Original title:

THE TEMPLE OF FORTUNA

Elodie Harper

На русском языке публикуется впервые

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

The Temple of Fortuna

Copyright © Elodie Harper, 2023

All rights reserved.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

Ночь утопает в аромате олеандра, чья ядовитая сладость для Амары непременный атрибут Рима. В окружении других женщин она стоит у высоких арочных окон с видом на залитый лунным светом город, который млеет от ласкового дуновения ветерка, все еще теплого после изнурительной дневной жары. Сюда, на вершину Палатина[1], уличный шум едва долетает, и все же столица империи определенно не спит. В любой час стучат по булыжникам мостовой колеса телег; и Амаре прекрасно известно, что там, у подножия дворцового холма, воздух пропитан зловонием, а не ароматом цветов.

Отблески факелов мечутся по мраморному полу и покрытым росписью стенам, подсвечивая золото узоров, и оно переливается, словно расплавленное. Роскошь, окружающая Амару, разительно отличается от мрака, давившего на нее в «Волчьем логове», но, несмотря на весь блеск и пышность, здесь также присутствует боль. Перед ними царица Береника: темные локоны не убраны, на лице потеки сурьмы. Царица Иудеи всегда была великолепной актрисой и без умысла не делала ни единого шага, но Амара знает, что эти ее слезы непритворны. Даже самым сильным женщинам любовь разбивает сердца.

В зале стоит гул от приглушенных рыданий, с которыми причитающие служанки толпятся вокруг царицы, цепляясь за ее одежды. Их Амара рассматривает с холодным любопытством, гадая, многие ли здесь искренне сожалеют об отъезде госпожи. Среди тех, кто пришел проводить Беренику, меньше влиятельных лиц, чем она ожидала. Вероятно, Тит все-таки не изменит своего решения и на этот раз его возлюбленная действительно отправится в ссылку. Он столько раз обещал избавиться от Береники, но в итоге не мог разлучиться с женщиной, которая во всех отношениях была его женой. Амара уверена, что Береника оценит иронию происходящего: именно в тот момент, когда она достигла вершины колеса Фортуны, когда ее возлюбленный стал императором, Тита вынуждают низвергнуть ее.

Череда провожающих медленно движется вперед. Скоро придет очередь Амары прощаться. Она старается запомнить все увиденные здесь лица, пересчитывая их про себя. Ее патрон Деметрий ожидает подробнейшего отчета. Именно за этим ее сюда и послали – чтобы понять, насколько велика вероятность очередного возвращения Береники. Амара убеждает себя, что пришла бы отдать дань уважения в любом случае; в конце концов, она действительно глубоко восхищается царицей. Но в глубине души понимает, что, попроси ее Деметрий держаться подальше, она бы его послушала.

Прищурившись, Амара пытается разглядеть новое лицо в зале – жена какого-то сенатора? – когда замечает, что женщина перед ней, которая, казалось, никогда не устанет прижимать усыпанную драгоценностями руку Береники к своей груди, наконец-то собирается уходить. Амара поспешно делает шаг прямо в объятия царицы.

– Плиния Амара. Ты пришла.

Кажется невозможным, что она слышит глубокий голос царицы в последний раз. Амара смотрит Беренике в глаза, видя следы недавних слез. Женщине, похитившей сердце Тита, около пятидесяти, и насмешники уже вовсю подшучивают над ее дряхлостью, но от их издевок красота Береники не тускнеет. Даже сейчас, проведя ночь в слезах, она остается одной из самых потрясающих женщин, что доводилось видеть Амаре. Но Тит выбрал ее не из-за этого. Император любит Беренику за то, что вызывает ненависть ее врагов: она сильная женщина, потрясающе умная, не скрывающая своего мнения.

– Он снова пошлет за тобой, – внезапно выпаливает Амара, позабыв все льстивые слова, которые так долго готовила. – Когда пройдет хотя бы год его правления в Риме, когда он укрепится на троне. Я в этом уверена.

– Все так говорят. – Береника указывает на ожидающих своей очереди. Затем, шмыгнув носом, выпрямляется. – Но тогда, возможно, я откажусь возвращаться. – Амара встречается взглядом с царицей, и та улыбается. – А возможно, и нет.

Тут на лице Береники проскальзывает усталость, и Амара понимает, какую боль причиняет ей попранная гордость. Ведь ей приходится зависеть от капризов мужчины, пусть даже самого могущественного на свете.

– Мне будет не хватать твоего чтения, – говорит Береника. – Адмирал не солгал насчет твоего голоса.

– Ты слишком добра. Я уверена, что в Иерусалиме у тебя будет множество умелых помощников.

– Но без твоего чувства юмора. И пытливого ума. – Голос Береники становится ломким, словно прихваченная морозом трава. – Полагаю, что твой визит, Плиния Амара, должен утешить меня много лучше прочих. Должно быть, меня все-таки ждет возвращение в Рим. Ведь ты не из тех, кто выбирает тонущий корабль.

Амара колеблется. Береника нередко так поступает – награждает собеседника похвалой, которая вполне может обидеть.

– Нет сомнений, что твой триумф лишь вопрос времени, – произносит Амара. – Но сегодня ничто не помешало бы мне прийти сюда.

– Тогда, раз уж мы обе так уверены в скорой встрече, я не стану прощаться.

Береника протягивает Амаре руку для поцелуя. Та склоняет голову, и царица отворачивается, будто бы навстречу следующему посетителю. Еще мгновение Амара ждет официального разрешения удалиться, которого так и не следует. Она пытается поймать взгляд одной из служанок, которые тихо всхлипывают, вцепившись в подол царского платья, но девчонка отводит глаза в сторону. Амаре ничего не остается, кроме как уйти.

Она отступает, по-прежнему склонив голову, не желая проявить неуважение, а затем как можно незаметнее покидает зал и направляется к лестнице. Своды дворца внезапно начинают давить, словно на них лег груз горя царицы и отсутствия императора. Амара едва сдерживает себя, чтобы не ринуться вниз по мраморным ступенькам бегом, как ребенок. Напротив, она величаво направляется мимо проводящих жизнь в карауле рабов и позолоченных статуй Августа, Ливия и Цезаря, чтобы, пройдя под свисающими с потолка масляными лампами, похожими на созвездия, выбраться в прохладу ночи. Ее паланкин уже ждет.

Носилки покачиваются, когда рабы поднимают их с земли, – и Амаре кажется, будто она пьяна. Она откидывается на подушки, мягкая ткань которых ласкает кожу, с трудом подавляя желание схватиться за перекладины. Ей все никак не удается привыкнуть к тому, что ее носят другие люди; малейшая запинка в ее воображении ведет к падению. Собственные ноги кажутся намного более надежными. Легонько, кончиками пальцев сдвинув прячущие ее занавески, она приоткрывает маленькую щелочку – достаточную, чтобы видеть происходящее снаружи и при этом самой оставаться незамеченной. Они покидают территорию императорского дворца, с его фонтанами и цветами, и выходят на улицы. Сердце Амары бьется чаще. Ей совсем не нравится передвигаться по Риму ночью. Они спускаются по склонам Палатина, мимо усеявших окрестности дворца магазинчиков, уже закрытых на ночь, прежде чем ступить на Викус Лонгус[2]. Тряский паланкин Амары нередко останавливается, поскольку улица забита тележками каменщиков, спешащих к колоссальному Флавиеву амфитеатру. Оказавшись у строящейся громады, она с интересом выглядывает наружу. Арена призраком высится в ночном небе, и арки светлого камня словно обрамляют темноту внутри. Театр смерти Веспасиана, источник невероятного количества стуков, криков и пыли, почти завершен. Отсюда к дому ведет прямая дорога; по ней Амара могла бы пройти и во сне. Деметрий живет на Викус Лонгус, неподалеку от Квиринальского холма, на котором с давних пор укоренилось семейное древо его бывшего хозяина Веспасиана. Переезд нового императора на Палатин – одно из немногих отступлений Тита от порядков, принятых при отце; и Амара надеется, что отдаленность ее патрона от дворца в пространстве не станет знаком потери прежнего влияния. Прошли те времена, когда Деметрий возвращался с приема у императора за считаные мгновения; теперь дорога стала длиннее и беспокойнее, но она хотя бы достаточно широкая и людная. Извилистые, полные опасностей улицы города особенно пугают Амару.

Она наблюдает ночную жизнь Рима сквозь щелочку в занавесках. Вот поблизости проходит состоятельный мужчина в окружении рабов с факелами. Он не обращает внимания на проститутку, призывно выглянувшую из арки. Амара видит, как та беззвучно ругается вслед мужчине, потрясая тощей рукой. Что-то в полной уныния позе женщины пробуждает воспоминания Амары, снимает с них покровы – и вот уже незнакомка исчезает, уступив место Крессе, давно умершей подруге Амары из борделя в Помпеях. Затем и она растворяется в тенях.

Аромат благовоний сообщает о приближении к храму Фебриды, расположенному на полпути к дому Амары, задолго до того, как паланкин оказывается у расписанного алтаря богини лихорадки, дымящегося подношениями. Амара делает знак от сглаза. Поклонение италийцев Фебриде противоречит всему, чему ее учили в Греции, где ее отец-доктор – в своей работе постоянно сталкивающийся со смертью – старательно избегал любого упоминания Аида. Зачем привлекать к себе смерть или болезнь? Это совершенно неразумно. Настроения Амары не улучшают и надписи на стенах, снова и снова попадающиеся на глаза: «Поддельная Клеопатра», «Выскочка с Востока», «Иудейская распутница». Кажется, ненависть к Беренике разлита повсюду.

Амара опускает занавески, погружаясь в темноту с мерзким ощущением в животе. Чужеземные блудницы в Риме не пользуются популярностью; возможно, безопаснее всего не выставлять себя напоказ. Кто знает, не навлечет ли на себя нахальная греческая куртизанка гнев авторов этих надписей, который они желали бы излить на изгнанную царицу? В Риме всегда было неспокойно, недовольство здесь тлело, словно угли, готовые вспыхнуть пламенем; но никогда это не ощущалось с такой силой, как теперь. С самого дня смерти императора Веспасиана четыре месяца назад Амара была напугана. Этот город слишком давно не видел мирной передачи власти.

Даже окутанная темнотой, Амара понимает, что дом близок, по ухабу, который носильщикам приходится обойти, прежде чем остановиться у дверей Деметрия, по резкому запаху благовоний, доносящемуся из расположенного рядом храма Фортуны Милостивой. Мужчины снимают паланкин с плеч, помогая ей выбраться наружу.

Привратник Сальвий встречает ее во дворике:

– Он ожидает тебя.

Стоит Амаре переступить порог дома, как ее накрывает знакомое ощущение спокойствия. Чувство принадлежности, которое воспринималось как должное дома, в Афидне, когда был жив отец, хотя атриум здесь намного роскошнее, чем был у них в Аттике. Амара, откинув покрывало с головы и позволяя шелку скользнуть на плечи, шагает по мраморным полам. Стены здесь не украшены росписями, они отделаны мозаикой из мерцающего стекла, цвета которого кажутся неестественно яркими даже в свете ламп. Деметрий заказал эти изображения за много лет до того, как встретил Амару, но их дерзость всегда вызывает у нее улыбку. Когда в других богатых домах картины на стенах прославляют богов во всем их блеске и могуществе, он решил отдать должное хитрости. Словно бесценные самоцветы, сияют на стенах сюжеты басен Эзопа, жалкого раба-грека. Гости в доме Деметрия оказываются под пристальными взглядами целого скопления лис, волков, мышей и коров. Впервые попав в его дом, Амара спросила, что он хотел этим сказать. Деметрий лишь рассмеялся: «Дорогая моя, гордись тем, что другие презирают. Кому есть дело до того, что ты раньше была проституткой, а я – рабом? Посмотри, кем мы с тобой стали теперь».

Некоторое время понадобилось на то, чтобы добраться до другой части дома, комнаты которой выходят в сад. Дверь в спальню ее патрона приоткрыта, а перед ней стоит на страже юный раб. Амара кивком отпускает парнишку. Сквозь дверь видно, что Деметрий задремал, ожидая ее. Он сидит, откинувшись на спинку дивана, с закрытыми глазами и расслабленно опустившейся челюстью. Она с шумом затворяет дверь, чтобы разбудить его, поскольку он не желает признавать слабости своего возраста; затем неторопливо задвигает щеколду, давая ему возможность прийти в себя, пока она стоит спиной.

– Как там Береника?

Повернувшись на звук его голоса, она пересекает комнату, чтобы устроиться рядом.

– Как и следовало ожидать. Убита горем, разгневана, полна гордости. Похоже, он действительно собирается сослать ее на этот раз. Там чувствовалась безнадежность.

Деметрий вздыхает:

– Плиний говорит почти то же самое. Тит решился – как бы невероятно это ни было. Кого еще ты там видела?

Амара пробегается по списку, ближе к концу начав считать на пальцах, чтобы убедиться, что никого не пропустила.

– И он удалил из дворца всех музыкантов и актеров.

– Вообще всех? – Деметрий поднимает бровь. – Я слышал, что он выгнал танцовщиц, но не певцов же. При дворе теперь определенно все по-другому.

– Возможно, мы с тобой станем там двумя главными распутниками.

Ее попытка пошутить не удостаивается даже улыбки Деметрия.

– Куртизанки всегда нужны, если они не пытаются добиться слишком большой власти. – Он понижает голос, хотя они в комнате совершенно одни. – Посмотри на брата императора. Он отказался поцеловать Антонию Цениду, конкубину отца, но это не помешало ему завести собственную.

Напряжение сковывает Амару, словно нежеланные объятия. Она знает, к чему ведет эта беседа. Домициан. Ненадежный младший брат императора, чье недовольство отказом Тита поделиться властью после смерти их отца известно всем, а амбиции и жестокость служат источником постоянных тревог ее патрона. Ходят слухи, что он убийца, хотя, конечно, никто не посмел бы обвинить Домициана публично. Деметрий внимательно смотрит на Амару:

– Не стоит делать такое кислое лицо, моя дорогая.

Он кладет руку на ее колено с наигранной заботой, заставляя ее нахмуриться.

– Очень даже стоит. Совершенно ясно, о чем ты попросишь меня дальше.

– Проблема в том, калиста[3], что такую отличную шпионку, как ты, не использовать глупо.

– Как лестно, – ворчит Амара, ничуть не смягченная ласковым греческим словом.

– Что ж, можешь радоваться или киснуть по этому поводу, дело твое. Но мне все-таки нужно, чтобы ты завтра навестила Сатурию.

– Эта девчонка меня бесит. – Шевельнувшись, Амара заставляет его убрать руку. – Кроме того, от нее никогда ничего путного не добьешься. Не думаю, что Домициан посещает Сатурию ради бесед о политике. Сомневаюсь, что он вообще с ней о чем-то говорит. Я бы не стала. Она совершенная дурочка.

– Мужчины всегда что-нибудь выбалтывают женщинам, с которыми спят. Это неизбежно.

– А ты не думаешь, что Домициан заподозрит во мне подосланную тобой шпионку, если я буду навещать ее слишком часто? Или того хуже: что, если его жена решит, что он спит и со мной тоже. Едва ли нам стоит приобретать врага в лице такого, как Домициан.

– Со стороны все будет выглядеть так, словно две хорошенькие куртизанки встречаются, чтобы поболтать о фасонах нарядов. Иногда, любовь моя, то, что большинство недооценивает твой ум, становится преимуществом. Однако я этого никогда не делаю.

Амаре вспоминаются сцены из басен в доме Деметрия. Его дань хитрости. Она понимает, что он так высоко ценит ее и поэтому тоже, но все же хмыкает, не желая признавать, что его лесть сработала.

– Я обращаюсь к тебе лишь из-за величайшего уважения к твоим талантам, Плиния Амара.

Деметрий продолжает наступление, обняв ее за талию. Ее губы вздрагивают в попытке удержать недовольную гримасу. Чувствуя близость победы, он наклоняется, чтобы запечатлеть на ее губах легкий поцелуй.

– Отлично, – произносит она тоном женщины, делающей огромное одолжение. – Я навещу ее.

– Плиний тоже хочет, чтобы ты завоевала расположение Сатурии, если тебя это порадует.

От Амары не ускользает тот факт, что Деметрий предпочел объявить об этом, только получив ее согласие. Редкое проявление ревности, которое позволяет себе ее патрон, – сомнения в том, кому она предана больше: ему или Плинию, подарившему ей свободу.

– Радостнее от этого не становится, – заявляет она с притворной досадой. – В том, что вы оба мной командуете, нет ничего приятного. – Краем глаза она замечает улыбку, появившуюся на его лице. – А теперь, полагаю, ты ждешь, что я останусь на ночь.

Амара целует Деметрия в ответ, чтобы смягчить язвительный тон и дать понять, что она вовсе не против этой идеи. На самом деле Амару совершенно не влечет к Деметрию, и никогда не влекло. Но она восхищается им и иногда находит утешение в физической близости, пусть даже потому, что лишь в эти моменты ее патрон расслабляется настолько, чтобы проявить свою искреннюю привязанность.

– Как я могу отказаться от столь любезного приглашения? – Деметрий отвечает на ее поцелуй со вполне реальным пылом. Поднявшись, он берет ее за руку и ведет к постели. – Хотя всей ночи я тебе обещать не могу. Мне сегодня надо выспаться, а ты никогда не оставляешь мне места.

Против воли Амара вспоминает о Филосе. О том, каково было засыпать рядом с мужчиной, который обнимал ее так, словно никогда не хотел отпускать, в любви которого она никогда не сомневалась. Но она отбрасывает воспоминания прочь и дарит патрону улыбку, делая вид, что в сердце не скребется боль одиночества.

Служанки порхают вокруг Амары, как пчелы вокруг цветка, разве что, в отличие от пчел, они покрывают ее нектаром, а не собирают его. Сегодня у нее целый час уходит на то, чтобы привести себя в достойный вид. Лицо и шея начинают чесаться, когда одна из девушек кистью наносит на них белую пудру, придающую коже бледность и мягкое сияние. Из уважения к отцу-доктору Амара настаивает на использовании мела, хоть он и намного менее популярен, чем свинец. Тимай часто рассказывал ей о ядовитой природе этого металла, и теперь она не может заставить себя использовать его, пусть даже Деметрий посмеивается над ее разборчивостью.

Ирис сама поджимает губы, нанося красную помаду на губы Амары и легкими, уверенными взмахами кисти подчеркивая их изгиб. Закончив, она отступает и просит Амару надуть губы. Деметрий отдал целое состояние за Ирис и Дафну, двух служанок, жизни которых посвящены тому, чтобы делать свою госпожу красивой. Еще одно состояние расставлено на туалетном столике в виде духов и косметики, в том числе и раковины, полной ярко-зеленого малахита. Амара закрывает глаза, чтобы Ирис смогла нанести мазки теней поверх уже проведенных линий сурьмы. Легкое прикосновение кисти к векам расслабляет, как и молчание. Стоящая за спиной Дафна аккуратно собирает в прическу ее волосы, и ее мягкие прикосновения почти неощутимы. Амара очень мало узнала об обеих служанках, предпочитая во время их работы уходить в свои мысли.

Когда они заканчивают, Амаре даже не нужно поднимать зеркало, чтобы взглянуть на себя. Дафна держит его перед ней: огромный, отлично отполированный диск из серебра, с гравировкой в виде женского профиля на обратной стороне. Амара рассматривает свое отражение. Ее глаза идеально симметричны, зеленые тени в уголках делают их больше. Ее губы, всегда привлекавшие больше всего внимания, кажутся еще полнее с помадой такого глубокого красного оттенка. Именно благодаря своему лицу – в не меньшей мере, чем уму, – она сидит сейчас за этим туалетным столиком, в доме одного из богатейших людей Рима. Вспомнив о своей подруге, Дидоне, которая была еще красивее, она представляет, как бы та могла преобразиться с помощью такой вот Дафны или Ирис, и понимает, что смотреть на себя ей больше не хочется.

– Спасибо, – говорит она, улыбнувшись Дафне, опустившей зеркало.

Ирис несет деревянную шкатулку с перламутровой инкрустацией в виде двух танцующих нимф. Амара ощущает прохладу серебряного замочка, нажав на него, чтобы поднять крышку. Мгновение она любуется прячущимися под ней богатствами. Бесценная камея от Деметрия, где вырезана Афина Паллада с ее лицом; золотые и серебряные браслеты, лежащие стопкой, словно стеклянные дешевки, которые она видела на рынке в Помпеях; бесчисленные кольца, ожерелье из золота и жемчуга, подаренное ей почившим императором Веспасианом на мартовские Календы. Она до сих пор помнит, как гордился Деметрий, когда она оказалась в числе женщин, отмеченных ежегодным проявлением щедрости императора. Они тогда обсудили даже, может ли у Веспасиана возникнуть желание пригласить ее в постель, и Деметрий ясно дал понять, что в подобном случае он закроет глаза на измену. Амара так и не поняла, был ли он разочарован или обрадован, когда господин не потребовал ночи с его возлюбленной. Зная Деметрия, она полагала и то и другое.

Амара выбирает камею, пару золотых серег и несколько колец, включая те два, что она носит постоянно: одно бронзовое, с аметистом, которое купила сама, и другое – то, что Деметрий подарил ей, впервые привезя ее в Рим. Оно из чистого серебра, с печаткой в виде бегущей зайчихи – символа сексуальности и плодовитости. «Возможно, взамен ты подаришь мне сына», – сказал он в ответ на ее благодарности так, словно это ничего не значило, но она заметила надежду, промелькнувшую в его глазах. Прошло три года, а ребенка у них так и нет; лишь два ранних выкидыша, о которых они никогда не говорят.

