихся десантников, нанесли немалый урон немцам в тылу, а затем спасли 33-ю армию из окружения, организовав коридор для ее выхода. Я знаю, что вы помогли майору Жабо взять Угру, что вы помогли десантникам Казанкина и дивизии Новосельского перерезать Варшавское шоссе. Я знаю, что вы спасли немало военнопленных. Я знаю, что у вас есть талант координировать действия разрозненных наших сил в сложнейших полевых условиях, которого нет ни у кого другого. И я знаю, что вы — нечто большее, чем просто солдат. Вы — эффективный инструмент войны. Не даром вас музыкантом называют. Теперь я понимаю, почему дали вам такое прозвище. Вы — виртуоз в своем деле. Таких людей в моем распоряжении очень мало. Пожалуй, раньше имелся только Жабо. Но теперь, когда вы проявили талант не меньший, чем у него, вас у меня стало уже двое. И потому я могу использовать не один рычаг, а два для дезорганизации немецкой обороны на разных участках одновременно. Жабо останется под Вязьмой. А вы пойдете под Ржев. Мне нужно, чтобы вы продолжали делать то, что делали в тылу врага. Я дам вам полномочия, чтобы вы могли действовать без оглядки на Цанаву. И я сделаю все, чтобы защитить вас от подобных людей. Отныне вы находитесь в распоряжении штаба Западного фронта. В моем непосредственном подчинении. Это ваше перемещение согласовано лично с товарищем Сталиным.

Ловец смотрел на Жукова и чувствовал, как внутри него поднимается странное чувство — надежда, смешанная с недоверием. Ведь он привык считать, что Жуков — это генерал, который организовывал тупые мясные штурмы, отправляя под тем же Ржевом против немецких эшелонированных инженерных укреплений и пулеметов, грамотно распределенных по секторам огня, тысячи красноармейцев, вооруженных «мосинками».

— Что я должен сделать, чтобы оправдать ваше доверие? — спросил он наконец.

Жуков улыбнулся холодно, но проговорил с уважением:

— Продолжайте воевать в своей манере, майор. Продолжайте делать то, что умеете, и что у вас хорошо получается. И доверьтесь мне.

Ловец кивнул. Он знал, что это — его шанс. Шанс выскользнуть из-под угрозы, созданной Цанавой, чтобы защитить своих близких.

— Товарищ генерал армии, я сделаю все, что в моих силах, — сказал попаданец. — И я полностью доверяю вам.

Жуков поднялся, протянул руку:

— Тогда действуйте. Я выдам вам людей, ресурсы и полномочия. И запомните: вы теперь не просто майор НКВД Епифанов. Вы — секретное оружие, которое должно приближать победу. Вы соберете новый диверсионный отряд и отправитесь под Ржев, чтобы сломать там изнутри немецкую оборону. Но сначала награждение, как и обещал. Пройдемте в актовый зал. Вас ждут орден Ленина и орден Красной Звезды за сбитый немецкий самолет.

Ловца порадовало доверие и объективная оценка со стороны Жукова, но в голове у попаданца, пока он шел за генералом в актовый зал, крутились другие мысли. Как там Угрюмов? Как Клавдия? Как пес Афганец? Как защитить своего молодого деда Колю Денисова и его семью? Как встретиться с бабушкой Светой, если она сейчас совсем молодая? Как вытащить ученых из-под ареста?

В коридорах штаба Западного фронта пахло мастикой для паркетного пола, хорошим табаком и одеколоном. На первом этаже звонили телефоны, стрекотали пишущие машинки, делегаты связи сновали с папками в руках. Но на втором этаже, где располагался кабинет командующего, царила та особенная тишина, какая бывает только в местах, где принимаются судьбоносные решения.

— Подождите здесь, — бросил Жуков и скрылся за дверью.

Но уже через пару минут заместитель Жукова пригласил Ловца в небольшой актовый зал, переоборудованный из бывшей бальной залы старинной усадьбы. Высокие окна выходили на внутренний двор, залитый ярким апрельским солнцем. Вдоль стен стояли тяжелые дубовые стулья, а в центре зала находился длинный стол, покрытый зеленым сукном, за которым у стены стояло большое красное знамя с золочеными серпом и молотом. На дальней стороне стола возле знамени лежали две бархатные подушечки. На одной поблескивал орден Ленина. На другой алел орден Красной Звезды.

Жуков стоял у знамени, спиной к двери. Его фигура в генеральской форме казалась монументальной, почти каменной. Рядом с ним находились несколько генералов и полковников из штаба, — люди с усталыми, но внимательными глазами, привыкшие в военное время к ежедневной работе без выходных. Когда Ловец вошел, все взгляды обратились на него.

— Товарищ генерал армии, майор Епифанов прибыл, — доложил генералу заместитель, щелкнув каблуками.

Жуков медленно повернулся. Его лицо было суровым, но в глазах опять мелькнуло что-то, похожее на одобрение. Он прошел к столу, взял в руки орден Ленина и посмотрел на Ловца, который стоял перед ним по стойке смирно, стараясь не выдать волнения.

— Майор Епифанов, — сказал Жуков, и голос его прозвучал твердо и четко, так, что слышно было в каждом углу зала. — Вы представлены к награждению орденом Ленина за исключительные заслуги перед Родиной. Вы проявили выдающуюся храбрость и тактическое мастерство в ходе боевых действий в тылу противника, нанеся врагам значительный урон в живой силе и технике.

Он сделал паузу, и в зале повисла напряженная тишина. Ловец смотрел прямо на Жукова, но краем глаза замечал, как генералы и полковники, стоявшие с двух сторон, переглядываются между собой, словно оценивая его.

— Кроме того, вы лично сбили немецкий самолет из винтовки у деревни Иваники, — продолжил Жуков, и в его голосе снова послышалось что-то, похожее на уважение. — Таким образом, вы совершили еще один подвиг, достойный ордена Красной Звезды.

Жуков подошел ближе, и Ловец почувствовал, как взгляд генерала пронизывает его насквозь, словно пытаясь заглянуть в самую душу.

— Кроме того, мне доложено, что вы обладаете уникальными тактическими талантами и способностью быстро анализировать обстановку на поле боя, — сказал Жуков, и голос его стал чуть тише. — И я намерен использовать ваши способности для выполнения особо важных заданий. Отныне вы поступаете в оперативное подчинение штаба Западного фронта. Будете подчиняться только мне и получать приказы только от меня. Это решение согласовано со Ставкой.

Ловец почувствовал, как внутри него поднимается странное чувство — смесь гордости и страха. Он знал, что теперь на него возложена огромная ответственность. Но он также знал, что это его единственный шанс защитить своих близких и повлиять на ход войны.

— Товарищ генерал армии, — ответил попаданец, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я сделаю все, чтобы оправдать ваше доверие.

Жуков кивнул, затем взял орден Ленина и, подойдя вплотную, аккуратно прикрепил его к гимнастерке Ловца. Потом он взял орден Красной Звезды и прикрепил его тоже. Два советских ордена засверкали на груди попаданца, отражая свет, падающий внутрь из больших окон.

— Поздравляю вас, майор, — сказал Жуков, и на его губах мелькнуло подобие улыбки. — Вы заслужили награды честно. Теперь идите и продолжайте бить врага так же, как били до сих пор.

Ловец вспомнил годы в военном училище, вытянулся, щелкнул каблуками и четко ответил так, как в эту пору было положено:

— Служу Советскому Союзу!

Он развернулся и направился к выходу, чувствуя, как на него смотрят генералы и полковники. Кто-то из них кивнул, кто-то просто молчал, но все, кажется, смотрели одобрительно. И Ловец знал, что его награждение — это не просто признание его заслуг. Это сигнал для всех, кто хотел его остановить. Это знак того, что он теперь под защитой командующего фронтом и всем Западным направлением. А может даже и самого Сталина.

Когда Ловец вышел из актового зала, в коридоре его ждал тот самый полковник, который встречал его при входе. Он выглядел суровым, но, увидев ордена на груди майора, не сдержал улыбки.

— Поздравляю! — сказал он с искренней радостью. — Это заслуженные награды! Я слышал о ваших подвигах.

Ловец усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень грусти, когда он сказал:

— Спасибо. Но это только начало. Настоящая боевая работа еще впереди.

Они прошли по длинному коридору мимо кабинетов, где кипела штабная суета. Ловец чувствовал, как награды на груди притягивают взгляды всех встречных штабных служак, и это придавало ему уверенности. Теперь у него был не просто авторитет — у него было официальное признание на самом высоком уровне.

Вскоре машина уже ехала обратно в Можайск. Ловец сидел на заднем сиденье «Эмки» и смотрел на проплывающие мимо поля и деревни. Весна вступала в свои права: снег почти сошел, а на некоторых проталинах уже зеленела первая робкая травка. И в этом мире, таком далеком от его прошлой жизни в будущем, попаданец начинал чувствовать себя все более уверенно.

В штабе в Можайске было тихо. Сергеев сидел в своем кабинете и перебирал бумаги, когда на пороге возник лейтенант Сурков, и его лицо было бледным, как у человека, который только что получил неприятное известие.

— Товарищ капитан, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — майор Епифанов найден. Он ездил к Жукову. За это время пришел приказ о его переводе из Особого отдела в распоряжение штаба фронта. Он был награжден орденом Ленина и орденом Красной Звезды лично командующим…

Сергеев поднял голову, и его лицо на мгновение исказилось от гнева.

— Что значит «награжден»? — процедил он, и голос его стал резким, как удар хлыста. — За что?

— За сбитый самолет и за спасение 33-й армии из окружения, — ответил Сурков. — Жуков подписал приказ, что Епифанов теперь находится в его личном подчинении. С этого дня он подчиняется только командующему.

Сергеев медленно встал из-за стола, прошелся по кабинету. Внутри него кипела ярость. Он чувствовал, как его план рушится на глазах. Епифанов выскользнул из сетей, тщательно расставленных им. И он получал поддержку на самом верху, а он, Сергеев, оставался лишь пешкой Цанавы в этой большой игре.

— Жуков, — прошептал он сквозь зубы. — Опять Жуков. Он зачем-то решил взять к себе этого выскочку. Ну что ж, генералу виднее. Но и для нас нет худа без добра, как говорят в народе. Это означает и достижение нашей цели: от Епифанова удалось избавиться. Теперь он обязан сдать дела мне, как временно исполняющему обязанности начальника Особого отдела. А уже через несколько дней сюда прибудет сам товарищ Цанава.

В этот момент в коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась, и на пороге появился Ловец. Он стоял в дверях, выпрямившись, и на его груди сверкали два новых ордена. Он смотрел на Сергеева с холодной усмешкой, которую пытался скрыть, но не мог.

— Товарищ капитан государственной безопасности, — сказал он, и голос его звучал ровно, но в нем чувствовался металл. — Я слышал, вы интересовались моим местонахождением. Я вернулся из штаба фронта, где получил награды от самого товарища Жукова. Так что теперь у вас есть возможность лично поздравить меня.

Сергеев смотрел на него, и его глаза метали молнии. Он чувствовал, как унижение жжет его изнутри. Епифанов стоял перед ним с орденами на груди, и он ничего не мог с этим поделать. Жуков взял его под свою защиту, вывел из-под удара, а значит, любое открытое действие против него было бы расценено как вызов командующему фронтом.

— Поздравляю, майор, — сказал Сергеев, и голос его прозвучал холодно, словно зимняя стужа. — Вы заслужили эти награды. Но не думайте, что это изменит ситуацию. Я знаю, что вы что-то скрываете. Потому по-прежнему буду следить за каждым вашим шагом. И если вы совершите ошибку, я буду рядом.

Ловец усмехнулся, и в его усмешке было превосходство, когда он проговорил:

— Я знаю, товарищ капитан. И я не сомневаюсь, что вы будете делать свою работу. Но запомните: я тоже делаю свою работу. И я делаю ее так хорошо, что даже Жуков это заметил. Так что, может быть, вам стоит пересмотреть свое отношение ко мне? Мы же на одной стороне, в конце концов.

Сергеев промолчал, но его насупленное молчание было красноречивее любых слов. Он сжал кулаки, но сдержался, не давая волю гневу. Он знал, что сейчас не время для открытого конфликта с этим непонятным человеком. Но в его голове уже созревал новый план. Он еще найдет способ добраться до Епифанова, но сделает это осторожно, незаметно, так, чтобы никто не заподозрил его причастности.

— Мы на одной стороне. Это факт, — сказал наконец Сергеев. — Поэтому поскорее готовьте передачу дел мне.

Ловец кивнул, развернулся и вышел из кабинета. Он чувствовал на себе взгляд Сергеева, полный ненависти, но не обернулся. Он знал, что одержал маленькую, но важную победу. И это давало время, чтобы подготовиться к тому, что ждало его впереди. К рейду под Ржев.

Обе медсестры прошли в небольшую комнатку для медперсонала, где стояли старый стол, шкаф, две табуретки и лежанка. Полина налила уже заваренный чай из трофейного немецкого термоса, достала два кусочка сахара и протянула один Светлане.

— Вот, — сказала Поля. — Пей. Это тебя согреет.

Света взяла кружку, и руки ее перестали дрожать.

— Вы не представляете, как я вам благодарна, — сказала она. — Вы единственная, кто отнесся ко мне по-человечески. А остальные… Они смотрят на меня так, будто я уже вдова. Будто мой Коля точно погиб. Но я знаю — он жив. Я чувствую это.

Полина села напротив нее и посмотрела внимательно, стараясь заглянуть в глаза.

— Опять на «вы»? Перестань. Мы же теперь подруги!

Светлана смутилась, но продолжала:

— Коля обещал мне вернуться. Перед тем, как уйти на тот объект, он сказал: «Света, я вернусь. Что бы ни случилось — вернусь». И я верю ему. Он никогда не нарушал своего слова.

Полина кивнула, чувствуя, как уважение к этой молодой женщине растет внутри нее. Светлана была сильной личностью. Сильнее, чем казалась на первый взгляд. И это вызывало в Полине не только симпатию, но и зависть. Ловец любил Клавдию за сильный характер. А она, Полина, была лишь тенью, которая всегда оказывалась рядом, но никогда не была нужна по-настоящему.

— Я сделаю все, чтобы помочь тебе найти мужа, — сказала она, и в голосе ее звучала решимость. — Я обещаю.

— Спасибо, — прошептала Света. — Ты мой ангел-хранитель.

Полина улыбнулась, но улыбка ее была горькой. Она подумала, глядя на Светлану: «Если через тебя я смогу быть ближе к Ловцу — я стану для тебя хоть ангелом, хоть кем угодно. Лишь бы быть рядом с ним, чтобы войти в его жизнь».

В этот момент в коридоре послышались быстрые шаги, дверь в комнатушку распахнулась, и на пороге неожиданно появился сам Ловец. Он был в своей майорской форме и выглядел довольным, а на его груди сияли новенькие ордена.

Когда Ловец вышел из кабинета Сергеева, в коридоре ему встретился Орлов. Он смотрел на ордена на груди Ловца с уважением и улыбкой.

— Ну и дела! Поздравляю! — выпалил он. — В штабе Западного фронта награждали? Это же высшее признание заслуг!

Ловец улыбнулся в ответ, проговорив:

— Да, Костя. Лично Жуков меня наградил. Теперь я подчиняюсь только ему. А это значит, что мы сдаем здесь дела и начинаем формировать новый отряд. И Сергеев не сможет нам помешать. По крайней мере, открыто.

Он дал указания Орлову, потом прошел в свой кабинет, закрыл дверь и сел за стол. На груди все еще приятно сверкали два ордена, напоминая ему о том, что он уже не просто попаданец из будущего. Он стал частью этой войны, частью этой огромной страны, даже частью ее истории, уже немного измененной его деятельностью и зафиксированной в наградных листах. И он снова ощутил в себе решимость продолжить изменять ситуацию к лучшему. Но прямо сейчас он собирался сделать очень ответственный личный шаг, который давался ему с трудом, но был необходим. Ловец все-таки принял решение навестить свою молодую бабушку.

Попаданец остановился, увидев ее, и на мгновение застыл.

Полина заметила, как дрогнули руки Ловца, как напряглись плечи. Он явно не ожидал встретить ее здесь, в этой комнате, за этим столом, пьющей чай. Но… Он словно бы и не обратил внимания на нее, а повернулся к Светлане.

— Вы Светлана Денисова? — спросил он, и голос его прозвучал мягче, чем обычно. — Я искал вас. Мне сказали, что вы работаете в госпитале и сейчас на дежурстве.

Светлана вскочила, чуть не опрокинув кружку с горячим чаем. Она смотрела на Ловца, и в ее глазах была смесь надежды и страха. А он стоял перед ней такой красивый при орденах на груди и в белом медицинском халате, накинутом на плечи.

— Дядя Коля! — воскликнула наконец Света. — Вы знаете, где мой муж? Вы видели его? Он жив?

Ловец подошел к ней, неожиданно подал ей руку и пожал, когда Света протянула свою навстречу. И Полина заметила, как бережно он это делал: словно боялся огорчить хрупкую женщину, стоящую перед ним.

— Рад знакомству! Я пришел сказать вам, что Коля жив, — сказал он тихо, но твердо. — Он в безопасном месте. Но я пока не могу сказать, где именно он находится. Это военная тайна. Но он жив, здоров, и он вернется к семье. Я обещаю. Только об этом пока нельзя никому говорить. Но, если вы захотите, я отвезу вас к нему.

Светлана всхлипнула и бросилась к Ловцу на шею. Он обнял ее, прижал к себе, и Полина увидела, как его руки дрожат. Она поняла, что этот жест был не просто утешением. Это было чем-то большим. Словно он обнимал самое дорогое, что у него есть.

Полина почувствовала, как ревность острым ножом вонзилась в ее сердце, а в голову ударили мысли: «Почему он обнимает ее так, как никогда не обнимал меня? Почему он смотрит на нее с такой нежностью, какой не было в его взгляде, когда он смотрел на меня?»

Но она все-таки заставила себя улыбнуться.

— Я рада, что вы нашли друг друга, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но сарказм было не скрыть. — Я тоже рада знакомству со Светой. Она прекрасная девушка!

Ловец повернулся к Полине, и она увидела в его глазах удивление, смешанное с тревогой. Он явно не ожидал, что у Поли будет такая нервная реакция на его встречу с собственной бабушкой, очень молодой и красивой.

Попаданец стоял в дверях сестринской, все еще не выпуская Светлану из объятий, и чувствовал, как внутри него бушует ураган эмоций. Он смотрел на свою молодую бабушку, — такую юную, красивую, с испуганными глазами, — и понимал, что не может сказать ей правду. Мысли скакали в его голове: «Не сейчас! Ты не просто моя родственница, Света. Ты — моя любимая бабушка, которая меня вырастила, пока родители вечно пропадали на службе. А твой маленький сын Сережа, который сейчас спит где-то в детской комнате яслей при госпитале — это мой отец. Мой родной отец, которого я знал уже зрелым и уставшим от жизни человеком. И я должен защитить вас даже ценой собственной жизни!»

Полина смотрела на них, и ревность терзала ее сердце. Она видела, с какой нежностью Ловец смотрит на Светлану, как он обнимает ее, как его голос становится мягче, когда он обращается к ней. И она не понимала, что так сильно связывает Ловца с молоденькой медсестрой. От этого недоумения в голову Полине лезли разные мысли, в которых нотки ревности сплетались с любопытством: «Они ведь, получается, дальние родственники. Но она ему кто? Какая-то троюродная невестка, которую он увидел впервые? О таких говорят: десятая вода на киселе. А он с ней так обнимается, словно она ему родная сестра, которую он всю жизнь знает! Что у них такого общего, если родство только дальнее, да и то через ее мужа? Но разве родственники смотрят друг на друга так, как он смотрит на нее сейчас? Неужели все-таки влюбился в нее с первого взгляда?»

— Дядя Коля, — сказала Светлана, наконец-то отстранившись от Ловца, и голос ее дрожал от волнения, — я могу поехать к мужу? Прямо сейчас? Я так соскучилась, я должна увидеть его, убедиться, что он жив! А дежурство мое как раз заканчивается.

Ловец посмотрел на нее, и в его глазах мелькнула боль. Он знал, что должен отвезти ее к деду. Это было правильно. Но он также знал, что это слишком рискованно. Слишком много вокруг недобрых глаз. Да и Сергеев не стеснялся, пригрозив, что будет продолжать слежку.

— Хорошо, Света, — сказал он после недолгого раздумья. — Я отвезу тебя к нему. Но сначала нам нужно подготовиться. Я не могу просто так взять и повезти тебя через лес. Это опасно. И потом, кто будет присматривать за твоим маленьким сыном?

Светлана на мгновение замялась, потом посмотрела на Полину. В ее глазах была мольба.

— Полина, — сказала она, — ты не могла бы присмотреть за Сереженькой? Совсем недолго. Пока я съезжу к Коле. Я вернусь утром. Я очень тебя прошу.

Полина почувствовала, как внутри нее что-то дрогнуло. Она посмотрела на Светлану, потом перевела взгляд на Ловца, и в ее голове пронеслась мысль: «Они уезжают вдвоем. Он повезет ее через лес, они останутся наедине, и я ничего не смогу сделать. Но если я останусь здесь и буду присматривать за ребенком, я, хотя бы, стану нужной Ловцу. Он будет мне благодарен. И, возможно, это приблизит меня к нему больше, чем любая другая помощь».

— Хорошо, Света, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я присмотрю за Сережей. Не беспокойся. С ним все будет в порядке. Я покормлю его из соски. Бутылочки с молоком в ясли уже привозят из молочной кухни.

Ловец посмотрел на Полину, и в его глазах мелькнула благодарность. Он чувствовал, что она делает это ради него, но не мог позволить себе думать об этом сейчас.

— Спасибо, Поля, — сказал он. — Я не забуду твоей помощи.

Апрельский вечер над Можайском был черным и безлунным. Небо затянули облака. И сверху моросил мелкий дождик. Редкие вспышки далеких зарниц освещали горизонт — там, на западе, продолжалась война. Но здесь, в прифронтовом городе, было тихо. Слишком тихо.

Ловец заранее присмотрел трофейный мотоцикл с коляской, который стоял в гараже штаба. И теперь попаданец рассматривал немецкого «стального коня», затягивая ремень с кобурой на черном кожаном пальто, позаимствованном из шкафа в кабинете Угрюмова. Шлем танкиста, который так любил Угрюмов, тоже нашелся в том же шкафу, как и большие пилотажные очки в половину лица.

Он загодя дал задание местному механику подготовить мотоцикл к выезду не потому, что собирался везти молодую бабушку к молодому дедушке, а оттого, что решил на этом мотоцикле удирать, если Сергеев прижмет слишком сильно. Но удирать пока не пришлось. А вот бабушку придется везти в темный лес ночью. Иначе люди Сергеева днем отследят маршрут, а Ловец не собирался предоставлять им такой шанс

Мотоцикл, на который он смотрел, был трофейным, но в отличном состоянии. Немецкий «Zündapp KS 750», который попал в руки советских войск при разгроме одной из отступающих колонн вермахта под Можайском неповрежденным и почти новым. Машина была тяжелой, с цельносварной рамой из труб эллиптического профиля, с характерным двухцилиндровым оппозитным двигателем, с карданным приводом на колесо коляски и с пониженной передачей. Эта модель считалась надежной, — именно то, что нужно для езды по весеннему бездорожью.

Ловец знал эту модель мотоцикла, ему даже давал прокатиться на таком, только очень старом и восстановленном, один знакомый мотоциклетный коллекционер раритетов из прошлой жизни. Коляска была глубокой, с запасным колесом сзади, и имела свой собственный привод, делавший колясочное колесо тоже ведущим, — особенность этой модели, которая позволяла выезжать из грязи бездорожья даже если заднее колесо пробуксовывало. На таких немецкие мотоциклисты ездили по грязи и снегу, проезжая там, где обычные машины безнадежно вязли.

Предупредив Смирнова и Орлова, что выехал на секретный объект, где собирается разместить базу отряда, Ловец вывел мотоцикл из гаража осторожно. Но совсем не привлекать внимания не получалось, потому что мотор тарахтел в вечерней тишине слишком громко. Значит, с минуты на минуту люди Сергеева отправятся в погоню. Поездка казалась слишком рискованной. Но он также знал, что должен сделать это. Ради деда. Ради бабушки. Ради своей семьи.

Напротив госпиталя, за углом дома, разбитого попаданиями авиабомб во время боев за город, его уже ждала, как и договорились, закутанная в теплую шаль поверх пальто Светлана. Ее глаза блестели в свете мотоциклетного фонаря, но в них горела решимость, хоть она явно нервничала, перебирая тонкими пальцами край шали.

— Дядя Коля, — сказала она, — мы далеко поедем сейчас? Я еще никогда не ездила ночью на мотоцикле.

— Мы едем на очень секретный объект, Света, — ответил попаданец, не слезая с мотоцикла. — Необходимо соблюдать скрытность. Садись быстрее в коляску.

— Хорошо, — Светлана явно была напугана, но доверяла ему. Он был родственником, пусть даже дальним. И он обещал отвезти ее к мужу.

— Пригнись, закройся брезентом с головой и держись за поручень, — сказал он. — И что бы ни случилось, не высовывайся из коляски. Поняла?

Светлана кивнула.

— Я буду держаться крепко, — ответила она.

Мотоцикл тронулся с места, и мотор взревел громко, на всю округу. В ночной тишине комендантского часа этот звук был подобен грому. Ловец вывел мотоцикл на улицу, ведущую к самой окраине и дальше за город. Он нарочито поехал медленно, чтобы не привлекать нездорового внимания патрулей. Хотя Орлов и Смирнов должны были предупредить, о том, что майор Епифанов поедет на мотоцикле ночью, но кто знает, дошло ли уже до патрульных это распоряжение?

Но шум уже услышали.

— Вот черти! Они уже едут за нами! — крикнул он больше самому себе, чем Светлане, глядя в зеркало заднего вида, где в отдалении мелькнули фары черной «Эмки». Люди Сергеева. Они ждали его, следили. И не отставали.

— Держись крепче! — крикнул Ловец и дал полный газ.