Обе служанки отступают, когда Амара поднимается со стула, и Дафна подхватывает с кровати шелковое покрывало, чтобы почтительно набросить его на голову и плечи госпожи. Оно голубое, в тон хитону, с вышитыми серебряной нитью звездами. Амара оставляет Ирис и Дафну наводить порядок на туалетном столике, а сама направляется в сад, проходя мимо спальни патрона, следующей за ее собственной в колоннаде. Деметрия даже в этот ранний час там не будет. Скорее всего, он уже в кабинете, встречается с клиентами и занимается делами от имени императора. Роскошный аромат корицы, смешанный с нотками олеандра, сопровождает ее на пути к привычному месту у фонтана. Там ее ждет рабыня, готовая предложить сладкие булочки и фиги, едва Амара опустится на скамью, нагретую сентябрьским солнцем.

Когда Амара усаживается, рабыня протягивает ей запечатанную табличку:

– Это пришло тебе, госпожа.

Амара хватает письмо с такой поспешностью, что едва не роняет еду. Письмо из Помпеев. Трясущимися руками сломав печать, она тут же впивается взглядом в первые строчки:

Амара судорожно вздыхает, переполненная облегчением. Филос всегда так начинает письмо, чтобы избавить ее от тревог. Он знает, как боится она плохих новостей – столько детей умирает совсем маленькими, а их родителям не позволяют даже оплакивать их, если они не достигли возраста десяти лет. Амара продолжает читать, и каждое слово в ее голове произнесено голосом Филоса, с его мелодичным кампанийским акцентом.

Слезы застилают Амаре глаза, вынуждая прервать чтение. В груди, там где спрятана вся ее любовь к дочери, стягивается узел. Руфина. Насколько легче не думать о ней, не думать о Филосе. Забыть семью, которую она оставила. Те деньги, которые Деметрий дает Амаре, нужны, чтобы обеспечить будущее ее дочери, и все же она знает, что ей не вернуть тех лет, которые она сейчас теряет.

Последняя строчка ранит, хотя на самом деле эти слова не больше, чем вежливый шаблон. Не то чтобы Филос мог признать свое звание отца Руфины или возлюбленного Амары. «Бывшего возлюбленного», – напоминает она себе, опуская табличку на колени. Прошли годы с тех пор, как они делили постель или обменивались нежностями, которые являются частью их с Деметрием повседневной жизни. Возможно, Филос уже любит кого-то другого. Эта мысль отнюдь не утешает.

Несмотря на то что в письме Филоса лишь несколько строк, оно поднимает в душе бурю болезненных чувств. Каменная скамья становится холоднее, пока сидящая на ней Амара, неспособная больше проглотить ни кусочка, с тоской вспоминает не только дочь, но и всех тех, кого оставила. Британника, самая верная подруга, чьи подвиги на арене в качестве гладиатора заставляют Амару одновременно гордиться ее силой и бояться за ее благополучие. Юлию и Ливию, по чьей компании и остроумию она невозможно скучает. Именно Юлия дала Амаре постоянное пристанище в Помпеях после того, как Руфус покинул ее, а теперь Юлия следит за тем, чтобы у Руфины, живущей в ее владениях, было счастливое детство. Одна из самых потрясающих предпринимателей в городе, подруга Плиния, Юлия заменила Руфине мать в отсутствие Амары и даже помогла убедить Руфуса одолжить Амаре Филоса, чтобы тот следил за обучением их ребенка. Филос. Невозможно вспоминать о нем без боли. Амара сильно привязалась к Деметрию, и все же это не идет ни в какое сравнение с той страстью, что она когда-то питала к Филосу, мужчине, которого она выбрала сама, но была вынуждена покинуть.

Немного успокоившись, она перечитывает письмо снова, и на этот раз ее взгляд цепляется за другую строчку: «…хотя мы и понесли некоторые расходы по непредвиденным причинам». Фраза кажется вполне невинной, но теперь ее неоднозначность вызывает у нее беспокойство. Филос всегда говорит прямо, если только может, если только не намекает на Феликса, шантажиста, который по-прежнему преследует их семью. Даже сюда, в Рим, на прекрасную виллу ее патрона, дотянулась отвратительная тень ее бывшего хозяина из борделя. Амара пристально разглядывает табличку, пытаясь найти скрытый смысл, а за ее спиной ласково журчит фонтан и молчаливая рабыня ждет указаний.

Защищенный со всех сторон сад, в котором она сидит, больше не кажется безопасным местом. Нет таких стен, которые смогли бы удержать ее прошлое. Ее патрону отлично известно о ее прошлой жизни в качестве бордельной проститутки, а затем конкубины Руфуса; невозможно женщине, попавшей в рабство, сохранить добродетель. Но она уверена, что тайну, которая способна ее уничтожить, Деметрий не сможет простить. Отец дочери Амары не Руфус, а Филос, раб Руфуса. Измена патрону с его же собственным слугой – это не просто порочно, это еще и незаконно, и может стоить свободы и Амаре, и Руфине. Именно эту тайну узнал Феликс, ее вписал в свое завещание, и потому Амара вынуждена каждый месяц платить ему за молчание. Эту тайну выдала ему Виктория, когда-то бывшая ближайшей подругой Амары, а теперь ставшая женой Феликса. Амара сжимает табличку, ощущая пальцами успокаивающую твердость, и, как обычно, гадает, какая еще проблема может однажды добраться до нее из Помпеев.

Наконец она откладывает письмо. Потакание собственным страхам не сделает его понятнее, но если бы ее семье угрожала серьезная опасность из-за Феликса, она знает, какие слова использовал бы Филос. Они заранее договорились о шифре на случай, если потребуется ее срочное возвращение в Помпеи или если ей будет грозить разоблачение. Амара заканчивает завтрак, ни словом не обмолвившись с женщиной, о присутствии которой успела забыть. Раньше ее беспокоило то, что ее первый патрон, Руфус, не видел рабов, которые ему прислуживали, предугадывали его желания, порхали вокруг, как мотыльки у пламени свечи. Но теперь они с Деметрием ведут себя точно так же, несмотря на то что сами когда-то побывали в рабстве.

Звук голосов с другой стороны колоннады возвращает ее в настоящее. Несколько домашних слуг обсуждают подготовку к визиту Плиния. Амара поднимает взгляд. Небо уже утратило утреннее розовое сияние, плавно перейдя к ясной синеве жаркого сентябрьского дня. Визит к Сатурии откладывать больше нельзя. Она поднимается, так ничего и не сказав прислуживающей ей женщине, и направляется через сад в атриум. Вилла в Риме большая, но не такая громадная, как роскошное поместье Деметрия в Стабиях – будучи вольноотпущенным, он не желает вызывать слишком явную зависть у столичных верхов.

Вереница мозаичных муравьев наблюдает за Амарой, когда та проходит мимо кабинета патрона. Насекомые цвета обсидиана трудятся в поте лица, в то время как желтый кузнечик поет, проводя дни в безделье. Как похоже на Деметрия: заказать изображение басни о важности трудолюбия прямо перед своим рабочим местом. Она задерживается у двери, услышав, как он негромко говорит что-то по-гречески. Этот звук успокаивает. Амаре хочется зайти, пожелать ему доброго дня перед уходом, но она подозревает, что может вызвать лишь досаду. Вся привязанность, которую он испытывает к Амаре, вряд ли способна затмить его раздражение, помешай она его работе с клиентом.

Паланкин ждет ее у дверей. Господин уже отдал распоряжения о том, как его возлюбленная проведет день. Амара садится прямо, сжимая столбик паланкина, пока носильщики поднимают его на плечи, и они отправляются в путь. Улицы Рима меняются при свете дня. Даже самые злобные надписи теряют свою остроту; люди перекликаются на улицах, что-то кричат из окон, тротуары забиты торговцами и покупателями. Амара оставляет занавески открытыми, с наслаждением глядя на толпу, над которой ее несут. Она помнит, как приходилось сражаться за место в Помпеях, каким грязным и пыльным вечно был подол ее туники.

Сатурия живет на модной улице в районе Марсова поля, не такой значительной, как у Деметрия с его виллой, зато более живой и современной. По крайней мере, именно так Сатурия часто заявляет Амаре. Дом куртизанки заметен сразу же, стоит паланкину оказаться в ее районе. От своих неброских соседей строение отличается ярким желтым цветом и украшающими первый этаж медальонами с историей любви Эроса и Психеи. Обнаженная Психея в соблазнительных позах поразительно похожа на саму Сатурию, а вот для крылатого бога Эроса художник выбрал модель побезопаснее, чем Домициан.

Один из носильщиков Деметрия, галл, чье имя Амара даже выговорить не может, велит остальным остановиться. Амара спускается осторожно и, зная, как придирчиво Сатурия всегда рассматривает внешность других женщин, поправляет покрывало на волосах. Аромат благовоний выплывает из дома на улицу, стоит Амаре ступить в прохладный темный коридор. Привратник прячется в тени, и лишь его умащенная борода поблескивает в тусклом свете. Он почтительно кланяется. Амара быстро становится знакомым лицом в доме Сатурии. Следом за мужчиной она проходит в атриум, расписанный по последней моде: нарисованные на стенах зеленые портьеры, висящие между изукрашенных колонн, создают фальшивое ощущение глубины, обманывающее глаз. Мраморный тигр бредет по бортику неглубокого бассейна в центре зала, и отражение его полосатых боков подрагивает в воде.

Привратник хлопает в ладоши – и к ним подбегает молоденькая служанка.

– Скажи госпоже, что здесь Плиния Амара.

Светловолосая девчонка резво, как кролик, взлетает по лестнице, оставив Амару с привратником наслаждаться сомнительной прелестью неловкого молчания.

Служанка возвращается со смущенным видом:

– Госпоже делают прическу, но она тебя примет.

Следом за девчонкой Амара идет по лестнице, затем по выложенному плиткой коридору на звук голосов. Открытая дверь будто бы приглашает их погрузиться в суету ежедневных сборов Сатурии. Здесь все разительно отличается от мрачноватого атриума: сквозь два окна, выходящих в сад, льется свет утреннего солнца; и в воздухе звенит смех четырех служанок, суетящихся вокруг своей госпожи. Амара не видит лица Сатурии, лишь копну золотисто-каштановых волос в процессе завивки и расслабленно вытянутую руку, ногти на которой сейчас красят.

– Дорогая моя, как славно, что ты пришла!

Сатурия не оборачивается, и Амаре приходится самой обойти ее. Юная любовница Домициана купается в солнечном свете, и ее роскошные волосы сияют, словно нимб. Невозможно остаться равнодушным к ее красоте. Лицо ее покрыто слоем свинцовых белил, отчего она похожа на куклу. Широко расставленные глаза необычного оттенка синевы она всегда старается подчеркнуть соответствующими тенями, а ее по-детски пухлые щечки позволяют ей считаться семнадцатилетней, хотя Амара уверена, что ей уже ближе к двадцати. Но каков бы на самом деле ни был возраст Сатурии, она моложе Амары и не позволяет ей забыть об этом.

– Ты выглядишь ослепительно, – говорит Амара, даря ей свою самую располагающую улыбку – ту, которой она научилась в борделе, ту, которую ее сутенер Феликс использовал, чтобы очаровать трудных клиентов.

– Если бы ты только позволила мне поделиться с тобой этим. – Сатурия указывает на свинцовые белила. – Мел так старит. Пудра подчеркивает даже самые крошечные морщинки.

Амара не дает улыбке сползти с губ, лишь поднимает брови, изображая интерес.

– Хотя твой патрон же такой старый, правда? Наверное, у этого есть свои преимущества. Даже когда тебе перевалит за сорок, ты все еще будешь казаться ему девчонкой – он к тому времени станет уже очень, очень дряхлым.

– Энергией Деметрий ничем не уступает мужчине куда моложе.

Уязвленная Амара старается защитить возлюбленного, пытаясь не вспоминать, каким он был прошлой ночью, когда уснул, ожидая ее. Вместо этого она усилием воли представляет его в кабинете, за работой на благо императора. Их судьбы связаны, и потому не только преданность, но и страх заставляют ее с ужасом ждать, что с возрастом его деловая хватка ослабнет.

– Твоя преданность ему – это так мило, – тянет Сатурия, потряхивая пальцами в воздухе, чтобы высушить краску на ногтях. – Я вот, к примеру, не уверена, что смогла бы закрыть глаза на его прошлое. Это правда, что когда он был рабом, то ему приходилось удовлетворять жену своего первого хозяина? – Она передергивает плечами. – Сама мысль о мужчине, прислуживающем женщине, как-то неестественна.

Амара мысленно проклинает Деметрия за то, что тот послал ее сюда. Сатурия чрезвычайно ее раздражает. Хотя теперь, по крайней мере, она может отплатить патрону мелким актом вероломства для того, чтобы добиться доверия своей жертвы.

– Истинная правда, – подтверждает она с хитрой улыбкой, подогревая слушок, давно пятнающий репутацию Деметрия. – Он был вынужден прислуживать жене своего хозяина. Однако не могу сказать, что умение мужчины доставить удовольствие женщине – это такая уж неприятная вещь. К тому же, как он сам признался мне однажды, жена была молода и хороша собой, так что вряд ли это было для него непосильным испытанием.

Сатурия охает с притворным ужасом, а затем смеется:

– Извини, дорогая, но я встречала Деметрия, и сама мысль кажется мне нелепой. Мысль о том, что кто-то мог бы возжелать его! Хотя, полагаю, каждый был молод.

– Конечно, не всем нам так везет с возлюбленными, – поддерживает Амара, не осмеливаясь назвать имя Домициана, но надеясь, что это сделает Сатурия. Но девчонка лишь улыбается с невыносимым самодовольством.

– Не думаю, что ты так уж плохо устроилась, дорогая, – говорит она. – У него прелестный дом, не так ли? А этим многое искупается.

Амара пытается увидеть себя глазами Сатурии. Стареющая куртизанка с сомнительным прошлым, чей патрон – несмотря на его богатство и влияние – всего лишь вольноотпущенный. Должно быть, Сатурия воображает, что Амару терзает неуверенность или зависть в присутствии более юной красотки, которая делит постель с братом императора.

– Конечно, – соглашается она, придав голосу робости. – В моем возрасте его можно считать большой удачей. К тому же он всегда ласков и добр ко мне.

К удивлению Амары, Сатурия, похоже, воспринимает эту реплику как укол, а не как попытку принизить себя. Даже сквозь слой белил заметно, как вспыхивают щеки Сатурии.

– Как тебе повезло, – фыркает она. – Встретить доброго человека. – Сатурия вздергивает подбородок, одарив Амару вызывающим взглядом. – Не знаю, что ты там слышала, но я совершенно счастлива и полностью способна позаботиться о себе. Мужчины нежны только тогда, когда становятся слишком старыми и дряхлыми для всего остального. И кому это нужно.

На мгновение воцаряется тишина. Служанки переглядываются, а та, что красила последний ноготь Сатурии, замирает неподвижно.

– Я никого не хотела обидеть. – Амара вскидывает руки. – Клянусь, я ничего не слышала, а если бы и слышала, ни за что не стала бы использовать подобное против другой женщины. Ты, наверное, немало слышала о моем прошлом, чтобы поверить мне.

Она смотрит на Сатурию, которая сидит, уставившись в пол и прикусив дрожащую нижнюю губу. Амаре вдруг вспоминается бывшая подруга Виктория, работавшая с ней в борделе; она всегда скрывала свой страх перед Феликсом за вспышками гнева. И тут ее осеняет: «Сатурия боится Домициана».

– Не может быть, чтобы тебе показалось, будто я питаю к тебе что-то, кроме восхищения, – мягко, как к испуганному ребенку, обращается Амара к Сатурии.

– Говорят, Плиний подобрал тебя в борделе. – Сатурия шмыгает носом, заглатывая наживку Амары в попытке сохранить лицо. – Это правда?

– Сомневаюсь, что нога адмирала когда-либо ступала в бордель. А вот моя, без сомнения, да.

– Тогда, наверное, ты отлично устроилась. – Сатурия щелчком пальцев велит служанке заканчивать с ногтями. – Будь я на твоем месте, тоже с радостью бы ухватилась за Деметрия.

Эти слова в устах Сатурии звучат почти как похвала. Амара склоняет голову:

– Ты слишком добра.

Сатурия молчит, глядя, как последние мазки красной краски покрывают ноготь, а затем, поднявшись, взмахом руки отсылает служанок.

– Этим утром я собиралась полюбоваться на новую статую, выставленную в храме Фортуны с сегодняшнего дня. Все о ней говорят. Может, присоединишься ко мне?

Храм богини Фортуны, олицетворяющей «удачу в настоящем», скорее галерея, чем святилище, и сейчас одно из самых популярных мест в Риме. Амара предпочла бы более приватную беседу дома: если Домициан еще не подозревает об их дружбе, то после прогулки к храмовой ротонде узнает наверняка. В то же время едва ли уместно отказываться.

– Какая чу́дная идея, – восклицает она, сжимая протянутую Сатурией руку. – С огромным удовольствием.

Храм расположен совсем рядом с домом, но вскоре Амара уже жалеет, что не взяла паланкин. Идти рядом с Сатурией по тротуару нелегко. За ними следует очередная стайка служанок, и Сатурия непрерывно жалуется на шум, запах и грязь. В какой-то момент Амаре поручают придерживать подол хитона Сатурии, что, по ее подозрению, всего лишь намеренная демонстрация власти, попытка показать окружающим, кто из двух куртизанок главнее.

После задержки у очередной лавки с тканями, они прибывают к храму Фортуны. Он расположен за театром Помпея, который, по словам Деметрия, стал местом убийства Юлия Цезаря – очень иронично, учитывая, как предан был диктатор богине удачи при жизни. Амара разглядывает элегантное круглое здание, к которому ведут несколько ступеней белого мрамора. Храм Фортуны напоминает ей храм Геры в ее родной Афидне, и она на мгновение замирает, погрузившись в воспоминания и представляя себе, что ее окликают родительские голоса. Тут она замечает, что Сатурия переминается с ноги на ногу, словно заскучавший ребенок, точно так вертелась Виктория, сгорая от нетерпения. И снова в Амаре вспыхивает сочувствие. Девчонка, конечно, раздражает, но неприятно даже думать о том, что с ней жестоко обращается такой влиятельный человек, как Домициан. Амара улыбается:

– Может, зайдем внутрь?

Сатурия кивает, и они неторопливо поднимаются по ступенькам к храму. Наверху Сатурия останавливается якобы для того, чтобы поправить шарф на голове, но Амаре кажется, для того чтобы принять самую привлекательную позу. Когда Сатурия, наконец, остается довольна своей внешностью, они проходят в храм.

Даже в тусклом свете статуя Фортуны немедленно привлекает внимание. Гигантская фигура едва не упирается в купол крыши, и сразу верится, что в силах этого божества повергнуть в прах и людей, и их империи. Глядя на богиню, Амара замечает, что головой не достает даже ее коленей.

– Ее сделали не особо красивой, правда? – шепчет Сатурия Амаре, сжимая ее руку.

Амаре хочется рассмеяться, но она не смеет.

– Нет, – серьезно произносит она. – Похоже, что нет.

В этой Фортуне действительно нет ничего особо женственного: ее лицо вполне могло бы принадлежать мужчине, ее губы приоткрыты, но не от страсти, а от безразличия. Ее бронзовая грудь практически плоская, отчего она еще больше похожа на мужчину, а рог изобилия в ее руках вполне мог бы сойти за оружие. Амара приглядывается. Фортуна немного похожа на ее подругу Британнику. Эта мысль вызывает у нее улыбку. Удача, ниспосланная здесь и сейчас, кажется весьма уместным подарком для гладиатора; и Амара возносит молитву богине судьбы, чтобы хранила Британнику на арене сегодня и в любой другой день.

– Я никогда не бывала внутри этого храма, – признаётся Амара, оглядываясь кругом, когда ее глаза чуть привыкают к полумраку. – Здесь красиво.

– Никогда не была? – Сатурия потрясена. – Наверное, раз ты гречанка, тебе неоткуда узнать, что́ сейчас важно в культурной жизни Рима. Здесь находятся несколько лучших произведений искусства в городе. Думаю, это новая статуя, вон там.

Сатурия обходит ротонду по кругу, заставляя Амару не отставать. Росписи на стенах и статуи рядом с ними изображают, какую власть имеет Фортуна над жизнями смертных. Богиня возвышается над городами, иногда возвеличивая, иногда разрушая их, а у ее ног сходятся в бою армии, чья победа зависит не от их мощи, а от судьбы. Во всех этих сценах у Фортуны одно и то же выражение лица: похоже, она равнодушна и к радости, и к страданиям.

Сатурия почти не уделяет внимания фрескам, погрузившись в разглядывание статуй. Даже Амара, крайне мало знающая об искусстве, понимает, что они превосходны. Она задерживается у прекрасно выполненной статуи Афины Паллады и касается лежащей на груди камеи, подаренной Деметрием. Богиня Аттики – греческой родины Амары – опирается на копье, пронзая взглядом горизонт в поисках врага, а на ее губах играет загадочная улыбка. К ее нагруднику прибита голова Медузы, чьи волосы-змеи так похожи на настоящих, что кажется, будто вот-вот шевельнутся. Она бы с удовольствием потратила не меньше часа на то, чтобы рассмотреть в деталях свою богиню-покровительницу, но вдруг понимает, что совсем забыла про Сатурию, из-за которой она здесь и оказалась. Амара находит ее у постамента высокой обнаженной статуи – молодой мужчина сжимает в руке меч.

– Разумно ли стоять только здесь? – спрашивает Амара, вскинув бровь, в надежде поддразниванием выманить Сатурию наружу. – Люди могут задуматься, почему мы на него так уставились.

– Что ж, дорогая, я понимаю, что́ может вызвать ревность у Деметрия, – усмехается Сатурия. – Хотя, должно быть, именно так он выглядел в глазах жены своего хозяина столетия назад, когда на него был спрос.

– А у твоего патрона есть причины для ревности?

– Не из-за моей преданности. – Сатурия по-прежнему глазеет на обнаженного юношу, на зажатое в его руке оружие. Следующие слова она произносит едва различимым шепотом: – И я искренне верю, что он способен подняться выше, чем сейчас.

Амара кидает на спутницу быстрый взгляд. Это самое близкое к политическим разговорам, что когда-либо слетало с уст Сатурии. Последняя поворачивается к Амаре, и в этот момент на ее лице отчетливо заметно напряжение, но тут она улыбается, застенчиво прижав пальчики к губам, словно просто решила сделать возлюбленному комплимент.

Адмирал римского флота пристроился на скамье перед обеденным залом Деметрия, позволяя мальчишке-рабу омыть ему ноги. На лице Плиния – привычное выражение нетерпения, словно даже самые необходимые приготовления к обеду – это пустая трата времени. Он поседел и погрузнел с их первой с Амарой встречи, но разум его все так же остер. Она с Деметрием сидят напротив гостя, ожидая, пока другой слуга вытрет им ноги полотенцем.

– Итак, она уехала. – Плиний поднимается со скамьи, едва раб заканчивает вытирать его пальцы. – Царица отправилась в Иудею этим утром.

Амара представляет себе Беренику такой, какой увидела ее прошлой ночью – опустошенной и одинокой.

– Тит пришел попрощаться с ней?

– Нет. И это к лучшему. Мне она очень нравилась, как вы знаете. Но люди никогда бы ее не приняли. Править нелегко и без того, чтобы терпеть ежедневные оскорбления из-за выбора своей второй половины. Это могло бы подорвать уважение к положению императора.

Они заходят в обеденный зал, где Плиний опускается на центральный диван, а Деметрий с Амарой занимают те, что по бокам от него. Деметрий вовсе не считает, что в присутствии гостей Амара должна устраиваться рядом с ним, словно она просто игрушка. Ей позволено вести себя как супруга.

– Возможно, тебе это не понравится, Амара, – продолжает Плиний, – но, боюсь, я настоятельно советовал Титу не встречаться с ней снова. Это только продлит агонию, а мы не можем допустить, чтобы он дрогнул.

– К своему счастью, Тит может рассчитывать на твой совет, – говорит Деметрий, принимая стакан вина из рук раба, суетящегося рядом с ним.

– Не очень-то он в нем нуждается. Мы и надеяться не могли на столь удачную смену власти после смерти твоего ушедшего – и оплакиваемого – мастера. Веспасиан и Тит тщательно готовились к этому моменту, в течение многих лет, и их усилия не прошли даром. Именно это всегда так восхищало меня в Веспасиане – его прагматизм и целеустремленность. Рим важнее жизни одного человека, пусть даже императора. Он это понимал.

– Особенно после того, что бывало раньше, – вставляет Деметрий.

На мгновение воцаряется тишина, когда, как подозревает Амара, мужчины вспоминают беспокойное правление Нерона и последовавшую за ним гражданскую войну. Живя в Греции, она едва ли понимала, какой хаос царил у подножия трона десять лет назад; ее больше заботила несчастливая судьба собственной семьи. Трудно представить Деметрия таким, каким он был тогда – преданным слугой Веспасиана, тогда еще не императора, а генерала римской армии, без особо надежных оснований претендовать на трон.

– Если Фортуна будет милостива, мы никогда больше не увидим подобного, – произносит Плиний, поднимая стакан. – Долгих лет императору Титу. – Все трое пьют.

Рабы с кухни расставляют еду на маленьких серебряных столиках рядом с диванами, и запах гусятины, тушенной с тмином и чабрецом, поднимается над открытыми блюдами. Пол под босыми ногами рабов выложен мозаикой в виде рыбьих костей, символизирующих объедки для ларв – духов, рыскающих в темных углах каждого дома.

– Боюсь, что этот гусь не так хорош, как птица из Германии, – говорит Деметрий Плинию, пробуя мясо. – Но мы велели приготовить его так, как посоветовал твой повар.

Плиний одобрительно кивает:

– Когда-то я ел такого вместе с Титом, во времена кампании. Интересно, помнит ли он еще. В молодости он был приятнейшим компаньоном. В тот раз военных действий мы видели меньше, чем ожидали. Хотя, полагаю, все равно достаточно. Бои на германском фронте велись жестокие.

Амаре трудно видеть в Плинии солдата, даже после всех тех лет, что они знакомы. Хотя совсем не составляет труда представить, как во время кампаний он тратит часы на то, чтобы описать местные обычаи или природу. В прошлом году Плиний в знак дружбы дал Деметрию черновик своей «Естественной истории», но прочитала его от слова до слова именно Амара, а не Деметрий.

– Лишь бы в Риме боев не было, – говорит Деметрий.

– Несомненно. – И Плиний, и Деметрий смотрят на Амару. – Похоже, ты сегодня побывала в храме Фортуны, – обращается к ней Плиний. – Со своей новой подругой.

– Сатурию сильнее всего поразила статуя воина в святилище, – говорит Амара совершенно обычным тоном. – Хотя она заметила, что ее патрон мог бы подняться выше.

Плиний разглядывает ее так внимательно, словно пытается на ее лице прочитать, что имела в виду Сатурия.

– Полагаю, это всего лишь домыслы куртизанки.

– Возможно. Но я начинаю думать, что она не настолько глупа, как кажется. Похоже, она боится его.

– Не все патроны столь снисходительны, как твой, – замечает Плиний, указывая на Деметрия. – Вполне естественно для женщины бояться, что страсть мужчины угаснет.

– Сомневаюсь, что она боится именно этого.

Больше Амаре ничего говорить не нужно. Пусть Плиний сам написал книгу, восхваляющую династию Флавиев, включая Домициана, всем известны слухи о младшем брате императора – о его жестокости к животным, слугам и женщинам.

– Уверен, как хорошая подруга, ты внимательно слушаешь все, что говорит тебе Сатурия, – любезно замечает Плиний, возвращаясь к своему гусю.

Амара привыкла к тому, что даже в близком круге беседы о политике немного похожи на шараду. Пусть Плиний с Деметрием и относятся к рабам так, будто те невидимы, но они прекрасно понимают, что у рабов есть уши.

Деметрий ловит одного из прислужников за руку:

– Пришли ко мне Гермероса. После все остальные могут ненадолго нас оставить.

Кивнув, мальчишка отправляется на поиски управляющего Деметрия, которому, как известно Амаре, тот полностью доверяет. Она тоже полагается на Гермероса, однако, помня о своей запретной связи с Филосом, управляющим, который предал своего хозяина, разделив постель с Амарой, ничего не принимает на веру. Рабство создает тайный мир со своими секретами и привязанностями.

Когда Гермерос входит и закрывает за собой дверь, Деметрий ослабляет бдительность:

– Тит уже решил, какими полномочиями наделит брата?

Плиний отхлебывает вина.

– Никакими.

– Никакими? Вообще никакой должности?

– Только церемониальная. Хоть и с обещанием большего в будущем.

– Разумно ли это?

– Опасный выбор. Держать ли врага к себе поближе или как можно дальше. Полагаю, он просто хочет потянуть время и посмотреть на реакцию Домициана. – Плиний награждает Амару улыбкой. – И вот поэтому твое новое знакомство так полезно.

– Не уверена, что Сатурии хоть что-то известно, – отвечает Амара, одновременно польщенная и обеспокоенная вниманием адмирала. – Думаю, Домициан с ней только спит, и ничего больше.

– Не то что его отец с Антонией, – замечает Деметрий, с отчетливой теплотой в голосе упоминая Веспасиана.

Плиний смеется:

– Самый главный советник Веспасиана. В те времена меня, бывало, вызывали на рассвете, а Антония Ценида прямо с кровати уже давала ему советы по текущим делам, прежде чем мне удавалось переступить порог.

– Ее смерть стала тяжелой потерей. Думаю, хозяину так и не удалось до конца оправиться.

– Он затащил в постель немало других женщин, чтобы залечить сердечные раны, – язвительно произносит Амара.

Деметрий смеется:

– Калиста, мужчина может ценить женщину по самым разным причинам. И это не значит, что ту, которой он дорожит больше всех, можно заменить.

– В случае с Домицианом такой женщиной будет его жена, Домиция, – заявляет Амара, отщипывая кусочек гуся. – Сомневаюсь, что он вообще ценит Сатурию.

– Что ж, кто знает? Люди, глядя на тебя, могут ошибочно полагать, что я ценю тебя только за твою красоту.

– Сильно в этом сомневаюсь, – вставляет Плиний, весело смотря на них обоих. – Ведь она носит мое имя.

Деметрий вскидывает руки в шутливой капитуляции:

– Ты на чьей стороне?

– Я лишь хочу сказать, что пользу из дружбы Амары с Сатурией нужно извлекать как можно быстрее, – говорит Плиний. – Домициан действительно может разгадать мотивы Амары. Он не дурак: ему известно, что она твоя женщина, известно и кому ты предан.

– Амара вместе с Сатурией отправится смотреть похороны, – произносит Деметрий, имея в виду последнюю процессию Веспасиана в Риме. – В такой волнительный день девушка, скорее всего, будет расположена посплетничать. Так мы могли бы узнать чуть больше о планах Домициана.

– Ты, наверное, рад, что подготовка к похоронам почти закончена, – замечает Плиний, мудро решивший сменить тему при виде раздраженной Амары. – Меня удивил выбор Фавора в качестве актера: он довольно вульгарен, хотя и популярен в народе.

– Вся эта процессия для народа. При жизни император, конечно, ничуть не поощрял подобную расточительность. Но, полагаю, Веспасиана забавляла мысль, что его смерть отметят таким образом – вразрез с тем, как он жил.

Деметрий улыбается, и Амара задается вопросом, какие воспоминания сохранились у него о человеке, которому он служил столько десятилетий, о господине, подарившем ему свободу. Она знает, что почти болезненная внимательность ее патрона к деталям организации похорон имеет как личные, так и политические причины: это его последний акт служения.

– Я вернусь в Мизен после окончания всех церемоний, – сообщает Плиний.

– О! Так скоро? – Амара слишком потрясена, чтобы скрыть свое разочарование. – Мы будем скучать по тебе.

– Это всего на несколько месяцев. Я не могу совсем забросить флот. – Плиний поворачивается к Деметрию: – Непременно пошлю людей проверить твое поместье в Стабиях, если тебе нужен непредвзятый отчет об урожае.

– Ты так любезен.

Деметрий тепло улыбается другу. Если очевидное огорчение Амары или предыдущие притязания Плиния заставили его ревновать, он этого не показывает.

Плиний не задерживается надолго. Амара догадывается, что он уже отложил несколько свитков, которые ему прочтут перед сном, и радуется, что не ее голосу предстоит охрипнуть от долгих часов чтения адмиралу вслух. Давно позади те дни, когда Плиний был объектом ее слепого обожания, но, даже научившись замечать его недостатки, Амара не стала меньше восхищаться человеком, который сыграл самую заметную роль в ее освобождении из «Волчьего логова».

В своей спальне Деметрий лежит, приподнявшись на локте, и наблюдает, как она готовится ко сну. Амара знает, что и ее тело, и ее красота успели стать для него успокаивающе-привычными, и раздевание теперь скорее часть общения, чем что-то большее.

– Кажется, ты была слегка напряжена за ужином, – замечает Деметрий, оглаживая ее плечи, стоит ей скользнуть к нему под бок.

– У меня плохое предчувствие насчет дружбы с Сатурией, – отвечает она, прижимаясь к нему. – Я не могу его объяснить.

– Похоже, она действительно слегка раздражающая.

– Дело не только в этом. Может, причина в том, что происходит за закрытыми дверями. В цене, которую она платит за все эти росписи на стенах, слуг и тигра.

– Тигра? – Деметрий от удивления даже перестает ее поглаживать.

– Мраморного. У бассейна в атриуме.

– Что ж. У некоторых людей просто нет вкуса.

Они заходятся смехом, понимая, как странно двум бывшим рабам-чужеземцам высмеивать свободнорожденную римлянку. Деметрий целует шею Амары.

– Мне жаль, что ты так сильно скучаешь по Плинию.

– Он мне как отец.

Деметрий смеется:

– Он моложе меня.

– Дело не в этом, – возражает Амара, не желая ранить его чувства объяснением, что разница в возрасте в тридцать-сорок лет так велика, что десятилетие не играет особой роли. Для нее они оба старики. – Однако я бы очень хотела, чтобы тебе не пришлось идти пешком во время всей похоронной процессии. – Она поворачивается, обвивая его руками, не в силах скрыть тревоги голосе. – Разве это не слишком утомительно?

– Не будь смешной. Ты беспокоишься по пустякам.

Деметрий выбирается из ее объятий, словно они душат его. Вот одно из противоречий, которые Амара научилась замечать в своем патроне: ему нравятся проявления ее привязанности, но не слишком заметные.

– Я что, не могу побеспокоиться о твоем здоровье? – спрашивает она с притворной обидой. – Кто еще позволит мне купаться в такой роскоши, если с тобой что-нибудь случится? Мне, возможно, пришлось бы переехать в Субурру, если бы ты умер, и это было бы совершенно невыносимо.

Деметрий улыбается. Ему привычнее поддразнивания, нежели проявления любви.

– Как всегда, само мягкосердечие, – говорит он и снова притягивает ее к себе так, что ее голова оказывается у него под подбородком, а лицо – на груди. И пока он погружается в сон, она слушает стук его сердца.

Амара стоит рядом с Сатурией на самом краю колоннады, ничем, кроме воздуха, не отделенная от дороги, по которой пройдет процессия. Камни цвета выбеленной кости отражают ослепительные лучи солнца. При взгляде на них глаза Амары слезятся. Дорогу очистили от обычной грязи, чтобы ничто не пятнало последний путь императора на Марсово поле. Но этого нельзя сказать о заполнивших улицы толпах людей, чье зловоние только усиливается из-за томительного ожидания на солнце. Амара знает, что за ее спиной настоящая давка и люди в любой момент могут рвануть вперед, столкнув ее в канаву. Ее удачное место еще и весьма опасно. Она кидает взгляд на мужчину слева, одного из кольца охраны, отделяющего их с Сатурией от простых людей позади.

От долгого стояния ноги Амары болят, и она топчется на тротуаре, пытаясь облегчить неудобство. Ей хочется надеяться, что плотный макияж не растекается по лицу от жары, но вид стоящей рядом Сатурии не внушает оптимизма. На противоположной стороне улицы Амара замечает нескольких мелких чиновников императорского двора, затем на мгновение пересекается взглядом с куртизанкой. Имя женщины вспомнить не удается, но бледное лицо с высокими арками бровей кажется знакомым. Одна из многочисленных любовниц покойного Веспасиана.

– Как эта сучка смеет строить нам гримасы? – Сатурия кивает на женщину напротив. – Гайя, так ведь? Ей, должно быть, не меньше тридцати. На твоем месте я бы сделала вид, что не узнаю́ ее.

– Я забыла ее имя. Разве она не была одной из фавориток Веспасиана?

– Вряд ли. А если и была, теперь она никто.

Сатурия громко вздыхает. Многочасовое ожидание на жаре ничуть не улучшило ее характер. Они недостаточно влиятельны, чтобы получить места на главные погребальные церемонии в Форуме или на кремацию на Марсовом поле; лучшее, что удалось устроить Деметрию, – это достойный вид на процессию ближе к концу пути императора.

– Ты слышишь это? – Амара толкает спутницу в бок. – Похоже, они приближаются.

Сатурия, мгновенно выпрямившись, застывает. Рокот толпы заглушается растущим шумом, напоминающим гудение пчелиного роя. Все больше людей замолкает, прислушиваясь, пока улица не погружается в тишину. Похоронная процессия должна быть наконец-то на подходе. Они ждут, и усиливающееся крещендо стенаний вперемешку с гудением труб уже долетает до них, хотя дорога все еще пуста. Амара знает, что текущая к ним река скоро захлестнет Священную дорогу, удерживаемая лишь берегами высоких зданий. Ответный шепот поднимается над зрителями, когда рыдания и крики становятся громче, и вот уже перед ними профессиональные плакальщицы.

Идущие впереди женщины настолько измотаны, что спотыкаются на камнях мостовой, но в легких у них по-прежнему хватает воздуха для причитаний. Кровь стекает по их лицам, разодранным в гротескном проявлении горя. Одна из плакальщиц, с пустым, словно одурманенным взглядом, проходит слишком близко к тротуару, и Амара инстинктивно отступает при виде воспаленных, кровавых ран на голове женщины, там, где она выдирала пучки волос. Сатурия хватает Амару за руку и подтягивает ее к себе поближе. Шум исходит от стоящих позади них и от процессии перед ними. Истерия охватывает толпу, распространяясь по ней словно пожар. Через дорогу Гайя вскидывает руки, закрывая лицо ладонями; плечи ее трясутся. Амара чувствует, как и у нее на глазах выступают слезы, но не из-за покойного императора. Плач женщин вызывает воспоминания о похоронах отца, о последней встрече с матерью и, еще хуже, о смерти Дидоны, заставляя заныть старые раны. Амара чувствует, как стоящую рядом Сатурию бьет дрожь, и задумывается, кого оплакивает эта девочка.

Флейтисты вьются между плакальщицами, пронзительными трелями задавая какой-то дикий ритм стенаниям и воплям, и вот, так же быстро, как появились, плакальщицы проходят, и шум стихает. Следующими идут императорские вольноотпущенные – парад трезвых, мрачных лиц после безумия женщин. Амара встревоженно рассматривает их ряды в поисках Деметрия и находит его почти в самом начале. Он подобрал место, где она должна была стоять, и теперь Амара, затаив дыхание, ждет, когда он увидит ее, понимая, что он, должно быть, тоже ищет ее в толпе. Его взгляд останавливается на ее лице. Мгновение они смотрят друг на друга, а затем он идет дальше.

– Твой старик неплохо держится. – Сатурия шмыгает носом, очевидно успев прийти в себя. – Удивлена, что в его возрасте можно выдержать такой поход.

За вольноотпущенными идут очередные музыканты – и настроение толпы снова меняется. Амара слышит, как люди за ее спиной начинают смеяться. Все знают, что будет следующим. Флейты и барабаны звучат веселее, когда появляются актеры-мимы, скачущие по камням. Многие одеты как солдаты, но ни один солдат не станет так двигаться. То, как они кружатся и кланяются, похоже на танец; тонкие шлемы едва прикрывают их лица, нарисованная броня от пота прилипает к спинам. Это армии Веспасиана, захватившие Иерусалим. На мужчинах, играющих иудеев, маски с разинутыми в страхе ртами; они съеживаются и прячутся от ударов бутафорских мечей. Император Тит не случайно так выделил завоевание Иерусалима в поминальной процессии отца: оно принесло славу и ему, ведь он тоже участвовал в этой военной кампании. А может быть, он еще и хотел напомнить людям о царице, от которой отказался ради Рима. Амара с сожалением вспоминает о Беренике, гадая, действительно ли Тит любил женщину, разделившую с ним десять лет своей жизни, или она тоже была отчасти военным трофеем.

– Хорошо, наверное, что этой нелепой Береники здесь нет и что она не видит всего этого, – говорит Сатурия, озвучивая мысли Амары. – Она так задирала нос и ничуть не стыдилась того, что иудейка. Но тебе ведь она нравилась, да?

– Береника была впечатляющей женщиной.

– Она впечатляла бы намного сильнее, если бы ей удалось окрутить императора. Трудно представить, каково мне было бы споткнуться в последний момент, если бы я была так близка к власти.

– Считаешь, ты могла бы быть? – спрашивает Амара шутливо. Но Сатурия делает вид, что не услышала.

Чествование деяний Веспасиана кажется бесконечным. Мимо проходят мужчины с моделями грандиознейших построек покойного, сделанными из бронзы и воска. Амара чувствует тяжелый запах воска от гигантского амфитеатра, который начинает крениться, подтаивая на жаре, несмотря на все усилия носильщиков удержать его ровно. Раздается ропот, когда мимо проплывают самые вычурные экземпляры, которые представляют собой сокровища, вывезенные из Иерусалима. Из задних рядов слышится крик: «А где же горшок?» – и несколько человек смеются. Амара застывает. Деметрий приложил руку к введению Веспасианом печально известного налога на мочу, которым почивший император заслужил неувядающую ненависть всех кожевников, прачек и прочих, использовавших ее в своем деле. Налог пополнил имперскую казну, но был ужасно непопулярным. Как-то она насела на Деметрия, пытаясь выяснить, что тот на самом деле думает об этом налоге, но патрон лишь повторил слова императора: «Деньги не пахнут».

Дальше по дороге раздается волна одобрительных возгласов. Фавор, главный актер, удостоенный чести изображать самого Веспасиана, почти рядом с ними. Они с Сатурией поднимаются на цыпочки, пытаясь что-нибудь разглядеть, и вот он уже на дороге – так близко, что Амара может его коснуться. За гримом почти невозможно разглядеть самого красавца-актера. Страшновато видеть лицо Веспасиана на другом человеке, чьи маленькие, быстрые глазки мелькают в прорезях посмертной маски, в окружении углублений из воска. Фавор намного стройнее почившего императора, и в его игре чувствуется доля насмешки. Он мастерски изображает косолапую походку своего героя, но в такой гротескной манере, что решительный солдатский шаг, присущий Веспасиану, превращается в развязное вышагивание.

Сатурия искоса смотрит на Амару, и в ее глазах плещется лукавство.

– Как думаешь, они знали, что он изобразит Веспасиана таким?

– Деметрий говорил мне, что Фавора выбрал сам Веспасиан. Полагаю, император должен был знать, как тот себя поведет, но ему было все равно.

– Я думаю, развлекать толпу – это долг императора, – заявляет Сатурия высокомерно, словно не имеет никакого отношения к этим жаждущим зрелищ людям.