Мотоцикл рванул с места, зарываясь колесами в весеннюю грязь. Фара, выкрашенная синим для светомаскировки, горела тусклым светом, освещая лишь несколько метров впереди. «Эмка» сзади не отставала. Но край города был уже близко. Увидев ориентир: покосившийся фонарный столб, Ловец резко повернул руль, и мотоцикл влетел в лес, объезжая поваленное дерево. Колеса завизжали на мокрой земле с кашицей недотаявшего снега, но привод на колесо коляски сработал, как надо, и машина не застряла.

Он вывел мотоцикл на грунтовую дорогу, петляющую между деревьев, и снова дал газ. На Донбассе у попаданца имелся опыт гонок по бездорожью на мотоцикле с коляской, правда, на старом «Урале». Но здесь, в 1942-м, он чувствовал себя даже увереннее: в небе не летали дроны, а у него был с собой компактный ночной бинокль из будущего. И это давало неоспоримое преимущество.

Впереди показался пост. Ловец немного сбавил скорость и левой рукой приложил к глазам ночной бинокль. В зеленоватом свете он видел, как небольшой мост на выезде из города, ведущий через ручеек, протекающий в неглубоком овраге, перегорожен шлагбаумом. Там стояли часовые с винтовками. А вот склоны оврага были пологими и вполне проходимыми, если не сбросить скорость. Отступать было поздно. «Эмка» уже приближалась. Преследователи нагоняли.

— Света, мы идем на прорыв! — крикнул он.

— Что⁈ — не поняла она.

— Держись!

Ловец прибавил скорость и пересек овраг на мотоцикле наискось, объехав мост. Мотоцикл резко вылетел на склон, свернул в лес, подпрыгнул на кочке, и едва не перевернулся. Но Ловец справился, и машина выровнялась. Сзади раздался вой мотора, — черная «Эмка» преследователей тоже попыталась сходу преодолеть овраг, но села на брюхо у въезда на противоположный склон овражка, зарывшись колесами в мокрую грязь. И в этот момент позади них раздался выстрел. Пуля часового, выпущенная из «мосинки», пролетела мимо.

— Дядя Коля! Почему стреляют? — закричала Света из-под брезента.

— Сиди! Не высовывайся! — рявкнул он на свою молодую бабушку, снова дав полный газ.

Мотоцикл взревел и рванул дальше, снова выехав на грунтовую дорогу. А часовые продолжали стрелять. Они действовали по инструкции, должны были остановить нарушителя. Но из «мосинок» в быстро движущуюся цель попасть в темноте было почти невозможно.

— Не угонитесь, черти! — выдохнул Ловец, и, выровняв руль, поехал дальше.

Вскоре он опять свернул и помчался по просеке, ощущая, как подвеска мотоцикла отрабатывает каждый ухаб. Немецкий «Zündapp» показывал себя хорошо. Он был создан для бездорожья. И Ловец чувствовал себя на нем вполне уверенно. Он мчался дальше, ощущая, как ветер свистит в ушах, забираясь под наушники танкового шлема. Сзади больше не слышно было выстрелов и не видно света фар преследователей.

Ловец на мгновение притормозил на лесной дороге, снова приложил бинокль к глазам и всмотрелся в темноту. Вокруг было пусто. Ни машин, ни людей.

— Все, Света, — сказал он. — Мы прорвались. Наблюдатели отстали.

Он сверился с картой, потом проехал еще несколько километров, петляя по лесу. Возле приметной опушки, примыкающей к просеке, он остановился и выключил мотор. Тишина ночного леса сразу навалилась со всех сторон. Слышно было только, как тяжело дышит Светлана, высунувшись все-таки из-под брезента и сжимая поручень коляски двумя руками, хотя они никуда уже не ехали.

У него был бинокль ночного видения. И он мог видеть в темноте то, чего не видел никто другой. И ему было наплевать, что поиски люди Сергеева, может быть, продолжат до самого утра. По этой лесной дороге их черные «Эмки» не пройдут никогда. А до схрона оставалось всего ничего.

— Дядя Коля, — прошептала Светлана. — А кто это ехал за нами?

— Они просто люди, которые служат не тем хозяевам, — попытался объяснить он. — Теперь пошли. До объекта уже недалеко.

Когда они двинулись через лес пешком, Светлана смотрела на него, думая о том, что «дядя Коля» очень странный тип. Он так гнал на мотоцикле в ночи, что ее чуть не вытошнило и чуть не выкинуло из коляски. Он совсем не похож на других. Во всяком случае, таких отчаянных людей она еще никогда не встречала. А еще он смотрит через какую-то штуковину, которая позволяет видеть в темноте. Об этом она сразу догадалась, хоть он и не говорил.

А Ловец шел по лесу, чувствуя, как дрожат его руки, и как неровно бьется сердце. Он вспомнил Бахмут, вспомнил, как несся по разбитой дороге на мотоцикле под обстрелом, уворачиваясь от дронов, несущих смерть. Тогда рядом с ним сидел напарник. Только тот был в каске и в бронежилете, опытный боец штурмового отряда, который ловко стрелял по дронам из дробовика… А здесь рядом оказалась его собственная хрупкая молодая бабушка в стареньком пальто и продранной шали… И она могла вылететь из коляски по дороге или словить шальную пулю! А он это не учел, подвергнув свою любимую бабушку смертельной опасности! И теперь эта собственная оплошность пугала его гораздо сильнее, чем любой дрон… Но, к счастью, бешеная гонка осталась позади и, кажется, обошлась без неприятных последствий.

Ночь была темной, дождик прошел, но луна по-прежнему пряталась за плотными облаками. Ловец включил ночной бинокль и пошел вперед. Светлана следовала за ним, едва поспевая, чтобы не отстать. Впрочем, иногда он останавливался и протягивал ей руку, помогая в трудных местах перелезать через бурелом или переходить через разлившийся весенний ручей.

Пока ехали, Светлана сидела в коляске мотоцикла, прижавшись спиной к холодному жесткому сидению, и чувствовала, как налетает и свистит встречный холодный ветер, забираясь под брезент, которым она укрылась, и под старую порванную вязаную шаль, которую она накинула поверх пальто. Ночь была черной, хоть глаз выколи. Только тусклый синий свет фары вырывал из темноты дорогу, по которой они мчались, подпрыгивая на ухабах так, что каждую выбоину Света, не привыкшая к подобной езде, чувствовала всем позвоночником. Она не знала, куда они едут. Впрочем, ей было все равно. Главное, — что дядя Коля знает, где ее любимый Николенька. Ее муж, с которым она прожила всего год, но который стал для нее целым миром.

Она закрыла глаза, и перед ее внутренним взором возникла та фотография. Свадебная. Она стояла рядом с ним, молодым и счастливым, в простеньком ситцевом платье, которое сшила сама из отреза ткани, купленного на рынке. На груди — комсомольский значок, который она носила с гордостью, хотя некоторые подруги смеялись: «Светка, ты серьезно? Свадьба, а ты — со значком?» А она отвечала: «Это моя жизнь, и я не хочу ее прятать даже в самый счастливый день». И она, действительно, тогда еще была комсомольской активисткой, даже собирала членские взносы с других комсомольцев, пока не забеременела.

Николай на свадьбе был в костюме, который ему сшила его мать, работавшая в ателье портнихой, — простом, коричневом, с широкими плечами. Он держал Свету за руку, и на его лице была улыбка, которая делала красивыми его простые черты и упрямые, всегда немного растрепанные волосы. Она помнила тот майский день: солнце, цветущие яблони во дворе, запах сирени и легкий ветерок, который играл с ее темно-русыми локонами. Ей тогда казалось, что это самый счастливый день в ее жизни.

На свадьбе она уже была беременна, но еще едва заметно. Живот еще не очень выдавался, но платье уже пришлось шить свободнее, чем раньше. И она помнила, как Коля шепнул ей тогда, в ЗАГСе: «Светочка, ты даже беременная — красивее всех на свете». И она смеялась, прижимаясь к нему, и чувствовала, что счастлива.

А потом началась война… Коля ушел на фронт, а она осталась одна с крошечным сыном на руках, без мужа, без поддержки, в комнате, которую снимала в Москве у двоюродной тетки. Она работала медсестрой в госпитале, дежурила сутками, а потом бежала к сыну, — забирать из яслей, кормить, менять пеленки, укачивать, чтобы он не плакал и не мешал соседям спать.

Тетка ворчала: «Светка, ты бы хоть к родителям своим в деревню переехала, хоть бы они там за ребенком присмотрели». Но родители Светланы остались на оккупированной территории под Гжатском, и она не знала, живы ли они. Письма от них она не получала с начала осени. И от Коли тоже почти не было писем. Только одно, короткое, в январе, где он писал: «Я жив, дорогая. Жди меня. Я вернусь. Люблю тебя». И все. А потом — эта заметка во фронтовой газете про удачливого «ворошиловского стрелка», которую принес ей сосед по коммуналке, демобилизовавшийся молодой инвалид, оставшийся без ноги, подорвавшись на немецкой мине.

Потом она все-таки получила подробное письмо от мужа. Николенька писал ей, что теперь служит в Особом отделе в Можайске, что у него есть какой-то дальний родственник — дядя Коля, который его вытащил из передряги на фронте и помог перевестись в тыловую службу. Про этого дядю Колю муж потом рассказывал с восхищением: «Он необычный человек, Света, храбрый командир. Он умеет делать невозможное. Он сбил самолет из винтовки! Он на моих глазах зарезал немца, который хотел меня убить! Он вытащил меня с передовой и устроил в Особый отдел! Потому что он мой родственник, понимаешь? Троюродный дядя. Нашелся совсем недавно, но мы сразу подружились. И это он похлопотал, чтобы тебя перевели в госпиталь в Можайск поближе к месту моей службы».

Светлана не очень понимала, с какой стороны родни мужа этот «троюродный дядя», и откуда он взялся так внезапно, но она верила своему Коленьке. Если он говорил, что этот дядя Коля — хороший человек и замечательный родственник, значит, так оно и есть. И когда этот дядя Коля — статный и широкоплечий, с жесткими глазами, с усами под носом и с орденами на груди пришел к ней в госпиталь, она сразу почувствовала в нем ту самую особенную силу, о которой говорил ей ее Коля. Правда, Светлана почувствовала и то, что дядя Коля смотрит на нее слишком тепло. Словно знает ее давно. Или словно влюбился. Но она отогнала эту мысль, подумав: «Он же родственник, в конце концов! Может, просто Коленька много обо мне ему рассказывал, хвалил меня, какая я хорошая?»

Сидя в коляске мотоцикла и слушая, как ревет мотор, она думала только об одном: «Скоро я увижу его. Скоро я увижу своего Николеньку».

Мотоцикл резко подпрыгнул на кочке, и Светлана вскрикнула, вцепившись в поручень коляски. Она услышала, как дядя Коля крикнул что-то, но не разобрала, ветер заглушил слова. Но она поняла, что они уходят от погони. Она не видела преследователей, только мелькание фар где-то позади, но чувствовала, как напряжение сжало ее внутренности, когда сзади прозвучали выстрелы.

— Держись! — крикнул дядя Коля, и она снова пригнулась, натянув брезент на голову, как он и советовал.

Мотоцикл вильнул, потом взлетел на кочке, и она почувствовала, как коляска чуть не перевернулась. Сердце колотилось где-то в горле, и в голове стучала одна мысль: «Только бы не разбиться. Только бы добраться».

Она не знала, сколько они ехали. Время потеряло смысл. Но когда мотоцикл наконец остановился, и она услышала, как дядя Коля сказал, что преследователи отстали, и заглушил мотор, тишина показалась ей оглушительной.

Когда она вылезла из мотоциклетной коляски, разминая затекшие ноги, вокруг стоял темный лес, а дядя Коля смотрел через какую-то штуку, напоминающую бинокль, но со странным свечением, которое шло изнутри окуляров, подсвечивая его глаза неестественным зеленым светом. И она поняла, что с помощью этой штуковины родственник видит в темноте. Она не понимала, где именно они находятся, но ей было все равно. После дождя похолодало, налетал холодный ветер, который пах сыростью и прелыми листьями. Ей было зябко, но она упорно шла вперед, стараясь не отставать, хотя едва различала силуэт дяди Коли в темноте леса.

— Дядя Коля, — прошептала она. — А далеко еще мой Николенька?

— Нет, — ответил он коротко. — Скоро придем.

Она шла за ним через лес, спотыкаясь о корни и проваливаясь валенками в мокрый снег, который еще не растаял между деревьев. Она не чувствовала холода, не чувствовала усталости после смены и после ужасной тряской поездки, сосредоточившись лишь на одной мысли: «Я сейчас увижу Николеньку!»

Они шли уже около получаса, когда Ловец резко остановился. Вдруг из-за старой елки, корявой и разлапистой, раздался голос, чуть хрипловатый, но знакомый:

— Стой, стрелять буду!

Ловец сразу назвал пароль, который сам и придумал:

— Ищу сухой хворост на болоте!

Тут же прозвучал отзыв:

— Хворост под елкой!

Из-за дерева вышел Денисов. Ловец убрал прибор ночного видения за пазуху кожаного пальто и включил обычный электрический фонарик, который вынул из кармана. Борода у Денисова уже пробивалась, волосы были всклокочены, а форма запачкана и изорвана в нескольких местах, словно бы он ползал по подлеску. Но глаза горели боевым огнем. В руках он держал «мосинку».

— Дядя Коля, — прошептал он, приближаясь, — вы вовремя. Они уже приходили сегодня. Вот не сплю, караулю. Боюсь, что придут снова.

— Кто они? — спросил Ловец, подходя ближе.

— Не знаю. Двое. В гражданском. Они обходили землянку дважды. Я видел их в бинокль, когда они прошли перед закатом на той стороне болота, а потом вернулись и обошли по лесу ближе от меня с другой стороны по берегу ручья уже когда почти совсем темно стало. Тогда я и слышал, как они переговаривались. Но о чем шел разговор, понять не смог. Только обрывки фраз. Говорили между собой по-русски, но с каким-то старорежимным говором. Кажется, называли друг друга графом и бароном. Я не стрелял и не кричал предупреждения, чтобы не выдать себя. Ждал, когда подойдут ближе. Но они не подошли. Явно что-то ищут. Вот я и устроил засаду…

— Возможно, немецкие диверсанты. И искать здесь они могут только этот схрон. Если так, то кто-то точно сливает информацию. Об этом месте могли знать лишь в штабе Угрюмова. Ладно. Разберемся. А пока я привез к тебе жену повидаться. Встречай, — сказал Ловец, и из-за его спины вышла Светлана, сразу бросившись мужу на шею, обняв его крепко и забыв обо всем.

А попаданец смотрел на своих молодых предков в тусклом свете электрического фонарика и улыбался, хотя в голове его уже крутились новые тревожные мысли: «Похоже, немецкая диверсионная группа присматривает место для долговременного лагеря. Потому и ищут здесь… Но кто же крот? Про этот схрон знали из сотрудников только Орлов, Смирнов и покойный Горшков, во всяком случае, так написал сам Угрюмов в своей инструкции. Но они вряд ли шпионы. Вероятно, есть кто-то еще. Но кто же это?» И тут Ловец вспомнил, что видел в документах из сейфа Угрюмова опись имущества в схроне и его координаты, напечатанные на машинке. И его осенило: «Вполне возможно, что крот сидит среди штабных машинисток. Не крот, а кротиха? Почему бы и нет?» Эту версию он собирался проверить, когда вернется.

Он снова посмотрел на молодых бабушку и дедушку, которые обнимались у него на глазах, и сказал им:

— Я сам покараулю. А вы пока идите в землянку, пообщайтесь. Вы заслужили. На рассвете я отвезу Свету обратно в Можайск.

Светлана осталась наедине с мужем. И впервые за долгие дни она почувствовала, что может дышать спокойно без нервного сердцебиения. Она плакала, прижимаясь к его груди, и чувствовала, как его руки обнимают ее, как дрожат его пальцы, когда он гладит ее по волосам.

— Николенька, ты живой, — шептала она. — Какое счастье!

— Я в порядке, — отвечал он, и его голос дрожал от волнения.

— Коля, — спросила она, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза, — что с тобой случилось? Почему ты здесь?

Он вздохнул, и она увидела, как его лицо стало напряженным.

— Это долгая история, Света, — сказал он. — Но я расскажу тебе все, что могу. Только ты должна быть готова хранить все это в строжайшей тайне.

После перехода линии фронта Зибер находился на нелегальном положении, потому был очень осторожен. В Можайске повсюду сновали патрули. Потому диверсию приходилось готовить постепенно, затаившись. Он сам почувствовал себя лесным партизаном и искал подходящее место для лагеря вблизи Можайска. Агент Матильда передала подходящую информацию.

В лесу в шести километрах от города имелось место между ручьем и болотом, где находилась землянка, подготовленная Особым отделом Западного фронта осенью для партизанского отряда. Но этой своей базой русские так и не воспользовались, потому что в январе вермахт отступил из-под Можайска. А припасы на базе оставались. Поэтому Зибер выслал на поиски графа Горбина и барона фон Розена. Они вполне могли сойти за местных, ведь оба отлично знали русский язык.

Они обошли это место вокруг, но обнаружили в сумерках, что возле землянки есть часовой, который таится за елками и думает, что никто его не видит. Но охотник из него явно неважный, раз не умеет скрываться в лесу, как следует. Горбин и Розен доложили, что два раза прошли на виду у этого часового, спрятавшегося за елками. А он их не заметил.

Но разведчики докладывали и о том, что не решились пока на часового напасть, потому что, возможно, там есть еще кто-нибудь, кого пока не удалось заметить. Система охраны схрона оставалась не совсем понятной. Надо было понаблюдать еще. И они решили сделать это в ночи.

Зибер сидел под большой елью, разглядывая карту при синем свете электрического фонарика, он слушал доклад разведчиков и хищно улыбался.

— Значит, часовой думает, что спрятался, — сказал он. — Но он ошибается. Мы убьем его сегодня ночью.

Оставшись в одиночестве, Ловец проверил «мосинку», которую оставил ему Денисов, и встал между лап старой елки, вглядываясь в темноту. Ночь была черной и густой, как смола. Луна по-прежнему пряталась за облаками. Дождик пошел снова, а влажный ветер шевелил ветки, сбрасывая на землю капли воды, которые глухо стучали по еще не растаявшему снегу и по прелой прошлогодней листве на проталинах.

Попаданец вытащил из-за пазухи прибор ночного видения, приложил к глазам. Зеленоватый мир развернулся перед ним: четкий, холодный, безжизненный. Он медленно повел биноклем по периметру, проверяя каждый куст, каждое дерево, каждое возможное укрытие. Ничего интересного. Только лес, тишина, далекий силуэт зайца и крик ночной птицы.

Но нервы были на пределе. Денисов сказал, что двое неизвестных обходили схрон дважды. Значит, они знают о его существовании. Значит, кто-то слил информацию. И, скорее всего, они не ушли окончательно. Возможно, они ждут. И они собираются вернуться. Не одни. Судя по всему, те двое — лишь разведчики.

Ловец опустил бинокль и прислонился спиной к шершавому стволу. Руки подрагивали от холода и усталости, глаза слипались, но спать было нельзя. Он должен был охранять их, — свою молодую бабушку и своего молодого дедушку, которые сейчас находились в тепле землянки, обнимались и целовались, говорили о своем, счастливые, что наконец-то встретились.

«Как же не хватает Афганца, — подумал он с тоской. — Он всегда чуял врага за версту. Он бы предупредил меня задолго до того, как враги подошли бы на сотню метров. Он бы слышал их дыхание, их шаги, их запах. А я здесь один, как дурак в темноте, полагаюсь только на эту приблуду из будущего, аккумулятор которой скоро сядет. К тому же, это не тепловизор, а всего лишь классический ПНВ».

Он вспомнил, как Афганец шел рядом с ним в лесах под Вязьмой, как он предупреждал о засадах и минах, как бросался на немцев и на других собак, спасая жизнь себе и ему. Пес-попаданец стал для него настоящим боевым товарищем. Он был умнее многих людей, которых он встречал в этом времени. И теперь Ловец чувствовал себя почти безоружным без своего верного четвероногого друга и скучал оттого, что удивительного пса нету рядом.

«Афганец сейчас где-то в Юхнове. Когда Угрюмова отправили в Москву, Афганца оставили с Панасюком. Так доложил Смирнов. Может, они уже выехали? Если Панасюк нашел транспорт, то скоро они будут здесь. Только бы дотянуть до утра и не заснуть! А то прозеваю врагов и не доживу», — усмехнулся он про себя.

Он подумал и об Угрюмове. О том, как тот всегда очень внимательно слушал его, когда они пили чай в его кабинете, как он говорил о войне, о будущем, о том, как важно не сдаваться, как мечтал построить свою «социальную империю», чтобы дать народу более справедливую жизнь. Угрюмов знал, что попаданец пришел из будущего, из 2023 года, но не боялся его. Наоборот, он видел в нем надежду. А теперь Ловец остался один против всего этого мира.

А потом он подумал о Клавдии. О том, как она лежит сейчас в госпитале в Юхнове. И он вспомнил о том, как она улыбалась ему, когда он держал ее за руку в последний раз. О том, как она сказала: «Я буду ждать тебя, Коля. Я всегда буду ждать». И он не знал, дождется ли она. Не знал, увидит ли он ее еще когда-нибудь? Дурные предчувствия одолевали его. Но он заставил себя отогнать мрачные мысли. Сейчас было неподходящее время для сантиментов: нужно не отвлекаться, стоять на посту, бороться со сном, слушать тишину ночи и ждать врага.

Ловец по-прежнему неторопливо перемещался вокруг старой ели, вглядываясь в темноту. Ему было зябко и очень хотелось спать. Но усилием воли он не давал себе засыпать на ходу. Дождик снова прекратился, а поднявшийся промозглый ночной ветер начал разгонять облака. И теперь просветы в облачности позволяли разглядеть в лунном свете очертания деревьев. Время от времени попаданец снова вытаскивал из-за пазухи бинокль ночного видения и осматривался. Но делал это быстро, выключая прибор, чтобы экономить заряд батареи.

Ловец стоял у ели, и вдруг его ноздри уловили странный запах. Пахло не лесом, не сыростью, не прелыми листьями — пахло чем-то чужим, нездешним. Он принюхался к ветру и понял, что это запах табака. Но не того, которым пахли его бойцы. Пахло не обычной махоркой. Это был явно качественный табак с чуть горьковатым оттенком. Дорогие немецкие сигареты?

«Они здесь, — понял он. — Диверсанты уже рядом».

Он медленно, стараясь не делать резких движений, поднес бинокль к глазам и посмотрел в ту сторону, откуда тянуло табачным дымом. В зеленоватом свете он увидел движение, — тень, которая скользнула от одного дерева к другому. Потом еще одна. Они расходились, обходили поляну. У них, судя по очертаниям, были немецкие автоматы.

«Двое. Надвигаются с двух сторон. Хотят взять в клещи! Возможно, есть и кто-то еще, которые пока не проявились, а затаились и наблюдают», — пронзила мысль.

Ловец почувствовал неприятный холодок на спине. Он был один. Без Афганца. Без своих бойцов. Без привычной поддержки. Только «мосинка», пистолет «ТТ» в кобуре и нож за голенищем сапога. Но у него имелось преимущество: бинокль, который помогал видеть в темноте. Но этого было мало, потому что бинокль этот не заменял ночной прицел. Через него можно было увидеть противника, но вот точно попасть все-таки оставалось проблемой. Хотя, конечно, этот прибор повышал шансы в ночной схватке против диверсантов с автоматами.

Он задумался на мгновение о том, какую тактику боя выбрать. Можно было вернуться в землянку, где хранилось оружие, выкатить пулемет «Максим» и отогнать врагов очередями. Но он не хотел мешать своим предкам, не хотел пугать их, втравливая в ночную схватку. Да и опасность присутствовала, что враги, если их много, наверняка приступят к осаде. В землянке есть оружие и припасы. Но лаз наружу сделан всего один. И кто-то из осаждающих может прорваться и подорвать вход гранатами, тогда бабушка и дедушка пострадают…

Потому единственный выход — это напасть первому и попытаться взять врагов на испуг. Но тут поджидала полная неопределенность. Ловец понятия не имел, сколько их прячется в лесу. Густой ельник чащи не просматривался обычным ПНВ, а тепловизора не было. Если противников много, то все-таки придется потом отступить к землянке. Если повезет и не убьют. И тут его посетила новая мысль: «Значит надо выманивать врагов в другую сторону, например, в сторону мотоцикла, на котором приехал. Но сперва придется действовать быстро и неожиданно, чтобы застать их врасплох».

Определившись с дислокацией тех противников, которых удалось заметить, и с собственной тактикой, он убрал бинокль за пазуху и сделал глубокий вдох. Потом шагнул в сторону от ели, словно собираясь обойти ее вокруг, и вдруг резко и почти бесшумно нырнул в молодую еловую поросль. Перекатившись по мокрому снегу, он занял позицию для стрельбы из положения лежа, затаившись среди молоденьких елочек.

Внутри землянки было тепло. Печка гудела тягой, разгоняя сырость, а керосиновая лампа отбрасывала на стены дрожащие тени. Светлана сняла промокшую от дождя одежду и лежала под одеялом на нарах рядом с мужем, прижимаясь к нему всем телом. Она чувствовала, как ее сердце постепенно успокаивается. Она внимательно слушала его рассказ о том, как он охранял объект, как на него напали диверсанты, как дядя Коля спас его и поручил охранять этот партизанский схрон. Конечно, он немного приврал, чтобы жена не подумала ничего плохого ни про дядю Колю, ни про него самого. Хотя сам Денисов прекрасно понимал, что побег с Объекта-12 вместе с человеком, который похитил секретные образцы, грозил расстрелом.

— Ты не представляешь, как я боялась, что ты погиб, — сказала Света. — Я не спала, все думала о тебе. И о Сереже. Я боялась, что он вырастет без отца.

— А он часто плачет? — спросил Коля, и в его голосе послышалась тревога.

— Иногда, — улыбнулась она. — Но он у нас здоровый, крепкий, похожий на тебя. У него твои глаза.