За Фавором идут очередные музыканты, их флейты звучат резко и торжественно, извещая о появлении преторианской стражи. Истинные солдаты Рима, в отличие от актеров, прошедших ранее, заставляют толпу поумерить восторги. Шеренга за шеренгой строевым шагом проходит мимо, являя собой напоминание, пусть и ненужное, о том, что величайший город мира держится на насилии. Наконец, в окружении личной стражи, прибывают золотые погребальные носилки Веспасиана. Настоящее тело императора сожгли на погребальной церемонии много месяцев назад: восковая кукла на носилках лишь олицетворяет превращение человека в божество. Амара опускает глаза, не пытаясь разглядеть фигуру, как велел Деметрий. В толпе воцаряется тишина, когда мимо проезжает сам император Тит. Он не смотрит на людей, его взгляд прикован к носилкам отца, а лицо напоминает восковую маску, как у Фавора. Домициан следует за ним, тоже верхом. В отличие от Тита, его взгляд скользит по толпе зевак. Амара гадает, не встревожен ли он, не выискивает ли в толпе врагов, замысливших убийство. Его взгляд на мгновение задерживается на них с Сатурией, заставив желудок Амары сжаться, но Домициан переводит его так быстро, что у нее возникают сомнения, понял ли он, кто перед ним. Наверняка в день похорон отца его внимания требуют вещи поважнее двух продажных женщин. Она переводит взгляд на Сатурию, которая сжимает руки так сильно, что костяшки пальцев стали белее свинца на лице.

– Ты, должно быть, очень гордишься, – шепчет Амара.

Сатурия вздрагивает.

– Конечно, – говорит она, не глядя на Амару и не разжимая рук.

Когда проходит последний из стражи, толпа начинает оживать: люди двигаются, болтают, обсуждают, отправиться ли домой или на уличные гулянья. Сегодня империя обеспечивает всех горожан бесплатной едой и выпивкой, и потраченное заставляет Деметрия переживать за сохранность имперской казны.

– Надеюсь, мы доберемся до дома вовремя, чтобы увидеть, как воспарит его дух, – говорит Сатурия, пока они разглядывают суетящуюся толпу. Улица Сатурии совсем рядом с площадью, на которой разведут погребальный костер императора; возможно, получится увидеть пламя из окон верхнего этажа. Гайе, стоявшей на другой стороне, уже удалось выбраться. – Почему люди не могут шевелиться побыстрее?

Амара успокаивающе касается руки Сатурии:

– Деметрий сказал, что сначала будет еще одна церемония; времени у нас должно быть с избытком.

– С его стороны было очень любезно найти нам места́ на шествии, – говорит Сатурия в редком порыве благодарности. Амара смотрит на нее, пытаясь уловить нотки сарказма, но их нет.

Осторожно пробираясь по улице под охраной нанятой стражи, защищающей их от буйной толпы, они в конце концов оказываются у желтого фасада дома Сатурии. На балконе верхнего этажа, нависающем над улицей, рабы уже приготовили к просмотру церемонии закуски и напитки. Верхняя часть погребального костра императора едва видна над крышами домов. Вчера Деметрий водил Амару посмотреть, как его сооружали, гордый тем, какую работу он проделал, наблюдая и разбираясь во всех деталях. В самой нижней части устроили склад из дров, душистых трав и хвороста, над ним – зал для установки носилок с восковым телом, похожий на храм, с колоннами и гобеленами, а над этим залом из дерева и слоновой кости соорудили несколько комнат, каждая меньше предыдущей и изукрашена резьбой, повествующей о деяниях императора. Амаре конструкция показалась похожей на огромный блестящий маяк. Впрочем, первым делом ее посетило сожаление о том, сколько здесь сожгут сокровищ, за каждое из которых во времена «Волчьего логова» она бы глаз отдала, но эту мысль она оставила при себе. Достаточно хорошо зная Деметрия, она подозревает, что тут их мнения сходятся, хоть он и не может позволить критиковать своего бывшего хозяина никому, даже себе.

Сейчас им видна только комната на вершине костра, стены которой, отражая солнечные лучи, сверкают путеводной звездой. Сатурия вытягивает ноги, шевеля пальчиками, онемевшими от долгого стояния на камнях. Наклонившись, она берет со стола фигу и со вздохом начинает ее чистить.

– Что бы они сделали, если бы орел наглотался дыма?

– Такого бы не случилось, – говорит Амара, хотя такая мысль приходила и ей в голову. И она попросила Деметрия объяснить ей, как выпускают птицу, когда костер загорается, беспокоясь о том, насколько это безопасно.

– Твое благочестие достойно восхищения, – с усмешкой замечает Сатурия. – Или это вера в изобретательность твоего возлюбленного? Полагаю, Деметрий не удержался бы на своем месте, случись что-нибудь подобное.

– Как ты не раз отмечала, он целым и невредимым дожил до весьма почтенного возраста. Так что я не боюсь за него.

– Ты должна простить мне это дружеское поддразнивание, дорогая, – смеется Сатурия. – Просто всякий раз ты так мило бросаешься на его защиту. Думаю, тут все дело в твоей рабской натуре – от нее трудно избавиться, особенно грекам. Хотя ты же не всегда была рабыней, не так ли?

– Нет.

Амара отворачивается, с нарочитым интересом принимаясь разглядывать проходящих под балконом людей. Колкости Сатурии ее не задевают, злится она на себя. Она-то считала, что умело скрывает все свои чувства, включая привязанность к Деметрию. Сатурия сообразительнее, чем кажется.

– Едва ли это сойдет за ответ. – Сатурия по-прежнему занята фигой, слизывая с пальцев прилипшую розовую мякоть. – Расскажи мне о себе.

– Что именно?

Сатурия неопределенно машет рукой:

– Кто ты?

Костер, похоже, все еще не зажжен. Амара не сводит взгляд с его вершины, надеясь, что он отвлечет внимание, и гадая, как ей прекратить беседу, повернувшую не в то русло.

– Что ж, хорошо. Но если ты ответишь мне той же любезностью.

– Довольно дерзко.

– Дерзость для куртизанки – достоинство, не считаешь?

Сатурия поднимает брови в ответ на попытку Амары поставить их на одну доску.

– Пожалуй, что так.

Амара тоже выбирает себе фигу, чтобы чем-то занять руки, пока она подыскивает нужные слова.

– Я родилась свободной, в Аттике. Мой отец Тимай был уважаемым врачом. Но после его смерти у моей семьи не осталось средств к существованию, и меня продали в услужение, чтобы дать возможность выжить. – Аккуратно положив на стол кусочек пурпурной кожицы фиги, она запускает ногти в ее мякоть, чтобы снять очередную полоску. – После этого я оказалась в Помпеях и стала конкубиной Плацидуса Руфуса, чей дядя дружит с адмиралом. Плиний подарил мне свободу за помощь, оказанную ему в исследованиях для «Естественной истории». И благодаря Плинию я познакомилась с Деметрием.

– Ты пропустила бордель.

– Из уважения к твоей добропорядочности. О некоторых местах свободнорожденной женщине даже слышать зазорно.

Амара с улыбкой вонзает зубы в спелую мякоть, понимая, что Сатурии сложно будет продолжить расспросы после такого ответа. К ее удивлению, Сатурия ничем не выказывает раздражения – она даже не смотрит на Амару, уделив все внимание своим ногтям.

– А что насчет Деметрия?

За недолгое время знакомства с Сатурией Амара никогда не видела, чтобы та проявляла такой интерес к жизни другого человека, особенно ниже себя. Понимание накрывает Амару внезапно, как страх падения, когда оступишься на тротуаре: «Возможно, Домициан попросил Сатурию разузнать что-нибудь».

– «Что насчет Деметрия»? – Она пожимает плечами. – Ты сама его видела. Добавить тут нечего.

– Должна же ты хоть что-то знать о его жизни!

– Он стар и богат. Это все, что меня интересует.

– О, да ладно. – Сатурия вскидывает вверх руки. – Ты же рассказывала мне, что он очень добр. А еще он грек, как и ты, так ведь? И вы вроде постоянно о чем-то болтаете. Почему бы и не рассказать мне о нем?

– Не могу понять, почему тебе так интересен мой любовник. Ведь твой собственный производит намного более сильное впечатление.

– Но мы же подруги, правда, дорогая? Конечно, мне интересно.

Амара пытается решить, насколько урезать свой рассказ, чтобы не показаться уклончивой.

– Деметрий из Олимпии, священного города. Возможно, тебе знакома эта часть Греции? Там находится знаменитый храм Зевса. – Она тянется к кубку со сладким вином, словно ожидая ответа, но Сатурия ничего не говорит, вынуждая ее продолжать. – Деметрий был рожден рабом, но получил отличное образование, что повысило его будущую стоимость. В юности он сменил нескольких хозяев и даже одну хозяйку, – как тебе известно, – пока, наконец, в возрасте двадцати лет не стал слугой Веспасиана, который впоследствии наградил его свободой за верную службу.

– Ничего нового ты мне не сказала.

Сатурия дуется.

– Если бы ты знала Деметрия, ты бы поняла, насколько он не любит говорить о себе. Хоть он и настоящий грек.

Сатурия открывает рот, чтобы задать очередной вопрос, но тут вдалеке громкий звук флейт и грохот барабанов возвещают о том, что костер зажгли. Амара хватает Сатурию за руку:

– Похоже, начинается!

Обе женщины вскакивают на ноги, инстинктивно стремясь оказаться выше. Амара, прищурившись, разглядывает сияющую верхушку костра в ожидании, когда выпустят орла. Нет еще и следа дыма, когда птица взлетает ввысь. С такого расстояния орел кажется всего лишь черным пятном, однако Амаре удается разглядеть, как, лихорадочно взмахивая крыльями, он поднимается над опаляющим жаром, чтобы затем стремительно пронестись над крышами.

– Он полетел на Палатин! – кричит Сатурия, изогнувшись, чтобы лучше видеть.

Амара пытается проследить за орлом, но безуспешно. Птица, воплощающая в себе душу покойного императора – взошедшего на небеса, чтобы обрести божественный статус, – быстро теряется в ослепительной синеве сентябрьского неба.

– Поверить не могу! Он так прямо полетел! Словно точно знал, что делает! Думаешь, Веспасиан захотел взглянуть на дворец в последний раз? – Сатурия, с круглыми от восторга глазами, вдруг становится похожа на маленькую доверчивую девочку.

– Да, – подтверждает Амара с торжественным выражением лица и снова поворачивается к костру.

Он уже мерцает, но языки пламени еще не пробились наверх и лишь мелькают сквозь дым и марево. Отсюда невозможно определить, откуда исходит этот рев – от толпы зевак или от невидимого пламени внизу. Затем, так внезапно, что она едва не пропускает момент, костер исчезает. Должно быть, обрушился один из нижних этажей, поглотив все остальные. Но, даже не видя огня, Амара знает, что он здесь, пылает в самом сердце Рима.

Лавки, стоящие вдоль Квиринальского холма, неподалеку от дома Амары, появились всего пару лет назад. Деметрий рассказывал, что прежние трущобы снесли, когда по соседству разместился двор Веспасиана; император, может, и не собирался переезжать на Палатин, но все равно не желал видеть – и обонять – ужасную нищету прямо у себя на пороге. Тротуары здесь шире, чем у некоторых старых дорог, и магазинчики радуют глаз симметрией, а их фасады полностью выходят на улицу, отличаясь друг от друга симпатичными мозаичными порогами. Она разглядывает их по пути: вот дельфин, два дерущихся кота, оптическая иллюзия из уменьшающихся квадратов.

Над каждым магазинчиком – одинокое окошко, обеспечивающее светом комнату, где живет семья.

Ее сопровождает Дафна, идущая по тротуару чуть позади, с корзиной в руках, чтобы Амара не утруждала себя лишним грузом. На улицах все еще видны следы вчерашних празднеств в честь вознесения Веспасиана на небеса – торговцы стараются убрать все поскорее. Завтра с утра им снова придется это делать. Еще две ночи еду и вино будут раздавать даром – так Тит пытается купить расположение народа. Амара знает, что Деметрий не особо одобряет его действия, хоть и считает их логичными. А сама Амара к тому же сомневается в мудрости другого решения Тита – не давать брату никакой официальной власти. Плиний как-то сказал ей, что эти двое долгое время были друг другу почти чужими; они не росли вместе, и потому между ними не возникло братских уз. И пока Тит раз за разом проявлял себя в военных кампаниях, Домициан ни в чем особо не выделялся или, по крайней мере, не получал такой возможности.

Амара гадает, что он на самом деле за человек. Сатурия определенно боится своего патрона, но она, похоже, предана ему. Конечно, Домициан невероятно щедр к юной куртизанке. Но и в противном случае Амара вряд ли смогла бы расспросить ее о самых зловещих слухах, окружающих непутевого младшего брата императора, – что он мучает животных ради забавы и к тому же жесток в постели. Его враги, однако, действительно имели обыкновение умирать довольно неожиданно. При воспоминании о вчерашнем крайне необычном интересе Сатурии к Деметрию, а также о ее настойчивом желании встретиться снова сегодня, Амару охватывает беспокойство. Если ничем его не занять, Домициан однозначно станет более, а не менее опасным. Не страдая от нехватки свободного времени, он сколько угодно может замышлять заговоры, выискивать врагов и шпионов. В случае с Плинием и Деметрием его подозрительность будет даже не совсем необоснованной.

На мгновение Амара останавливается, заметив лавку с красивейшим стеклом. Торговка, ровесница Амары, оглядев ее с головы до ног и отметив дорогую ткань туники, блестящее покрывало на волосах, расплывается в широкой улыбке.

– Прошу, входите, госпожа! – восклицает она. – Вижу, у вас зоркий глаз.

Амара не намеревалась покупать ничего роскошного сегодня, но отлитые из стекла статуэтки богов влекут ее, словно мед – пчелу. Среди них, на самой верхней полке, стоит изящная фигурка Афины Паллады. Лицо у богини белое, а одежды алые, расшитые золотом. На плече у нее примостилась сова. Работа настолько искусная, что даже крошечные перышки птицы кажутся настоящими. Статуэтка напоминает ей ту, что когда-то принадлежала ее родителям в Афидне; хотя эта намного более тонкой работы и, должно быть, намного дороже. Амара указывает на фигурку, давая понять, что хотела рассмотреть ее поближе.

Женщина бросает взгляд на мальчонку, скорее всего сына, ведь для раба он слишком хорошо одет, – и тот кидается за табуретом. Амаре, не привыкшей к детям, трудно определить его возраст; вероятно, ему лет восемь или девять. На короткое мгновение она пугается, что он может столкнуть фигурку с полки, но мальчик, очевидно, привык работать со стеклом. Он молча передает статуэтку женщине, которая в ответ гладит его по голове. Определенно, сын.

– Она очень изящная, – говорит торговка. – Сделана здесь, в Риме, в одной из лучших мастерских. Наши товары покупают сами Флавии. Стекло нашей работы можно найти по всему Палатину. Но, возможно, вам это и так известно?

На лесть женщины Амара отвечает милой улыбкой, ничего не говоря о себе. Затем она возвращает статуэтку:

– Сколько?

– Пять сотен сестерциев.

Амара удивленно поднимает брови:

– Если ты доставишь статуэтку в мой дом на Викус Лонгус нынче после полудня, я дам тебе три сотни.

– За такую отличную работу я не могу взять меньше четырех сотен.

– Триста пятьдесят.

Торговка колеблется:

– Отдам за триста семьдесят, госпожа. Но это всё. У меня семья.

Амара кивает:

– Я заплачу́ за нее триста семьдесят.

Она объясняет, как найти дом Деметрия, а женщина внимательно слушает. Мальчик стоит позади матери, шаркая ногой. Должно быть, время в лавке для него кажется вечностью.

Амара поворачивается к выходу, но вдруг останавливается.

– У вас отличный мальчик, – говорит она торговке. – Как его зовут?

– Иосиф, – отвечает женщина, с гордостью посмотрев на сына.

– Иосиф, – повторяет Амара, наклонившись, чтобы заглянуть ребенку в лицо. – Когда твоя мать доставит сегодня статуэтку моему привратнику Сальвию, тебя там будет ждать маленький подарок. Я оставлю его на твое имя.

Судя по всему, ребенок так потрясен, что не в силах ответить. Мать шипит ему:

– Скажи спасибо!

– Спасибо! – выпаливает он, распахнув глаза в тревоге, что может лишиться подарка. Его высокий детский голос напоминает Амаре о собственной дочери, живущей в нескольких днях пути отсюда, – и в ее сердце вспыхивает боль.

– Всегда пожалуйста, – отвечает она. – Береги маму.

Амара не смотрит на Дафну, когда они выходят на улицу. Она чувствует, как следом за болью подкрадывается горечь. Деметрий никогда не проявлял ни малейшего интереса к Руфине и пропускал мимо ушей все ее предложения пригласить ее дочь навестить их в Риме. И Амаре остается лишь собирать для дочери богатое приданое, сплошь из драгоценных вещей, вроде той статуэтки, что она только что купила. Иногда она вспоминает, что как-то сказала Филосу, будто променяла бы всю любовь родителей на сундук с приданым. Теперь она уже совсем не так уверена в этом.

Усилием воли она подавляет гнев, не желая злиться на мужчину, выбранного ею в спутники жизни, но чувства, поднявшиеся на поверхность, не так-то легко подавить. Амара не может удержаться от подозрений, что ее патрон рассказал ей далеко не все о могущественном человеке, за которым отправил ее шпионить. Сначала Деметрий утверждал, что нет нужды торопить ее дружбу с Сатурией, она просто пригодилась бы для того, чтобы под видом друга проникнуть в лагерь Домициана. Но совет Плиния воспользоваться плодами этой дружбы поскорее свидетельствует о том, что им известно что-то о конкретном заговоре Домициана. Разочарование скребет в груди, как проглоченная косточка оливы. Неприятно понимать, что тебя используют, особенно если приходится плыть по течению, не зная толком, где поджидают подводные камни.

И вот они в аптеке, ради чего она и выбралась из дома. Амара хочет запастись дорогим травяным настоем, смягчающим кашель, который беспокоит Деметрия в холодные месяцы. Она делает глубокий вдох, вбирая в себя запахи сушеного тимьяна и лаванды, висящих над дверью. Лавандой всегда пахнет от Деметрия. Она вдруг представляет его, расслабленного, на ужине с Плинием – и раздражение стихает; он намного более добрый и щедрый патрон, чем Руфус. Она убеждает себя, что ее жизнь в Риме полна удовольствий. Большинству людей никогда не видать подобной удачи. На мозаике у ее ног изображена Флора с букетом первоцветов. Амара переступает через богиню, надеясь сохранить ее благоволение.

Этим вечером на ужине с Сатурией Амаре трудно сосредоточиться. Она завороженно наблюдает за собеседницей, которая как будто разделилась надвое. Настоящая женщина расположилась на диване напротив, а позади нее столь же непринужденно разлеглась еще одна Сатурия, на этот раз изображенная в виде Елены Троянской. Красивейшая в мире женщина, возможно, не самый утонченный выбор для столовой в доме куртизанки, но эффект все равно впечатляющий. Должно быть, Сатурия велела художнику скопировать ее позу и взгляд для создания подобной иллюзии. Изображенные на других стенах сцены из жизни Елены позволяют Сатурии показать свое тело в самых соблазнительных позах. В начале истории изнасилование Леды Зевсом, принявшим форму лебедя, – момент зачатия Елены, – затем свадьба с Менелаем в Спарте, ее похищение Парисом, чествование на пиру в Трое, горе при виде безжалостного разрушения города и, наконец, возвращение к Менелаю в целости и сохранности. На всех изображениях тело Елены сияет той же ослепительной белизной, что и паста, которую Сатурия наносит на кожу, а значит, всякий раз именно оно бросается в глаза.

Похищение изображено в самом интересном ви́дении. Здесь лицо Елены непроницаемо, губы лишь слегка изогнуты, отчего непонятно, улыбка ли это, и она не обращает внимания на Париса, вместо этого встречаясь взглядом со смотрящим. Амара припоминает, что именно такое выражение появляется у Сатурии на лице, когда ее спрашивают о Домициане. Кажется, будто изображение высмеивает не только Менелая, но и попытки Амары вызнать секреты Сатурии.

Слегка откинувшись на спинку дивана, Амара вспоминает Феликса и те времена, когда ей довелось наблюдать, как ее бывший хозяин лестью и вниманием добивался своего от клиентов, как-то умудряясь очаровывать их, несмотря на всю очевидность его волчьей сути. Пусть его она ненавидит больше всех в целом свете, но те навыки манипулирования, которым она у него научилась, помогли ей выжить. Вот и сейчас Амара использует одну из самых гадких уловок Феликса, на которую тот неоднократно ловил Викторию, и делится весьма личными на вид подробностями своей жизни, чтобы вызвать собеседницу на откровенность. Сатурию, очевидно, крайне интересуют истории о борделе, и Амара начинает именно с них. Дождавшись, пока Сатурия выпьет пару бокалов вина, Амара постепенно переходит от собственных сексуальных подвигов к вопросам о ее опыте. Она сочувственно кивает, когда Сатурия жалуется на мужа-патриция, за которого ее выдали в четырнадцать: он слишком часто искал развлечений вне дома, чтобы его жена не чувствовала себя забытой и заброшенной.

Амара делает вид, что потягивает вино из бокала, а сама тем временем, незаметно для Сатурии, сплевывает его в складки скатерти. Еще один урок, который она усвоила, наблюдая за Феликсом: никогда не напивайся, но непременно постарайся напоить собеседника. Она указывает на фреску с покинутым Менелаем:

– А твой муж навещает тебя в Риме?

– Глупый вопрос. Полагаешь, что ему будут рады в этом доме? – От вина щеки Сатурии пылают и глаза блестят слишком ярко.

– Без него твое положение намного лучше. – Амара кивает. – Интересно, может ли оно еще улучшиться теперь? После отъезда Береники ты могла бы попытать счастья.

– Ты не задумываясь отдаешь предпочтение одному брату перед другим.

– Из них лишь один – император. – Амара улыбается. – Нечего и сравнивать. Нельзя винить женщину за тягу к власти.

Сатурия смеется:

– Этим ты себя утешаешь, когда ложишься в постель с Деметрием? – Она указывает на камею с Афиной на шее Амары. – Полагаю, в награду ты получаешь кучу подобных безделушек. Хотя вряд ли он тебя часто беспокоит, в его-то возрасте.

– Мой предел мне известен, – отвечает Амара. – Я не так молода, как ты, и не так красива. Но мне интересно, почему бы тебе не метить повыше?

– Ты, похоже, считаешь меня вероломной. К тому же разве можно с уверенностью сказать, кто самый могущественный? Фортуна нередко осыпает дарами того, кто осмеливается крутить ее колесо.

За спиной Сатурии Амара замечает светловолосую служанку, уставившуюся на свою госпожу намного пристальнее, чем полагается рабыне. От этого зрелища Амаре становится не по себе, но она так близка к тому, чтобы разузнать побольше о намерениях Домициана, что просто не может остановиться.

– Мы поэтому посещали ее храм? Ты молила ее о возвышении своего патрона? – спрашивает Амара небрежно, увлекшись ощипыванием виноградной грозди.

– Фортуна была любимой богиней Юлия Цезаря. Она покровительствует всем великим людям.

Амара вспоминает о Цезаре, убитом прямо перед храмом богини, которой он поклонялся, но вслух ничего не говорит. Лишь благочестиво поднимает глаза к небесам:

– Веспасиан доказал свою божественную суть.

– Веспасиан захватил власть. Как и Цезарь. Как и Октавиан. Как и все императоры, достойные Рима. Возможно, Деметрию следовало бы помнить об этом. – Сатурия пьяна не только от вина, но и от воображаемой близости к величию. Она самодовольно смотрит на Амару. – Он мог бы заметить, что награда выше, если играть по-крупному.

Светловолосая выскальзывает из комнаты так тихо, что Сатурия этого не замечает.

Амара так близка к цели, что невольно подается вперед:

– Мне считать это предложением моему патрону?

Это серьезный просчет. Сатурия замечает алчное выражение на лице собеседницы и понимает, что чуть не проговорилась. Светловолосая возвращается в комнату с очередным блюдом фруктов.

– Не понимаю, о чем ты, – прикидывается Сатурия, протягивая руку за вином. – Это просто рассуждения.

– И все же ты сказала…

Сатурия перебивает ее:

– Довольно, Амара! Поговорим о чем-нибудь другом. – Она определенно взволнована, даже напугана. – Ты должна пообещать мне не повторять моей досужей болтовни. Мой патрон будет очень недоволен. Его верность брату не подлежит сомнению.

Воцаряется молчание. Амара видит, что взгляд светловолосой служанки по-прежнему прикован к госпоже, но в нем нет ни капли заботы. Лишь холод.

– Я не сомневаюсь в твоей верности, – говорит Амара. – Правда. Совершенно очевидно, что ты предана своему патрону.

Сатурия взмахом руки велит ей замолчать.

– Я сказала – довольно. – Визгливые нотки в ее голосе заставляют слуг переглянуться. Сатурия выдавливает улыбку, пытаясь снизить напряженность. – Расскажи мне побольше о твоей жизни в Греции, о работе твоего отца. Как, должно быть, удобно для Деметрия иметь под рукой женщину, обученную справляться со старческими недугами.

Скорее всего, это совпадение, что Сатурия отпускает подобную шутку именно в тот день, когда Амара ходила в аптеку за лекарством для своего патрона; тем не менее Амара с беспокойством думает, что, возможно, не одна она здесь настороже.

– Как и ты, – льстиво замечает она, – я всегда стараюсь услужить своему патрону. – И пускается в перечисление длинного списка лекарств, попутно рассказывая о свойствах разных трав с намерением убаюкать тревогу любезной хозяйки нудностью описаний, и вскоре взгляд Сатурии стекленеет.

– Может быть, пришла пора насладиться музыкой, – предлагает Сатурия после того, как Амара выдает целую лекцию о разных притираниях и настоях, помогающих в лечении артрита.

Сатурния щелкает пальцами – и одна из служанок, шустро метнувшись в смежную комнату, приносит арфу. Служанка усаживается на табурет в углу и начинает петь, перебирая струны. Амара вспоминает о Друзилле, своей подруге и некогда такой же куртизанке в Помпеях, намного лучше играющей на арфе, и чувствует укол тоски в сердце. Тоски не по городу, а по людям. Арфа, подобно голосу сирен, манит Амару погрузиться в воспоминания, которые обычно она держит под замком. Она закрывает глаза, позволяя воображению на мгновение унести ее назад, в поместье Юлии, в котором она провела так много времени и которое ее дочь теперь зовет домом. Сегодня вечером Юлия с Ливией, без сомнений, будут развлекать избранных постояльцев за ужином в саду, и взрывы смеха заглушат плеск воды, струящейся по стене в причудливой имитации Нила. В квартире, которую Амара снимает у Юлии, Руфина будет спать, с детской беззаботностью раскинувшись на кровати, а Филос, наверное, будет работать внизу, просматривая счета Юлии при свете лампы. Амаре всегда нравилось наблюдать за ним в такие моменты, когда он, уйдя в мысли с головой, воплощал собой сосредоточенное спокойствие.

Предаваться воспоминаниям о Помпеях не слишком приятно. Мысли о жизни, в которой у нее были и настоящая любовь, и дружба, вызывают у Амары лишь растущее чувство отвращения к себе за то притворство, частью которого она является теперь. Она смотрит на Сатурию, которая уставилась на арфистку в упор, похоже совершенно ее не замечая. Светловолосая служанка все еще мелькает у двери, и Амаре совсем не нравится злорадное выражение на ее лице. Ее беспокоит вовсе не то, что рабыня ненавидит хозяйку, а то, что она не дает себе труда это скрывать. Амара уже жалеет о том, что не нашла предлога, чтобы ускользнуть. Сатурия определенно больше не скажет ничего полезного сегодня, особенно после того, что успела выболтать. Амара злится на Деметрия за то, что тот постоянно заставляет ее демонстрировать свою худшую, самую двуличную сторону. Короткая пауза между песнями дает было Амаре надежду, но тут арфистка снова касается струн. Амара тянется к винограду, нервничая от того, что приходится сидеть здесь вопреки своим желаниям, и тут распахивается дверь. Она с удивлением поднимает глаза. На пороге стоит мужчина, окруженный охраной. Ей требуется лишь мгновение, чтобы понять, кто он.

Сатурия, заметив потрясение Амары, оборачивается. Домициан, сын почившего императора Веспасиана, стоит в дверях. Сатурия вскакивает на ноги:

– Любимый! Я совсем не ждала тебя сегодня. Пожалуйста, прости, у меня ничего не готово.

Домициан с улыбкой протягивает руки к любовнице в нарочитой демонстрации привязанности. Сатурия на мгновение теряется, вероятно не привыкнув к таким показным приветствиям, а затем кидается в его объятия. Она поворачивается к Амаре лицом, сияющим от такого проявления благосклонности. Домициан тоже поворачивается. Амара видела брата императора всего пару раз, да и то на расстоянии. Он привлекательнее Тита, особенно сейчас, когда старается быть обаятельным.

– Кто это у тебя в гостях?

– Это Плиния Амара, – торопливо отвечает Сатурия, не дав Амаре возможности представиться самой. – Вольноотпущенная адмирала.

– Ну конечно! И преданная спутница самого верного слуги моего отца. Не припомню времени, даже в детстве, когда Деметрий не стоял бы за его плечом. – И Домициан снова улыбается, еще более располагающе, чем раньше.

Амара низко кланяется:

– Твои слова – слишком большая честь для нас.

– Несомненно.

Домициан по-прежнему улыбается, но в его словах слышится сарказм. Улыбка Сатурии меж тем тускнеет.

Амара понимает, что должна ловить момент. Брат императора смотрит ей в глаза, безмолвно приглашая задержаться. У нее есть исключительная возможность попытаться очаровать его, выудить хоть пару намеков на его планы, тем самым завоевав неувядающую благодарность Плиния и Деметрия. Однако все инстинкты Амары кричат, что нужно уходить. В борделе встречались такие мужчины, чьего взгляда все волчицы научились избегать, несмотря на гнев теряющего прибыль Феликса. Мужчины, чья жестокость была заметной, даже когда они улыбались, как сейчас улыбается ей Домициан.

– Не стану вам мешать, – бормочет Амара и, не смея больше поднять на него взгляд, соскальзывает к краю дивана. – Простите за вторжение.

– Без паланкина! Так поздно? Немыслимо. Я отправлю людей предупредить твоего хозяина, что ты собираешься возвращаться. – Домициану нет нужды отдавать приказ – один из охранников, замеченных Амарой в дверях, уходит, едва услышав пожелание господина. – Преданность твоего патрона моему отцу никогда не была столь очевидна, как во время погребального прославления. Пожалуйста, передай мою благодарность Деметрию. Уверен, бог Веспасиан с интересом будет следить с Олимпа за своим бывшим слугой.

– Деметрий будет безмерно польщен твоими словами.

Домициан принимает кубок с вином из рук служанки.

– Она хорошенькая, правда? – обращается он к Сатурии, кивая на Амару. – Деметрий – счастливчик. Ты досталась ему в дар от адмирала? Я знаю, что они давние знакомые.

– Они оба замечательные, – вместо ответа говорит Амара, прижав руку к сердцу в знак искренности.

Домициан смеется:

– Тогда и ты счастливица. – Он снова поворачивается к Сатурии, все так же молча стоящей рядом с ним: – Разве нет? С двумя замечательными патронами? А у тебя, моя бедная голубка, всего лишь один.

– Я – счастливейшая из всех женщин на земле, – шепчет Сатурия, глядя на любовника с тем, что сошло бы за преданность, если бы ее так не трясло.

Императорский страж возвращается, кивая своему хозяину.

– У твоего патрона, должно быть, самые быстроногие носильщики! – обращается Домициан к Амаре. – Похоже, он уже сам послал их за тобой. Наверное, ожидал моего распоряжения.

Амара поднимается, чувствуя облегчение, смешанное с удивлением:

– Простите, что докучала вам так долго.

– Ничего страшного, маленькая викария. Осторожнее в пути.

Викария. Рабыня раба, низшая из человеческих существ. Домициан произносит это оскорбление как любезнейший комплимент, а затем поворачивается поцеловать Сатурию. Амара понимает, что ее отпускают. Люди Домициана расступаются, позволяя ей пройти.

Амаре с трудом удается не бежать по лестнице, настолько сильно́ ее желание покинуть этот дом. Все ускоряя шаги, она пересекает атриум, проходит мимо мраморного тигра, отражающегося в тихой, темной глади бассейна в окружении звезд.

Когда она приближается к двери, привратник не торопится вставать, чтобы выпустить ее:

– Ты не дождешься своего паланкина, госпожа?

Из-за факела за спиной лицо привратника скрывают тени, и Амара не может разглядеть его выражение.

– Паланкин снаружи.

– Никто не посылал за ним, – говорит привратник с удивлением в голосе. – Я простоял у двери весь вечер.

Амаре требуется всего мгновение, чтобы понять, в чем дело. «У твоего патрона, должно быть, самые быстроногие носильщики!» Брат императора определенно собирался унизить ее.

– Пожалуйста, пошли за охраной, которую мой патрон нанял для процессии. Я скажу им проводить меня домой.

– Госпожа… – привратник смущенно замолкает. – Их всех только что отпустили.

Амаре ни к чему спрашивать, кто отдал приказ. Привратник, наклонившись ближе, шепчет:

– Я могу сейчас послать одного из слуг в твой дом за паланкином.

Его лицо все еще в тени. Возможно, он просто хочет помочь ей. Возможно. Но кто знает, сколько слуг Сатурии отчитываются перед Домицианом? Амара не хочет оставаться в этом доме больше ни секунды. Ощущение опасности, возникшее у нее наверху, становится лишь сильнее.

– В этом нет нужды, спасибо. Я должна вернуться домой сейчас же.

– Госпожа, это было бы весьма неразумно…

– Я сказала – сейчас же.

Привратник кивает кому-то в темноте атриума. Сердце болезненно колотится в груди Амары в ожидании худшего, но к ним подходит всего лишь худенький мальчишка – раб. Он тихонько подкрадывается и замирает позади нее, держа ее накидку в руках. Амара принимает накидку, быстро выворачивая наизнанку, чтобы спрятать более дорогую ткань верха, оставив на виду дешевую подкладку, а затем плотно заворачивается в нее.

Оба раба наблюдают, как она торопливо снимает все свои кольца и браслеты, засовывая их в кошелек, который она прятала на груди, под одеждой.

– Что? – рявкает она на мужчин, глазеющих, как кошелек занимает прежнее место. – Никогда раньше не видели, как женщина собирается на улицу?

Резкий тон напоминает ей о Виктории, бывшей подруге из «Волчьего логова», заставляя почувствовать, как прошлое перемешивается с настоящим. В данный момент она уже не Плиния Амара, дорогая куртизанка из Рима, а волчица, чье выживание зависит только от ее собственных инстинктов.

– Ну? – Она нетерпеливо указывает на дверь.

– Как пожелаешь.

Привратник поворачивается к ней спиной, сдвигая тяжелые засовы с отвратительным скрипом, от которого Амара нервничает еще сильнее. Привратник открывает дверь, отводя взгляд от лица проходящей мимо Амары, и вот уже она выскальзывает на улицу. Тяжелая деревянная дверь тут же с грохотом захлопывается за ее спиной. Она замирает на мгновение, оценивая обстановку и изо всех сил пытаясь не позволить страху захлестнуть ее.

Несмотря на поздний час, в Риме вовсе не спокойно. Люди на улицах гуляют, кричат и смеются, наслаждаясь едой и вином, которые Тит раздает в честь вознесения отца. Амара идет по тротуару быстрым, целеустремленным шагом, плотно запахнувшись в накидку. В отличие от патрицианок, она знает, как проскользнуть незамеченной, как изобразить кого-то незначительного. Но ей удается справиться со страхом только внешне; на самом деле бешеный стук сердца тревожным ритмом отдается в ушах.

Уличный артист, под одобрительные выкрики толпы выдыхающий огонь посреди дороги, внезапно поворачивается – и язык пламени скользит на волосок от лица Амары. Толпа хохочет, но Амара не вздрагивает и не бежит, лишь глубоко вздыхает, стараясь унять панику.

– Как насчет горячей ночки со мной, красавица?

Мужской голос раздается ей вслед, но она идет дальше, делая вид, что не услышала оклика, в надежде, что его обладатель слишком пьян для ловли подружки.

Толпа переменчива. Амара пробирается сквозь сутолоку, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Присутствие стольких людей может, конечно, отпугнуть грабителя, но если вдруг она попадет в руки какому-нибудь гуляке, решившему поразвлечься с ней, подвыпившие прохожие с равной легкостью могут помочь ей или присоединиться к издевательствам. Она продолжает идти, чувствуя боль в ногах, отвыкших преодолевать такие расстояния без паланкина, но не позволяя себе замедлить шаг, даже достигнув окраин Субурры.

Высокие муравейники самого ославленного района Рима жмутся к дороге, почти смыкаясь крышами, словно арки в ночном небе. Амаре вспоминаются Помпеи и те ночи, когда ее отправляли к колодцу за водой; каждый шаг тогда таил в себе опасность. «Что бы ни случилось, – говорит она себе, – я это перенесу. Я выживу, как выживала прежде». Второй раз за этот вечер она вспоминает Феликса. Его решительные, быстрые шаги, характерные для ночных вылазок, его уверенность, отпугивающую любого нападающего. Амара подражает его походке, заставляя страх превращаться в гнев и жалея лишь о том, что у нее нет при себе ножа.

В Субурре нынче ночью шумно. Проститутки снуют между пьянчуг, выходящих из таверн, и их крики звучат громче в этой давке. Амара больше не принадлежит этому миру, но и в былые времена он также внушал ей страх. Она проскальзывает среди разгоряченных тел, не обращая внимания на пьяные вопросы о ее цене, уворачиваясь от жадных, пытающихся облапать рук и надеясь, что обилие доступных женщин послужит ей хоть какой-то защитой.

Наконец, там, где Викус Лонгус поднимается на Квиринальский холм, дорога начинает расширяться. Дома становятся роскошнее, толпа редеет. Она проходит мимо храма Фебриды. Почти на месте. Амара поспешно преодолевает подъем, несмотря на то что ноги горят от усталости. При виде храма Фортуны Милостивой на ее глаза едва не наворачиваются слезы облегчения. Деметрий специально выбрал дом рядом с древним святилищем, возведенным, как говорят, римским царем Сервием Туллием, который прошел путь от раба до правителя. Запах благовоний обжигает ей ноздри, когда она идет мимо, и, протянув руку, касается перил у входа в знак благодарности судьбе за то, что добралась сюда, хотя опасность еще не миновала. Ей все еще предстоит убедить Сальвия открыть дверь в такой неурочный час, ведь он не ожидает, что хозяйка вернется таким образом – одна и без паланкина Деметрия, который так и остался в доме. Если Амара будет слишком уж неистовствовать, он может просто не обращать внимания на стук и крики, сочтя ее очередным назойливым прохожим.

Она стучит уверенно, три раза, и замирает в ожидании. Ответа нет. Амара снова стучит, уже громче, и снова ей отвечает тишина. Оглянувшись через плечо, она с опаской смотрит, не успела ли привлечь к себе ненужного внимания. И ее сердце замирает при виде мужчины, который стоит на другой стороне улицы, наблюдая за ней. Ужас охватывает ее при мысли, что его внимание, возможно, привлечено вовсе не стуком; может быть, он преследовал ее от самого дома Сатурии.

Амаре становится не до скрытности. Она снова стучит и громко зовет Сальвия, молясь про себя, чтобы тот услышал:

– Это твоя госпожа, Плиния Амара. Впусти меня, Сальвий!

Снова услышав в ответ тишину, Амара чувствует, что выдержка ее подводит. Не осмеливаясь оглянуться, она судорожно барабанит по двери:

– Это я, Амара! – Дверь открывается, и она вваливается домой практически без сил. – Закрой дверь, – кричит она Сальвию, хотя тот за ее спиной уже закрепляет в пазах засов.

– В чем дело? – Деметрий стоит в атриуме с непривычно встревоженным лицом.

Амара кидается к патрону, пряча лицо у него на плече и всем телом дрожа от пережитого на улицах ужаса.

– Не здесь, – шепчет он, подталкивая ее к кабинету.

Там Деметрий выпутывается из ее цепких объятий, усадив ее в кресло.

– В чем дело? – повторяет он. – Что на тебя нашло, что ты отправилась домой одна?

– Домициан заявился к Сатурии.

– Он угрожал тебе? – Пальцы Деметрия впиваются в крышку стола.

– Нет, но я чуяла опасность, – отвечает Амара. – Думаю, одна из служанок послала за ним после заявления Сатурии, что Октавиан и Веспасиан захватили власть, как и положено императорам. Она сказала, что у Домициана, возможно, не всегда будет меньше власти, чем у брата, и что тебе следует это учитывать. Я знаю, что предупреждение весьма неявное, но зато теперь понятно, что Домициан злоумышляет против Тита или, по крайней мере, подумывает об этом. Иначе она бы не посмела вести себя так нагло. Это все, что мне удалось выудить до того, как нас прервали, но если его предупредила именно служанка, то Домициан, должно быть, ужасно зол и встревожен несдержанностью Сатурии.

– Но сам Домициан тебе не угрожал? – Ее патрон хмурится. – И ты даже не подумала задержаться и попытаться разговорить его, чтобы узнать побольше?

– В борделе я научилась определять, насколько клиент безопасен. И знала, что он совсем не безопасен. Нутром чуяла.

Лишь произнеся это вслух, Амара осознаёт, насколько смешным ее страх может показаться тому, кто не привык выживать в «Волчьем логове».

– В борделе, – повторяет Деметрий, и Амара слышит разочарование в его голосе. – И потому ты сбежала. Потому что брат императора напомнил тебе какого-то пьяного матроса? Серьезно, Амара, я надеялся, что ты более разумна. Поддаться банальной женской истерии.

– Он заявил, что послал за моим паланкином, но это было не так, – возражает она. Деметрий молчит, и краска заливает лицо Амары при мысли, насколько он недоволен ее поступком. – Думаешь, нужно было остаться?

– Пусть он сыграл с тобой неприятную шутку, но этим, наверное, собирался лишь унизить тебя? – Деметрий ждет ее возражений и, не дождавшись, качает головой. – Тебе всего лишь нужно было остаться, пока слуга оповестил меня и я бы послал за тобой. А не поддаваться безумному порыву, отправившись домой в одиночку.

– Он отпустил стражей, которых ты нанял. Невозможно было понять, что он замышляет!

Деметрий раздраженно всплескивает руками:

– И поэтому ты решила идти через Субурру в одиночестве? Чутье бывшей проститутки победило здравый смысл? Я не верю, что Домициан причинил бы тебе вред, Амара, но настоящее чудо, что на ночных улицах над тобой не надругались. Если не хуже. – Он хлопает по столу, позволяя раздражению перерасти в гнев. – Ты больше не проститутка в борделе; ты не ходишь по ночным улицам без сопровождения. Что угодно могло случиться, что угодно. Неужели ты совсем не заботишься о своей чести? Не говоря уже о моей!

Амара встает, отталкивая кресло:

– Ты не веришь, что он мог причинить мне вред? Как это мило, судить обо всем со стороны, не рискуя собственной шкурой. Что же до чести, когда это она стала тебя так заботить?

Деметрий тоже поднимается, разгневанный не меньше нее.

– Нет. – Амара выставляет руку, чтобы остановить его. – Не стоит.

Она отворачивается и выходит из комнаты, не желая слышать слов, слетающих с его приоткрытых губ.

Амара лежит в постели и смотрит, как бледные нити света на потолке расширяются и становятся ярче с восходом солнца. Она не пытается встать. Эту комнату Деметрий создал для нее через год их совместной жизни. Богиня – покровительница ее родины, Афина Паллада, переходит со стены на стену, созерцая легендарные деяния героев под ее эгидой. Амара была тронута, когда Деметрий впервые привел ее сюда, желая показать ей заказанную работу, и сделал самый лестный комплимент из всех прежде звучавших: «Пусть богиня стратегии благословит самую умную женщину в Риме».