Николай Денисов улыбнулся, и его улыбка была теплой и грустной одновременно.

— Я бы хотел увидеть его, Света. Но не сейчас. Пока что я должен быть здесь. Я нужен дяде Коле на этом месте. Он мой командир.

Светлана не стала спорить. Она понимала, что война — не время для семейных встреч. И то, что дальний родственник привез ее на свидание с мужем в землянке посреди леса — это уже большая удача. Но она также знала, что будет ждать своего Николеньку столько, сколько потребуется. Она будет ждать его всегда.

— Я буду ждать тебя, Коля, — высказала она вслух свою мысль. — Я всегда буду тебя ждать.

Он обнял ее, поцеловал, и они замерли в этом объятии, слушая, как в печке потрескивают дрова. Им казалось, что это мгновение любви продлится вечность.

Но где-то там, наверху снаружи землянки, Ловец уже чувствовал, как тишина с каждым мигом становится все более напряженной. Сердце его забилось быстрее, но не от страха — от ожидания. Он знал, что враги уже подобрались близко. Он чувствовал это кожей и готовился их встретить. Он приложил ночной бинокль к глазам, после чего наметил ближайшую цель и выстрелил.

Молодой граф Всеволод Андреевич Горбин лежал в мокрой траве на опушке леса и смотрел в темноту. Рядом с ним замер барон Константин Павлович фон Розен — его боевой товарищ, напарник и друг, с которым они сдружились, начиная с кадетского училища для детей богатых русских эмигрантов в Югославии, а потом продолжив обучаться вместе у немцев в одной из разведывательных школ, расположенных в Восточной Пруссии, после выпуска из которой оба получили направления в один полк, который назывался «Бранденбург-800».

Ночь была черной и сырой. Дождик только что прошел, и холодные капли стекали с веток, падая на спину Горбину, проникая под воротник гражданского пальто и заставляя его вздрагивать каждый раз, когда особенно крупная капля попадала прямо на шею. Но он не обращал внимания на дискомфорт. Он привык к нему за долгие месяцы службы в полку «Бранденбург-800», — элитном подразделении немецкой разведки, которое специализировалось на диверсиях и тайных операциях в тылу врага.

Граф Горбин и барон фон Розен были потомками тех самых русских аристократов, которые бежали из России после революции. Их семьи осели в Югославии, где молодые отпрыски знатных родов получили блестящее образование в кадетских корпусах, специально созданных на деньги богатых белоэмигрантов. Они говорили по-русски без акцента, знали обычаи и традиции своего народа, могли сойти за обычных местных жителей на любой советской территории. Именно за это их и отобрали в «Бранденбург-800» для работы в тылу Красной Армии.

Ведь они, так же, как и их родители, люто ненавидели большевиков, пролетарскую революцию, советскую власть, красный флаг и вообще все, что с этим связано. Родители внушали им с малолетства, что из-за этих проклятых красных революционеров весь привычный уклад их беззаботной аристократической жизни, замешанной на больших деньгах от земельной ренты, пошел прахом. И даже то, что им удалось сбежать на чужбину, родители считали большой удачей. А многим из родни и этого не удалось сделать, потому что красные комиссары не жалели никого, отбирая собственность у богатых и вырезая целые семьи во время Гражданской войны и «красного террора», как настоящие разбойники.

Впитывая ненависть к красным с детства, Горбин, Розен и их знакомые из «золотой молодежи» белой эмиграции росли с мыслями о том, что отомстить этим красным негодяям за унижение и изгнание из родных мест своих родителей и старшей родни нужно при первой же возможности. И потому они не упустили ее, когда началась война. Они не видели ничего плохого в том, чтобы помогать вермахту в войне против СССР. И они помогали.

— Барон, — тихо прошептал Горбин, — ты видишь его?

Двадцатилетний фон Розен лежал в нескольких метрах справа, прижавшись к стволу старой сосны. Он осторожно докурил в кулаке дорогую сигарету, прикрывая огонек рукой, потом поднял бинокль и всматривался в темноту при свете луны, которая наконец-то вылезла из-за туч.

— Вижу, — ответил он. — Стоит у той разлапистой ели. Держит винтовку. Похоже, это и есть тот самый часовой, которого мы видели на закате.

Но граф, тоже взглянув в бинокль в том направлении, возразил:

— Нет, вряд ли. Фигура другая. Наверное, уже его сменщик. Мы же не знаем, сколько их там, в этой землянке.

Горбин приподнялся, опираясь на локти, и тоже посмотрел в ту сторону. Среди деревьев он различил темный силуэт человека, стоящего неподвижно, словно вросшего в землю. Часовой не двигался, не кашлял, не курил. Он просто стоял, вглядываясь в темноту, и его неподвижность казалась почти неестественной.

— Какой-то он странный, — пробормотал Горбин. — Обычные часовые ходят, переминаются с ноги на ногу, иногда кашляют или курят, как ты, например. А этот стоит словно каменное изваяние. Как будто не чувствует холода и не боится темноты.

— Может, он просто хорошо обучен и не имеет привычки к курению, — ответил фон Розен. — Или у него есть какой-то прибор, который позволяет ему видеть в темноте. Зибер говорил, что у красных есть, вроде бы, такие штуки.

Горбин нахмурился. Он слышал от гауптштурмфюрера о необычном оснащении Ловца, о каких-то неизвестных приборах, которые позволяли тому видеть сквозь ночь. Но он не думал, что это правда. Ведь подобных изделий не было даже у немцев в войсках. По слухам, что-то такое лишь разрабатывалось, но еще не производилось, кроме, возможно, единичных экспериментальных экземпляров, иначе они узнали бы об этих новинках первыми еще на службе в «Бранденбурге-800», ведь немцы не скупились на хорошее оснащение своих диверсантов. А тут какой-то красноперый диверсант с подобным оборудованием… В такое Горбину плохо верилось.

— Если это правда, то нам не стоит приближаться к нему, — продолжал фон Розен. — Он может заметить нас раньше, чем мы подойдем на расстояние выстрела.

— Глупости! Нам нужно рассредоточиться, зайти с трех сторон, — напомнил Горбин. — Зибер приказал. Но сначала надо понаблюдать. Мы должны узнать, сколько там людей, какое у них вооружение. Где расположены посты. А потом уже решим, стоит ли атаковать или лучше подождать.

Горбин кивнул. Сверив часы, светящиеся в темноте своими фосфоресцирующими циферблатами, и сверившись со светящейся фосфором стрелкой компаса, диверсанты осторожно двинулись вперед, расходясь в разные стороны и стараясь не наступать на сухие ветки. Они обошли небольшую поляну с тремя старыми елями по широкой дуге, держась в тени деревьев, и через двадцать минут оказались с разных сторон. Они действовали по плану Зибера: Горбин заходил с северо-запада от болота. Розен двигался с востока от ручья, а сам Зибер должен был зайти с юга.

Землянка была почти незаметна. Лишь небольшая насыпь под еловыми лапами выдавала место, где находился вход. Только благодаря тренированному глазу Горбин заметил, когда они приходили сюда в прошлый раз еще засветло, что это не просто куча земли под елкой, а хорошо замаскированный вход в подземное убежище.

— Отличная маскировка, — прошептал он тогда, рассматривая это место в бинокль. — Видно, строили профессионалы. Прямо как немецкие бункеры в Восточной Пруссии.

— Да, большевики умеют все прятать от посторонних глаз, — подтвердил фон Розен. — Но нас пока интересуют не столько особенности землянки, сколько ее охрана.

Тогда, на закате, они заметили лишь одного часового, после чего вернулись и доложили Зиберу. И вот теперь, подобравшись в темноте поближе, Горбин навел бинокль в сторону старой ели, высматривая часового. Но он внезапно исчез. То, что они сначала приняли за часового, при ближайшем рассмотрении оказалось лишь высоким пнем не очень толстого дерева, сломанного буреломом. И его острый верхний скол походил издалека на винтовку, торчащую вверх.

— Черт! — выругался он, понимая, что это вряд ли означает что-то хорошее. Если был там часовой до заката, то после, в темноте, наверняка землянку охраняли с удвоенной бдительностью. Но, похоже, настоящий часовой их заметил и затаился. — Где же он?

Фон Розен на другой стороне поляны тоже напрягся, прислушиваясь к звукам леса. Неожиданно в тот же момент раздался выстрел. И из темноты вылетела пуля, свалив молодого барона с ног.

Горбин замер. Он понял, что часовой обнаружил их, раз начал стрелять без предупреждения. И он был совсем не дурак, а отличный следопыт, который умел прятаться и стрелять при лунном свете. Причем, бил он точно, потому что Розен вскрикнул, рухнув в кусты, явно получив пулю.

Горбин замешкался, а потом резко дернулся в сторону, поднял автомат, прицелился в те кусты, где видел в ночи вспышку от выстрела, и нажал на спуск. Но, очередь всего лишь прошла над головой часового, и тот, перекатившись под молодыми елками, выстрелил снова из винтовки. Пуля чиркнула по левому плечу Горбина, он зарычал от боли и отскочил за ствол ближайшего толстого дерева.

Но в этот момент с юга тоже застрочил автомат. Это Зибер прикрывал огнем. В этот момент Горбин отвлекся, высматривая в ночи, что же случилось с фон Розеном. Потому он не заметил, как под большой елью открылась крышка люка, и оттуда выкатился пулемет, который внезапно начал стрелять длинными очередями, поливая свинцом ночной лес.

— Уходим! — крикнул Горбин. — Уходим, барон!

Фон Розен был достаточно далеко от него, но Горбин побежал за ним, чувствуя, как кровь из раны заливает рукав. Он не знал, насколько серьезно ранение, но знал, что нужно немедленно помочь другу, раненому, видимо, еще серьезнее. Вот только проклятый пулемет не давал подойти к нему. И Горбин понял, что если не убежит сейчас, то следующие очереди настигнут его, и он не уйдет из сектора обстрела. Потому, убедившись, что Розен убит, он побежал со всех ног. Вытащить тело друга, чтобы похоронить, не было никакой возможности. Пришлось бросить, чтобы не лечь навсегда с ним рядом.

За спиной пулемет смолк, а из винтовки прозвучало еще несколько выстрелов, но никто, вроде бы, не преследовал. Горбин не знал почему, но он был благодарен судьбе и за это. Видимо, пулеметчик предпочитал экономить патроны.

Он бежал по лесу еще несколько минут, пока не спрятался в молодом ельнике, чтобы перевести дыхание. Там Горбин приложил ладонь к раненому плечу, и она сразу стала мокрой.

— Черт, — прошептал он. — Он меня зацепил. Но, кажется, не слишком серьезно. Пуля прошла касательно. Повезло.

Пуля действительно задела только поверхностный слой мышц, но кровь шла, и ее нужно было остановить. Потому молодому графу пришлось самому себе делать перевязку в темноте. Руки его дрожали, но он кое-как разрезал ножом рукав и замотал рану бинтом.

«Этот чертов красный стрелок, — подумал он, — двигался очень быстро и стрелял точно, словно и вправду видел в темноте. Может, это тот самый Ловец, тот самый русский диверсант, о котором говорил Зибер? Но откуда он мог оказаться здесь? В любом случае, нужно быстрее уходить, пока красные не пошли по следу».

Горбин поднялся и побежал дальше. Кровь быстро пропитывала повязку на левом плече, но молодой граф не обращал на это внимания. Он спешил, зная, что если не найдет Зибера в условленном месте встречи, предусмотренном на случай отхода, то может погибнуть.

Где-то совсем рядом раздался выстрел. Потом еще один. А потом — автоматная очередь.

Денисов вскочил, выхватил из-под лежанки еще одну «мосинку» и бросился к лестнице.

— Сиди здесь! — крикнул он Светлане. — Не выходи, что бы ни случилось!

Но она не могла сидеть, сложа руки. Она вскочила следом за ним, схватив свою одежду, сушившуюся возле печки, стала лихорадочно одеваться.

— Коля, я с тобой! — крикнула она, чувствуя, как страх сжимает горло. — Я не хочу оставаться одна, когда там стреляют!

Он хотел возразить, но времени не было. Сверху снова раздались одиночные выстрелы и автоматные очереди…

Денисов рванул люк и высунулся наружу. В лицо ударил холодный ветер, небо было черным, и он почти ничего не различал, пока глаза не привыкли к темноте. Но он слышал стрельбу и заметил вспышки выстрелов в лесу. Такие вспышки от немецких автоматов он видел, когда был на передовой. А дядя Коля отстреливался из винтовки…

Денисов сразу понял, что не может позволить дяде Коле воевать одному с автоматчиками. Он повернулся к Светлане, которая стояла рядом с ним, накинув на себя немного подсохшее пальто, но дрожа не столько от холода, сколько от страха, и сказал:

— Света, помоги мне затащить наверх пулемет!

Она кивнула, бросилась к нему на помощь. И вдвоем они выволокли тяжелый «Максим» наверх по лестнице. Денисов, пока сидел в землянке один, подготовил пулемет к бою, перебрал его, почистил, смазал и даже налил воду в кожух. И теперь он развернул пулемет в сторону врагов, зарядил ленту, схватился за рукоятки и прицелился в прорезь щитка, напряженно вглядываясь в темноту.

— Ложись и подавай ленту! — крикнул он Светлане и нажал на спуск.

Пулемет застрочил длинной очередью, сбивая с деревьев кору и ветки. Денисов бил из пулемета туда, где в темном лесу мелькнули вспышки выстрелов от автоматных очередей. Но пули лишь прошуршали в еловых кронах где-то над головой. Он дал еще одну очередь, и еще одну. Но в ответ больше никто уже не стрелял.

— Они ушли! — крикнул Ловец из кустов. — Прекратить огонь!

Денисов отпустил рукоятки спуска, и пулемет замолк. Наступила та особенная тишина, какая бывает только после боя, когда звон в ушах от выстрелов еще долго не стихает, а воздух пахнет порохом и горячим металлом. Он стоял наверху лестницы возле пулемета, вытащенного наружу, тяжело дышал и смотрел в темноту, пытаясь разглядеть врагов, которые скрылись в лесу. Светлана прижималась к его спине, дрожа всем телом.

— Все, Света, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Мы отогнали их.

Из кустов в лунном свете вышел Ловец с винтовкой. Он посмотрел на Денисова и улыбнулся, хотя улыбка его была напряженной.

— Молодец, Коля, — сказал он. — Ты вовремя. Если бы не ты, они могли бы меня окружить. А так испугались. Но одного я, кажется, прикончил.

Денисов кивнул, но в его глазах была тревога, когда он спросил:

— Они отступили?

— Убежали, — ответил Ловец. — Но, возможно, снова вернутся с подкреплением. Это только ночная разведка. А сколько их, мы не знаем. Боюсь, что не последняя наша встреча с диверсантами. Но теперь они знают, что здесь есть сильная охрана, и им понадобится время, чтобы собраться с силами для новой атаки. И у нас тоже будет время, чтобы подготовиться, как следует. Скоро сюда прибудут бойцы моего отряда. Тогда прочешем лес, как положено, чтобы найти базу диверсантов.

Он подошел к пулемету, провел рукой по остывающему кожуху охлаждения ствола и добавил:

— Хорошая работа. Я знал, что ты не подведешь. Да и жена, смотрю, тебе пулеметные ленты подавала. Молодец, Светлана! А теперь спускайтесь вниз и сидите там, пока не позову.

Примерно через час Горбин добрался до места встречи, до временного лагеря, устроенного в заброшенной охотничьей избушке на краю болота. Зибер опередил его, он уже сидел у печки и чистил оружие. Немец поднял голову, когда Горбин вошел. И его лицо выглядело зловещим в бордовых отсветах пламени из полуразрушенной печной топки с потерянной заслонкой.

— Что случилось? — спросил он, увидев перевязанную выше локтя левую руку молодого графа. — Пулю поймал? А где барон фон Розен?

Горбин мрачно кивнул, опускаясь на лавку у стены с хмурым выражением лица.

— Да, — сказал он. — Меня подстрелили. Часовой заметил нас и открыл огонь. Розена он убил с первого выстрела, а я едва успел унести ноги. Тело забрать не было возможности.

— Черт! — выругался Зибер, сжимая автомат. — Я не предполагал, что Ловец будет там! Только он способен стрелять настолько точно в темноте, чтобы убить первой же пулей.

Он подошел к Горбину и осмотрел его рану, размотав повязку.

— Рана не опасная. Заживет по дороге, — сказал Зибер, безжалостно промыв спиртом из фляги и обработав йодом след от пули, отчего Горбин едва сдержался, чтобы не заорать. — Нам нужно уходить. Немедленно, пока они не вызвали подкрепление и не начали прочесывать лес. Потом решим, что делать дальше.

После того, как выстрелы стихли, а дядя Коля снова вызвался охранять, внутри землянки было тепло и уютно, как в маленьком мире, отрезанном от войны. Печка гудела, разгоняя сырость, а керосиновая лампа отбрасывала на бревенчатые стены дрожащие золотистые тени. Светлана сидела на нарах, укутанная в одеяло, и смотрела на мужа, не в силах отвести взгляд. Она боялась, что, если закроет глаза, он исчезнет, растворится в этом темном опасном лесу, и она снова останется одна.

— Ты похудел, — сказала она, проводя пальцами по его щеке. — И борода у тебя отрастает, как у настоящего лесовика.

— Это дядя Коля велел ради маскировки, — усмехнулся Денисов. — Говорит, что так меня никто в лесу не узнает. А я поначалу думал: ну зачем мне эта борода? А теперь привыкаю. И даже нравится. Теплее с ней, и комары летом не так кусаться будут.

— Летом, — она повторила это слово с тихой тоской. — Ты думаешь о лете? А я о том, что будет после войны. И доживем ли?

Он взял ее руку, прижал к своей груди. Сердце его билось ровно и сильно.

— Я много думаю об этом, Света. Каждый день. Каждую ночь, когда не сплю и караулю. Я представляю, как мы вернемся к мирной жизни. Я сниму военную форму и никогда больше не возьму в руки винтовку. Мы переедем в какой-нибудь маленький домик, где есть сад. Там будут яблони, как у нас на свадьбе. Помнишь, как цвели яблони в тот день? И запах сирени…

Светлана улыбнулась, и на глазах у нее выступили слезы.

— Помню, — прошептала она. — Я помню каждое мгновение того дня. Ты стоял в том коричневом костюме, который тебе мама сшила, и у тебя волосы были растрепаны, как всегда. А я была в ситцевом платье, которое пошила сама. Не совсем свадебное, но свободное, чтобы животик не сдавливать. И ты шепнул мне тогда: «Светочка, ты даже беременная — красивее всех на свете».

— Я это помню, — он улыбнулся, и в его глазах зажглась теплота, которой Светлана не видела в нем уже давно, с самого начала войны. — Ты была такая красивая. И ты не сняла свой комсомольский значок даже на свадьбе. Помнишь, подруги смеялись, а ты им сказала: «Это моя жизнь, я не хочу ее прятать даже в самый счастливый день».

— Ты запомнил, — она удивилась, и внутри нее разлилось тепло. — Ты запомнил мои слова!

— Я помню все, Света. Каждое твое слово. Каждую улыбку. Когда мне страшно или холодно, я вспоминаю, как ты улыбалась. И мне становится легче.

Она прижалась к нему, чувствуя, как его руки обнимают ее, как он гладит ее по спине, как его дыхание согревает ее макушку. И в этом объятии время, казалось, остановилось. Для них в этот миг не было войны, не было страшного леса с диверсантами, а только они вдвоем и их любовь.

— Я так боялась, что ты погиб, — прошептала она. — Я не спала ночами. Я ворочалась в кровати в той комнате, которую снимаю у тетки, и думала о тебе. А когда от тебя перестали приходить письма, я сходила с ума от тревоги. Маленький Сережка плакал, я его укачивала, а сама плакала вместе с ним. Иногда мне казалось, что я слышу твой голос в коридоре, и я выбегала встречать, а там никого нет. Только соседи, которые на меня всегда странно смотрели, будто я ненормальная…

Денисов погладил жену по голове, прижимая к себе.

— Прости, Светик. Прости, что заставил тебя так волноваться. Я хотел бы отправлять письма чаще, но не мог. Когда я оказался на передовой под постоянным обстрелом, у меня не было возможности написать письмо. Но я думал о тебе каждую минуту. Я знал, что ты ждешь меня.

— Я всегда буду ждать тебя, Коля. Всегда, — повторила она, и в голосе ее звучала такая твердая уверенность, что Денисов невольно улыбнулся.

— А как там наш Сережка? — спросил он, и в голосе его появилась та особая мягкость, которую она слышала только когда он говорил о сыне. — Он уже большой, скоро полгода.

Светлана отстранилась, чтобы видеть его лицо, и в глазах ее зажглась радость за их растущего сына, — та самая, которой она так давно хотела поделиться с мужем.

— Он уже пытается ползать! — воскликнула она. — Ты не представляешь! Он такой смешной: лежит на животике, перебирает ручками и ножками, пыхтит, задирает головку, а потом вдруг начинает плакать, потому что у него пока плохо получается. Но он упрямый, как и ты. Он не сдается, пробует снова и снова. Я ему говорю: «Сереженька, ты у меня совсем как папа». А он смеется, и на щечках у него ямочки появляются. И глаза у него твои, Коля. Точь-в-точь твои. Когда он смотрит на меня, мне кажется, что ты на меня смотришь.

У Денисова перехватило дыхание. Он даже закрыл глаза на мгновение, чтобы справиться с эмоциями.

— Я хочу увидеть сына, — проговорил он. — Я хочу подержать его на руках, поцеловать, сказать ему, что я его отец, и что я вернусь к нему. А когда он подрастет, я хочу научить его играть в футбол. Ты знаешь, я ведь до войны неплохо играл, был нападающим… Мне тренер говорил, что могу стать хорошим футболистом. А потом война началась… Но после войны, когда все закончится, я возьму Сережку, и мы пойдем на стадион. Я покажу ему, как бить по мячу, как обходить защиту, как забивать голы. Мы будем тренироваться каждый вечер, пока он не станет лучшим нападающим в своей команде!

Света улыбнулась сквозь слезы и проговорила:

— Он будет лучшим, Коля. Потому что он твой сын. И у него есть твой характер — упрямый, спортивный, несгибаемый. Он будет таким же сильным, как ты.

Денисов обнял ее, прижал к себе, и она чувствовала, как дрожат его сильные руки от переизбытка чувств. В этом объятии было столько невысказанных слов, столько надежды и боли, что Светлана не выдержала и заплакала.

— Николенька, — прошептала она, поднимая голову, — а если я останусь здесь? С тобой? Мы можем забрать Сережу из яслей… Я знаю, это рискованно, но я не могу больше жить без тебя. Я не могу снова вернуться в ту пустую комнату, где нет твоего голоса, где нет твоего тепла. Я не могу оставить тебя одного в этом лесу!

Но Денисов покачал головой и проговорил:

— Нет, дорогая. Мы не можем рисковать. Ты должна вернуться к Сереже. Он еще совсем маленький и очень нуждается в тебе. А здесь слишком опасно. Ты видела, что здесь диверсанты нас обстреливают, что они могут вернуться в любую минуту. Я не могу позволить тебе остаться здесь, под угрозой смерти. И я не могу позволить, чтобы наш сын рос без матери…

— Но, если ты погибнешь, он и без отца вырастет! — вырвалось у нее, и она испугалась собственных слов. — Прости, Коля, я не хотела так говорить… Я просто боюсь!

— Я понимаю, милая, — он снова погладил жену по волосам. — Я тоже боюсь. Но у нас нет выбора. Мы должны выжить. Мы должны победить. И тогда мы будем вместе. Я обещаю тебе, что сделаю все возможное, чтобы выжить и вернуться к вам.

Она прижалась к нему, и они долго сидели в тишине, слушая потрескивание дров в печке. Светлана знала, что муж прав. Она знала, что должна вернуться к сыну. Но как же тяжело было уходить!

— Дядя Коля сказал, что скоро сюда придут его бойцы, — нарушил молчание Денисов, стараясь говорить о том, что придаст ей уверенности. — Они будут охранять этот схрон, и тогда я, наверное, смогу передохнуть. Может быть, даже удастся навестить вас с Сережей. Если дядя Коля разрешит увольнительную.

— Я буду ждать, — Света улыбнулась сквозь слезы. — Всегда…

Вдруг снаружи раздался шум.

В кабинете Сергеева было душно. Железная печка-буржуйка, установленная в углу, дымила. Ее ржавая труба, загнутая буквой «Г» и просунутая в форточку, не справлялась с тягой. Капитан государственной безопасности сидел за столом, перебирая бумаги, и старался не обращать внимания на запах гари, смешанный с махоркой. Время от времени он вставал, выходил на свежий воздух и курил на крыльце, задумчиво глядя вокруг. А потом, возвращаясь в кабинет, он каждый раз поднимал глаза на настенные часы. Но ему казалось, что их стрелки двигались невыносимо медленно.

Наконец в ночи за дверью послышались торопливые шаги. Сергеев поднял голову, ожидая доклада. Через мгновение дверь распахнулась, и на пороге появился лейтенант Сурков. Его лицо было бледным, а на шинели и сапогах застыла грязь.

— Товарищ капитан, — выпалил он с порога, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — докладываю обстановку.

Сергеев отложил бумаги и посмотрел на него строго. Его глаза, всегда холодные и цепкие, сейчас казались двумя буравчиками, готовыми просверлить Суркова насквозь.

— Докладывайте, лейтенант! Я уже заждался, — сказал он ледяным тоном. — Где майор Епифанов?

Сурков сглотнул. Он знал, что сейчас ему предстоит сказать то, что вызовет гнев начальника. И он был прав.

— Товарищ капитан, майор Епифанов ушел от преследования, — проговорил Сурков, начав доклад. — Он выехал из города на мотоцикле с коляской. Мы организовали погоню. Выезд был перекрыт, но он объехал пост по оврагу. Епифанов не поехал по мосту. Он пересек овраг на мотоцикле, не снижая скорости, и уехал в лес. Наша «Эмка» застряла в грязи. Пришлось толкать, так что извините за внешний вид…

Сергеев медленно поднялся из-за стола. Он не смотрел на Суркова, он смотрел сквозь него в стену с картой Можайского района. Желваки на его скулах заиграли, а пальцы, лежащие на столе, сжались в кулаки.

— Значит, ты хочешь сказать, — начал он, и голос его был тихим, но в этой тишине слышалась такая угроза, что Сурков невольно попятился, — что майор Епифанов, который находится под нашим наблюдением, просто взял и уехал из города, а твои люди, которые должны были следить за ним, позволили ему это сделать? А что часовые на том мосту? Стояли истуканами?

— Товарищ капитан, — начал оправдываться Сурков, — мы установили наблюдение, но он выехал так внезапно, что никто не успел среагировать. А когда мы начали погоню, он уже был на окраине. Мы догоняли. Но он вел мотоцикл, как сумасшедший! Мы не ожидали, что он рискнет объехать пост через овраг. Мы думали, что он остановится, когда увидит шлагбаум. Часовые открыли огонь, как положено, но промахнулись в темноте. Цель ушла в неизвестном направлении.

— Вы думали! — Сергеев взорвался. Он ударил кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула и чуть не опрокинулась, выбрызнув кляксы на секретные бумаги. — Вы, лейтенант, не должны думать! Вы должны выполнять мои приказы! Я приказал следить за майором! У вас было задание не выпускать его из города, а вы позволили ему уйти!

Сурков стоял навытяжку, чувствуя, как пот стекает по спине. Он знал, что Сергеев был прав. Задание провалено. И теперь ему оставалось только оправдываться, хотя каких-то особенных оправданий у него не было. И он попытался направить начальственный гнев на других.

— Товарищ капитан, Орлов и Смирнов говорят, что Епифанов собирался выехать на какой-то объект в лесу, чтобы подготовить там базу для своего отряда, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Возможно, они знают гораздо больше, чем говорят мне. И если вы их допросите…

— Возможно! — перебил Сергеев, все больше разъяряясь. — Ты опять строишь предположения! А мне нужны факты, лейтенант! Факты! А не твои догадки! Мне нужно знать, где сейчас находится майор Епифанов! И почему он выехал инспектировать свой объект ночью, наплевав на комендантский час и не остановившись возле поста на выезде из города? Он не просто так лихачил, явно скрывает от нас нечто серьезное! Знать бы еще, что именно? Но боюсь, что ни Орлов, ни Смирнов, ничего толком не скажут, пока мы их не арестуем…

Рассвет занимался медленно, словно сама природа не желала впускать новый весенний день в этот израненный войной мир. Небо на востоке начало светлеть, но солнце еще не показалось из-за горизонта, и лес оставался серым, мглистым, покрытым легкой изморозью. Несмотря на то, что дело шло к середине апреля, ночами зима еще напоминала о себе заморозками. Влажный холодный лесной воздух пах хвоей, сыростью и прелой прошлогодней листвой на проталинах, которых становилось все больше по мере того, как в подлеске сходил снежный покров.

Светлана шла следом за Ловцом, стараясь не отставать и не смотреть по сторонам. Она боялась, что если оглянется, то не сдержит порыва передумать и вернуться обратно в землянку к Николеньке. Она вспоминала его слова, сказанные на прощание: «Поцелуй за меня сына. Люблю тебя». И эти слова мужа грели ее сильнее, чем старая шаль, накинутая на плечи.

Ловец выглядел хмурым. Он шел впереди, сжимая в руках винтовку и напряженно вглядываясь в серый лесной сумрак. Он чувствовал себя разбитым. Ночь выдалась трудной. Сначала бешеная гонка на мотоцикле, потом переход через лес, затем стрельба, бой, необходимость оставаться на посту без сна, пока его молодые предки обнимались в тепле землянки. А теперь еще и дорога обратно, когда каждая минута на счету. Глаза слипались, голова гудела, а в висках пульсировала тяжелая тупая боль. Ему отчаянно хотелось спать, провалиться в забытье хотя бы на пару часов, но он не мог себе этого позволить. Он должен был доставить Светлану в целости и сохранности обратно в Можайск к ее сыну. К своему маленькому отцу.

— Дядя Коля, вы так лихо ехали, и я думала, что мы убьемся, — тихо сказала Светлана, когда они вышли на опушку, где остался мотоцикл, — а вы совсем не боитесь погибнуть?

Ловец на мгновение задумался. Он не знал, как ответить на этот вопрос, потому что правда была слишком сложной. А он не хотел напугать бабушку. Он, конечно, боялся, но испытывал страх не за себя, а за других. Боялся, что не сможет защитить близких людей. Боялся, что в чем-то просчитается. Боялся, что его знание будущего окажется бесполезным в этом жестоком мире, где каждый день решалась судьба миллионов. Причем, решалась не каким-то одним человеком. Не Сталиным, не Берией, не Жуковым, а системой. Но он не мог сказать Светлане правду.

— Боюсь, Света, — ответил он, как мог. — Но не так, как, наверное, боятся другие люди. Я боюсь, что не успею сделать то, что должен. Что кто-то из моих близких погибнет, а я не смогу их спасти. Но это не тот страх, который парализует и мешает действовать. Это страх, который заставляет двигаться вперед, несмотря ни на что.

Светлана вздохнула, прижимая к груди сверток, в который скатала грязное и порванное белье мужа, чтобы постирать и починить в городе.

— Вы отчаянный человек, дядя Коля, — сказала она, и в голосе ее послышалась легкая улыбка. — Вы не похожи на других командиров. Они или нервно ворчат, или строго кричат, или смотрят сквозь тебя, словно вообще не замечают. А вы… Вы смотрите на меня так, будто знаете меня всю жизнь. Будто я вам очень дорога. Но мы ведь совсем недавно познакомились, правда?

Ловец замедлил шаг, но не обернулся. Он не мог смотреть сейчас на свою молодую бабушку. Он не мог сказать правду, хотя эмоции переполняли его. И он просто сглотнул, прогоняя подступивший к горлу ком.

— Правда, — все-таки проговорил попаданец, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. — Просто я хорошо знаю твоего мужа. Мы воевали вместе. Он отличный стрелок. И он много рассказывал о тебе. Я знаю, что ты прекрасная жена и мать. И я считаю, что ваша семья заслуживает счастья. Потому я хочу заботиться о вас, чтобы все складывалось в вашей семье хорошо. А, кроме вас, у меня не осталось другой родни в этом мире…

Он осекся, потому что уже хотел открыть ей всю правду. Хотел обернуться и сказать: «Дорогая Света, я отношусь к тебе как благодарный внук, ведь ты — моя бабушка. Моя любимая бабушка, которая вырастила меня, которая вязала мне носки и варежки, которая учила меня добру и терпению, учила быть похожим на ее погибшего на войне мужа. А твой маленький сын Сережа — это мой отец, которого я помню уже старым и уставшим от жизни, но сильным и мудрым. И я сделаю все, чтобы защитить вас, чего бы мне это ни стоило». Но он не мог. Не сейчас.

Они подошли к мотоциклу. Светлана уже собиралась забраться в коляску, как вдруг со стороны дороги, ведущей из леса, донесся низкий гул моторов. Ловец мгновенно напрягся. Сон как рукой сняло. Он сделал знак Светлане отойти под деревья, а сам дослал патрон в винтовку, приложил к глазам бинокль и всмотрелся в серую утреннюю мглу.

Из-за поворота лесной дороги, петляющей между деревьев, выезжали грузовики. Слышалось рычание нескольких моторов. А потом в предрассветной тишине разнесся лай. Громкий и требовательный.

— Дядя Коля! — вскрикнула Светлана, прячась за ближайшее дерево. — Что это? Снова диверсанты?

— Замри за деревом! — приказал Ловец. — Не двигайся!

Сердце его бешено заколотилось. Сон окончательно исчез, уступая место холодному, расчетливому напряжению. «Похоже, Сергеев узнал про схрон и выслал своих волкодавов, — пронеслось в голове. — Все-таки нашел, не успокоился, несмотря на приказ Жукова, отправил людей прочесывать лес. И у них есть собаки. Вот черт! Как же я не предусмотрел такой оборот?»

Он перевел взгляд на свою молодую бабушку, которая затаилась за стволом толстой березы, дрожа от холода и страха. В ее глазах застыл ужас. Да и сам Ловец нервничал, не знал, что делать. Он понимал, что опасность на этот раз исходила не от немецких диверсантов, а от своих. А в своих он совсем не хотел стрелять. В этом состояла сложность момента. И он очень беспокоился, что могут арестовать Свету и ее мужа, как сообщников опасного шпиона, которым, конечно, Сергеев назначит его, майора Епифанова. И он очень боялся за родных. А Светлана смотрела на Ловца, и в этом взгляде были мольба и надежда.

Ловец сжал винтовку. Он не знал, сколько их. Может быть, два десятка. Может быть, три. Судя по звуку, грузовики были тяжелыми. В них легко могли поместиться и больше бойцов. У него же имелись с собой из оружия лишь трехлинейка, пистолет «ТТ» и нож. Но попаданец принял решение. Он готов был умереть здесь, защищая свою родню.

— Слушай меня, Света, — сказал он тихо, но твердо. — Беги обратно в лес к мужу. Беги так быстро, как только можешь. И скажи ему, чтобы приготовил пулемет и гранаты. А я постараюсь задержать их. Ты поняла?

— Нет! — выкрикнула она. — Я не брошу вас, дядя Коля!

— Это приказ! — рявкнул он, и в голосе его прозвучала такая сталь, что она вздрогнула. — Ты должна жить. Ради мужа. Ради сына. Ради себя. Поняла?

Светлана замерла, глядя на него широко открытыми глазами. Она хотела возразить, но не могла. Она понимала, что он прав. Что если она останется, то погибнет вместе с ним. И тогда Сережа останется сиротой. И тогда все их жертвы окажутся напрасными. Но страх парализовал ее.

Лай тем временем приближался. Гул моторов становился все громче. Грузовики уже подъезжали к поляне, где стоял мотоцикл. Ловец спрятался за деревом в нескольких шагах от мотоцикла, осторожно выглядывая из-за ствола. Сжимая в руках винтовку, он был готов к любому развитию событий.

И в этот момент он увидел в лучах рассвета, наконец-то пробившихся сквозь верхушки деревьев, что в первом грузовике рядом с водителем сидит знакомый человек в военной форме, широко улыбающийся и машущий ему рукой. Это был Володя Смирнов!

— Товарищ майор! — крикнул Смирнов, выбравшись из кабины. — Встречайте пополнение!

Ловец замер, не веря своим глазам. Сонная пелена в голове рассеялась, и он вдруг понял, что лай, который он слышал — это не лай служебной овчарки, которую привезли сюда люди Сергеева для поиска. Это был голос, который подал Афганец еще издали, учуяв хозяина! Это действительно был Афганец! Пес выскочил из кузова второго грузовика и побежал прямо к нему. Радостно повизгивая и помахивая хвостом, он встал на задние лапы и лизнул горячим языком Ловца в щеку, едва не сбив его с ног.

И Ловец почувствовал, что внутри у него поднимается настоящая буря чувств. Все напряжение последней бессонной ночи, все переживания последних дней, — все это внезапно отпустило его, сменившись радостью встречи с друзьями, когда верный пес лизнул в лицо и заскулил от счастья.

— Афганец! — Ловец обнял овчарку, прижал к себе, чувствуя тепло, запах любимого зверя и его радость. — Как же я рад! Ты жив! Ты здесь, дружище!

И радость эта была взаимной. Необычный пес не только вилял хвостом, но и посылал Ловцу свои мысли о том, что он тоже очень обрадовался встрече, потому что очень скучал по общению с Ловцом, который так хорошо его понимал. Потом Афганец кинулся к Светлане, обнюхал ее и лизнул в руку, почувствовав в ней кровное родство с Ловцом, а она погладила овчарку, заодно рассматривая свежие, едва зажившие шрамы на собачьей шкуре.

— Собака словно бы меня знает, — удивилась Света, разглядывая умного пса, радуясь внезапному хорошему повороту событий и улыбаясь сквозь слезы. — Как это возможно?

Светлана растерянно пожала плечами. Она не понимала, почему огромный пес, который только что выскочил из грузовика, вдруг стал облизывать ее, как родную. Но внутри нее разлилось тепло. Что-то подсказывало ей, что это тоже знак. Добрый знак того, что все теперь будет хорошо.

Второй грузовик остановился у самых деревьев на кромке опушки. Из кабины выпрыгнул старшина Панасюк, рослый детина с широкими плечами в новенькой форме. На его лице, изрезанном морщинами и заросшем щетиной, сияла довольная улыбка.

— Командир! — гаркнул он, шагая вперед. — Докладываю! Отряд в полной боевой готовности прибыл в ваше распоряжение! А мы уже думали, вы тут совсем без нас пропадете!

Ловец смотрел на Панасюка, на бойцов, которые выпрыгивали из кузовов, на знакомые лица, на оружие, которое они несли, и чувствовал, как внутри него разливается тепло.

— Наконец-то! — выдохнул он, и в голосе его послышалось облегчение. — Вы вовремя. Как добрались?

— Смирнов встретил, — Панасюк кивнул в сторону младшего лейтенанта госбезопасности, который стоял рядом, глядя на Ловца с улыбкой. — Он на мотоцикле приехал к нам навстречу, перехватил на перекрестке, когда мы уже въезжали в лес со стороны Юхнова. Сказал, что вы где-то здесь ждете нас на партизанской базе. А мы тоже не спали, готовились к рейду, потому и выехали так быстро, как только смогли. Как машины удалось достать.

— Молодец, Смирнов! Отлично выполнил задание! — похвалил Ловец. — Главное, что не заблудился в лесу.

— Я же сам эту базу закладывал вместе с Угрюмовым, товарищ майор, — сказал Смирнов, подойдя ближе. — Так что сомнений в маршруте не было.

Ловец улыбался и качал головой, чувствуя, как усталость и радость смешиваются внутри него в странный коктейль.

— С приездом, братья! — воскликнул он, обводя взглядом бойцов, которые выстроились возле трех грузовиков. — Рад всех вас видеть! Продолжим нашу службу вместе!

Бойцы заулыбались. Один из них даже подошел к Ловцу и похлопал его по плечу, словно бы забыв о субординации. Впрочем, Ловец не обижался. Ведь это был Чодо Баягиров, таежный охотник, снайпер, с которым Ловец прошел многие десятки километров по вражеским тылам, и который не однажды прикрывал его в бою.

А за Баягировым подошел поздороваться радист Павел Ветров, молодой сержант с ясными голубыми глазами, недоучившийся студент политеха, который всегда был готов работать с рацией сутки напролет. Он отлежался в госпитале, выздоровел после ранения и чувствовал себя, судя по всему, неплохо. А дальше улыбались Ловцу остальные десантники, те, кто выжил в боях, кто не получил серьезных ранений, и кто был готов к новому рейду со своим командиром, которого все они успели полюбить не только за храбрость и профессионализм снайпера и диверсанта, но и за справедливое отношение к личному составу.

Попаданец вглядывался в лица этих парней, зная, что они, если надо, умрут за него. Вот только их осталось слишком мало от того особого диверсионного отряда, который когда-то насчитывал целую роту. Теперь их не больше одного полнокровного взвода. Но каждый из них был бойцом, проверенным в деле. И Ловец знал, что с ними он сможет сделать очень многое.

— Сколько вас? — спросил он, оглядывая строй.

— Двадцать восемь человек, — доложил Панасюк. — Включая меня, Баягирова и Ветрова. Но все готовы к бою. Оружие, патроны, продовольствие — это все привезли с собой. Как вы и приказали мне по телефону.

— Отлично, — сказал Ловец. — Начинайте развертывание вокруг партизанской базы.

В этот момент Панасюк подошел к нему вплотную, и в его глазах мелькнула тревога.

— Товарищ майор, — сказал он негромко, — у меня есть и плохие новости.

Ловец напрягся. В его голове мгновенно промелькнули худшие варианты.

— Что случилось? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Клавдия… — Панасюк запнулся, подбирая слова. — Она почти выздоровела от раны, но заболела тифом. Госпиталь в Юхнове закрыт на карантин. Ее перевели в тифозный изолятор. Когда мы уезжали, не смогли даже проститься…

Ловец почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

— Чертов тиф… — пробормотал он. — Только бы она выздоровела…

Он закрыл глаза на мгновение, пытаясь справиться с подступившей к горлу тошнотой, вызванной вновь разыгравшейся головной болью и переживаниями. Его Клавдия. Та, которая закрыла его собой от Зибера. Которая стала для него спасательным кругом в этом жестоком мире. Теперь она лежала в тифозном бараке, и он ничего не мог сделать.

— Когда это случилось? — спросил он.

— Два дня назад, — ответил старшина.

Ловец сжал кулаки. Он должен был быть с ней. Рядом с любимой женщиной. Но он находился в ином месте здесь, в этом лесу, где сражался с диверсантами и спасал своих предков. И это ощущение двойственности разрывало его изнутри.

— Я должен увидеть ее, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я должен поехать…

— Вы не сможете, товарищ майор, — мягко сказал Панасюк. — В карантин никого не пускают. Там объявлена эпидемия. Даже если вы доберетесь до Юхнова, вас не пропустят. Город оцеплен войсками. Туда теперь свозят всех тифозных. Не пускают даже генералов. Мы с трудом выехали. Но за нами закрыли кордон окончательно.

Ловец знал, что он прав. Но это не делало ситуацию легче. Он смотрел на своих бойцов, на Светлану, которая все еще стояла рядом с Афганцем, гладила пса по голове, улыбаясь сквозь слезы. И Ловец понимал, что не может позволить себе слабость. Слишком многие зависели от него. Слишком многое было поставлено на карту.

— Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Мы будем готовиться к рейду. Но если появится возможность связаться с госпиталем Юхнова, я хочу знать о состоянии Клавдии. И я съезжу ее навестить при первой же возможности.

Ловец повернулся к отряду, который ждал его приказов, и на его лице появилась улыбка, которую он теперь, после неприятной новости о Клавдии, с трудом выдавил из себя.

— Бойцы! — сказал он командирским голосом. — Я рад всех вас видеть! Вы прибыли вовремя. Мы начинаем готовиться к новому рейду. А пока разбивайте лагерь вокруг базовой землянки, расставляйте палатки и отдыхайте. Вы заслужили! Вольно! Разойтись!

Внезапно пес залаял, а потом снова послышался гул моторов. На этот раз он был тише, но нарастал быстро. Ловец поднял голову, приложил к глазам бинокль и увидел, как из-за поворота лесной дороги выезжают две черные «Эмки». За ними — грузовик, полный бойцов с винтовками. Афганец рядом продолжал зло лаять, а Ловец почувствовал, как кровь закипает в его жилах. Теперь это точно были люди Сергеева! В солнечном свете весеннего утра попаданец еще издали узнал «Эмки» из гаража при штабе по номерам.

— Бойцы, ко мне! — крикнул он, и голос его прозвучал как боевая тревога. — Приготовить оружие! Но пока без стрельбы! Пусть подойдут. Послушаем, что скажут.

Двадцать восемь человек мгновенно развернулись к лесной дороге, рассредоточившись под деревьями. Пулеметы и автоматы были взяты наизготовку. Афганец встал посередине рядом с Ловцом, оскалился и зарычал низко, предупреждающе.

Машины остановились метрах в пятидесяти. Из кабины первой «Эмки» вышел лейтенант Сурков. Он был бледен, и на его лице застыла маска удивления, смешанного с ужасом. Он смотрел на развернутый отряд, затаившийся на позициях по кромке леса, на пулеметы, направленные в его сторону, на большого свирепого пса, который готов был броситься на него в любую секунду, и понимал, что попал в западню.

— Майор Епифанов! — крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы выполняем приказ капитана госбезопасности Сергеева! Нам приказано прочесать лес в этом районе и задержать вас для допроса! Вы не остановились по требованию часовых во время комендантского часа…

Ловец шагнул вперед, и Афганец двинулся рядом с ним, рыча и не сводя глаз с лейтенанта.

— Лейтенант Сурков, — сказал Ловец, и голос его звучал холодно и твердо, — вы нарушаете прямой приказ товарища Жукова. Я нахожусь в оперативном подчинении штаба Западного фронта. Мои действия санкционированы лично командующим. Я не остановился по требованию часовых, поскольку спешил встретить свой отряд. И если вы попытаетесь арестовать меня, это будет расценено как попытка помешать выполнению боевой задачи особой важности. Я предлагаю вам убраться отсюда, с охраняемой территории базы моего отряда, пока я не отдал приказ открыть огонь по колесам ваших машин.

Сурков сглотнул. Он оглядел бойцов Епифанова, вооруженных до зубов и готовых к бою, увидел, как злобный пес показывает ему зубы, как стволы пулеметов из кузовов грузовиков, расставленных по краям поляны, поворачиваются на треногах в его сторону, а снайпер целится из винтовки прямо в лоб с двадцати шагов из-за мотоцикла, и понял, что выбора нет.

— Товарищ майор, — сказал он, стараясь сохранить лицо, — я всего лишь выполняю приказ…

— И я выполняю приказ, — перебил его Ловец. — Приказ командующего Западным фронтом. Убирайтесь. И передайте вашему капитану Сергееву, что, если он еще раз попытается нарушить приказ Жукова, я буду вынужден доложить об этом лично ему, а он доложит товарищу Сталину. Вы меня поняли?

Сурков побледнел еще сильнее. Он знал, что Ловец не шутит. Он знал, что этот человек способен выполнить свою угрозу. И он знал, что Сергеев не станет защищать его от гнева Жукова.

— Понял, товарищ майор, — выдавил он. — Я передам Сергееву.

Он быстро развернулся, сел обратно в машину и что-то приказал водителю. «Эмки» развернулись и уехали так же быстро, как и приехали. Грузовик с бойцами последовал за ними.

Ловец смотрел им вслед, чувствуя, как напряжение внутри медленно отпускает. Афганец посмотрел на него и послал мысль: «Ну что, командир, мы их прогнали?»

Ловец улыбнулся, присел на корточки и обнял пса за шею.

— Молодец, Афганец, — сказал он. — Ты грозно рычал, и этот Сурков испугался.

Бойцы заулыбались. Кто-то даже засмеялся. Чодо, опуская винтовку, едва заметно усмехнулся. Панасюк громко хмыкнул, разворачивая пулемет в другую сторону. А кто-то из десантников негромко сказал: «Ну и съежился этот лейтенант, как мокрая курица».

Володя Смирнов подошел к Афганцу и тоже погладил его.

— Как хорошо, что наш десантный пес снова в строю вместе с нами, — сказал он.

Светлана стояла возле березы и смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами. Она видела, как дядя Коля, который еще час назад казался ей очень уставшим человеком, превратился в грозного командира, перед стальной волей которого отступают любые враги. И в этот момент она поняла, почему ее муж так восхищается им.

Кабинет Сергеева был залит утренним солнцем, пробивающимся сквозь запыленные окна. Капитан государственной безопасности сидел за столом, перебирая бумаги, и чувствовал, как внутри него закипает глухое раздражение. Сурков только что вернулся ни с чем. Епифанов не просто так удрал в лес: его диверсионный отряд уже развернул там свою охраняемую базу! И Сергеев ничего не мог с этим поделать.

— Товарищ капитан, — раздался голос Суркова из-за двери. — Разрешите войти?

— Входи, — буркнул Сергеев, даже не поднимая головы.

Лейтенант вошел, прикрыл за собой дверь и остановился у стола. Лицо его было бледным, под глазами залегли темные круги — он не спал всю ночь, выполняя поручения Сергеева и, что называется, рыл носом землю, пытаясь докопаться хоть до какой-нибудь зацепки, которую можно было бы использовать против Епифанова.

— Товарищ капитан, — начал Сурков, — я провел проверку всех, кто связан с майором Епифановым. И нашел кое-что интересное.

Сергеев поднял голову. В его глазах мелькнула искра надежды, когда он приказал:

— Докладывай!

И Сурков доложил:

— Я проверил личное дело санинструктора Полины Алексеевны Макаровой. Она не окончила мединститут, пошла добровольцем в санинструкторы после второго курса… Так вот, оказалось, что в феврале она попала в плен к немцам. Почти две недели она находилась в лагере для военнопленных под Вязьмой, а потом отряд майора Епифанова разгромил этот лагерь и освободил ее и всех остальных пленных.

— И что? — Сергеев нахмурился. — Это не преступление, раз ее быстро освободили.

— Да, но есть важные детали, — Сурков подался вперед, и в его голосе зазвучала уверенность. — Обстоятельства попадания в плен странноватые. Когда санитарный грузовик, в котором она ехала, разбомбили на подъезде к передовой, она заблудилась и напоролась на разведгруппу немцев, которые и взяли ее в плен. И еще. После освобождения она не проходила проверку. Никакого допроса. Никакой фильтрации. Ее просто отпустили. И она сразу же начала работать в госпитале без всяких формальностей. Это прямое нарушение инструкций! Любой, кто побывал в плену, должен пройти проверку в Особом отделе. А она не прошла. Более того, она скрыла факт плена при возвращении на службу в госпиталь Можайска!

Сергеев медленно встал из-за стола, и на его лице появилась холодная, торжествующая улыбка.

— Значит, она не прошла проверку и скрыла факт пребывания в плену, — повторил он, словно пробуя зацепку, добытую помощником, на вкус. — И она работала в госпитале, имея доступ к раненым, к документам, к важной информации о воинских частях, откуда раненые поступают и куда отбывают после лечения. И все это, конечно, интересует вражескую разведку. И эта женщина связана с Епифановым! Более того, она его любовница, как я понимаю?

— Так точно, товарищ капитан, — подтвердил Сурков. — Они виделись несколько раз. Она приходила к нему в штаб. Я лично это наблюдал совсем недавно. И Епифанов, судя по всему, ей очень доверяет.

Сергеев усмехнулся, и эта усмешка не сулила ничего хорошего.

— Отлично, — сказал он. — Просто отлично. Епифанов думает, что он неуязвим? Что он может делать все, что ему вздумается? Но он ошибется. У него есть слабое место, как у каждого человека. И мы, кажется, нашли его «мозоль».

Он подошел к вешалке, взял шинель и начал одеваться, спросив:

— Где эта Полина сейчас?