Вскоре после этого у нее случился первый выкидыш. Они никогда не говорили об этой трагедии; Деметрий так и не стал для нее тем, с кем можно поделиться своей болью. Богиня Аттики с противоположной стены все еще в тени, но Амара знает, что изображено на картине. Афина направляет Одиссея, самого бесстрашного из людей, посылая северный ветер, чтобы герой быстрее пересек море. Хитрость всегда была тем качеством, которое больше всего восхищало Деметрия в Амаре, но она надеялась, что со временем в их отношениях нежность потеснила расчет.

«Неужели ты совсем не заботишься о своей чести?»

Слова ранили, засев в груди занозой. Она и сама не понимает, почему так расстроилась. Может быть, она и впрямь поддалась порыву, сбежав в ночь под влиянием чутья проститутки, как едко выразился ее патрон. Но, снова вспоминая улыбку Домициана, она чувствует, что он желал ей зла. Почему, в конце концов, брат императора должен быть менее жестоким, чем матрос, желающий причинить боль потаскухе? Перед глазами снова встает Деметрий, его явное недовольство прошлой ночью, его ладонь, хлопнувшая по столу. Возможно, она просто разочарована: когда она, пережив такое отчаяние, увидела его в атриуме, то поверила, что страх в его глазах рожден любовью. Однако он не захотел обнять ее, вместо этого усадив в кресло в своем кабинете, словно хотел избежать ее объятий и проявления слабости. Он беспокоится о ней, лишь пока она ему полезна.

Амара закрывает глаза, пусть это и вызывает воспоминания, которые она стремится упрятать подальше. Филос. Сама того не желая, Амара снова оказывается в своей спальне в доме с золотой дверью, рядом с Филосом, в темноте, смягченной светом лампы. Она не может забыть, каково это – покоиться в надежных объятиях, чувствовать уверенность в том, что любима. Даже сейчас, спустя годы, она видит его доброту и самоотверженность в том, как он воспитывает их дочь.

– И я оставила их обоих, – Амара произносит это вслух, но слышит ее только богиня мудрости.

Раздается тихий стук в дверь.

– Ты звала, госпожа?

Амара шевелится, выпутывая ноги из покрывала и опуская их на холодный пол. Она провалялась в постели допоздна, заставив своих неугомонных служанок ждать ее за дверью.

– Входите, – зовет она.

Ирис и Дафна проскальзывают в комнату. Три женщины приступают к привычному молчаливому обряду подготовки выхода куртизанки на публику. У Амары нет желания делиться своими горестями со служанками. Она прекрасно помнит свою жизнь в качестве рабыни и понимает, что их не особо интересуют личные страдания богачей.

Когда Амара готова, она спускается в сад. Деметрий ждет ее, хотя, не зная его и его распорядок дня, догадаться об этом непросто. Он изучает собранные в книгу восковые таблички, сидя спиной к ее спальне, так, чтобы она не смогла пройти мимо него. Он бросает на нее короткий взгляд, когда она садится на скамью напротив, но ничего не говорит. Невозможно понять, что он чувствует: досаду, безразличие или раскаяние. Целая жизнь в услужении заставила его научиться никогда не снимать маску. Амара тоже в совершенстве овладела этим искусством и не желает нарушать молчание, вместо этого принимая свой завтрак из рук ждущего раба. В конце концов Деметрий сдается:

– Думаю, будет разумно, если ты навестишь Сатурию с утра.

– Правда? – Тон у Амары спокойный, как будто это не она гневно повышала голос прошлой ночью.

– Этим ты устранишь тот ущерб, что нанесла своим внезапным уходом. – Деметрий встает. – Тебя могли бы убить по дороге домой. Пожалуйста, никогда больше не позволяй себе подобной глупости. Это недостойно той, кто находится под моим покровительством. И я жду, что́ ты сообщишь мне, как только встретишься с ней.

Он уходит, не дожидаясь эффекта, который произведут его слова. Амара, вздернув брови, делает глоток сладкого вина, словно внешняя невозмутимость может помочь обрести внутреннее спокойствие.

Улицы, по которым Амару проносят в паланкине, всё еще завалены следами вчерашних празднеств. Люди, наравне с собаками, роются в мусоре, надеясь найти что-нибудь достаточно ценное для продажи. Амара замечает старуху, сидящую на краю тротуара и начищающую тряпкой горсть дешевых шпилек, и задергивает занавеску, предпочитая укрыться за роскошной тканью паланкина.

Когда они добираются до дома Сатурии, Амара с удивлением видит у дверей молодой куртизанки толпу людей. Она почти решается повернуть назад, но, представив, как будет недоволен Деметрий, если она возвратится домой без новостей, жестом просит опустить ее. Галл, чье имя она не помнит, помогает ей ступить на тротуар.

Женщины жмутся друг к другу, плача и перешептываясь. От этого зрелища Амаре еще меньше хочется пробивать себе дорогу к двери, чтобы узнать, что произошло за ней.

– Пусть поскорее выносят тело, – напыщенно произносит один из мужчин, похоже владелец магазина. – Неважно, насколько она богата. Нельзя, чтобы труп притягивал беды на наши дома.

Амара плотнее запахивает вуаль и протискивается мимо. Люди, недовольные ее грубостью, все же пропускают ее.

Высокие двери дома Сатурии приоткрыты, причем щель весьма заметна. Даже отсюда Амара слышит причитания изнутри. Звук, леденящий душу, напоминающий о похоронной процессии, которую они с Сатурией наблюдали совсем недавно. Подавив страх, она входит в атриум и сталкивается лицом к лицу с изумленным привратником.

– Госпожа! Тебе сюда нельзя, ты, конечно, слышала…

Амара обходит его стороной:

– Что слышала? Что случилось? Где Сатурия?

Услышав имя своей госпожи, служанки начинают плакать еще громче. Амара хватает за руку ближайшую девушку, которая удивленно вскрикивает.

– Где она?

– Умерла, – говорит девушка, дрожа. – Она умерла.

– Не может быть! – От потрясения Амара больше не находит слов, лишь крепче сжимает руку служанки, заставляя ту протестующе извиваться. – Ты, конечно, ошибаешься. Где она?

– Тело нельзя видеть, это скверна. Мы ждем, когда ее перенесут за городские стены.

Это та же светловолосая рабыня, что и вчера вечером. Она холодно смотрит на Амару сухими глазами.

Амара вспоминает, как эта самая служанка выскользнула из комнаты сразу после того, как Сатурия оговорилась, как она зависла у двери, наблюдая за происходящим.

– Змея, – шепчет Амара.

Рабыня, видя ярость в глазах Амары, понимает, что последует удар, но не успевает увернуться; Амара со всей силы бьет ее по лицу. Девушка вскрикивает и хватается за щеку, на которой одно из колец Амары оставило длинную красную царапину. Женщины смотрят друг на друга с разгорающейся яростью. Амара хочет обругать служанку за неверность, за предательство, которое привело к смерти Сатурии, но не решается. Она не может допустить, чтобы об этом доложили Домициану. Вместо этого Амара с презрением оглядывает рабыню с ног до головы.

– За то, как дерзко ты посмела взглянуть на меня, – говорит она на случай, если их подслушивают.

Остальные слуги молчат, пока Амара идет мимо, направляясь к лестнице, ведущей в личные покои Сатурии. Она знает, что если проявит хоть каплю страха, то это разрушит краткую иллюзию власти, полученной ею при помощи жестокости.

– Туда нельзя подниматься! – кричит, обретя голос, одна из женщин, когда Амара направляется наверх.

Амара не оборачивается:

– Останови меня.

Кровь стучит в ушах так громко, что кажется, будто она находится под водой. Личные покои Сатурии располагаются в конце коридора. Через дверь проникает солнечный свет, струящийся сквозь широкие окна, выходящие в сад. Амара ступает внутрь, представляя, что Сатурия, с сияющими золотом волосами, сидит за туалетным столиком, но туалетный столик пуст, а коробочка с драгоценной свинцовой пастой закрыта. Другая служанка стоит у двери в спальню Сатурии, глаза у нее красные и опухшие.

– Могу я увидеть ее?

Ничего не ответив, женщина отодвигается, чтобы пропустить Амару. Комната великолепна и вполне может соперничать с любой в доме Деметрия. Но Амаре неинтересно разглядывать яркие сцены с Венерой на выкрашенных в алый стенах. Вместо этого ее внимание привлекают сбитые комом простыни и покрывала, почти сползшие на пол. На кровати лежит Сатурия, все еще в одежде.

– Как она умерла?

Даже не будь она дочерью врача, Амара могла бы не задавать этот вопрос: тело Сатурии кричит об ответе. На ее стройной шее четкие отпечатки.

– Мирно, во сне, – шепчет служанка. – Никто из нас не понимает, в чем дело.

– Ясно, – говорит Амара, не отрывая взгляда от тела убитой девушки в окружении следов жестокой борьбы. – Тогда именно это я и скажу всем, кто меня спросит. – Она придвигается ближе к служанке, заставив ту оцепенеть от подавляющего соседства. – Но сейчас, когда мы вдвоем, прошу, не оскорбляй меня.

– Он всегда был жесток с ней в постели, – бормочет женщина. – Возможно, это был несчастный случай.

Амара резко отворачивается, скрывая навернувшиеся на глаза слезы. Сатурия не была ее подругой, но девушка не заслуживала этого. Она умерла, не успев даже пожить, ее яркую живость уничтожил жестокий, эгоистичный человек. Как будто она совсем ничего не значила. Амара моргает, разглядывая витиеватую роспись из виноградных лоз и цветов на потолке. Эта позолоченная комната совсем из другого мира, нежели убожество и мрак «Волчьего логова», но ей кажется, что Домициан был ничуть не лучшим хозяином, чем Феликс. На нее накатывает волна отвращения к себе. Амара прекрасно понимала, каким человеком был Домициан, но все равно лезла в жизнь Сатурии, подвергая ее опасности. И ради чего? Чтобы рассказать Деметрию то, что он и так знал: что брат императора – коварное чудовище.

Она подходит к кровати и встает над Сатурией. Осторожно закрывает ее налитые кровью глаза – и мертвая девушка становится похожей на живую, как будто и вправду спит.

– Вас коснется скверна, – замечает служанка в дверях.

– Я не боюсь. Мой отец всю жизнь провел между живыми и мертвыми. Я знаю обряды очищения. – Амара смотрит на Сатурию в поисках хоть каких-нибудь слов, кроме извинений, которые не может произнести вслух. – Сатурия, – говорит она, обращаясь к ней по-гречески, – пусть очаруешь ты Персефону, царицу мертвых, своей красотой. Пусть обретешь ты покой в подземном мире. И пусть ты меня простишь.

Деметрий не сразу приглашает Амару в кабинет, когда она возвращается домой. Он также не улыбается в знак приветствия, когда она входит.

– Ее подарок был отправлен до того, как ты до нее добралась, – говорит он, указывая жестом на флакон с дорогими духами, стоящий на столе. – Она извинилась за ошибку с паланкином.

Амара в недоумении смотрит на бутылку:

– Что?

– Она, должно быть, рассказала тебе о духах? – Деметрий нетерпелив. – Это компенсация от Сатурии за прошлый вечер.

– Сатурия мертва.

Если бы не ужас ситуации, потрясенное выражение лица Деметрия было бы почти комичным.

– Мертва? – повторяет Деметрий.

– Да, – говорит Амара, и на глаза ее наворачиваются слезы. Через мгновение она берет себя в руки, не желая плакать перед патроном. – Она была задушена в своей постели прошлой ночью.

Амара берет флакон и открывает крышку, выпуская на волю знакомый аромат.

– Олеандр. – Она ставит пробку на место. – Они даже не пытаются скрыть, что содержимое ядовито. Любой дурак догадается. Это даже не попытка убийства – просто издевка.

– Ты уверена, что это олеандр?

– Конечно, уверена! – Амара огрызается, рассерженная отсутствием у него эмоций. – Что бы ты ни думал о моей чести или чутье продажной женщины, я надеюсь, ты доверяешь моим знаниям о растениях.

– Прости меня, каллиста.

– За что? За ее смерть? За то, что не поверил мне?

– За все это.

Деметрий весь съеживается, словно придавленный грузом раскаяния. Это старит его, рождая в облике неуверенность, которой Амара раньше за ним не замечала. Часть ее хочет успокоить его, вернуть ему прежний вид, но она слишком зла. Она скрещивает руки на груди:

– Даже представить не могу, какие сведения, выведанные у Сатурии, стоили этого.

– Никто не мог предсказать, что паранойя Домициана окажется настолько жестокой. Что он убьет женщину за столь незначительную оплошность.

– Я же говорила, что она его боится! Сколько было слухов о том, что он убивает тех, кто против него выступает?

– Это не просто слухи. – Деметрий трет глаза, словно не в силах смотреть прямо на Амару. – Полагаю, теперь мы хотя бы убедились в том, насколько он жесток.

– Уверена, это утешит семью Сатурии.

– Сейчас меня беспокоит не Сатурия. Сейчас меня волнует твоя безопасность.

Они оба смотрят на флакон с духами. Он дорого выглядит, выполненный из ярко-зеленого стекла, пронизанного серебром. По правде говоря, духи в нем вряд ли способны убить, если только их не выпить, но жестокость, скрывающаяся за этим подарком, пугает Амару.

– Что, по-твоему, мы должны делать?

Ее вопрос заставляет Деметрия выпрямиться, вновь обретя привычную уверенность.

– Дай мне обдумать все это.

Амара поднимается, понимая, что ее просят удалиться, но тут патрон протягивает к ней руку. Она подходит, и он крепко обнимает ее, целуя в макушку. Постепенно она позволяет себе расслабиться, прижимаясь к нему.

– Мне жаль, – повторяет он, но Амара все равно не в силах ответить. Деметрий отпускает ее. – Ступай. Я приду к тебе в сад чуть позже, если ты подождешь меня там.

Амара оглядывается, прежде чем шагнуть в атриум. Деметрий сидит сгорбившись и держит в руках флакон с духами.

Амара ждет, а над головой ее сияет небо, и синева становится все глубже, как будто она плывет в открытое море. Она коротает время за шитьем, хотя сосредоточиться удается с трудом, и Амара часто замирает, глядя в пространство. Она окружена удобствами: каменная скамья, на которой она сидит, устлана дорогими тканями, и рядом стоит раб, готовый принести все, что ей нужно, по первому требованию. Стены, опоясывающие сад, так же прекрасны на вид, как фонтаны и цветы: они покрыты яркими фресками, изображающими растения. Нарисованные груши будто бы просят их сорвать, и цветущий зимой морозник клонит не по сезону тяжелые грозди.

Ничто из этого Амару не радует. Она все еще в спальне мертвой девушки, и стоит ей закрыть глаза, в попытке отгородиться от воспоминаний, как солнечный свет проникает сквозь ее веки, заливая все алым. Она злится на Деметрия за то, что он отправил ее к Сатурии, и еще больше – на себя за коварные игры, в которые ее втянули. В результате они лишь спровоцировали злость Домициана, еще более острую, чем прежде. Ей не следовало позволять Деметрию и Плинию помыкать собой. Она должна была отстаивать собственные мысли.

В тени становится прохладно, когда Деметрий наконец выходит к ней. Он ступает нерешительно, все еще пораженный той же нехарактерной неуверенностью, которую она заметила в кабинете. Насмешка Сатурии звучит в ее голове: «Твой старик…» Этот факт настолько привычен для Амары, что она уже перестала замечать, что ее патрон – старик. Но теперь его возраст внушает ей страх. Она не желает видеть Деметрия все более уязвимым, все менее способным рассуждать здраво и защищать ее от опасностей, которые таятся в тени.

– Ты озябла, – говорит Деметрий, садясь рядом с ней. – Мне не следовало заставлять тебя столько ждать.

– Это пустяки.

– Вовсе не пустяки.

Они сидят в молчании, наблюдая, как вода танцует в фонтане неподалеку, белый изгиб ее падения отражает прыжки дельфинов, застывших в камне.

– Мне не следовало просить тебя шпионить, каллиста. Ты не несешь никакой ответственности за смерть Сатурии. Вся она на мне.

– Она на нем, – возражает Амара. – Он, должно быть, сошел с ума, раз убил ее из-за такой мелкой оплошности. Она хотела лишь защитить его! А вовсе не предать.

– Он жестокий человек. И, возможно, он не собирался ее убивать. Вероятно, он хотел наказать ее за неосмотрительность и не рассчитал силу, надолго лишив ее воздуха. Достаточно одной ошибки, чтобы так оборвать чужую жизнь.

Амара вспоминает бордель, руки Феликса на ее горле, то, как много раз она боялась, что он может убить ее по ошибке, и вздрагивает.

– Но если он правда хотел убить ее, сомневаюсь, что из-за предательства. Скорее это предупреждение для нас. Вернее, для меня, из-за вмешательства. – Деметрий берет Амару за руку, его кожа настолько тонкая, что чувствуются костяшки пальцев. – Сомневаюсь, что он осмелится причинить мне вред напрямую, опасаясь, что брат узнает о его дурных намерениях. Но так он продемонстрировал нам, что куртизанка – это просто расходный материал. Не думаю, что тебе стоит оставаться в Риме.

Амара пристально смотрит на него:

– Ты отсылаешь меня?

– Только на время, пока его злость не утихнет.

– Значит, ты не…

Амара не может закончить фразу, не желая представлять, что будет, если Деметрий решит оставить ее навсегда.

– Ты не можешь больше быть моей конкубиной. Думаю, будет безопаснее, если ты станешь моей женой.

– Твоей женой, – ошеломленно повторяет Амара.

Деметрий смотрит ей в глаза, и таким уязвимым она его раньше не знала. Она ждет, понимая, что он вот-вот произнесет слова, которые никогда не говорил ей. Он скажет, что любит ее. Но вместо этого наступает тишина, и выражение его лица становится жестким, скрываясь под привычной маской.

– Полагаю, было бы разумно придать тебе более солидный статус в глазах людей, учитывая обстоятельства. – Он отпускает ее руку. – И так ты будешь лучше защищена, когда я умру.

Амара наклоняется вперед и легонько целует его.

– Не говори о своей смерти. Ты знаешь, что это меня огорчает.

Она обнимает его, упираясь подбородком в его плечо, чтобы им не приходилось смотреть друг на друга, понимая, как тяжело ему дается любое проявление эмоций.

– И спасибо тебе. За самый лучший комплимент, который когда-либо делал мне мужчина.

Амара обнимает Деметрия, стараясь не думать о том, что означает этот брак. И прежде всего, не думать о Филосе.

Порт Остии теряется вдали, очертания высоких складов на набережной тают на горизонте, а затем пропадают в морской дымке. Волосы хлещут по лицу Амару, смотрящую на волны. Она заправляет за ухо выбившуюся прядь и искоса поглядывает на адмирала. Плиний не настроен на разговоры и, видимо, не готов возвращаться к роли командира, хотя в Кампанию они плывут на одном из кораблей имперского флота. Вместо этого, устроившись на залитой солнцем палубе, он нетерпеливо ждет, когда незадачливый секретарь начнет ему читать.

– Не может быть, чтобы тебя затошнило снова, – хмыкает Плиний, когда парень, ринувшись к борту корабля, свешивается через край.

Плиний смотрит на Амару.

– Желудок у него не такой крепкий, как у тебя. – Это первые слова, с которыми он обратился к ней с тех пор, как они покинули Остию.

– Может быть, я почитаю вам немного? – предлагает она, старательно пряча улыбку. Ей нравится, что Плиний не просит ее напрямую, пусть даже его намек не назовешь тонким.

– Ах да, хорошая идея. И, осмелюсь заметить, тебе в любом случае скоро надоело бы бесцельно глазеть по сторонам. – Плиний подзывает ее к себе. – Читай отсюда. Раздел о драгоценных металлах.

Амара сидит рядом с Плинием, сжимая в руках свиток. Палуба качается, и от качки глазам становится труднее разбирать неровный, размашистый почерк. Плиний подавляет очередной вздох, очевидно понимая, что ему не подобает жаловаться на ее медлительность, особенно теперь, когда она скоро станет женой Деметрия.

Текст нудный, но Амара продолжает читать, движимая привязанностью к Плинию и желанием отвлечься от тревожных мыслей. Она послала Юлии и Филосу весточку, чтобы они ждали ее в Помпеях в начале ноября. Деметрий предложил ей провести несколько недель в Мизене, прежде чем навестить дочь, и, к стыду Амары, она согласилась, не слишком печалясь о задержке. Она жаждет увидеть Руфину и в то же время боится этого момента. Оказавшись рядом с дочерью, она снова почувствует их отчуждение. К тому же она не знает, как сообщить Филосу новость о своем предстоящем замужестве. Они уже давно не любовники, но рана от их разрыва все еще не зажила. И на эту рану ей бы не хотелось давить.

– Ты пропустила строчку! – На этот раз Плинию не удается сдержать раздражение. – Постарайся вникнуть в суть, пожалуйста, Амара.

Она подавляет искушение ответить дерзостью. Плинию не так легко, как Деметрию, поднять настроение, если он мрачен. Амара возвращается на строчку назад, читает медленно, пытаясь сосредоточиться. Текст моментально затягивает ее в мир сухих слов, и расшифровка занимает все мысли. Время идет, а она так сосредоточена на своей задаче, что даже не замечает, как тускнеет свет, пока это не сказывается на ее способности читать. Она останавливается, понимая, что выдохлась. К своему огромному раздражению, она замечает, что Плиний задремал. Дышит он тяжело, едва не храпит. Стольких усилий стоило ей чтение, а он, должно быть, ничего не заметил. Амара думает о Секунде, преданном управляющем Плиния, который умер в прошлом году. Она знает, что Плиний скучает по нему, но все же подозревает, что адмирал слабо представляет себе, чем жертвовал Секунд. Жизнь в служении имеет такую цену, которую не могут себе представить те, кто свободен.