— В госпитале, — ответил Сурков. — Я установил за ней наблюдение. Она сменилась с дежурства и отправилась в ясли при госпитале, где присматривает за ребенком пропавшего Денисова. Похоже, она подружилась с его женой, которая, как уже точно установлено, уехала вместе с Епифановым на том мотоцикле. Я лично видел эту женщину сегодня. Когда я приехал брать Епифанова, она стояла под деревом под защитой его пулеметов. Это, похоже, именно она была ночью в мотоциклетной коляске под брезентом.

Сергеев даже присвистнул.

— Ишь ты! Пока Денисова нет, Епифанов наш, оказывается, с его женой закрутил! Каков подлец! Большой любитель женщин, однако. Ну, ничего, Светлану допросим потом, когда вернется. А пока мы займемся Полиной, — Сергеев застегнул пуговицы на шинели и повернулся к Суркову. — Мы арестуем ее прямо там. Чтобы все видели. Чтобы Епифанов узнал об этом как можно быстрее. Я хочу, чтобы он понял: его окружение мы тщательно профильтруем. И пока он не захочет сотрудничать с нами, в отношении его знакомых и родственников будут проводиться проверки.

— Есть, товарищ капитан государственной безопасности, — Сурков щелкнул каблуками и направился к выходу.

— Подожди, — остановил его Сергеев. — Я поеду сам. Я хочу видеть лицо этой Полины в тот момент, когда она поймет, что ее обман руководства госпиталя, которому она не сообщила о пребывании в плену, раскрыт.

Ясли при госпитале располагались в небольшом деревянном флигеле, который чудом уцелел во время боев за Можайск. Внутри пахло молоком, кашей и детскими пеленками. В маленьких деревянных кроватках лежали маленькие дети не только медперсонала госпиталя, но и городских служащих, поскольку других яслей после освобождения в Можайске пока просто не имелось.

Полина сидела на низенькой скамеечке и держала на коленях маленького Сережу Денисова. Мальчик смеялся, хватая ее за палец своими крошечными ручками. Полина улыбалась, глядя на него. Она чувствовала, как в ее сердце разливается тепло, которого не испытывала уже давно. В ней проснулся материнский инстинкт, а этот ребенок был такой хорошенький, такой маленький, такой беззащитный, такой невинный… И он напоминал ей о том, ради чего сражались на фронте. Ради будущего. Ради того, чтобы дети могли жить в мире.

— Ну что, Сереженька, — шептала она, покачивая пятимесячного малыша на руках, — ты у нас такой славный. Прямо как твой папа. И как его дядя Коля. И глаза у тебя такие же — большие, серые, внимательные. Ты вырастишь таким же красивым и смелым, как они…

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвались люди в форме НКВД. Полина вздрогнула, прижимая ребенка к груди. Сережа заплакал от испуга.

— Что это значит? — спросила она, вставая и делая шаг назад. — Вы кто?

Из-за спин двоих оперативников вышел Сергеев. Он был в парадной форме, с двумя орденами Красного Знамени на груди за поимку шпионов, и его лицо казалось каменным.

— Санинструктор Полина Макарова? — спросил он ледяным тоном.

— Да, это я, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А вы кто такой, и что вам нужно?

— Капитан государственной безопасности Сергеев, — представился он, показывая удостоверение. — Вы арестованы по подозрению в шпионаже в пользу немецкой разведки. Вы не прошли проверку после освобождения из плена и скрыли этот факт от руководства госпиталя. Это прямое нарушение. Вы будете доставлены в следственный отдел для допроса.

Полина почувствовала, как кровь отливает от ее лица. Она инстинктивно прижала Сережу к себе, чувствуя, как он плачет, тычется лицом в ее плечо.

— Это ошибка, — сказала она, пытаясь сохранить спокойствие. — Я не шпионка. Я случайно попала в плен, но меня быстро освободили. Я работаю в госпитале, спасаю людей! Неужели вы думаете, что я нарочно что-то скрыла? Я просто не подумала о том, что это важно.

— Мы проверим, — ответил Сергеев холодно. — На время следствия вы будете помещены в изолятор. Отдайте ребенка.

Он сделал шаг вперед, а Полина снова отступила, прижимая Сережу к груди.

— Нет, — сказала она. — Я отдам его только матери. Он маленький. Он испугается других людей.

— Отдайте ребенка, — повторил Сергеев, и в его голосе послышались стальные нотки. — Иначе я применю силу.

В этот момент в комнату вбежала пожилая нянечка. Она услышала крики и плач маленького Сережи и сразу поняла, что случилось что-то страшное.

— Что происходит? — закричала она. — Что вы делаете? Отдайте мне малыша!

Она попыталась взять Сережу из рук Полины, но один из бойцов зачем-то преградил ей путь.

— Не вмешивайтесь, гражданка, — сказал он грубо. — Это дело государственной важности.

— Сереженька! — крикнула Полина, впадая в истерическое состояние. — Я тебя не отдам!

Ребенок заплакал громче, а один из бойцов выхватил ребенка из рук Полины и передал его пожилой няне.

— Заберите ребенка, — сказал Сергеев, обращаясь к ней, но глядя на Полину. — Эта женщина арестована.

— За что? — крикнула Полина. — Я ничего плохого не сделала!

— Это решит следствие, — ответил Сергеев. — Уведите ее.

Двое бойцов схватили Полину под руки с двух сторон и вывели из комнаты. Она не сопротивлялась. Она только обернулась на прощание, посмотрела на плачущего Сережу, на няню, которая стояла бледная, с расширенными от ужаса глазами, и крикнула ей в отчаянии:

— Я невиновна! Я никогда не была шпионкой! Я никогда не предавала Родину!

Но ее никто не слушал. Рослые оперативники просто выволокли молодую женщину на улицу и посадили в машину.

В следственном кабинете было холодно и сыро. Единственная лампочка в настольной лампе горела тусклым светом, отбрасывая длинные тени на стены. Сергеев сидел за столом напротив Полины, глядя ей в лицо и ухмыляясь. Она была бледна, но в ее глазах горел огонь. Тот самый огонь решимости, который она носила в себе все эти месяцы войны.

— Итак, гражданка Макарова, — сказал Сергеев, открывая папку с ее делом. — У вас есть возможность сотрудничать со следствием. Расскажите все, что вы знаете о майоре Епифанове. О его связях. О его планах. О его необычных способностях и необычных приборах. Если вы расскажете нам правду, мы смягчим вашу участь.

Полина подняла голову и посмотрела на него, заглянув прямо в глаза. Она не опустила взгляд, не отвела глаза, не заколебалась. Даже не начала истерить, взяв себя в руки.

— Я ничего не знаю о майоре Епифанове, — сказала она твердо. — Я знаю его только как командира, который освободил меня из плена и спас жизнь многим людям. Он хороший человек и настоящий патриот. А вы просто ищете, к чему придраться, потому что он перешел вам дорогу, и у вас к нему личная неприязнь. Видимо, вы просто ему завидуете.

Сергеев усмехнулся. В его глазах мелькнул холодный, жестокий блеск, когда он сказал:

— Вы думаете, что вы умнее меня, Макарова? Вы думаете, что я не знаю, что вы — его любовница? Что вы были с ним и на передовой, и в тылу у немцев, и в его штабе? Вы думаете, что я не знаю, что он доверяет вам больше, чем кому-либо?

— У вас неверные сведения. Я не его любовница, — ответила Полина, но голос ее дрогнул. — Я просто медсестра и санинструктор.

— Вы лжете, — Сергеев подался вперед, и его тон стал угрожающим. — Я знаю, что между вами есть связь. Я знаю, что Епифанов приходил к вам. Я знаю, что вы сожительствовали в Поречной. И я знаю, что вы знаете что-то, что он скрывает от органов государственной безопасности.

Полина молчала. Она смотрела на Сергеева, и в ее душе боролись два чувства: страх и любовь. Она боялась этого человека, его холодных глаз, его жестких рук, его угроз. Но она любила Ловца больше, чем боялась.

— Я ничего не скажу, — произнесла она наконец, и голос ее был тихим, но решительным. — Вы можете пытать меня, можете бить меня или расстрелять, но я никогда не предам человека, который спас мне жизнь. Никогда, слышите?

Сергеев вздохнул, откинулся на спинку стула и проговорил:

— Вы заблуждаетесь, гражданка Макарова. Вы думаете, что это вопрос любви или преданности. Но это не так. Это вопрос выживания. Вы либо сотрудничаете со мной, либо вы сгниете в лагерях. Выбор за вами.

Лагерь в лесу быстро обустраивался. Бойцы расставляли палатки, чистили оружие, готовили завтрак на походной кухне, которую хозяйственный старшина Панасюк добыл где-то в Юхнове и привез с собой, прицепив к одному из грузовиков. Ловец стоял на лужайке возле рации, поставленной на пенек, которую настраивал Ветров со своими помощниками-связистами. Эти ловкие парни забрались на деревья и быстро натянули между ними над поляной антенну. Рядом возле походной кухни лежал Афганец. Положив голову на лапы, он смотрел на хозяина преданными глазами и лениво грыз кость, которую дал ему отрядный повар.

Попаданец чувствовал, как усталость давит на плечи тяжелым грузом. Светлана выделила ему пару таблеток аспирина, и головная боль немного отпустила. Света нашла в землянке необходимые медикаменты и фельдшерскую сумку. Она пока оставалась в отряде на положении временного санинструктора, но все время волновалась за маленького сына и постоянно спрашивала, скоро ли дядя Коля отвезет ее обратно. А он пока медлил, потому что дел неожиданно свалилось много. С приездом бойцов из Юхнова началась бурная деятельность. И он даже не успел поспать…

— Готово, товарищ майор, — сказал Ветров, поправляя наушники и кропотливо подстраивая настройки. — Связь со штабом Жукова установлена. Штабной радист на связи. Можно начинать.

Ловец приказал:

— Записывай, зашифруй и передай. Докладываю обстановку: база отряда развернута в заданном квадрате. Отряд на базу передислоцирован из Юхнова на трех грузовиках. Личный состав — двадцать восемь человек. Запрашиваю пополнение до штатной численности. Нужны бойцы с опытом диверсионной работы, желательно — десантники, пограничники или саперы с диверсионной подготовкой. Также нужны оружие, дополнительные боеприпасы, взрывчатка и продовольствие на месяц автономного действия. Уточненный список будет передан отдельной радиограммой.

Ветров записал простым карандашом в своем блокноте, быстро зашифровал по кодовой таблице и заработал ключом. Затем пришел ответ, который Ветров сразу расшифровал и озвучил:

— Принято. Запрос зарегистрирован. Ожидайте ответа. Пополнение и припасы будут направлены по мере возможности. Уточните координаты.

Ловец продиктовал Ветрову координаты, и радист передал еще и их.

— Ну вот, — сказал Ловец, поворачиваясь к Смирнову. — Связь наладили, теперь будем обживаться и готовиться к новому рейду. У нас точно есть в запасе несколько дней, чтобы провести слаживание отряда. Но, прежде всего, надо бы найти тех диверсантов, которые напали на нас ночью.

— Есть, товарищ майор, — ответил Смирнов. — Начнем поиски прямо сейчас. Я скажу Баягирову.

Ловец кивнул и отошел от рации. Он прошелся по лагерю, проверяя, как идут дела. Бойцы работали слаженно, быстро, без лишних разговоров распаковывали имущество, складированное на партизанской базе для развертывания партизанского отряда. Старшина Панасюк уже организовал питание. Бойцы с аппетитом поглощали пищу, сидя на бревнах бурелома недалеко от полевой кухни, откуда доносился запах гречневой каши и тушенки. Чодо с разведчиками уже где-то в лесу искал следы диверсантов. После лечения в госпитале таежный охотник снова очутился в своей любимой стихии лесной жизни.

Все, казалось бы, снова налаживалось: события возвращались из кабинетной духоты, непривычной Ловцу, в колею привычного военно-полевого быта. Но на душе у попаданца было неспокойно. Он думал о Клавдии, о том, как она лежит сейчас в тифозном изоляторе где-то в Юхнове, а он не может быть рядом с ней. Он думал и о Светлане, которая волновалась за своего малыша Сереженьку, оставленного в городе. Он думал и о Полине, которая все еще продолжала любить его, а он не желал ответить ей тем же. Хотя она была хорошим человеком и приятной женщиной. Но он не мог дать ей той любви, которую она заслуживала. И он чувствовал, как тяжесть ответственности за все это давит на плечи…

— Командир, — раздался голос Смирнова, который снова подошел к нему, отдав распоряжения бойцам начать поиски диверсантов, помогая в этом деле Чодо. — У меня есть вопрос.

Ловец обернулся.

— Говори, Володя.

Младший лейтенант госбезопасности замялся, потом кивнул в сторону Денисова, который стоял у грузовика и разговаривал с Панасюком.

— Разрешите обратиться, товарищ майор, по деликатному поводу, — сказал Смирнов. — Мы все сразу узнали Денисова. Я, Ветров, Панасюк и Баягиров. Но Николай зачем-то всем говорит, что мы обознались, притворяется, что он никакой не Денисов, а какой-то красноармеец Исаков, который никого из нас не знает. Зачем-то врет, хотя глаза его выдают. И никто из нас не понимает, почему он вводит нас в заблуждение. Это выглядит как-то подозрительно.

Ловец вздохнул. Он опасался, что этот момент узнавания наступит. Смирнов был прав: выдать Денисова за погибшего Исакова не получилось, затея провалилась, потому что Николая слишком хорошо знали его товарищи по оружию. И теперь нужно было придумать что-то другое, более убедительное.

— Пойми, Володя, что это ради конспирации, — сказал попаданец. — Я не могу рассказать всего прямо сейчас, но Денисов выполняет мои указания. Это я приказал ему отращивать бороду и выдавать себя за другого человека. Я все объясню позже. А пока постарайтесь не давить на Денисова. Он ни в чем не виноват. Вы должны мне поверить.

Смирнов покачал головой, и в его голосе послышалась тревога.

— Я верю вам, товарищ майор, — сказал он. — Но вы должны понимать: если об этом странном перерождении Денисова узнает, например, Сергеев, он не оставит Николая в покое. Он использует это против вас и против всех нас.

— Я знаю. Потому Сергеева и Суркова мы к Денисову не подпустим, — ответил Ловец.

В этот момент попаданец напряженно думал над тем, как найти способ сделать так, чтобы ситуация выглядела иначе. Чтобы его молодой дед Николай Денисов стал для всех не подозреваемым, не обманщиком, а героем.

В этот момент в кустах раздался шум. Все напряглись, схватившись за оружие. Но через мгновение из зарослей молодого ельника выскочил Афганец. Он был весь мокрый, в грязи и прошлогодних прелых листьях, но в зубах держал какой-то яркий предмет. Подбежав к хозяину, пес положил к его ногам нечто красноватое и взглянул в глаза, сообщая: «Я нашел».

Ловец наклонился и поднял предмет. Это была пачка дорогих немецких сигарет «Оберст». Внутри оставались еще три штуки. Каждая набита хорошим табаком и даже оснащена фильтром.

— Что это? — спросил Смирнов, подходя ближе.

Ловец внимательно осмотрел находку, и в его голове начала созревать новая идея.

— Где ты это нашел, Афганец? — спросил он, обращаясь к псу.

Пес дернул головой в сторону леса и побежал, оглядываясь на хозяина. Ловец и Смирнов переглянулись и последовали за ним. Они пробежали около сотни метров, пробираясь через кусты и бурелом. Афганец привел их к небольшой полянке на проталине возле кустов с пока еще голыми ветками, где среди мокрой прошлогодней листвы лежало тело. Это, похоже, был тот самый диверсант, в которого Ловец попал ночью из винтовки. Он лежал на спине, с лбом, пробитым пулей почти посередине, и с открытыми голубыми глазами. А его лицо, залитое кровью, застыло в посмертной маске удивления.

Ловец подошел ближе, наклонился, присел и внимательно осмотрел тело, поинтересовавшись и содержимым карманов. В ухоженных руках с тонкими длинными пальцами убитый сжимал немецкий автомат, а в кармане гражданского пальто рядом с немецкой бензиновой зажигалкой нашлась еще одна такая же сигарета «Оберст», извлеченная из пачки и приготовленная заранее, чтобы, видимо, закурить побыстрее на ходу одной рукой.

— Это тот самый диверсант, — сказал Ловец, поднимаясь. — Тот, которого Денисов убил ночью. Афганец нашел его тело, видимо, по запаху сигарет.

Попаданец соврал, приписав заслугу ликвидации диверсанта своему деду, хотя, на самом деле пристрелил этого типа сам. Ловец снова посмотрел на тело диверсанта, и в его голове окончательно созрел план, как можно выкрутиться из скользкой ситуации.

— Мы с Денисовым провели секретную операцию, — сказал он, поворачиваясь к Смирнову. — Денисов все это время шел по следу. Он преследовал диверсанта, устроил на него засаду, когда он проник в наш партизанский схрон, чтобы спрятать там все предметы, похищенные им с Объекта-12. Денисов доложил мне об этом, когда я случайно встретил его, приехав инспектировать эту лесную землянку, чтобы устроить тут базу для нашего отряда. Я приказал Денисову прикинуться лесником. И потом я помог ему, подстраховал во время ликвидации врага, когда диверсант снова явился к схрону, чтобы забрать вещи. А легенду с другим именем и с изменением внешности для Денисова я придумал на случай того, если Сергеев или Сурков сюда сунутся. И это я приказал оставить похищенные вещи на базе отряда до выяснения обстоятельств. Теперь ты понимаешь, Володя, что Денисов — не подозреваемый. Он — настоящий герой!

Смирнов смотрел на Ловца, и в его глазах сначала мелькнуло удивление, а потом — понимание.

— Гениально, — наконец сказал он восхищенно. — Это действительно очень серьезная секретная операция! Теперь можно объявлять, что Денисов убил диверсанта и вернул похищенное. Никто не сможет доказать обратное, потому что тело немецкого диверсанта здесь, а все похищенные с Объекта-12 вещи находятся у нас на базе, под нашей охраной. Сергеев будет в ярости, но он не сможет ничего сделать!

— Именно, — кивнул Ловец. — Иди, предупреди тихонько Ветрова, Панасюка и Баягирова, чтобы не болтали ничего про Денисова другим бойцам, которые его не знают. А потом я сам объясню им ситуацию.

На рассвете ветер гулял по пустым комнатам полуразрушенного войной здания какой-то конторы, завывая в проломах стен. Франц Зибер в гражданской одежде сидел в темном углу на обломках мебели, в кресле с разодранной обивкой, оставшемся без ножек, за перекошенным столом, от которого уцелела одна лишь потрескавшаяся столешница, взгромоздившаяся на кучу обломков в результате бомбежки. Легенду про солдата-перебежчика пришлось похоронить. А партизанами стать тоже не вышло, когда выяснилось, что лесная база, координаты которой сообщила Матильда, не заброшена, а хорошо охраняется.

После гибели фон Розена их осталось лишь двое. Сам Зибер и граф Горбин. И теперь они снова пришли в город, где находились на нелегальном положении. Рядом с Францем на кресле находился автомат, готовый к бою, а на пыльной наклонной столешнице лежала карта Можайска с пометками, сделанными карандашом. Диверсант почти не спал уже третьи сутки. Глаза его слипались, но Зибер не решался позволить себе отдыхать. Слишком многое было поставлено на карту.

Молодой граф Горбин лежал в нескольких метрах от него на обломках потолочных досок, сколоченных вместе, упавших поверх кучи мусора и рухнувшей штукатурки, когда бомба проломила крышу еще в середине зимы. Горбин тоже не спал. Его раненое левое плечо, перевязанное бинтом, выглядевшим грязным от засохшей крови, ныло тупой болью, но он старался не обращать на это внимания. Он думал о покойном бароне фон Розене, о своем молодом друге, который так глупо погиб в лесу в ночной перестрелке. И теперь Горбин строил планы о том, как отомстить за него. Он хотел побыстрее уничтожить этого проклятого Ловца, чтобы выполнить задание штурмбанфюрера Хорстера и уйти обратно с этой опасной территории, где большевики, казалось, патрулировали каждую щель.

— Вы уверены, что нас здесь не найдут, герр гауптштурмфюрер? — тихо спросил граф Горбин у Зибера на своем безупречном немецком.

— Уверен, — ответил Зибер, и голос его прозвучал из угла глухо. — Матильда сказала, что это место заброшено несколько месяцев. Сюда никто не приходит, потому что вокруг нет ничего интересного для патрулей. Только крысы и бродячие собаки.

— Я не доверяю этой женщине, — Горбин открыл глаза пошире и посмотрел на Зибера. — У нее такой потерянный вид, словно она колеблется. Такая женщина может предать нас в любой момент. К тому же, ее информация о партизанской базе оказалась неполной. Про охрану она не предупредила.

— Вероятно, она просто не знала. Она не может знать всего, потому что должность ее невелика. Но она все-таки работает на нас, а другого подобного информатора у нас в Можайске нет. Франц не в счет. Он не может поставлять нам информацию изнутри особого отдела. Его туда и близко никто не подпустит. Он всего лишь обычный рабочий, — напомнил Зибер. — А у Матильды нет выбора. Ее родители и сестра в руках у Хорстера. Потому Матильда сделает все, что мы ей скажем. Она понимает, что иначе ее родные умрут. Для нее не имеет смысла врать нам.

Горбин кивнул, но в его глазах осталось сомнение. Он не был склонен доверять тем, кто мог предать и сотрудничал не по убеждениям, а лишь из страха. Но выбора у них не было. Они остались вдвоем. Всего два диверсанта в тылу врага — он и Зибер. И они должны были выполнить задание. Должны были уничтожить этого чертового Ловца. Не зря же, в конце концов, они уже преодолели весь этот трудный и опасный путь!

— Что дальше? — спросил Горбин, садясь на досках поверх мусорной кучи и осторожно ощупывая раненое плечо.

— Дальше мы устроим ловушку, — ответил Зибер, глядя на карту и показывая на ней отмеченный крестиком объект. — Матильда сообщила, что в гараже штаба Особого отдела стоит машина начальника, черная «Эмка» с особыми номерами. Как сказала Матильда, на ней обычно ездил прежний начальник Угрюмов, если не собирался выезжать на фронт, куда предпочитал добираться на броневике. Но Угрюмов ранен и отправлен лечиться в Москву, и потому машиной пользуется его заместитель майор Епифанов. Это и есть тот самый Ловец, который убил твоего друга. И которого должны убить мы. Сейчас мы ждем, когда Франц доставит взрывчатку.

Горбин сжал кулаки, и в его глазах мелькнула ненависть.

— Значит, скоро мы ликвидируем Ловца, — сказал он. — Мы взорвем машину, и его вместе с ней!

— Именно, — подтвердил Франц. — Мы проникнем в гараж, заминируем машину, и, когда он сядет в нее, она взорвется вместе с ним.

— А если он не сядет в этот автомобиль? — спросил Горбин.

— Тогда взорвется тот, кто сядет. — Зибер усмехнулся, и в его усмешке было что-то зловещее. — Начальник Особого отдела или его ближайший заместитель. В любом случае, это нанесет хороший удар по русской контрразведке. А если это будет сам Ловец — тем лучше. Для нас это почти беспроигрышный вариант. Мы выполним задание и уйдем.

Горбин кивнул. Он знал, что это очень рискованно. Что их могут поймать патрульные, убить в перестрелке, даже арестовать, захватив живьем. Но он был готов рискнуть. Ради мести. Ради своего мертвого друга барона Розена. Ради того, чтобы этот проклятый красный командир, умеющий точно стрелять в темноте, заплатил за все.

— Когда мы начнем? — спросил он.

— Сегодня ночью, — ответил Зибер. — А днем наш связной Фриц принесет нам взрывчатку и детонаторы с часовым механизмом.

После завтрака весь отряд, кроме часовых, был собран на поляне возле землянки. Денисов стоял в центре, смущенный и растерянный. Он не знал, что скажет Ловец, и боялся, что его раскроют. Но, когда Ловец начал говорить, Денисов почувствовал, как внутри него разливается облегчение.

— Товарищи бойцы! — сказал Ловец громко, чтобы все слышали. — Я должен сообщить вам важную новость. Наш товарищ, сержант Николай Денисов, который пропал без вести на Объекте-12, — настоящий герой. Он преследовал вражеского диверсанта, который похитил секретные образцы вооружения. Денисов пошел по его следам, притворился лесником, устроил засаду, а прошлой ночью вступил в бой и уничтожил. Сегодня утром мы обнаружили тело этого диверсанта с уликами, подтверждающими его принадлежность к немецкой разведке. Денисов сумел выследить вражеского диверсанта в лесу и вернуть важные образцы секретного вооружения и снаряжения! Прошу поздравить его с этим подвигом, который достоин правительственной награды!

Бойцы зашумели, заговорили между собой. Кто-то подошел к Денисову, хлопнул его по плечу, пожал руку. Светлана, стоявшая рядом с мужем, улыбалась. А Панасюк пробасил:

— Молодец, Денисов! Я всегда знал, что ты не подведешь!

Денисов стоял, краснея и чувствуя, как слезы подступают к горлу. Он смотрел на товарищей, которые жали ему руки, дарили улыбки, хлопали по плечам, и не верил, что все так хорошо закончилось. Он бросил взгляд на Ловца, который стоял в стороне и смотрел на него добрым взглядом, и понял, что этот человек снова спас его.

— Спасибо, дядя Коля, — прошептал он одними губами.

Ловец кивнул в ответ, и в его взгляде было столько тепла, что Денисов почувствовал, как внутри него разливается странное чувство. Это была гордость за родственника. Гордость за своего внука, который пришел из будущего, чтобы спасти его. Гордость за то, что они были одной крови, одной семьи, одной судьбы.

Металлическая ржавая дверь камеры захлопнулась, и Полина осталась одна. Она сидела на жесткой койке без матраса, сжимая руки в замок, и чувствовала, как слезы вот-вот прорвутся наружу. Но она не собиралась плакать от страха. Ей больше хотелось заплакать от бессилия. От того, что не могла защитить себя. От того, что полюбила Ловца. От того, что была готова умереть за него, а он перестал проявлять взаимность.

«Я не сдамся, — подумала она, едва сдерживая слезы. — Я никогда не сдамся. Я люблю его. И я буду ждать от него взаимности столько, сколько нужно».

Она вспомнила последние слова следователя Сергеева.

— У вас есть еще немного времени, чтобы подумать, — сказал он, нависая над ней. — Если вы не расскажете мне все, что знаете, я посажу вас в холодный карцер. И вы будете сидеть там до тех пор, пока не сломаетесь. Я не тороплюсь. У меня будет время. А для вас оно кончается.

Он повернулся и направился к выходу, но на пороге остановился.

— И запомните, — добавил он, не оборачиваясь. — Ваша жизнь ничего не стоит. Вы всего лишь пешка в этой игре. И вы уже проиграли.

Полина не знала, что будет дальше. Она знала только одно: она должна выдержать. Должна сохранить рассудок. Должна не сломаться.

«Коля, любимый, — думала она, и это имя отдавалось в ее сердце болью и теплом одновременно. — Коля, ты даже не знаешь, что я здесь. Ты где-то там, в лесу, со своим отрядом, готовишься к новому рейду. Ты думаешь, что я в госпитале, что я в безопасности. А я уже под арестом. И я не знаю, увижу ли тебя когда-нибудь снова».

Она закрыла глаза, и перед ее внутренним взором возникло лицо Ловца. Суровое, уставшее, с тем особым хищным выражением глаз, которое появлялось у него только в минуты опасности. Она вспомнила, как они встретились впервые тогда, — в деревне Иваники, — когда она оказывала помощь раненым, затаскивая их в какой-то полуразвалившийся сарай, стоящий прямо на поле боя, а Николай приволок еще одного и посмотрел на нее своими цепкими, внимательными глазами. Тогда она подумала: «Какой необычный мужчина. Совсем не похож на других». А теперь она знала, что он — самый лучший человек в ее жизни.

«Ты спас меня, Коля, — прошептала она в пустоту камеры. — Ты спас меня от немцев, от смерти, от отчаяния. Ты дал мне надежду. И теперь я не могу тебя предать. Никогда. Даже если они будут пытать меня, даже если они убьют меня, — я не скажу им ни слова о тебе».

Она обвела взглядом камеру. Маленькую, сырую, с голыми бетонными стенами, с железной койкой, с маленьким окошком под самым потолком, через которое пробивался весенний луч яркого апрельского дня. Полина подумала о весне снаружи, о том, что теперь может долго не увидеть свободы. И в этот момент ее прорвало. Слезы хлынули из глаз, и она не могла их остановить. Она плакала от отчаяния, от бессилия. Она плакала о том, что, возможно, никогда больше не увидит своих друзей, своих близких, своего любимого. Она плакала о том, что ее жизнь, которая еще вчера казалась ей осмысленной и наполненной служением Родине и помощью раненым, сегодня внезапно превратилась в пустоту.

«Почему арестовали? — думала она, и этот вопрос пульсировал в ее голове, как незаживающая рана. — За что? Что я сделала не так? Я просто никогда не любила формальности. Я просто хотела побыстрее приступить к работе в госпитале. Я просто старалась вытравить из памяти все эти ужасные дни в плену, забыть их, как кошмарный сон… Разве это преступление?»

Но ответа не было. Только тишина камеры, только холод бетонных стен, только луч света из маленького зарешеченного окошка под потолком.

Она закрыла глаза, пытаясь успокоиться, пытаясь взять себя в руки. Она знала, что не имеет права на слабость. Она понимала, что должна быть сильной ради Коли. Она собиралась выдержать все, что уготовила ей судьба, но не предать свою любовь.

«Я выдержу, потому что я люблю его, а любовь прибавляет силы, — сказала она себе. — Потому что Коля спас меня. Потому что я верю в него. И потому что я знаю: он придет за мной. Он обязательно придет и спасет меня снова».

Попаданец стоял у мотоцикла, проверяя его перед дорогой, и чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Он должен был отвезти Светлану обратно в Можайск к ее маленькому сыну, к своему будущему отцу, который ждал маму. Он должен был торопиться, потому что Светлана уже стояла рядом, нетерпеливо теребя пальцами свою санитарную сумку.

— Дядя Коля, — сказала она снова настойчиво, — мы скоро поедем? Я очень скучаю по Сереженьке. Я боюсь, что он плачет без меня.

— Сейчас, Света, — ответил Ловец, проверяя масло и бензин в мотоцикле. — Еще пару минут, и мы выезжаем.

Он уже собирался садиться на мотоцикл, когда увидел, что к нему бежит Ветров. Радист выглядел взволнованным, в руках он держал листок бумаги, — только что принятую и расшифрованную радиограмму.

— Товарищ майор! — крикнул он, подбегая. — Срочная шифровка из штаба Западного фронта!

Ловец замер. По выражению лица Ветрова он сразу понял, что эта шифровка не сулит ничего хорошего. Он взял листок, пробежал глазами по тексту, и земля закачалась у него под ногами.

«Майору Епифанову Н. С. Строго секретно. Настоящим довожу до вашего сведения, что майор государственной безопасности Угрюмов П. Н. скончался сегодня ночью в Центральном госпитале Москвы от осложнений после ранения. В связи с этим вам надлежит срочно сдать дела временно исполняющему обязанности начальника Особого отдела Западного фронта капитану государственной безопасности Сергееву А. С. Приказ подписан начальником Управления Особых отделов НКВД СССР Абакумовым В. С.»

Ловец почувствовал, как холод пробежал по его спине. Угрюмов мертв! Его друг, наставник, единственный человек, который знал тайну его перемещения в 1942 год, который верил в него, который дал ему шанс изменить историю, — умер. И теперь попаданец остался один против всех: против Сергеева, против Цанавы, против системы, которая не прощала тех, кто выделялся из общей массы, кто был не таким послушным винтиком государственной машины, как другие.

— Что случилось, товарищ майор? — спросил Смирнов, стоявший рядом, видя, как побледнело лицо командира.

— Угрюмов умер ночью, — сказал Ловец, и голос его дрогнул. — В Москве, в Центральном госпитале…

Смирнов замер, не зная, что сказать. Он знал, что Угрюмов был не просто начальником для Ловца. Он был другом. И эта новость была ударом для всех в отряде.

— Что теперь будет? — тихо спросил радист Ветров.

— Теперь я должен сдать дела Сергееву, — ответил Ловец, все еще сжимая листок с радиограммой в руке. — Он назначен Абакумовым временно исполнять обязанности начальника Особого отдела. Уже утвержден в должности официально.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом повернулся к Светлане, которая стояла рядом и смотрела на него с тревогой.

— Света, — сказал он, — мы поедем не на мотоцикле, а на грузовике. Я должен взять с собой кое-что важное.

— Что, дядя Коля? — спросила она.

— Тело диверсанта, — ответил он. — Я должен предъявить его Сергееву. Это единственный способ защитить твоего мужа.

— Смирнов, — сказал он, оборачиваясь к младшему лейтенанту госбезопасности, — когда мы приедем, ты тоже будешь говорить с Сергеевым вместе со мной. И ты подтвердишь, что Денисов действовал в рамках секретной операции. Что он выследил диверсанта, вступил в бой и уничтожил его. Что все похищенные предметы находятся на базе нашего отряда под усиленной охраной.

— Понял, товарищ майор, — ответил Смирнов. — Я скажу так, что он не сможет придраться.

— И еще, — добавил Ловец, — мы должны добиться освобождения ученых. Они ни в чем не виноваты. Они просто выполняли свою работу. Сергеев должен понять, что арестовал невиновных людей.

— Я скажу и об этом, — кивнул Смирнов.

Через четверть часа грузовик, оборудованный пулеметом на треноге, выехал из леса. В кузове сидели бойцы отряда — Смирнов и отделение десантников. Между ними, накрытое брезентом, лежало тело барона фон Розена. Светлана сидела в кабине рядом с водителем, втиснувшись между ним и Ловцом.

Попаданец задумчиво смотрел вперед, на дорогу, которая вела в Можайск. Он знал, что эта поездка будет непростой. Сергеев не сдастся так просто. Он будет давить, угрожать, пытаться найти слабые места. Но у Ловца был козырь — тело диверсанта, которое доказывало, что Денисов не предатель, а герой.

Капитан государственной безопасности сидел за столом, перебирая бумаги, когда в дверь постучали. На пороге появился лейтенант Сурков.

— Товарищ капитан, — сказал он, — майор Епифанов прибыл. Он приехал на грузовике, с ним несколько бойцов с пулеметом и младший лейтенант Смирнов. Он привез тело какого-то немца и требует встречи с вами.

Сергеев поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление.

— Тело немца? — переспросил он. — Что за тело?

— Сказал, что это диверсант, который похитил образцы с Объекта-12, — ответил Сурков. — Он утверждает, что начкар Денисов выследил и убил его в лесу.

Сергеев медленно встал из-за стола. В его голове закрутились невеселые мысли. Епифанов снова переиграл его! Он, похоже, привез доказательства, которые могли оправдать Денисова и разрушить все обвинения.

— Пригласите Епифанова и Смирнова, — сказал он холодно. — Я хочу послушать, что они скажут.

Через несколько минут в кабинет вошел Ловец. За его спиной стоял Смирнов. Ловец был в форме, с орденами на груди. Он выглядел уверенным в себе, хотя и очень уставшим, с темными кругами под глазами.

— Товарищ капитан, — сказал он, не здороваясь, — я приехал, чтобы сдать дела, как того требует приказ Абакумова. Но сначала я хочу показать вам кое-что.

Он кивнул Смирнову. И тот достал из своей сумки-планшета вещи барона фон Розена — его воинский жетон, на котором значился шифр военной части «Бранденбург — 800», немецкую зажигалку, немецкие сигареты и, самое главное, письма к родне, найденные во внутренних карманах убитого. И из этих писем было понятно, что звали его Константин Павлович фон Розен, что был он баронским отпрыском из эмигрантов, который добровольно отправился служить немцам, став диверсантом, чтобы мстить большевикам, которых покойный ненавидел при жизни.

— Это доказательства, — сказал Ловец, глядя в глаза Сергееву. — Диверсант был не слишком осторожным, потому таскал с собой много лишнего. Из найденного при нем следует, что служил он в полку «Бранденбург-800» и перешел в наш тыл через линию фронта для диверсионной работы. Сержант Денисов выследил его, вступил в бой и уничтожил этой ночью. Тело находится в кузове грузовика. На нем характерные татуировки. Группа крови на левой руке с внутренней стороны, выше локтя примерно на 10 сантиметров. И еще есть. Можете убедиться лично.

Сергеев внимательно рассматривал доказательства. В его глазах мелькнула досада. Он понимал, что Ловец оказался в выигрышном положении и на этот раз. Удачливый черт…

— Что в лесу убит еще один немецкий диверсант — это хорошо. Но как это доказывает связь с Объектом-12? — спросил он, стараясь сохранить невозмутимость.

— Все предметы с этого объекта возвращены. Они находятся на базе моего отряда под усиленной охраной. Ничего не пропало. И это доказывает, что сержант Денисов не предатель, а герой, — ответил Ловец. — Он вернул похищенные секретные образцы вооружения.

Сергеев сжал кулаки, но сдержался. Он понимал, что Епифанов говорит правду. Или, во всяком случае, излагает версию, очень похожую на правду. Доказательства, предъявленные им, были настоящими. Тело диверсанта с татуировками латиницей оказалось веским аргументом. И продолжать отрицать очевидное казалось бесперспективным.

— Хорошо, — сказал Сергеев, читая письма диверсанта, написанные им на безупречном немецком языке к какой-то девушке по имени Марта, проживающей в Кенигсберге. — Допустим, я поверю. Но у меня остаются вопросы. Откуда взялись эти образцы неизвестного оружия и снаряжения? Когда и кем они были доставлены? И как они оказались у майора Угрюмова?

Ловец твердо взглянул прямо в глаза Сергееву, и в голосе его звучала сталь.

— Я уже говорил вам, товарищ капитан, — ответил он. — Я не знаю, откуда они взялись. Я получил их от Угрюмова для испытаний в боевых условиях. Угрюмов не говорил мне, где он их взял. Он сказал только, что это секретная информация, лишь намекнув, что предметы добыты нелегальной разведкой. Он приказал мне соблюдать строгую секретность и выполнять свою работу. И я ее выполнил, произвел испытания в полном объеме в боях возле деревни Иваники. Потом Угрюмов эти образцы забрал. Вот и все, что я знаю. А Угрюмов скончался сегодня ночью, его уже не спросишь.

Сергеев смотрел на Ловца долго и пристально, но не мог найти слабого места. Епифанов был прав: Угрюмов умер, и его секреты умерли вместе с ним. Никто уже не мог сказать точно, откуда же взялись эти странные предметы.

— Хорошо, — сказал наконец Сергеев. — Я принимаю ваши объяснения, майор. Но это не значит, что я прекращаю расследование о происхождении этих образцов. Я буду продолжать работу. И если я найду что-то, что укажет на вашу причастность к сокрытию правды, я не остановлюсь.

Ловец кивнул, готовый уйти. Но перед этим он задал вопрос, который мучил его с того момента, как он узнал о случившемся, остановив по дороге в штаб свой грузовик у госпиталя и проводив Свету в ясли к ребенку:

— За что вы арестовали санинструктора Полину Макарову?

Сергеев ухмыльнулся, и в его ухмылке явно читалось злорадство.

— Она не прошла проверку после освобождения из плена. Это грубое нарушение. Она могла быть завербована немцами. Пока я не проверю ее, она останется под арестом.

— Проверку проводил комиссар Липшиц, — твердо сказал Ловец. — Он опрашивал свидетелей, тех, кто сидел вместе с Полиной в немецком лагере. Все они дали ей положительные характеристики. Она была освобождена по всем правилам.

— Липшиц умер, — возразил Сергеев. — И его слова теперь не проверить, как и слова Угрюмова. Мы теряем лучших людей…

Он сделал театральную паузу, напустив на себя скорбный вид, потом продолжил:

— А вы, майор, должны понимать, что я действую в рамках закона. Ничего личного.

Ловец почувствовал, как в нем закипает ярость. Он сжал кулаки, но сдержался. Он знал, что не должен давать слабину. Что должен сохранять спокойствие.

— Я требую освободить Полину, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она невиновна. Ее арест — это ошибка.

— Я приму решение, когда все перепроверю еще раз, — ответил Сергеев. — А пока она останется под арестом.

Ловец развернулся и вышел из кабинета, не сказав больше ни слова. Он чувствовал на себе взгляд Сергеева, полный ненависти, но не обернулся. Он знал, что это была маленькая, но важная победа, хоть и не полная. Он защитил деда. Он защитил ученых. Вот только Полина оставалась в тюрьме. И он пока не решил, как ее спасти.

В камере Алексей Григорович сидел на нарах, склонившись над листом бумаги, который ему все-таки дали для записей. Рядом с ним лежал огрызок карандаша, и он время от времени вносил им поправки в схему прибора ночного видения, бормоча себе под нос какие-то формулы и расчеты. Его глаза, обычно живые и энергичные, сейчас были воспалены от недосыпания, но в них горел прежний интерес ученого, который не может остановиться в своих научных поисках, даже находясь в заточении. Он прокручивал в голове схемотехнику необычного устройства, которое было у него в руках до кражи, вспоминал расположение деталей и строил догадки о принципах работы отдельных элементов. И с каждым мозговым штурмом он понимал все больше и больше.

Сергей Ильин сидел напротив, прислонившись спиной к холодной стене, и задумчиво смотрел в одну точку. Его лицо было бледным, осунувшимся, но в глазах тоже теплилась искра надежды. Он думал о том, что видел в лаборатории, о тех удивительных устройствах, которые им довелось изучать всего несколько дней назад. И он представлял себе, как мог бы повторить ту самую винтовку. Илья Журбин, самый молодой из троих ученых, сидел, забившись в угол на нарах и обхватив колени руками. Он выглядел испуганным, растерянным, но тоже не сдавался. Он слушал, о чем говорят его старшие товарищи, и пытался вникнуть в их рассуждения, чтобы тоже быть полезным.

— Я понял, — сказал вдруг Ильин, отрывая взгляд от бумаги с эскизом, которая лежала у него на коленях. — Я понял, как устроен ствол той винтовки, и почему он не перегревается при такой избыточной мощности патрона. Это не просто сталь. Это какой-то особый сплав с добавлением вольфрама или титана. У нас нет таких технологий металлургии, но мы можем попробовать создать нечто похожее. Возможно, ствол получим более тяжелый и менее прочный, но он будет работать. Потому я готов приступить к изготовлению опытного образца.

Григорович поднял голову и посмотрел на него с любопытством.

— Я тоже хотел бы попробовать создать опытную модель, — признался он. — Там используется миниатюрная электроника, которая превосходит все, что мы умеем делать. Но я зафиксировал функциональную схему. Мне понятно назначение основных узлов. И я убежден, что мы сможем повторить прибор ночного видения, используя более простые элементы. Это будет хуже, объемнее и тяжелее, но все равно намного лучше, чем все, что есть у нас сейчас в самых передовых опытных разработках на эту тему.

Журбин кивнул, и в его глазах тоже мелькнула искра надежды.

— И как долго нам потребуется работать, чтобы создать такой прибор? — спросил он, поднимая голову.

— Месяцы, — ответил Григорович. — Но, если мы получим доступ к нормальной лаборатории, к ресурсам и к заводскому оборудованию, мы сможем сделать это достаточно быстро. Я уверен.

В этот момент за дверью послышались шаги. Ученые замолчали, прислушиваясь. Дверь открылась, и на пороге появился Сергеев. За его спиной стоял конвоир.

— Граждане ученые, — сказал Сергеев спокойным тоном, входя в камеру, — я пришел поговорить с вами. Мне доложили, что вы достигли некоторых успехов в своих исследованиях. Это правда?

Ученые переглянулись. Ильин встал, отложил бумагу с эскизом винтовки в сторону и посмотрел на Сергеева, заглянув ему прямо в глаза.

— Да, гражданин начальник, — сказал он. — Мы провели серьезные исследования. Мы разобрались в принципах работы тех образцов, которые изучали. Мы можем начать создавать похожие изделия. Но для этого нам нужно вернуться в лабораторию и получить доступ к оборудованию и материалам.

Сергеев усмехнулся, и в его усмешке было что-то зловещее.

— Значит, вы хотите вернуться в лабораторию? — переспросил он. — А вы не думали, что я могу заподозрить вас в том, что вы сами передали информацию немцам? Что вы сами организовали кражу образцов, чтобы потом, например, получить деньги от врагов на счета в банках Швейцарии?

Григорович побледнел, но выдержал взгляд следователя.

— Это абсурд, — сказал он твердо. — Мы — советские ученые. Ни в какой Швейцарии мы никогда не были и не будем. Мы служим науке и своей стране. Мы не имеем никакого отношения к немцам. Мы просто хотим работать по своим специальностям, чтобы приносить пользу, двигая научно-технический прогресс.

— И вы хотите, чтобы я поверил вам на слово? — Сергеев подошел ближе, нависая над ними. — Вы знаете, что образцы были похищены. Но вы еще не знаете, что они были возвращены. Обстоятельства изменились. И теперь я буду решать, куда эти образцы направить. И я должен быть полностью уверен в тех людях, которые получат допуск для работы с ними.

Ильин шагнул вперед, заслоняя собой Григоровича.

— Гражданин начальник, — сказал он, и голос его звучал твердо и уверенно, — вы можете быть уверены в нас. Работая с этими образцами, мы уже поняли кое-что. И сейчас на основании технологий, обнаруженных нами в образцах до их кражи, мы полны решимости создавать оружие и приборы, которые помогут нашей армии победить врага. Мы уже определили кое-какие принципы работы этих устройств. И мы можем сделать их аналоги. Но для этого нам нужно предоставить условия для дальнейшей научно-исследовательской и научно-практической деятельности. Если вы оставите нас в тюрьме, вы потеряете уникальный шанс. Мы можем дать Красной Армии то, чего у нее никогда не было, и что обеспечит ей превосходство над немцами.

Сергеев смотрел на них долго и пристально, и в его глазах читались сомнения и колебания. Он понимал, что ученые могут быть полезны. Но он также понимал, что они могут все-таки быть как-то связаны с кражей, организованной немецкими диверсантами. А потому, возможно, представляют потенциальную угрозу. С другой стороны, эти трое уже работали с секретными образцами, а предоставлять допуск еще кому-то означало уравнение с новыми неизвестными, тогда как этих троих контролировать было довольно легко.

— Допустим, — сказал он наконец. — Я дам вам такую возможность. Вы вернетесь на Объект-12. Вы получите постоянный доступ к лаборатории. По вашим чертежам на заводах будут изготавливаться необходимые детали. Но вы будете работать под моим контролем. Я усилю охрану и наблюдение. И вы станете докладывать мне о каждом шаге. Если я узнаю, что вы пытаетесь связаться с кем-то за пределами объекта, вы вернетесь сюда. И тогда уже не выйдете.

Ильин кивнул, чувствуя, как внутри него разливается облегчение.

— Мы согласны, — сказал он за всех, как самый старший по возрасту. — Мы будем работать. Мы обеспечим результаты.

Сергеев развернулся и направился к выходу, но на пороге остановился, обернулся и даже слегка улыбнулся.

— Хорошо. Я даю вам еще один шанс. Я поговорю с майором Епифановым, у которого сейчас находятся образцы, — сказал он. — Я потребую, чтобы он вернул их в лабораторию в ближайшее время. Вы получите их обратно. И тогда вы докажете свою преданность стране практическими изделиями.

Железная дверь камеры захлопнулась, ученые смотрели друг на друга, и в их глазах была надежда.

— Мы сделаем это, — сказал Григорович. — Мы создадим совершенно новые устройства! И тогда никто не сможет обвинить нас в предательстве.

Ильин кивнул, и в его глазах снова зажегся интерес исследователя.

— Да, — поддержал он коллегу. — Мы сделаем все, что в наших силах. Мы дадим стране оружие, которое изменит ход войны. И это будет наш вклад в победу!

Светлана сидела на кровати в съемной коммунальной комнатушке, держа на руках сына, и плакала от счастья. Она вернулась домой. Она обнимала своего маленького Сережу и кормила его грудью. Он был жив, здоров и улыбался ей своей беззубой улыбкой, когда отрывал свой маленький ротик от соска.

— Сереженька, — шептала она, прижимая малыша к себе, — мамочка вернулась. Мамочка здесь. А папочка передавал тебе большой привет с поцелуем.

Ребенок еще был слишком мал, чтобы понимать такие нюансы, но ласковый голос матери и ее молоко успокаивали его. И он смеялся, а потом снова прикладывался к соску. И Светлана чувствовала, как внутри нее разливается тепло. Она была с сыном. Она повидалась с мужем, у которого, оказывается, все в порядке. И ничто, даже продолжающаяся война, казалось, не могло разрушить это ее ощущение счастье.

Но в душе у нее все-таки оставалась тревога. Она вспомнила о Полине, которая за время ее отсутствия оказалась в тюрьме. Она думала о муже, который остался в лесу и героически стрелял ночью из пулемета, убив немецкого диверсанта. А она тоже принимала в этом участие, выполняя роль второго номера пулеметного расчета. Получалось, что она помогла обезвредить врага! И у нее теперь имелся повод гордиться собой, хотя дядя Коля и просил никому никогда об этом не рассказывать. Ведь это была самая настоящая военная тайна!

Еще Светлана подумала о том, что дядя Коля снова собирался уходить воевать. И она очень надеялась, что он не потащит с собой на фронт ее мужа. Одно дело — тыловая служба, пусть даже предполагающая иногда стычки с диверсантами. И совсем другое — передовая, с которой приходили ужасные слухи о том, что генералы не жалеют красноармейцев, кидая их в атаки на немецкие пулеметы, минометы и пушки с одними лишь винтовками. И, к сожалению, эти слухи подкреплялись тем потоком раненых, который не прекращал течь через госпиталь Можайска.

«Я буду ждать, — подумала она. — Я буду ждать вас, дядя Коля. И я верю, что вы вернетесь. Но моего Николеньку не берите, пожалуйста, в свой отряд, а оставьте служить на прежнем месте».

Малыш, наевшись, начал засыпать. Она поцеловала сына в макушку, уложила рядом с собой на кровати у стеночки, закутав одеялом, легла рядом и закрыла глаза, чувствуя, как сон медленно окутывает и ее. В этом сне не было войны, не было смерти, не было боли. Только мир, только любовь, только надежда на лучшее будущее.

Наступал вечер, а связной все не приходил. Зибер сидел в углу, прислушиваясь к звукам города, доносившимся снаружи: время от времени проезжали машины, и что-то кричали на перекрестках патрульные. Рядом с ним лежал автомат, готовый к бою. Горбин дежурил у окна, всматриваясь в наступающие сумерки.

Вдруг возле самых развалин послышались шаги. Зибер мгновенно вскочил, схватив оружие. Но Горбин уже узнал человека и подал знак, что все в порядке. Через полминуты посетитель вошел в комнату. Это был Фриц.

— Я опоздал, за что прошу прощения, — сказал Фриц, снимая с плеча мешок. — Но я принес все, что нужно.

Фриц был невысоким сутуловатым мужчиной средних лет с сероватым от щетины лицом, которое не запоминалось, и с тусклыми усталыми карими глазами, которые имелись на лицах миллионов других мужчин, не выделяясь ничем особенным. Он был завербован еще при оккупации Можайска вермахтом. Простой рабочий, внук остзейского немца, сочувствующий Германии и ненавидящий советскую власть за гонения на кулаков, из-за чего зажиточной сельской семье пришлось срочно бросать хозяйство в деревне и искать заработок в городе, пока не раскулачили с позором. Этот человек был полезен по-своему. И не только, как связной. Он работал на продовольственном складе в Можайске и имел доступ к продуктам, которые можно было менять на взрывчатку или на оружие через местных криминальных элементов, хорошо знакомых Фрицу и имеющих связи по всей Московской области.

— Показывай, — приказал Зибер. — Что у тебя есть?