Она вздыхает – правда, не слишком громко, так как не хочет будить Плиния и снова начинать читать, – и откидывает голову назад, глядя на небо. Наступают сумерки. Небеса темнеют, словно вода, в которую капнули чернил. Амара смотрит, как на черном фоне ярко вспыхивают звезды, созвездия, многочисленные, как соль, просыпанная на ткань. Она находит те, которые показывали ей родители: Корона Ариадны, Большая Медведица, которая когда-то была нимфой Каллисто, и огромный Дракон, охраняющий сады Гесперид.

В детстве Амара думала, что в небесах боги играют, что жители Олимпа звездами изображают свои деяния, чтобы их могли видеть смертные. Теперь она не так уверена в этом. Она вспоминает, как в одном разговоре Плиний сказал ей, что не считает, будто какая-то часть человека может пережить смерть. Что эта жизнь – все, что у нас есть. Он не упоминал о Сатурии с момента ее убийства и не говорил об истинной причине отъезда Амары из Рима. Она гадает, чувствует ли он свою вину и не она ли является причиной его молчания, но подозревает, что нет. Похоже, Сатурия ни для кого не была особо важна; даже молчание ее собственной семьи было куплено пышными похоронами – оплаченными, без сомнения, ее убийцей.

Воздух становится все холоднее. Плиний, наконец, просыпается.

– Думаю, довольно, – говорит он, не признаваясь, что задремал. – Ты можешь испортить глаза.

– Как пожелаешь.

Адмирал поднимается:

– Отправляйся спать, Амара. У нас впереди долгое плавание.

Он идет к капитану корабля, оставляя ее одну в темноте.

Проходят еще день и ночь, прежде чем они прибывают в Мизен. Утром пасмурно, и туман скрывает гавань, пока они не оказываются почти в ней. Заросли из корабельных мачт такие же густые, как она помнит, – грозный плавучий лес. Возвращение вызывает у Амары странное чувство. Она не была на полуострове с тех пор, как впервые встретила здесь Деметрия, четыре года назад.

Кажется, Плиний молодеет на глазах, когда спрыгивает на берег в стремлении поприветствовать коллегу, командовавшего флотом в его отсутствие. Для Амары это оборачивается долгим ожиданием на набережной, поскольку Плиний забыл послать за повозкой, чтобы отвезти ее на виллу. Она прогуливается взад и вперед, рассматривая огромные корпуса кораблей, глядя на залив и слушая крики чаек. Капитан, который доставил их из Остии, крутится неподалеку, не сводя с нее глаз и, очевидно, не решаясь заняться своими делами, пока она не окажется в безопасности. Амара не взяла с собой из Рима никого из сопровождающих, сказав Деметрию, что в этом нет нужды, с учетом того, сколько слуг у Плиния и Юлии. Она не упоминала – хотя подозревает, что ее патрон и сам догадался, – что не желает, чтобы в Риме узнали о том, какое положение она занимала в Помпеях. Одно дело, если до ее служанок дошли слухи о том, что их госпожа когда-то была рабыней в борделе, и совсем другое, если бы они пробрались к «Волчьему логову», чтобы увидеть это место своими глазами.

Осознав свою оплошность, Плиний в кои-то веки приносит извинения.

– Хотя я не понимаю, почему ты не позвала меня, – восклицает он, когда его раскаяние утихает. – Надеюсь, с Деметрием ты не такая робкая. Ты имела полное право пожаловаться на то, что тебя оставили в одиночестве.

Не желая указывать на то, что ее предусмотрительный жених не оставил бы ее часами бродить одну среди матросов, Амара лишь улыбается в ответ. Повозка везет их по крутому склону мыса к поместью Плиния. Фигура дородной женщины в желтом, ждущей их у ворот виллы, становится все более отчетливой по мере их приближения. Это Плиния, сестра адмирала, ожидающая прибытия своего брата. Рядом с ней стоит юноша. Амара понимает, что это, должно быть, сын Плинии, который, как она припоминает, был совсем ребенком во время ее прошлого визита. Плиний обнимает их обоих, берет лицо сестры в руки и целует ее в лоб с трогательной привязанностью.

– Ты помнишь Амару? Мою вольноотпущенную?

– Конечно. – Плиния вежливо целует воздух у щеки Амары. – Поздравляю с помолвкой, моя дорогая. Деметрий – достойный человек.

Амара понятия не имеет, рассказывал ли Плиний своей почтенной сестре о том, как он нашел Амару и где она жила в Помпеях. Хотя и подозревает, что Плиния успела привыкнуть к эксцентричности брата.

Амара следует за ними в дом. Племянник адмирала Цило – долговязый юнец, слишком худосочный на фоне своего тучного дяди. Он цепляет Плиния за локоть в попытке привлечь его внимание, прежде чем оно неизбежно обратится на очередную книгу.

– Если у тебя есть минутка, дядя, я хотел бы обсудить с тобой из Ливия…

Заинтересованный упоминанием книги, Плиний следует за племянником в комнату дальше по коридору, оставив двух женщин наедине.

– Ну вот, до обеда им есть чем заняться, – замечает Плиния со смешком. – Может быть, ты хочешь принять ванну? Морские путешествия так утомительны.

– Это было бы замечательно, спасибо.

Они проходят в сад, окаймляющий атриум, – первый из нескольких в поместье Плиния, как помнится Амаре. Колоннада расписана сценами из Троянской войны. Амара замечает изображение Менелая, возвращающего Елену, и отворачивается, вытесняя Сатурию из своих мыслей. Чтобы отвлечься, она смотрит на картину с сестрой Елены, Клитемнестрой. Мстительная царица, победно воздев руки, стоит над ванной, залитой алой кровью ее мужа Агамемнона. У ее ног по-гречески начертан девиз: «Мечом он нанес удар, от меча и пал». Если бы Амара заказывала подобную картину, в качестве модели для Агамемнона, царя Микен, она взяла бы Феликса.

– Я так рада, что Деметрий наконец-то нашел женщину, которая так предана, – говорит Плиния, прерывая раздумья гостьи. Амара гадает, скольких сожительниц ее патрона довелось повстречать сестре адмирала.

– Плиний рассказывал мне, какая ты заботливая. И, как я вижу, ты довольно молода? Так что, я уверена, с годами ты станешь для него огромной поддержкой.

В тоне Плинии звучит участие, однако Амара, услышав, что ей придется ухаживать за будущим мужем, возражает:

– Деметрий энергичнее любого человека, вдвое моложе себя.

– Конечно, моя дорогая.

Плиния сжимает руку Амары с благожелательностью, в которой, однако, есть что-то покровительственное. Они проходят во второй сад – тот, который Амаре запомнился лучше всего благодаря длинному декоративному пруду.

– А вот и Миртала. – Плиния жестом указывает на служанку. – Теперь ты на ее попечении.

Амара следует за босой служанкой. Ванны здесь еще роскошнее, чем в доме Деметрия. Она с тоской думает о том, каково ей будет, вернувшись в Помпеи, лишиться этого уединения и быть вынужденной пользоваться общественными банями Юлии. Амара позволяет раздеть себя и отвести в теплый предбанник, где ее тело натирают маслом и массируют, а Миртала умело счищает с нее пот и грязь, оставшиеся после путешествия. Погружение в теплый бассейн настолько расслабляет, что она опасается задремать. Изгиб ванны позволяет ей лечь на спину, упираясь головой в плитку. На другом конце вода стекает каскадом, музыкальный плеск которого дарит покой. Ее окружают мозаики с изображением морских обитателей, лучи света пляшут по ним, отражаясь от поверхности воды.

К тому времени, как Амара готова отправиться в отведенные ей Плинией комнаты – те самые, где обычно останавливается Деметрий, – все ее сундуки и сумки с вещами из Рима разгружены. Она садится на край кровати, пытаясь представить здесь своего патрона. Стены украшают сцены из легенды о Минотавре, над кроватью изображена спящая Ариадна, брошенная на острове Наксос, и корабль Тесея, тающий вдали. Амара смотрит на фигурку спящей девочки. Скоро она увидит свою дочь. Она увидит Руфину.

Напряжение охватывает тело Амары, совсем недавно расслабленное в ванне. Она пытается выпустить чувства на волю, признать боль, которую скрывает без малого год. Не прикажи она себе выкинуть из головы Руфину, не смогла бы жить в Риме. Амара не была близка с дочерью с тех пор, как та была младенцем. И теперь она уже предчувствует новую разлуку, понимая, что вместе они проведут всего несколько недель. Руфина не узна́ет ее, когда они встретятся, и не вспомнит о той связи, которая когда-то была между ними. Да и как она может, если ей было всего два года? Амара меняет положение, встав коленями на кровать. Она проводит пальцем по картине на стене. Уплывающий корабль Тесея как ноготь ее большого пальца. Легкие мазки кисти, тонкие, как волоски, обозначают весла; Амара, прищурившись, смотрит на них, потом прижимается лбом к прохладной штукатурке и закрывает глаза. Ее захлестывают тоска и чувство вины. Деметрий не то, что Руфус, которого она лишь терпела, не испытывая любви и уважения. Ее патрон сделал для нее больше, чем любой мужчина на всем свете, даже больше, чем Плиний. Брак с ним даст ей уверенность, о которой она мечтала каждый день со смерти отца. И все же она не любит Деметрия так, как любила Филоса. А еще она так и не выполнила обещание, данное Филосу, – не нашла способ освободить его.

Амара спрыгивает с кровати и роется в одной из сумок, пытаясь найти подарки, которые купила для Руфины, и вид этих сокровищ помогает ей немного успокоиться. По крайней мере, ее дочь ни в чем не нуждается, даже если ей не хватает материнского тепла. Руфина, в отличие от Амары, никогда не столкнется с нищетой. И, возможно, однажды, если получится убедить Деметрия, она станет его наследницей. Мелькнувший в сумке кусок ткани винного цвета заставляет Амару замереть. Это зимний плащ, который она купила для Филоса. При виде него спокойствие покидает ее, и чувство вины снова поднимается на поверхность. Она резко отворачивается, позволяя содержимому сумки вывалиться на пол, и выходит из комнаты.

Она видит Плинию в столовой, расположенной над садами, в компании с незнакомым мужчиной. Они с удовольствием опустошают блюдо с инжиром и орехами и над чем-то смеются. В отсутствие Деметрия Амара стесняется прервать беседу, но тут Плиния замечает ее и подзывает к себе.

– Это вольноотпущенная моего брата, Плиния Амара, – говорит она своему спутнику. – Скоро она станет женой Деметрия. Амара, а это Маркус Децим, который был с моим братом в Испании, когда тот исполнял там роль прокуратора.

Марк прикладывает руку к сердцу, вежливо приветствуя ее. Он моложе Плиния, крепко сбит, с темной бородой.

– Как ты думаешь, может быть, твоему жениху – будь он здесь – удалось бы оторвать сына и брата нашей дорогой подруги от их занятий? Мы потерпели поражение.

– Мы можем привлечь его на голос Амары, – говорит Плиния, хлопая в ладоши. – Именно ее секретарские умения так высоко ценятся и Деметрием, и моим братом.

Тон Плинии живой и решительный. Она не допускает и мысли об ином прошлом Амары, какие бы слухи ни доходили до Маркуса.

– Восхитительная перспектива. Разве Цило не изучает Ливия? Возможно, Амара могла бы почитать его нам за ужином. Может, хоть это выманит нашу парочку.

– Если ты не возражаешь, дорогая. – Плиния улыбается Амаре.

– Почту за честь.

Плиния жестом подзывает одного из рабов, диктуя сообщение, которое нужно доставить ее брату. Амара присаживается на край кушетки, ни на что особо не рассчитывая. Она почти уверена, что Плиний и его племянник откажутся присоединиться к ним, но, похоже, адмиралу действительно нравится ее голос, потому что вскоре он приближается к ней в сопровождении племянника и раба, нагруженного тяжелым свитком. Ливий незнаком Амаре, и ее немного пугает перспектива читать вслух на латыни, а не на греческом, чего обычно требует Плиний.

– Амаре нравится быть полезной, – говорит Плиний своему другу Маркусу, наблюдая за тем, как раб помогает ей подготовить свиток к чтению. – У нее музыкальный голос. Не слишком высокий, что обычно раздражает в женском голосе и отчего его трудно выносить, когда пытаешься вникнуть в смысл текста.

Плиния закатывает глаза. Очевидно, ее собственный голос в какой-то момент показался брату неподходящим. Амаре интересно, какими они были в детстве.

– Надеюсь, что латынь в моем исполнении вам также понравится, – бормочет Амара, с тревогой глядя на текст. Слова громоздятся друг на друга и пестрят сокращениями, которые замедлят ее работу.

– О, – слегка разочарованно вздыхает Плиний. – Да, точно. Что ж, постарайся.

– Я уверена, что ты прекрасно справишься с задачей, – говорит Плиния в знак поддержки, о которой ее брат и не задумывается.

Племянник Цило сидит рядом с матерью, по-совиному хлопая глазами. Он не смотрит на Амару, его внимание приковано к дяде.

Амара начинает читать из раздела, указанного рабом, медленнее, чем обычно, чтобы не так заметны были ее многочисленные паузы. Она слишком сосредоточена на задаче, чтобы смотреть на Плиния, но отсутствие жалоб или хмыканья свидетельствует о том, что он не слишком недоволен. Через некоторое время Ливий становится для нее более привычным, и она немного успокаивается. Плиний заставил ее погрузиться в самый центр Второй Пунической войны, о которой ей мало что известно, кроме названия.

Повествование сбивает ее с толку. Это история Рима, и все же Ганнибал кажется лучшим полководцем, чем римский консул Фламиний, по крайней мере в той части, которую она читает. Вечерняя прохлада подбирается к небольшой компании в саду, сгущающиеся сумерки кажутся еще темнее из-за тумана, идущего с моря. Рабы молча зажигают лампы, и, хотя Плиний не проявляет ни малейшего желания уходить, Амара замечает, как беспокойно шевелится рядом с ней Плиния.

Фламиний разбивает лагерь у озера Тразимено, и Амара читает, полная ужаса, поскольку знает, что Ганнибал следит за своим врагом с гор. Римские войска, не подозревающие о нависшей над ними опасности, располагаются далеко внизу, у воды, от которой расползается густой туман, когда финикийцы обрушиваются на них: «По крикам, раздававшимся со всех сторон, римляне, даже не видя ничего, поняли, что они окружены и что спереди и с флангов их уже атакуют, не дав им ни построиться, ни надеть броню, ни достать мечи».

Амара делает паузу, чтобы перевести дух, и Плиния пользуется ею, чтобы прервать ее:

– Не самая веселая история, не так ли? И прежде чем мы все погрузимся во мрак, столь же беспросветный, как положение бедного старого Фламиния и его солдат, думаю, нам стоит прерваться на ужин.

– Плиния! – восклицает адмирал. – Что ты творишь? Как раз сейчас будут слова консула! Они важны для обучения Цило. Над ними стоит задуматься.

– Я уверена, что ты сможешь рассказать нам о том, что именно сказал Фламиний, пока мы ужинаем, – возражает ему сестра. – Пока хватит.

Амара неуверенно переводит взгляд с одного на другую.

– Было бы, несомненно, интересно услышать ваши мысли по поводу прочитанного, – обращается она к Плинию, надеясь задобрить его.

– Ну что ж, ладно, – вздыхает Плиний. – Полагаю, есть смысл прерваться и обсудить текст. Пусть принесут ужин.

Плиния кивает одному из замерших в ожидании рабов, который тут же отправляется за едой. Амара с облегчением передает свиток другому стоящему рядом слуге. Она ничуть не сожалеет, что не нужно больше напрягать голос. Быстро подают ужин. Это жареный угорь, выращенный в собственном пруду Плиниев, с гарниром из лука и чернослива. Амара ковыряется в нежной мякоти угря, подслащенной фруктами. Как и всё в Кампании, блюдо полито ферментированным рыбным соусом, вкус которого ей все еще кажется немного резким.

– Так чему ты научился, юноша? – спрашивает Маркус у Цило. – Что ты думаешь о Фламинии?

– Он поступил опрометчиво, проигнорировав столько недобрых знаков, – отвечает племянник Плиния. – И он позволил Ганнибалу сыграть на своем темпераменте.

Плиний кивает:

– Хотя в конце он хорошо себя проявил – и мы бы это услышали, если бы кое-кто не спешил набить рот угрем.

– Что сказал Фламиний? – спрашивает Амара, опережая язвительный ответ Плинии.

– Он проявил огромную храбрость, – отвечает Плиний, закрывая глаза и цитируя по памяти. – Он сказал своим людям, что их положение таково, что не спасут ни клятвы, ни призывы к богам, лишь их собственные храбрые деяния: лишь мечом можно проложить путь по телам поверженных врагов, и чем меньше боишься, тем меньше, в общем, опасность.

– Удалось ли Фламинию победить вопреки всему? – спрашивает Амара.

– Нет. Последовала резня. Пятнадцать тысяч солдат были убиты в тумане. Сам Фламиний пал от руки Дукария, пронзенный копьем.

– О, – потрясенно выдыхает Амара.

Маркуса смешит комичное выражение смятения на ее лице.

– Битва при Тразимено – одно из самых знаменитых поражений в римской истории. Сейчас уже поздновато разочаровываться.

– Нет ничего постыдного в незнании, – мягко замечает Плиний. – И нет ничего лучше, чем признать свое невежество и учиться. Всегда.

Маркус склоняет голову, соглашаясь с упреком:

– Конечно.

– Но ведь консул сказал правду, дядя, не так ли? – вступает Цило. – Страх – самый большой враг.

– Преодоление страха – вот сражение, что мы выдерживаем ежедневно. И не только на войне. – Плиний размахивает вилкой с угрем, подчеркивая свои слова. – Представьте себе все великие подвиги, не совершённые из-за страха, все жизни, прожитые наполовину. Храбрость – вот что отличает настоящего мужчину. – Он ласково смотрит на сестру: – И женщину тоже.

Наступают сумерки. В саду вдоль ленты декоративного пруда висят фонари, бросая отблески огня на воду и серебристые листья и позволяя остальному миру тонуть во тьме. Столовая – словно яркий свет в ночи, маяк в море мрака.

– Ну и как же оценить Фламиния, – спрашивает Амара, – учитывая, что он был и храбр, и глуп?

– А ты как полагаешь? – Плиний с улыбкой возвращает ей вопрос.

Амара задумывается. Перед глазами проносятся образы давно умерших людей консула, в ужасе застывших посреди тумана, в который завел их командир. Она вспоминает свою жизнь в «Волчьем логове», то, как Феликс подвергал ее опасности – а ведь у него не было недостатка в храбрости, лишь в сострадании.

– Я думаю, в том, как он относился к собственной жизни, была храбрость. Но он поступил неправильно, погубив столько других людей. Это непростительно. – Амара смотрит на Плиния, на его искреннее, такое дорогое ей лицо, черты которого сейчас смягчает свет лампы. – Однажды ты сказал мне, что эта жизнь – все, что у нас есть. И что после нее ничего не будет. В таком случае тем более нужно беречь ее.

Улыбка Плиния становится шире.

– Я рад, что ты так внимательна. – Он поворачивается к племяннику: – А каково твое мнение? Ты столь же суров, как Амара?

Но стоит Цило открыть рот, как их разговор прерывается звоном посуды, которой уставлены низкие бронзовые столики. Амара замирает, глядя на звенящие тарелки, но не успевает толком испугаться, как все успокаивается. Небольшое сотрясение земли. Все смотрят друг на друга, не слишком встревоженные, но настороженные – вдруг случится что-то худшее. Они замирают в ожидании, пока, наконец, Плиния не нарушает повисшее молчание, потянувшись за вином:

– В последнее время у нас было несколько таких случаев.

– Совершенно нормально для Кампании, – говорит Плиний Маркусу. – Нам не о чем беспокоиться. – Он снова поворачивается к Цило. – Итак… Фламиний?

Амара наблюдает за юношей, делящимся своими размышлениями с заботливой матерью и дядей, и старается подавить нарастающее беспокойство. Землетрясение и все эти разговоры о страхе заставили ее вспомнить о Руфине, об угрожающей ее дочери опасности в лице шантажиста Феликса. Строки письма Филоса с упоминанием расходов, возникших по непредвиденным причинам, снова тревожат ее. Оставаться здесь, в Мизене, надолго – значит избегать проблем, а точнее, проявлять трусость. В конце концов, что страшного в том, что она увидит свою дочь? Или Филоса?

Мысль о них обоих навевает на нее невыразимую тоску. Так бывает всегда. Чем ближе она к Помпеям, тем труднее не вспоминать о том, чем она пожертвовала. Амара прикрывает глаза рукой и понимает, что Плиния наблюдает за ней.

– Кажется, ты немного устала, моя дорогая, – ласково произносит сестра адмирала.

Обернувшийся Плиний разглядывает Амару, словно новый экземпляр, который нужно изучить для его «Естественной истории».

– Что ж, море может утомить тех, кто к нему не привык. Когда мы дочитаем отрывок про битву до конца, тебе, наверное, стоит отправиться спать. Не хочу, чтобы Деметрий подумал, что я эксплуатирую его невесту.

Он подзывает раба, держащего свиток, нетерпеливым жестом, возможно опасаясь, что Амара заснет раньше, чем успеет дочитать ту часть, которую он хочет услышать.

– Она еще толком не поела! – протестует Плиния.

– Она очень мало ест. Ты ведь не возражаешь, правда, Амара?

– Я вполне готова читать, – заверяет обоих спорщиков Амара, поглядывая на ухмыляющегося Маркуса. Плиния фыркает, недовольная братом, прекрасно понимая, что Амара не может дать ему другого ответа.