Фриц развязал мешок и высыпал на перекошенную столешницу содержимое: несколько тротиловых шашек, детонаторы, провода, «адскую машинку» с будильником и электрической батареей.

— Этого достаточно, чтобы пустить под откос целый эшелон, — сказал Фриц. — Я обменял эти «игрушки» на три мешка муки и два ящика тушенки. Местные бандиты готовы на все ради еды.

Зибер осмотрел взрывчатку и часовой механизм. И остался доволен.

— Отлично, — сказал он. — Теперь у нас есть все, что нужно. Мы подготовим ловушку.

Как только Фриц ушел, Горбин повернулся от окна и тоже посмотрел на бомбу, которую начал собирать Зибер.

— Мы убьем этого проклятого Ловца, — сказал молодой граф. — Мы взорвем его машину. И тогда мой друг будет отмщен.

— Да, — ответил Зибер. — Мы сделаем это. Но сначала нам нужно дождаться подходящего момента. В городе сейчас неспокойно. Патрули усилены. Будем выдвигаться к объекту глубокой ночью.

Горбин кивнул и проговорил, почесав затылок:

— Придется действовать очень осторожно. Если о нас узнают, то устроят настоящую охоту. И мы не выберемся живыми.

— Пусть охотятся потом, после взрыва автомобиля, — усмехнулся Зибер. — А пока мы поохотимся на их начальство. Как только устроим переполох, так и уйдем обратно в лес. И они не успеют нас догнать.

Когда возвратились на базу, Ловец сидел у костра, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри снова нарастает дурное предчувствие.

— Командир, — раздался голос Смирнова, который подошел к костру с бланком расшифровки, — Ветров доложил, что получена радиограмма от Сергеева. Ученые возвращаются на Объект-12. И он требует вернуть образцы. Надо бы их отвезти под усиленной охраной.

Ловец поднял голову. В его глазах мелькнули сомнения.

— Подожди, Володя, — сказал он. — Я должен подумать. Вернуть образцы или использовать их в нашем отряде.

Попаданец только что вернулся из Можайска, где говорил с Сергеевым. Разговор получился непростым. А теперь ему нужно было принимать новое трудное решение. Ученых отпустили, но он должен был вернуть образцы в их лабораторию. И тут возникала неприятная дилемма. Если он отдаст все уникальные предметы ученым, то снова потеряет контроль над своими вещами из будущего! А если нет, если оставит свои вещи себе, как спецтехнику для оснащения диверсионного отряда, то Сергеев будет иметь повод арестовать его за самоуправство. Такие уж тут реалии.

— И что вы решили, товарищ майор? — спросил Смирнов.

Ловец помолчал, глядя на огонь. Потом сказал:

— Они уникальные, но я все-таки верну их. Ученым они нужнее, чем нам в отряде. Если те специалисты смогут создать хоть что-то похожее, это будет огромным шагом вперед для всей советской науки. К тому же, мы не можем снова рисковать этими секретными образцами в боевых условиях. Тогда в Иваниках нам очень повезло, что они не попали в руки к врагам. А ведь могли бы и попасть. Я сильно рисковал… Так что пусть ученые изучают и двигают прогресс. Может быть, из этого получится что-нибудь хорошее.

— Но Сергеев будет контролировать всю работу ученых, — заметил Смирнов.

— Я знаю, — проговорил Ловец. — Но у нас нет выбора. Мы должны довериться тем ученым, какие есть. И мы должны надеяться, что они смогут сделать что-то интересное на основе этих образцов.

Он встал от костра и сказал:

— Готовь машины. Я сам поеду с конвоем и отвезу образцы на Объект-12. А там поговорю с учеными. Вдруг они расскажут мне что-то, чего не сказали Сергееву.

В небольшой комнате на втором этаже, которую выделили лейтенанту государственной безопасности Константину Орлову для работы после того, как его прежний кабинет на первом этаже временно занял Сергеев, было тихо. Здесь даже было тише, поскольку стрекот пишущих машинок из соседнего большого кабинета, занятого машинистками-стенографистками, остался внизу. А еще там постоянно хлопали двери и скрипели половицы: кто-то поднимался или спускался по лестнице, входил в здание или выходил из него.

Орлов сидел за письменным столом, склонившись над бумагами, которые лежали перед ним в аккуратной стопке. Его лицо было бледным и выглядело уставшим, а под глазами залегли темные круги, потому что он не давал себе времени для отдыха. Он почти не спал последние сутки, выполняя ответственное задание, которое поручил ему Ловец перед отъездом в лес навстречу отряду.

Перед тем, как уехать на мотоцикле, Ловец сказал ему:

— Костя, у меня есть для тебя важное задание. Проверь утечку среди машинисток-стенографисток. Кто-то сливает информацию немцам. Я подозреваю, что крот сидит именно там. Присмотрись к ним. Найди того, кто передает сведения врагу. Вот тебе лист секретного документа, напечатанный в единственном экземпляре. Эти сведения каким-то образом попали к немцам. Попробуй сличить шрифты.

Орлов кивнул тогда, не задавая лишних вопросов. Он знал, что Ловец не стал бы давать такое задание без веской причины. И теперь он сидел в своем кабинете, перебирая документы, и пытался найти ту самую ниточку, которая привела бы его к предателю. В руках он держал тот самый единственный экземпляр машинописного текста, который отдал ему майор Епифанов. Это было описание лесной партизанской базы — той самой, где сейчас находился сам майор, и где он развернул лагерь своего отряда. Документ составляли, когда Угрюмов еще был жив, и предназначалась эта секретная бумага для очень ограниченного круга лиц. Орлов знал, что этот документ видели только несколько человек: он сам, Ловец, Смирнов, Угрюмов и та машинистка, которая его печатала.

Он поднес лист к свету, всматриваясь в буквы, и сравнивал его с другими документами, которые вышли из-под разных пишущих машинок. И вдруг обнаружилось совпадение с бумагами, которые печатала Зоя Никанорова. Шрифт был одинаковым: буквы «о» и «а» слегка смещены вверх на каждой странице. Это характерная особенность именно ее пишущей машинки, — старого «Ундервуда», который стоял у Никаноровой на рабочем столе. Орлов еще раз проверил другие документы, напечатанные другими машинистками: у них были иные особенности отклонений шрифтов. Но ни у кого не было такого же смещения букв.

— Значит, это ты напечатала, Зоя? — прошептал он, глядя на документ на столе и протирая круглые стекла своих очков носовым платком. — Неужели ты передаешь информацию немцам?

Он отложил бумагу и задумался. У него уже появились подозрения, но пока не имелось прямых доказательств против Зои. Только факт, что она печатала данную секретную бумагу. Но это само по себе не значило, что именно Зоя разгласила информацию. Ведь возможно, что какая-то из пяти других штабных машинисток подсмотрела, заглянув в напечатанную бумагу до того, как она легла на стол Угрюмова.

Орлов старался не уподобляться сотрудникам, вроде Сергеева и его заместителя Суркова, которые не гнушались действовать нахрапом. Потому Орлов не мог просто так арестовать старшую машинистку. Ему нужно было сначала найти что-то более веское в качестве доказательства, например, факт передачи информации, или связь с немецким агентом, или еще какие-то улики, которые однозначно указывали бы на причастность Зои к шпионажу. Тем более, ему трудно было поверить в виновность Никаноровой, поскольку, в последнее время, он симпатизировал ей. Они вместе обедали в столовой. И Орлов даже провожал Зою до общежития пару раз…

Попаданец приказал всем оставаться снаружи, а сам спустился вниз. «Чтобы подготовить секретные образцы к транспортировке», — так он сказал о своих собственных вещах. И теперь он стоял в землянке один, глядя при свете керосиновой лампы на разложенные на нарах вещи из будущего. Его вещи. Его «приблуды», как он сам их называл. И он хотел с ними попрощаться, рассматривая в последний раз.

Винтовка конструкции Лобаева с рифленой ствольной коробкой и особыми снайперскими патронами, которая прошла с ним через бои под Соледаром и под Бахмутом. После того, как он разбил тепловизор, в комплекте к винтовке еще оставался совершенный оптический прицел… Он провел пальцами по холодному металлу винтовки, и в груди защемило. Эти вещи стали частью его жизни, частью его самого. Они связывали его с тем миром, откуда он пришел, с 2023 годом, с той его прежней реальностью, которая теперь казалась ему такой далекой и иллюзорной, словно бы этих лет, проведенных им в двадцать первом веке, никогда не существовало.

— Ну что, красавица, — прошептал он, обращаясь к винтовке, — пора нам расставаться.

Он поднял оружие, приложился к оптическому прицелу с дальномером и баллистическим калькулятором, взглянув через него. Четкая картинка, идеальная оптика с удобной прицельной сеткой. В его памяти всплыли мгновения: вот он лежит в засаде, ждет врага, ветер колышет траву, солнце садится за горизонт. Вот он делает поправку, плавно нажимает на спуск, и пуля летит точно в цель…

— Ты была со мной в самые трудные моменты, — сказал он, опуская винтовку и кладя ее обратно на нары. — Ты спасла мне жизнь не раз. И я буду помнить тебя всегда.

Кроме винтовки, имелось и снаряжение, — бронежилет, разгрузка, шлем и снайперская маскировочная накидка, тоже не раз спасавшие ему жизнь. Тактические ботинки с прочной подошвой и удобными стельками, в которых он мог идти многие километры без устали, не натирая ноги. Универсальный сканер частот со встроенным детектором дронов, позволявший определять приближение вражеских «птиц» и просушивать радиоканалы врагов.

Еще был компактный бинокль с прибором ночного видения, тот самый, который давал ему преимущество в ночной тьме после утраты тепловизора. Ловец взял бинокль в руки, — небольшой, в пластиковом корпусе. Он вспомнил, как прошлой ночью увидел через него врагов, которые подкрадывались к схрону в ночи, и как выиграл ночной бой, убив диверсанта точным выстрелом за сотню метров. Потому что видел в темноте с помощью этого полезного прибора.

— Без тебя я буду слепым во тьме, — прошептал он. — Но у меня есть мои люди с особым чутьем, вроде Чодо. А еще есть верный пес Афганец. Они теперь будут моими ночными поводырями.

Он положил прибор обратно и взял в руки бронежилет: тяжелый, надежный, с множеством карманов и креплений. Он провел пальцами по ткани, чувствуя ее текстуру, и вспомнил, как этот жилет спас его от осколков, как он чувствовал удары пуль, которые попадали, но не могли пробить.

— Ты прикрывал меня, — сказал он. — Ты был моей второй кожей. И я буду скучать по тебе.

Ловец сел на нары, обхватив голову руками. Внутри него поднималась странная тоска, которую он не мог объяснить. Он не был сентиментальным человеком. Война давно отучила его от лишних эмоций. Перед ним лежало его оружие и снаряжение. И теперь он должен был подготовить все это к транспортировке. Но сейчас, глядя на эти вещи, он чувствовал, как сжимается сердце.

«Они — часть меня, — думал попаданец. — Часть моей прошлой жизни в будущем. Там, в 2023 году, я был не таким, как сейчас. Я был просто штурмовиком у „музыкантов“. А здесь, в 1942 году, я изменился, стал совсем другим человеком. Я увидел молодыми деда и бабушку, увидел своего маленького отца, обрел друзей, нашел любовь… Но все эти вещи помогли мне стать тем, кем я стал: командиром особого отряда, который выполняет свой воинский долг на этой войне с немцами».

— И я знаю, что должен сделать это, — сказал он себе. — Я знаю, что должен отдать «приблуды» ученым. Им нужнее эти вещи. Изучая их, они смогут создать новые технологии, которые спасут тысячи жизней. Но мне все равно грустно. Грустно расставаться с тем, что стало частью меня.

«Я должен быть сильным, — думал Ловец. — Я не имею права на слабость. Но как же тяжело расставаться со всеми этими „приблудами“, которые давали мне уверенность, сделав меня здесь тем, кого боятся враги и уважают друзья».

Он четко осознавал, что сильно изменился. Теперь он стал командиром, наставником, защитником. Он нес ответственность за жизни двадцати восьми бойцов, за жизнь своего молодого деда, за жизнь своей молодой бабушки и маленького отца, за жизнь Клавдии, которая, возможно, уже умирала в госпитале от тифа, за жизнь Полины, которая сидела в тюрьме, и которую предстояло каким-то способом оттуда вытаскивать. И он чувствовал, как тяжесть всей этой ответственности давит на его плечи.

Он все-таки заставил себя начать аккуратно упаковывать вещи в ящики, приготовленные для перевозки. И каждый предмет он брал с особой бережливостью, словно прощаясь с другом. Наконец, попаданец положил последнюю вещь из будущего в ящик и закрыл крышку. Потом Ловец сел на нары и закрыл глаза, снова вспоминая свое прошлое, оставшееся в будущем.

В этот момент люк в землянку отворился, и оттуда его окликнул Смирнов:

— Товарищ майор, все готово к выезду на Объект-12.

Ловец открыл глаза. В них мелькнула грусть, но он быстро взял себя в руки, повернувшись к Смирнову.

— Отлично, — откликнулся он. — Опечатывай ящики, как положено, и зови бойцов, чтобы выносили аккуратно. Я хочу сопровождать груз и лично передать образцы ученым. Я должен убедиться, что все в порядке.

Смирнов кивнул и побежал выполнять приказ командира.

Орлов встал из-за стола, подошел к окну и посмотрел вниз, на улицу. Там, у входа в штаб, стояла группа бойцов из караула, которые курили и о чем-то разговаривали. Внезапно мимо них прошла Зоя. Она вышла из здания и направилась в сторону рынка, неся в руках небольшую дамскую сумочку. Орлов нахмурился, проводив ее взглядом. Что-то в ее походке показалось ему странным. Она шла через двор, слишком часто оглядываясь по сторонам, словно боялась, что за ней следят.

— Куда это ты направилась, Зоя Никанорова? — прошептал он, глядя ей в след.

Он быстро оделся в шинель, сунул револьвер за пазуху в скрытно носимую кобуру на левом боку и вышел из кабинета. На лестнице он встретил Суркова.

— Костя, ты куда? — спросил он, заметив озабоченное лицо Орлова.

— Есть у меня одно подозрение, — ответил Орлов, не останавливаясь, потому что ему не слишком хотелось делиться информацией с этим прихвостнем Сергеева. — Я проверяю версию. Если я прав, то у нас в штабе завелся шпион.

Сурков хотел спросить что-то еще, но Орлов уже вышел на улицу и направился вслед за Зоей. Он держался на расстоянии, прячась за углами домов и за разбитыми машинами, которые все еще кое-где стояли вдоль дороги, хотя прошло уже почти три месяца после окончания боев в Можайске. Зоя шла нервно, и Орлов заметил, что она несколько раз останавливалась, оглядываясь, чтобы проверить, не следят ли за ней.

Она свернула в переулок, который вел к старому дому, наполовину разрушенному бомбежкой. Орлов замедлил шаг, стараясь не привлекать внимания. Он видел, как Зоя подошла к стене дома, оглянулась по сторонам и быстро опустила руку в щель между кирпичами. Она что-то положила туда, потом быстро пошла дальше к рынку.

Орлов подождал, пока она скроется за углом, потом подошел к разбитой стене и заглянул в щель между кирпичами. Там лежал небольшой листок, записка, сложенная в несколько раз. Он вытащил ее, развернул и пробежал глазами. Это явно было сообщение для связного, написанное от руки каким-то шифром, отчего текст выглядел совершенно безобидным на случай, если его вдруг прочитает кто-нибудь посторонний: «Ваша собачка нашлась. Приходите завтра в семь утра к проходной».

— Вот она, улика, — прошептал Орлов, сжимая бумагу в руке. — Теперь ты моя, Зоя Никанорова!

Он сначала спрятал бумагу в карман, но потом передумал. Вернув записку на прежнее место, он затаился в развалинах, сжимая в руке наган. В его голове уже созревал план. Он арестует не только Зою, но и того, кому она передавала записки! Орлов рассудил, что Зоя никуда не денется, а вот связного надо обязательно дождаться, чтобы взять с поличным. И лучше даже проследить, куда он потом пойдет…

Лаборатория на Объекте-12 выглядела так же, как и в прошлый раз, когда Ловец проникал сюда ночью. Те же столы и верстаки, заставленные громоздкими измерительными приборами, те же инструменты и бумаги, разложенные в беспорядке. Но теперь здесь было светло. Сквозь высокие окна в стенах бывшего заводского цеха лился яркий весенний солнечный свет. И здесь присутствовали ученые, которые смотрели на Ловца с любопытством и надеждой.

Сергей Ильин стоял у центрального стола, нервно потирая руки. Он выглядел уставшим, осунувшимся, но в его глазах горел тот самый огонь, который появляется у ученых, когда они чувствуют, что стоят на пороге великого открытия. Алексей Григорович стоял рядом, сжимая в руках очки, которые он постоянно протирал носовым платком. Илья Журбин, самый молодой из них, стоял чуть позади, робко поглядывая на Ловца.

— Товарищ майор, — сказал Ильин, когда Ловец вошел в лабораторию, а бойцы следом за ним вносили ящики, — нас предупредили, что вы привезете образцы. Мы очень рады! Это даст нам возможность продолжить исследования!

Ловец кивнул, но на его лице не было улыбки. Он чувствовал, как внутри него сжимается что-то от предстоящего расставания с дорогими ему вещами. Но он знал, что все-таки должен сделать это. Ради победы. Ради будущего страны.

— Да, — сказал он, обращаясь к Ильину. — Я привез образцы. Все, что было похищено, теперь здесь. Начальник караула Николай Денисов выследил и ликвидировал похитителя. Он только что вернулся к месту службы, сейчас в караульном помещении. Вы можете поблагодарить его позже. А сейчас, перед тем, как я отдам все найденные предметы вам обратно, я хочу кое-что сделать.

Он подошел к ящикам, которые бойцы поставили на пол у входа, и открыл крышку. Внутри лежали его вещи, и Ловец на мгновение задержал взгляд на них, чувствуя, как в груди поднимается волна грусти от расставания с ними.

— Я хочу показать вам, как пользоваться всем этим снаряжением, — сказал он, поворачиваясь к ученым, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы можете изучать их устройство сколько угодно, но, если вы не поймете, как они работают, ваши исследования будут неполными. А я уже испытывал все это в боевых условиях. Меня подробно инструктировал покойный Угрюмов. И я знаю, как всем этим правильно пользоваться. Потому хочу передать вам свой опыт.

Ученые переглянулись. В их глазах мелькнуло удивление, смешанное с благодарностью.

— Это было бы замечательно, товарищ майор! — воскликнул Григорович. — Мы действительно не до конца понимаем принципы работы необычных устройств.

— Я объясню, — сказал Ловец, доставая винтовку из ящика. — Но сначала давайте пройдемся по всем образцам по порядку.

Он взял в руки винтовку, повернулся к ученым и начал рассказывать про нее все то, что знал сам, кроме времени выпуска и настоящего происхождения оружия.

Константин Орлов стоял в тени полуразрушенного дома и наблюдал за тайником. Это было подходящее безлюдное место. И ничего удивительного в том, что немецкий связной забирал сообщения от Зои Никаноровой именно отсюда, Орлов не видел. Патрули, обычно, не заходили в этот переулок, а соседние здания, наполовину разрушенные во время боев за город, никто пока не спешил восстанавливать. И руины стояли заброшенными, отбрасывая на закате резкие тени.

Орлов ждал уже почти два часа, и его терпение начинало истощаться. Вокруг вечерело. Да и ноги, обутые в обыкновенные кирзовые сапоги, замерзли. Он уже собирался вернуться и дать указания патрульным на одной из центральных городских улиц, чтобы вызвали подкрепление, когда в наступивших сумерках мелькнула тень. Человек в гражданской одежде, в сером пальто и серой кепке, невысокий, сутуловатый, с лицом, которое не запоминалось, быстро прошел к тайнику, забрал записку Зои и что-то положил туда взамен. Потом он оглянулся по сторонам и быстро пошел в сторону рынка, то и дело озираясь. Его движения выдавали в нем шпиона, который знал, что за ним могут следить.

Орлов решил проследить маршрут связного, потому через несколько секунд пошел следом на безопасном расстоянии. Он старался двигаться тихо, как тень, старался не выдавать себя ни звуком, ни движением. Но это было не так просто сделать, потому что под ногами хрустело битое стекло, вылетевшее из разбитых окон во время бомбежек и до сих пор не убранное. Да и связной то и дело оборачивался, проверяя, не идет ли кто за ним. И в какой-то момент Орлов понял, что его заметили.

Неизвестный ускорил шаг, потом перешел на бег, нырнув в подворотню еще одного дома, наполовину разбитого бомбами. Орлов бросился за ним, но в темноте споткнулся о какой-то разбитый ящик, с грохотом упал, выругался сквозь зубы, поднялся и продолжил преследование.

— Стой! — крикнул он. — Стой, стрелять буду!

Но человек, которого он преследовал, успел затаиться в вечерних тенях. И он внезапно набросился. Резко ударив сбоку Орлова по руке с наганом обломком доски, он выбил оружие. Револьвер отлетел за кучу мусора. И Орлову ничего не оставалось, как схватиться со связным в рукопашную. И тут злую шутку сыграло незнание Орловым этих руин, в то время, как связной прекрасно ориентировался в них.

Связной резко ударил его ногой в колено, и Орлов пошатнулся, потеряв равновесие. А в следующий миг сильный толчок руками заставил особиста оступиться, и он полетел в темноту открытого канализационного люка. Орлов успел лишь коротко вскрикнуть, когда его тело рухнуло вниз в сырую холодную тьму канализационного коллектора. Он ударился головой о бетонную стену, а потом темнота поглотила его. И он провалился в забытье.

Фриц стоял над люком, тяжело дышал и смотрел в бетонный колодец. Он слышал, как тело упало куда-то вниз, и ждал, не раздадутся ли звуки, указывающие на то, что Орлов жив. Но было тихо. Только вода капала где-то в глубине, да ветер завывал над головой. Он надвинул на люк какой-то разбитый комод, валявшийся рядом, быстро оглянулся по сторонам и скрылся в темноте переулка, растворяясь в ночи, словно серый призрак.

Ночь опустилась на город плотной черной пеленой. Луна спряталась за низкими облаками, и только в редкие моменты, когда она проглядывала в облачные разрывы, тусклый свет освещал изуродованные войной руины. Ветер гулял по пустым комнатам разрушенного склада, завывая в проломах стен, и гонял по полу пыль и мелкий мусор.

Зибер сидел в углу, привалившись спиной к разбитому шкафу, и чистил автомат при свете свечи. Его движения были механическими, отработанными до автоматизма. Он проделывал эти нехитрые однообразные манипуляции сотни раз, и каждый раз разборка и сборка оружия успокаивали его, помогали сосредоточиться. Рядом с ним лежал рюкзак с боеприпасами и продуктами, приготовленный к тому моменту, когда придется выходить. Горбин охранял, напряженно всматриваясь в темноту, и его раненое плечо по-прежнему болело, напоминая о той перестрелке, в которой погиб его друг барон Розен.

— Вы уверены, что мы сможем уйти? — спросил Горбин, не оборачиваясь. — После того, что мы сделаем, русские будут прочесывать каждый метр.

— Мы уйдем, — ответил Зибер, и в его голосе слышалась стальная уверенность. — У нас есть план. Фриц достал нам эту гражданскую одежду и краденые документы. Мы пройдем посты и уйдем через линию фронта. Все будет хорошо, не переживай.

Горбин хотел что-то сказать, но в этот момент в развалинах снаружи послышался шорох. Горбин мгновенно вскинул автомат, направляя его в темноту. Но через мгновение он узнал фигуру человека, потому что луна как раз высветила ее. Это был Фриц.

Он выглядел плохо в свете свечи: запыхавшийся, с дикими глазами, в которых застыл страх. Его одежда была в грязи, на лбу выступил пот, и руки дрожали, когда он сжимал какой-то листок.

— Герр Зибер! — выдохнул он, пытаясь отдышаться. — Я принес! Я принес записку! От Матильды!

Горбин подошел к нему. Он взял записку, написанную мелким почерком. Это была шифровка. Бессмысленный текст про найденную собаку, истинное содержание которого мог прочитать лишь тот, кто знал код.

— Время выезда машины из гаража — семь часов утра, — прочитал Горбин, и в его глазах мелькнула хищная усмешка. — Отлично. Матильда сделала свою работу. Завтра утром этот проклятый Ловец умрет.

Фриц стоял перед диверсантами, тяжело дыша, и его глаза все еще бегали от страха.

— Герр Зибер, — сказал он, и голос его дрожал, — я должен уйти с вами. За мной пошел человек от тайника. Он вынул наган, а я ударил его доской, вышиб оружие, а потом столкнул того оперативника в канализационный колодец. Он, наверное, мертв. Но если его найдут, они могут понять, что это сделал я! Они выследят меня и арестуют!

— Успокойся, — сказал Зибер холодно. — Ты сделал все правильно. Оперативник мертв. Ты сам сказал. Значит, никто не узнает, что это сделал ты.

— Но, я боюсь! — Фриц шагнул ближе, и в его голосе послышалась мольба. — Особисты найдут меня! Они будут искать! Я не могу остаться здесь! Я должен уйти с вами!

Зибер смотрел на Фрица долго, пристально, и в его глазах мелькнуло что-то, что Горбин не мог прочитать. Он не знал, что думает его командир, но чувствовал, что что-то не так.

— Ты хочешь уйти с нами? — переспросил Зибер, и его голос стал тише, опаснее.

— Да! — воскликнул Фриц. — Я сделал все, что вы просили! Я достал вам одежду, документы и взрывчатку, я помогал вам с едой и передавал сообщения! Я рисковал своей жизнью! Я заслужил уйти с вами!

Зибер молчал. Он смотрел на Фрица, и в его голове крутились мысли. Этот человек знал слишком много. Он знал их планы, их маршруты, их лица. Он был свидетелем, а свидетели — это опасность. Если Фрица поймают, он может выдать все. А если он пойдет с ними, то станет обузой, — гражданский, знакомый с криминалом, но не обученный военному делу, который замедлит их движение и привлечет внимание.

— Ты не можешь пойти с нами, — сказал Зибер, и в его голосе зазвучала сталь. — Ты не обучен. Ты не умеешь тихо ходить по лесу, не умеешь ориентироваться, не умеешь стрелять. Ты станешь обузой. Мы не сможем тебя защитить. А твое неумение маскироваться нас выдаст.

Фриц побледнел, и его глаза расширились от ужаса.

— Но я помогал вам! — закричал он. — Я рисковал своей жизнью ради вас! Я заслужил, чтобы вы взяли меня с собой!

— Ты получил свою плату, — ответил Зибер холодно. — Мы обещали тебе деньги. И мы сдержали слово. Ты получил всю сумму, которую просил. Но ты не пойдешь с нами.

Фриц шагнул к нему, и в его глазах мелькнуло отчаяние, смешанное с гневом.

— Вы не можете так поступить со мной! — закричал он. — Я сделал все, что вы просили! Я предал страну, где живу, ради вас! А теперь вы бросаете меня, как ненужную вещь?

— Ты не понимаешь, — сказал Зибер, и его голос стал ледяным. — Это война. Война не терпит сантиментов. Ты сделал свой выбор. Теперь ты должен жить с последствиями.

Фриц смотрел на него, и в его глазах застыл страх. Он понял, что Зибер не возьмет его с собой. Он понял, что останется один, и, если его поймают, его ждет смерть. И в этом отчаянии он сделал последнюю попытку.

— Тогда я расскажу все! — выкрикнул он, и его голос сорвался на крик. — Если вы не возьмете меня, я пойду в НКВД и расскажу! О вас, о ваших планах, о Матильде!

Горбин напрягся, хватая автомат. Он смотрел на Фрица, и в его глазах мелькнула ненависть.

— Ты угрожаешь нам? — спросил он, делая шаг вперед.

— Я не угрожаю, — ответил Фриц, но в его голосе слышалась истерика. — Я просто хочу жить! Я хочу, чтобы вы взяли меня с собой!

Зибер смотрел на него долго, пристально, и в его глазах мелькнула холодная решимость. Он знал, что должен сделать. Фриц стал угрозой. Он знал слишком много, и его попытка шантажа была не пустыми словами. Если он пойдет к русским, все будет потеряно.

— Ты прав, — сказал Зибер, и его голос стал мягче, почти ласковым. — Ты заслужил уйти. Я это понял.

Фриц замер, не веря своим ушам. В его глазах мелькнула надежда. Но он еще не знал, какой смысл вложил в эти слова Зибер.

— Правда? — переспросил связной. — Вы возьмете меня с собой?

— Ты заслужил то, что заслужил, — мягко сказал Зибер, делая шаг к нему.

Он подошел к Фрицу вплотную и положил руку ему на плечо. Фриц выдохнул с облегчением, и на его лице появилась улыбка. Но в следующий миг улыбка застыла на его лице, сменившись ужасом.

Зибер выхватил нож, который всегда носил с собой, и одним быстрым, точным движением вонзил его в сердце Фрица. Глаза связного расширились, он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только хрип с кровью. Он схватился за грудь, где быстро расплывалось кровавое пятно, и рухнул на пол.

Зибер стоял над ним, глядя на его тело, и его лицо было бесстрастным. Он вытащил нож, вытер его о куртку мертвеца и спрятал обратно.

— Прости, Фриц, — сказал он холодно, глядя на тело. — Но чем меньше свидетелей, тем лучше.

Горбин смотрел на него, и в его глазах мелькнул страх. Он знал, что Зибер был жестким, но не думал, что он может быть настолько хладнокровным, чтобы прикончить собственного связного.

— Он же помогал нам, — сказал Горбин, и его голос дрогнул. — Он был нашим союзником.

— Он был слаб, — ответил Зибер, поворачиваясь к нему. — И он стал угрозой. Если бы мы оставили его в живых, он бы предал нас. Или его бы поймали и заставили говорить. Ему сели на хвост неспроста. Значит, уже подозревали. А мы не можем рисковать из-за него.

Горбин смотрел на тело Фрица, на его застывшее лицо, на его открытые глаза, которые смотрели в пустоту, и чувствовал, как внутри поднимается дурнота. Он знал, что Зибер прав. Но это не делало ситуацию легче.

— Что мы будем делать с телом? — спросил он, отворачиваясь.

— Мы спрячем его здесь, в этих руинах, — ответил Зибер. — В подвале. Никто не найдет его быстро. А до утра мы сделаем свое дело и уйдем через линию фронта.

Он подошел к телу, взял его за ноги и потащил к лестнице, которая вела в подвал. Горбин помог Зиберу. И через несколько минут тело Фрица исчезло в темноте подвала, присыпанное мусором.

Зибер вытер руки о штанину и повернулся к Горбину.

— Теперь мы должны быть готовы проникнуть в гараж, — сказал он. — Тогда утром машина взорвется, Ловец умрет, а мы уйдем.

Горбин кивнул, но в его глазах была тревога. Он знал, что они сделали, и это заставляло его нервничать. Но он также знал, что пути назад нет.

— Мы убили своего, — сказал он тихо. — Мерзкое чувство.

— Мы сделали то, что должны были сделать, — произнес Зибер. — Теперь мы идем дальше. Вдвоем.

Он сел на пол, продолжив собирать обратно детали своего автомата, разложенные на какой-то русской газете. Потом взглянул на часы. Времени оставалось не так уж и много. Скоро они будут готовы.

Когда они покинули временное пристанище, ночь над Можайском была по-прежнему темной. Облака затянули небо, словно гигантское одеяло, и только редкие просветы позволяли бледному лунному свету пробиваться сквозь них, выхватывая из мрака силуэты полуразрушенных зданий. Промозглый ветер середины апреля гулял по пустым улицам и завывал в проломах стен, создавая жутковатую симфонию ночного города. Где-то вдалеке слышались редкие взрывы — это саперы до сих пор уничтожали мины и неразорвавшиеся снаряды на окраинах. Тревожные громкие звуки напоминали о том, что война не ушла далеко, а продолжается даже здесь, в тылу.

Зибер и Горбин двигались почти бесшумно, растворяясь в темноте переулков. Они выучили этот маршрут наизусть. Матильда заранее передала им подробную схему, а также план гаража и расписание смены караула. Диверсанты с помощью Матильды узнали, что в час ночи часовые меняются, и есть примерно пятнадцать минут, когда старый караул уже ушел в караулку пить чай, а новый еще не заступил на пост. Это был их шанс, узкое окно возможностей, которое должно открыть путь к цели.

Зибер чувствовал, как адреналин пульсирует в его крови. Он знал, насколько это рискованно. Он знал, что, если их поймают, их ждет мучительная смерть. Но он также знал, что другого шанса может не представиться. Ловец был слишком опасен. А Хорстер не простит неудачи на этот раз. И если для выполнения задания нужно пожертвовать всем, — он был готов к этим жертвам.

— Идем, — прошептал он, жестом приказывая Горбину следовать за ним.

Они пробрались через забор и колючую проволоку, пущенную по его верху, спрыгнув на крышу гаража из руин соседнего безжизненного здания, проломленная стена которого примыкала почти вплотную. Шифер скрипнул под их весом, заставив диверсантов замереть на несколько секунд. Но тишина вокруг осталась прежней. Задачу облегчало то, что на краю гаражной крыши тоже зиял пролом, оставшийся после боев, но так и не заделанный. И Зибер скользнул внутрь, а за ним последовал Горбин.

Гараж был полупустым и пах бензином, машинным маслом и сыростью. В углу стоял грузовик, за ним виднелся мотоцикл, накрытый брезентом, который колыхался от сквозняка. А прямо перед диверсантами находилась довольно новая «Эмка». Она стояла темным силуэтом, и в тусклом синем свете электрического фонарика со светофильтрами казалась угрожающей, как затаившийся зверь.

Зибер подошел к ней и осмотрел номера.

— Та машина, — прошептал он, и в его голосе послышалось удовлетворение. — Мы заминируем ее. Я поставлю часовой механизм на семь тридцать утра. Матильда сообщила, что начальник выезжают в Москву в семь. Значит, к этому времени машина должна быть точно уже в пути. Ловец не доедет до места.

Горбин стоял у двери, прикрывая Зибера, который залез под машину, и всматривался в темноту. Его раненое плечо ныло, но он не обращал на это внимания. Он думал о Розене, о том, как они учились вместе в кадетском корпусе, как мечтали о том, что вместе совершат подвиги во имя освобождения русских земель от большевизма и всей этой красной чумы. И их мало волновало то обстоятельство, что для этого придется встать в войне на сторону врагов России, на сторону Германии. И теперь Розен был мертв и лежал где-то в лесу, убитый этим проклятым Ловцом.

Горбин сжал кулаки и прошептал:

— Быстрее, Франц. У нас мало времени. Я слышу шаги снаружи. Караул сменяется.

Но Зибер работал быстро и уверенно. Его руки двигались с точностью часовщика. Диверсант закрепил взрывчатку под днищем, подсоединил детонатор и установил часовой механизм. Каждое его движение было выверенным, каждое действие — отработанным до автоматизма. Еще через несколько минут Зибер вылез из-под автомобиля.

— Готово, — сказал он, поднимаясь и вытирая руки о штанины. — Теперь остается только ждать. Утром эта машина взлетит на воздух.

Зибер еще раз прислушался, убедившись, что часовой механизм, тщательно завернутый в старую ватную телогрейку, не привлекает внимания своим тиканьем. После этого диверсанты выскользнули из гаража тем же путем, как и вошли. Только на этот раз им пришлось спрыгивать с крыши гаража прямо на улицу. Впрочем, патрулей рядом не оказалось, и диверсанты скрылись в ночи, оставляя за собой смертельную ловушку. Ветер завыл в руинах, словно оплакивая тех, кому суждено было погибнуть на рассвете.

Утро середины апреля выдалось пасмурным и холодным. Весенний ветер гнал по небу клочья облаков. Сергеев вышел из штаба, поправил фуражку и задержался на мгновение, вдыхая свежий утренний воздух. Он чувствовал себя уверенно. Он добился своего. Епифанов был отстранен от должности временно исполняющего обязанности начальника Особого отдела, а ученые и уникальные предметы, которые они исследовали, вернулись на Объект-12. И теперь Сергеев собирался ехать в Москву для личного доклада Цанаве. И он был уверен, что начальник на этот раз будет им доволен.

— Товарищ капитан, машина готова, — доложил Сурков. — Прикажете подать к подъезду?

— Да, я и так уже задерживаюсь с выездом, — ответил Сергеев, глядя на часы, и в его голосе слышалось беспокойство. — Я должен вовремя доложить товарищу Цанаве о том, что порядок в штабе наведен. Мне нужно успеть до его совещания с Абакумовым. Остаешься за главного сегодня, лейтенант, а я вернусь к вечеру.

Он сел в машину, закрыл дверь и кивнул водителю. Мотор зарычал, и «Эмка» бодро тронулась с места, выезжая со двора штаба. Сергеев откинулся на сиденье, положив свой портфель с бумагами рядом, потом закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Он думал о том, как будет строить свою карьеру дальше, а еще о том, как хорошо, что наконец-то Епифанов больше не сможет помешать ему вести дела так, как он считает нужным.

Машина выехала из города и проехала совсем немного, когда под днищем раздался оглушительный взрыв. «Эмку» подбросило в воздух, ее разорвало на куски, и пламя взметнулось к небу, окрашивая серое утро в багровые тона. Осколки стекла и металла разлетелись в разные стороны, и гул взрыва разнесся по всему шоссе, заставив встречные грузовики резво сворачивать в разные стороны. Пламя охватило то, что осталось от автомобиля. А тело Сергеева, обгоревшее и изуродованное, лежало среди обломков.

Сурков, которому сразу же сообщили о происшествии патрульные, замер у телефонного аппарата, не веря своим ушам. Он не знал, что делать. Он не знал, кому можно доверять. Он только понимал, что это была диверсия. И что ответственность за нее ляжет на всех, кто был причастен к охране штаба.

— Кто это сделал? Кто предупредил врагов о поездке начальника? И этот кто-то где-то здесь. Знать бы только, кто именно, — прошептал он в пустоту.

В лесу на базе отряда Ловец стоял на поляне и встречал пополнение. Жуков сдержал слово: по его приказу прибыли три грузовика с бойцами. Двадцать восемь десантников, все со снаряжением, с припасами на три дня и с оружием, готовые к бою. Ловец смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается надежда. Теперь у него была уже половина отряда, а вскоре обещали прислать еще и саперный взвод.

— Товарищ майор! — доложил взводный командир, младший лейтенант Олег Еремеев. — Взвод прибыл в ваше распоряжение. Все боеспособны, вооружены, экипированы, готовы к выполнению боевого задания.

Ловец лично приветствовал и проверял каждого бойца, заглядывая в глаза, оценивая готовность. Личный состав оказался не однородным. Попаданец видел перед собой улыбающиеся молодые лица, еще не обожженные войной, и суровые неулыбчивые лица тех, кто уже понюхал пороха и познал горечь потерь. Но он знал, что каждый из них полон решимости побеждать. И это придавало ему сил.

— Вольно, — кивнул Ловец. — Разместите бойцов в лагере. Пусть отдыхают и привыкают к обстановке. Завтра начнем тренировки и слаживание. Я сам проведу занятия по тактике и стрельбе.

Панасюк проводил Еремеева и его бойцов к палаткам, чтобы размещаться. Ловец остался у грузовиков, размышляя о предстоящей операции. Он знал, что рейд под Ржев будет еще труднее, чем под Вязьму. Он знал, что многим из этих бойцов суждено погибнуть. Но он также знал, что сделает все возможное, чтобы они выжили и победили.

В этот момент к нему подбежал Ветров. Радист выглядел взволнованным, в руках он держал листок бумаги, — только что принятую шифровку.

— Товарищ майор, — сказал он, — срочное сообщение. Машина Сергеева взорвалась сегодня утром в Можайске. Он погиб.

Ловец замер, и в его голове закрутились мысли. Сергеев мертв! Это была новость, которую он не ожидал услышать.

— Что известно? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал без лишних эмоций.

— Сообщают, что машина взорвалась на трассе через пятнадцать минут после выезда из штаба, — ответил Ветров. — Сурков подозревает диверсию. В городе объявлена тревога. Ищут возможных сообщников.

Прошло всего полчаса после трагедии. В штабе Особого отдела царила паника. Сурков стоял у телефона в кабинете Сергеева, глядя на его пустой стул, и чувствовал, как нарастает отчаяние. Он не знал, что делать. Он не знал, кому можно доверять. Он только знал, что должен найти виновных. Но он пока не понимал, как это сделать?

Вдруг дверь открылась, и на пороге появился Орлов. Он был бледен, от него воняло, а на его одежде виднелись грязные коричневые разводы, на лбу — ссадина, на затылке — большая шишка, но он стоял на ногах и выглядел решительным. Его глаза горели азартом охотника.

— Сурков, — позвал он, шагнув в кабинет, — я знаю, кто помогал диверсантам.

Лейтенант госбезопасности вскочил на ноги, не веря своим глазам.

— Орлов? Ты откуда такой? — спросил он. — Что с тобой случилось?

— Я упал в канализацию, — ответил Орлов, садясь на стул, потому что ноги его подкашивались от головокружения после сотрясения мозга. — Меня столкнул туда немецкий связной, когда я попытался его задержать. Я потерял сознание, пролежал всю ночь, а когда очнулся, выбрался наружу с трудом. Но теперь я точно знаю, кто помогал диверсантам.

— И кто же? — спросил Сурков.

— Это Зоя Никанорова. Вот, взгляни, к этой бумаге имелся очень ограниченный доступ, но немцы все-таки узнали точное расположение партизанской базы в лесу, — сказал Орлов, протягивая машинописную страницу. — Наша старшая машинистка-стенографистка работает на немцев. Я выследил ее тайник, где она оставляла сведения для связного. Она передавала информацию диверсантам. И я уверен, что это она помогла им проникнуть в гараж и заминировать машину.

Сурков пробежал глазами тот машинописный листок, который принес Орлов, сравнивая его с другими бумагами, которые печатала Никанорова. И его лицо побледнело еще больше. Он видел характерное смещение букв.

— Это же серьезная улика! Почему же ты не сказал сразу? — воскликнул он.

— Я не был уверен. Потому решил проследить за ней, — проговорил Орлов. — А теперь совершенно ясно, что Зоя Никанорова — немецкая шпионка. И мы должны арестовать ее немедленно, пока она не сбежала.

Сурков сжал карандаш в руке, чувствуя, как гнев поднимается в нем. И он бросил в лицо Орлову обвинение:

— Если бы ты сразу высказал свои подозрения, то Сергеев остался жив!

Но Орлов парировал:

— Не мог же я ее арестовать без веских доказательств, а только на основании совпадения шрифта. К тому же, надо было попытаться выследить связного… Кто же знал, что они так быстро подготовят диверсию?

Сурков проговорил недовольно:

— Твое промедление привело к ужасной трагедии. Сергеева жалко. И шофера его. Совсем молодой был парень. Хорошо, хоть ты понял, кто виноват, а то Сергеев думал на медсестру из госпиталя Полину Макарову… А сейчас надо арестовать эту тварь по имени Зоя. Немедленно! Я сам этим займусь. А ты возьми людей и прочесывай город в поисках связного, раз ты сам его видел в лицо.

Зоя Никанорова сидела в камере, глядя на запертую дверь, и не верила в то, что произошло. Ее тайна была раскрыта. Она знала, что ее ждет расстрел, потому сразу созналась во всем, чтобы попытаться смягчить статью чистосердечным признанием. Она знала, что больше никогда не увидит своих родителей и свою маленькую сестру. Но она также знала, что не могла не попытаться помочь своим самым близким людям. Хотя бы так, как могла, работая на врагов.

В камеру вошел Орлов. Молодой мужчина в очках, который испытывал к ней симпатию. Он был бледен, но держался прямо. Он посмотрел на Зою, и в его глазах было удивление, смешанное с презрением.

— Зачем ты это сделала? — спросил он тихо. — Зачем ты предала свою страну, предала всех нас?

Зоя подняла голову, и в ее глазах стояли слезы.

— Немцы сказали, что убьют мою семью, если я не стану сотрудничать, — ответила она сквозь рыдания. — Моих родителей, мою младшую сестренку… Они в заложниках у них… У меня не было выбора…

Орлов покачал головой.

— У тебя был выбор, — сказал он. — Ты могла прийти ко мне и рассказать все. Мы бы нашли способ помочь твоей семье через партизан. Но ты выбрала предательство. И теперь ты ответишь за это.

Он вышел из камеры, не оглядываясь, и железная дверь захлопнулась за ним, отрезав Никанорову от внешнего мира навсегда.

Полина вышла из ворот тюрьмы, щурясь от яркого солнечного света, и почувствовала, как внутри нее разливается странное чувство. Она была свободна! Она выдержала и не сломалась. Она смотрела на серое небо, на разрушенные дома, на редких прохожих, которые торопились по своим делам, на военных регулировщиков, стоявших на перекрестках с красными флажками в руках, на робкую зеленую травку, уже пробивающуюся на газонах после длинной зимы, и не могла поверить, что все это снова вокруг нее вместо серых бетонных стен камеры.

На улице ее ждал Орлов. Он стоял в кожаной куртке и шлеме танкиста возле своего мотоцикла и улыбался, несмотря на усталость и бледность.

— Здравствуйте, Полина, — сказал он. — Рад вас видеть.

— Здравствуйте, Константин Александрович, — ответила она, подходя к нему. — Спасибо, что освободили меня.

— Я помню, как вы героически помогали раненым возле деревни Иваники, — сказал Орлов. — Вы очень храбрая женщина. Сергеев не смог найти никаких доказательств вашей вины. И теперь вы свободны. А он погиб.

Полина кивнула со скорбным видом. Об этой трагедии говорили с самого утра между собой даже охранники в тюрьме. Весть о диверсии быстро облетела весь город. Но Полине было не очень-то жалко человека, который ее арестовал по надуманному предлогу. В ее глазах была иная тревога.

— А как Коля? — спросила она. — Как майор Епифанов?

— Он сейчас в лесу, на базе своего отряда, — ответил Орлов. — Он готовится к рейду, встречает пополнение.

Полина задумалась на мгновение, потом посмотрела Орлову прямо в глаза.

— Я хочу поехать к нему, — сказала она твердо. — Я хочу отправиться с ним. Хочу записаться в его отряд. В качестве санинструктора.

Орлов удивленно поднял бровь.

— Вы уверены, Полина? Это очень опасно. Николай Семенович готовится снова идти в тыл к немцам. Там будет трудно и страшно. Никто не знает, что ждет отряд в новом рейде.

— Я знаю об опасностях, — ответила она, и в ее голосе не было сомнений. — Но я не могу больше сидеть в госпитале и ждать, когда за меня кто-то решит мою судьбу. Я хочу быть рядом с ним. Я хочу помогать. Я хочу быть полезной. И я хочу быть там, где он.

Орлов смотрел на нее долго, пристально, и в его глазах мелькнуло уважение. Он видел, что эта женщина не сломалась. Она выдержала тюрьму, допросы, угрозы. Она выдержала все, что уготовила ей судьба. И теперь она была готова идти дальше.

— Хорошо, — сказал Орлов. — Я отвезу вас к Епифанову. Но помните: это ваш выбор. И вы должны быть готовы ко всему.

Полина улыбнулась, и в ее улыбке была надежда. Она знала, что хочет быть рядом с Ловцом, что бы ни случилось.

— Я готова, — сказала она.

Весенний ветер гулял по улицам Вязьмы, гоняя пыль, запахи гари и сырости. Город жил своей жизнью — полуразрушенный, оккупированный немцами, израненный войной, но все еще дышащий, все еще не мертвый. Где-то вдалеке со стороны фронта, придвинувшегося к городским предместьям, слышалась канонада. Но здесь, в центре, было относительно тихо.

Конспиративная квартира, где все последнее время жила Анна Зуева, была погружена в полумрак. Тяжелые портьеры задернуты, свет керосиновой лампы тускло мерцал, отбрасывая на стены дрожащие тени. Анна сидела на кровати в шелковом халате, подаренном Хорстером, и смотрела на свои руки. Они дрожали.

Она знала, что загнана в угол. Она раскрыта, а связь с Центром потеряна. У нее не осталось никого, кто мог бы помочь. Только она сама и этот человек, который держал ее в этой квартире под домашним арестом, как в клетке, и обращался с ней, как с игрушкой, которую можно ласкать, а можно и ломать по желанию. Карл Хорстер, штурмбанфюрер СС, который запер ее и использовал для своих шпионских игр, теперь требовал от нее полной покорности.

Анна вспомнила тот день, когда он смотрел на нее с холодной усмешкой и говорил: «С этой минуты ты — моя рабыня. Ты будешь делать лишь то, что я скажу. Иначе умрешь». Она тогда испугалась, но согласилась, чтобы выиграть время. А сейчас, когда не осталось ни надежды, ни выхода, она поняла, что больше не может так жить. И она решилась.

Когда Хорстер вошел в спальню, Анна подняла голову. В ее глазах не было страха, — только усталость и решимость. Хорстер усмехнулся и подошел ближе. Он навис над ней, и его лицо было зловещим в тусклом свете лампы, когда он начал разговор с обычных уже угроз.

— Ты — моя рабыня, — повторил он. — Ты будешь служить мне, пока я не решу, что ты больше не нужна. И если ты попытаешься сбежать или предать меня, я убью тебя. Медленно и мучительно. Ты поняла?

Анна посмотрела на него, и потянулась к ремню его брюк, в очередной раз делая вид, что собирается играть в любовь. Но в ее взгляде появилось что-то новое. Что-то, что Хорстер раньше не видел. Это была сталь.

— Я поняла, — ответила она.

Внезапно Анна сильно ударила Карла коленом в промежность, а ее руки скользнули к его кобуре. Она не знала, где взяла силы, но ее тренированное тело актрисы двигалось очень быстро. Она выхватила его пистолет и отступила назад, сняв его с предохранителя. Хорстер на мгновение согнулся от боли и опешил, удивленный ее внезапной смелостью. Но он быстро взял себя в руки и шагнул вперед, пытаясь схватить ее за руку, чтобы отобрать оружие.

А она отступила еще и выкрикнула, направив ствол «Вальтера» Карлу в грудь:

— Я поняла, что больше не боюсь тебя!

— Ты забываешься, — прошипел он. — Ты — моя собственность. Я могу сделать с тобой все, что захочу.

— Нет, хватит, — сказала Анна, и ее голос стал ледяным. — Теперь я сделаю то, что захочу.

Она нажала на спуск прежде, чем Карл успел среагировать. Выстрел прозвучал глухо, но в тишине комнаты он показался оглушительным. Хорстер пошатнулся, прижал руку к груди, где быстро расплывалось кровавое пятно. Он смотрел на Анну с удивлением, словно не верил, что она осмелилась.

— Ты… — прошептал он, и его глаза закатились. Он рухнул на пол, и его тело застыло в неестественной позе.

Анна стояла над ним, сжимая дымящийся пистолет в дрожащих руках, и смотрела на труп ее мучителя. Она чувствовала пустоту внутри. Не было радости, не было облегчения, — только холодная тишина. Она опустилась на колени рядом с ним и на миг закрыла глаза. Она думала о своей жизни, о том, как она оказалась здесь, в этом аду. Она думала в это мгновение о тех, кого любила, о тех, кого потеряла. Среди своих многочисленных любовников она вспомнила и Угрюмова. И она поняла, что больше не может продолжать этот путь.

— Простите меня, — прошептала она в пустоту. — Простите меня, что не смогла быть сильнее. Простите меня, что не смогла выжить.

В прихожей затопали. Прихвостни Хорстера уже спешили на выстрел к нему на помощь. Вот только помогать уже было некому. Увидев, как они врываются в комнату, Анна поднесла пистолет к виску и, не колеблясь, нажала на спуск. Второй выстрел прозвучал, и тело Анны упало рядом с телом ее палача. Кровь смешалась на старом паркете, а керосиновая лампа продолжала мерцать, отбрасывая свет на две фигуры, которые застыли в этом последнем объятии смерти.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.