Амара погружается в самое пекло битвы, читает слова консула, недавно процитированные Плинием, и повествует о смерти Фламиния. Однако Плиний не выполняет своего обещания остановиться на этом, и ей приходится также читать о реакции Рима на поражение и о разрушительном походе Ганнибала через Италию в Кампанию. Раб с масляной лампой стоит рядом с Амарой, освещая текст, а в темноте поют сверчки. Трудно представить, что тихие поля и долины этого полуострова пылали, клубясь дымом, когда Ганнибал разрушал города и деревни, уничтожая всякого, кто осмеливался встать у него на пути. Она прерывается, чтобы откашляться, потому что голос охрип после долгой работы, и Плиния вмешивается снова:

– Спасибо, Амара. Ты читала великолепно. Теперь тебе нужно отдохнуть.

Плиний, вырванный из раздумий, в которые его погрузил Ливий, явно не рад перерыву, однако не спорит. Все поднимаются вслед за Амарой, желая ей спокойной ночи.

– Я тоже удаляюсь, – говорит Плиния. – Оставим мужчин рассуждать о войне.

Две женщины идут по тонущей во мраке колоннаде сада, слуги суетливо бегут впереди, освещая им путь. Плиния останавливается у покоев Амары, и рабы окружают их коконом света.

– Ты можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь, моя дорогая. Обещаю, что не позволю брату заставлять тебя столько читать каждый вечер.

– Для меня всегда огромная радость и честь находиться в вашем доме, – говорит Амара, прикладывая руку к сердцу. – Но я уже почти год не видела свою дочь, а через несколько месяцев я выхожу замуж. И для меня важно вернуться к ней как можно скорее.

Лицо Плинии едва различимо в тени, но Амаре известна ее история. Деметрий как-то рассказывал ей, что Плиния ушла от жестокого мужа, чтобы воспитывать единственного сына в Мизене под защитой его могущественного дяди.

– Я понимаю. – Плиния кивает. – Наши дети – главная ценность. Сколько лет сейчас твоей дочери?

– Ей три года.

– Ах, какая славная пора. – Плиния улыбается. – Хотя Цило в этом возрасте был озорником. Не давал мне ни минуты покоя. Я подкинула его брату только после того, как мальчик научился читать. Я знала, что до этого им нечего будет сказать друг другу. – Обе женщины смеются, и Плиния, наклонившись, обнимает Амару. – Я позабочусь о том, чтобы ты смогла отправиться в Помпеи к своей дочери при первой же возможности. – Плиния жестом велит одной из стоящих рядом служанок остаться с Амарой. – Спокойной ночи, моя дорогая.

– Спокойной ночи. И спасибо.

Сестра адмирала уходит в свои покои, оставляя Амару с молчаливой незнакомкой. Служанка робко указывает лампой на дверь, и Амара открывает ее, ступая в холодную комнату. Девушка помогает ей раздеться, сама собираясь устроиться в изножье кровати на случай, если госпоже что-то понадобится ночью. Амара отказывается, лишь просит ее зажечь еще одну лампу перед уходом. Когда служанка удаляется, Амара смотрит на мерцающие фрески на стене, и фигура Минотавра кажется ей еще более зловещей во мраке. Но не образ чудовища преследует ее, когда она засыпает. Ее терзает мысль об оставленной Ариадне, незримым грузом висящая над головой.

Не таким ей запомнился этот город. Перед Амарой лежат руины. После качавшейся на волнах лодки ей кажется, будто ее саму все еще покачивает, хоть она уже и на твердой земле. Часть колоннады, окружавшей гавань, обрушилась. Обломки разбившихся статуй богов лежат на мостовой неряшливыми кучами, в окружении мелкой, похожей на мух, крошки терракотовых плит. Команда рабов пытается расчистить завалы, но на это явно уйдет не одна неделя.

– Что случилось? – Амара жестом показывает на разрушения.

– Землетрясение, – говорит один из рабов, помогающий разгружать судно, которое везло ее из Мизена. – Два дня назад.

– Должно быть, очень сильное, – замечает Амара, вспоминая легкие толчки в Мизене, но мужчины уже нет рядом. Она переводит взгляд на других рабов, которые столпились вокруг ее багажа, следя за сундуками и сумками, привезенными из столицы на хранение в дом Юлии. Людей прислали из поместья Деметрия в Стабиях, чтобы встретить ее в порту. Управляющий, имя которого она не помнит, нервно откашливается:

– Вы возьмете паланкин, госпожа?

– Я пойду пешком, – отвечает она, вдруг понимая, что не хочет прятаться за шторками от вида разрушенных Помпеев. Рабы переглядываются, но никто не решается выступить против ее каприза. Амара начинает жалеть о своем решении, стоит им покинуть набережную. Она успела забыть, насколько крута дорога в город, и теперь ее туника из дорогой ткани прилипает к взмокшей коже. Лоточники и матросы глазеют на нее, хоть и не скалятся бесстыдно вслед, как в те времена, когда она работала здесь проституткой. На миг она снова становится одной из женщин «Волчьего логова», и внутренности скручивает при мысли о необходимости терпеть нежеланные прикосновения незнакомца. От воспоминаний ее щеки вспыхивают, и Амара хмурится, чтобы отпугнуть любого глупца, рискнувшего поймать ее взгляд. Управляющий вышагивает впереди с раздражающим самодовольным видом. Позади вереницей тянутся остальные рабы, обливающиеся по́том под тяжестью ее вещей.

Миновав тенистую арку ворот Форума, они оказываются на узкой улице, идущей мимо храма Венеры. Здесь тоже повсюду валяются обломки каменной кладки, а один предприимчивый уличный торговец извлек пользу из разрушений, превратив обломок колонны в прилавок: на ее белой поверхности расставлена коллекция потрепанных корзин. Он замечает наблюдающую за ним Амару, беззубо ухмыляется и зовет ее поближе, подняв самую большую корзину. Она ускоряет шаг, наталкиваясь на управляющего и заставляя уставших рабов торопиться следом за ними. Ее тревожит не уличный торговец, а зрелище разрухи. Если землетрясение произошло в Помпеях лишь накануне, до нее могли не дойти вести о том, что Руфина или Филос пострадали.

Амара была на взводе еще до того, как узнала о землетрясении. Прошел год с тех пор, как она в последний раз видела свою дочь. Невозможно долгий срок в жизни маленького ребенка. Когда они встречались в последний раз, Руфине было два года и она не узнала свою мать. Она оттолкнула ее, потянувшись к Филосу. Он смутился, оторвал пухлые пальчики их дочери от своей туники и вернул ее в объятия Амары. А потом неловко стоял рядом, пока Амара сражалась с извивающимся и плачущим ребенком, которого не умела успокаивать. Руфина плакала и звала Филоса по имени, даже не понимая, что тот, кого она любит больше всех на свете, – ее отец.

В отсутствие ветерка идти по виа Венерия жарко и неприятно. После Рима Помпеи, с их низкими разноцветными домами и пыльными улицами, кажутся Амаре маленькими и несуразными. Сейчас ей трудно представить, что здешняя главная дорога казалась ей широкой и величественной. После расчистки разрушений, нанесенных подземным толчком, вид у города еще более убогий. Рабочие в магазине спорят, нужно ли стену перестраивать или просто перекрасить, а хозяин топчется рядом, с заломленными руками стеная из-за цены. Когда они проходят мимо таверны Аселлины, Амара отворачивается. Здесь работает раб Никандр, который когда-то любил ее подругу Дидону. Ей ни к чему неловкие встречи.

Они уже почти добираются до широкого портика перед особняком Юлии, когда Амара замечает мужчину, приближающегося к входу с другой стороны с маленьким ребенком на плечах. Это Филос. Она останавливается и переводит взгляд на ребенка, которого он держит. Руфина изменилась. Раньше, в два года, ее взгляд был по-младенчески рассеянным, но теперь она стала остроглазым ребенком. Амара не видит в дочери ничего от себя: Руфина – копия Филоса. Они вместе над чем-то смеются, Руфина дергает Филоса за волосы, чтобы привлечь его внимание. Его лицо светится от счастья. Уже несколько лет он не вел себя с Амарой так расслабленно и доверчиво. Расстояние между ними не меньше, чем между родной Афидной и Римом. Бывший любовник Амары с ребенком заходит в особняк Юлии, не замечая ее присутствия, и исчезает из виду. Вежливое покашливание управляющего напоминает о том, что она застыла в ступоре посреди тротуара.

– Вам нехорошо, госпожа?

– Я в порядке, – огрызается Амара, пряча боль за раздражением.

Поместье Юлии – одно из самых больших в Помпеях: банный комплекс для посетителей, целый ряд баров, квартиры, которые Юлия сдает в аренду, и большой роскошный сад. Но даже оно выглядит скромно по сравнению с виллами, к которым Амара привыкла в Риме, и возвращение в ее собственную убогую квартиру – это еще одно потрясение. Она моргает, пытаясь привыкнуть к тусклому свету. Затем слышит голос Филоса, спрашивающего, кто вошел, и с трудом сохраняет молчание, пока управляющий отвечает:

– Это ваша госпожа!

В комнату входит Филос с Руфиной на руках. Он встречается взглядом с Амарой, и она не замечает ничего, кроме удивления. Ее губы шевелятся, на сердце давит груз всего, что она хотела бы сказать.

– Я ждал вас только в ноябре, – говорит Филос, переводя взгляд с нее на управляющего, так что непонятно, к кому он обращается. – Простите за плохой прием.

Руфина с любопытством смотрит через плечо отца на толпу незнакомцев. Амара озирается по сторонам, взглянув на все глазами дочери. Маленькая комната полна рабов и дорогих сундуков – внезапный наплыв вещей и людей. Это кажется неподобающим.

– Вы можете отправляться назад, в Стабии, – резко говорит Амара. – Здесь не хватит места для всех.

Управляющий ошеломлен:

– Вряд ли этот дом соответствует…

– Здесь все для меня привычно, – прерывает его Амара. – Пожалуйста, уходите.

Она смотрит на мужчину холодно и прямо, заставляя его смутиться.

Управляющий хлопает в ладоши, выплескивая свой гнев и унижение на подчиненных ему рабов:

– Вы всё слышали. Шевелитесь!

Измученная вереница рабов направляется к двери, и стоит последнему уйти, как Амара понимает, что не дала им времени даже на глоток воды. Ее захлестывает чувство вины. Она хочет позвать их обратно, извиниться, но не может. К своему ужасу, она готова расплакаться.

– Не стоило мне так поступать, – говорит она, не желая, чтобы Филос осуждал ее за эгоизм. – Они устали.

Филос не отвечает. Он смотрит на нее, и она видит, как ее собственная боль отражается на его лице. Амара не может остановиться.

– Я скучала по вам обоим, – шепчет она.

– Это моя мама? – спрашивает Руфина, разбивая напряжение между родителями, словно стекло. Голос у нее громкий и требовательный, какой бывает только у малышей.

– Да, милая, – восклицает Филос с преувеличенным энтузиазмом. – Покажем ей все, чему ты научилась? Я знаю, ты давно мечтала увидеть ее.

Последнее замечание, несомненно, рассчитано на Амару. В подозрительном взгляде, брошенном Руфиной на мать, не видно особого интереса.

– Нет.

Ребенок отворачивает пухлое личико, утыкаясь в шею отца.

– Я привезла вам подарки.

Амара поворачивается к сундукам, пытаясь скрыть отчаяние в голосе. Ей требуется время, чтобы найти нужную сумку, и неловкость момента усиливается из-за паузы в разговоре. Она замечает, как Филос делает шаг вперед, не зная, стоит ли ему предложить помощь, и тут, наконец, ей удается открыть застежку.

– Для тебя, любовь моя, – говорит она, протягивая дочери деревянную марионетку. – А еще у нее есть целая коробка платьев.

– Разве она не прекрасна? – Филос восторгается, а Руфина молча принимает подарок.

Он бережно усаживает их дочь, позволяя ей рассмотреть куклу. Мгновение Амара и Филос любуются своей малышкой, объединенные любовью к ней.

– А это для тебя, – говорит Амара, вручая Филосу красный зимний плащ. Она старательно изображает небрежность, но в самом подарке нет ничего небрежного. Этот плащ, пошитый из дорогой ткани у одного из лучших портных Рима, – результат болезненных воспоминаний о том, как Филос в одной тунике мерз в их прежнем саду.

– О, – выдыхает Филос, принимая плащ, явно потрясенный очевидной роскошью, заметной в каждом шве. – Спасибо. Но это слишком, правда.

Видя плащ в руках Филоса, Амара понимает, что он прав. Она преподнесла ему такой богатый подарок, что он никогда не сможет его носить. Плащ, подходящий свободному человеку, а не рабу. Филос видит разочарование в ее глазах.

– Ты так заботлива, Амара, – говорит он. – По-настоящему.

Она снова хочет что-то сказать, но не находит слов.

– Я думаю, мы должны показать твоей маме, чему ты научилась, – говорит Филос, присев перед Руфиной. – Ты можешь показать и кукле.

– Юлия, – отвечает Руфина, продолжая крутить свою игрушку. – Ее зовут Юлия.

– Ну, тогда ты можешь показать Юлии и твоей маме. Идем.

Втроем они проходят на кухню, которая кажется еще беднее и мрачнее, чем она осталась в памяти Амары. Она вспоминает, как пила чай за маленьким столиком с Британникой, когда была беременна Руфиной, и чувствует прилив тоски по прошлому. Филос просит ее сесть на табурет.

– Теперь, – говорит он, поворачиваясь к Руфине и переходя на греческий. – Почему бы тебе не рассказать своей маме сказку. Может быть, про лису и виноград.

Руфина явно не в восторге от этого предложения, но слушается отца. Однако она становится увереннее по мере того, как ее захватывает история Эзопа о хитрой лисице. Боль у Амары в груди становится все сильнее. Руфина очаровательна со своими по-детски нарочитыми жестами, но ее акцент просто ужасен. Амара чувствует себя как никогда далекой от дочери, услышав, как Руфина говорит на языке матери по-отцовски – как италийка, как Филос.

– Чудесно! – хлопая в ладоши, восклицает Амара, когда басня рассказана. – Какая ты умная!

Руфина улыбается, довольная похвалой, и Амара чувствует прилив надежды. Возможно, будет не так трудно, как она боялась. Но тут девочка обращается к отцу:

– Она уже уходит?

– Руфина! Это дом твоей матери.

– Но она же здесь не живет по-настоящему. Это наш дом.

Амара встает, не в силах выносить как отторжение своего ребенка, так и очевидное замешательство Филоса.

– Пойду ненадолго схожу к Юлии, – говорит она улыбаясь, чтобы скрыть неловкость. Затем легонько проводит по голове куклы, которую сжимает в объятиях Руфина. – К настоящей. А ты побудь со своим… – она едва не произносит отцом, но тут замечает предостережение в тревожном взгляде Филоса. – С Филосом, – договаривает Амара и поспешно, не оглядываясь, покидает комнату.

Выйдя в сад, Амара делает глубокий вдох. Здесь витает аромат лаванды, чьи лиловые соцветия побледнели и высохли на солнце. Он напоминает ей о Деметрии – от него всегда пахнет лавандой, – и в ней против воли вспыхивает желание вернуться к нему в Рим, к привычной ей жизни. Вонзив ногти в ладони, она поспешно минует колоннаду, идущую к атриуму Юлии, и говорит о своем прибытии одному из стоящих там рабов, чтобы тот сообщил о ней госпоже. Внезапное прибытие Амары в Помпеи не должно было никого удивить. Однако она понимает, что Плиний, сообщив Деметрию об изменении ее планов, вероятно, забыл отправить весточку Юлии и Филосу. От этого ей становится еще более неловко.

Виды Помпеев окружают ее, в ожидании стоящую в атриуме. Стены дома Юлии расписаны сценами из повседневной жизни Форума, а не изображениями из великих сказаний. Это напоминает Амаре о Деметрии с его простонародными баснями о животных; Юлия тоже большая любительница всего нестандартного. Амара улыбается про себя: здесь есть даже рисунок с громогласным продавцом скобяных товаров, устроившимся, как обычно, рядом с сапожником. Тут до нее доносятся взволнованные голоса Юлии и Ливии, и она оборачивается, в радостном предвкушении встречи забыв обо всех своих тревогах.

– Дорогая! – Юлия, обхватив лицо Амары ладонями, с восторгом разглядывает ее, а затем сжимает в объятиях.

– Какое оригинальное решение – внезапно объявиться после того, как ты сказала, что останешься в Мизене до ноября! – Ливия наклоняется расцеловать Амару в обе щеки, стоит только Юлии отпустить ее. – Дело не в том, что мы не рады тебе, но ведь можно было бы устроить праздник!

– Надеюсь, у вас с Деметрием нет никаких проблем? – Юлия понижает голос, тревожно нахмурившись.

– Нет, нет, – успокаивает ее Амара. – Вовсе нет. Совсем наоборот. – Внезапно в ней просыпается сожаление, что не удалось предупредить Юлию заранее. Однако Деметрий запретил писать ей из Рима, опасаясь, что письмо перехватят и это помешает ее благополучному прибытию. – Он сделал мне предложение.

Юлия вскрикивает, а затем обе женщины снова кидаются к ней, осыпая щеки поцелуями и поочередно сжимая в объятиях.

– Дорогая моя, я знала, что вы подходите друг другу! – торжествующе восклицает Юлия. – Я так и знала!

– Да, весьма необычно, – тянет Ливия, хотя сама тоже сияет. – Пожилой мужчина влюбляется в прекрасную молодую женщину. Я никогда раньше о таком не слышала.

Юлия отмахивается от нее:

– Не сегодня, ты, ужасное создание. – И снова поворачивается к Амаре: – Расскажи мне все, дорогая. В подробностях.

– Он заявил, что хочет защитить меня, ведь, когда я стану его женой, у меня будет надежный статус.

– И конечно, что он любит тебя, – говорит Юлия, но, увидев выражение лица Амары, поспешно добавляет: – Иначе он бы никогда этого не сделал.

– Действительно, кому нужна любовь, когда можно получить миллионы сестерций? – Ливия смотрит на Юлию, подняв бровь, и та в ответ цыкает. – Что? Она знает, что я шучу, дорогая. Мы все любим старого доброго Деметрия, но он не из тех, кто выставляет чувства напоказ. Даже до смерти влюбившись в женщину, он бы никогда об этом не сказал.

– А когда будет свадьба? – спрашивает Юлия, не обращая внимания на Ливию.

– Позже в этом году. Деметрий думал устроить ее здесь, в Кампании, в его поместье, перед Сатурналиями.

– Надеюсь, ты позволишь нам заменить твоих родителей, – говорит Ливия. – Ты нам как родная.

– О, спасибо вам, – отвечает Амара, тронутая добротой подруг. – Вы всегда так много для меня делали. Словами не выразить, сколько это для меня значит.

– Мы очень рады за тебя, дорогая, – произносит Юлия, взяв ее за руку. – Ты заслужила это. И Деметрий тоже. Как он держится сейчас, после смерти Веспасиана? Представляю, как это тяжело для него.

– Так и есть. Хотя, думаю, подготовка погребальной процессии его немного утешила. Зрелище было потрясающим.

– А Плиний, должно быть, стал близким советником Тита, – предполагает Ливия. – Они ведь вместе воевали, да? Надеюсь, и Деметрий будет так же незаменим для сына, как был для отца.

– Я уверена, что император оценит его верную службу, – спокойно отвечает Амара. В Риме Деметрий приучил ее не разговаривать о политике даже с самыми близкими друзьями. – А что у вас здесь нового?

– Ну, ты, наверное, уже видела свою милую крошку Фину, – произносит Ливия, выходя с Амарой обратно в колоннаду. Они направляются в прохладную голубую столовую, спускающуюся в сад, и устраиваются на диванах. – Должна сказать, что она пошла в твой род, – продолжает Ливия. – Я не вижу в ней ничего от Руфуса.

– Я бы сказала, что это большая удача, – вставляет Юлия со смешком. – Такой нос совсем ни к чему молодой девушке.

– Цветом кожи она в моего отца, – лжет Амара. – А вот с языком ей не так повезло.

– Может, Деметрий позволит тебе забрать ее с собой, когда вы будете возвращаться в Рим? – говорит Юлия. – Это будет полезно для ее образования.

Амара в ответ лишь улыбается. Она уже спрашивала об этом Деметрия и знает, что он все еще раздумывает над ответом.

– Я так благодарна вам обеим за то, что заботились о ней и, конечно, о моих делах, пока я была в отъезде, – говорит она, меняя тему.

– В основном заботился Филос, – возражает Ливия. – Он и вправду творит чудеса со счетами. Я не совсем поняла, зачем вы стали вкладывать деньги в киоски с едой возле театра, но, похоже, они приносят прибыль.

– У вас в банном комплексе все так хорошо устроено, – говорит Амара. – Я надеялась добиться чего-то похожего. Хоть и понимаю, конечно, что мои киоски не так представительны.

– Бары вряд ли можно назвать представительными, дорогая, – смеется Юлия. – Но спасибо за комплимент. А вот термы – другое дело, тут я согласна.

Один из рабов приносит блюдо с разрезанными гранатами и кувшин с водой и ставит его на стол.

– Как хорошо, что ты дома, – говорит Ливия, взяв блестящий плод и принявшись доставать ложкой ярко-красные семена. – Хотя, уверена, ты уже скучаешь по своему возлюбленному. И он по тебе, конечно.

Амара вспоминает свой последний разговор с Деметрием и то, как он поцеловал ее в лоб в ответ на ее признание в том, что она будет скучать, обронив лишь одно слово: «Хорошо».

– Уверена, он с этим справится, – произносит она сухо.

Три женщины смеются, и впервые с тех пор, как она приехала в Помпеи, Амара чувствует облегчение. Это теплое, ни на что не похожее чувство, когда тебя согревает искренняя любовь подруг, когда тебя понимают и принимают, несмотря на рабское прошлое или ужасы борделя. Теперь все это уже не важно. Перед ее глазами возникает образ Руфины – то, как она отвернулась, желая, чтобы Амара ушла. Боль вспыхивает в груди Амары, но она не обращает на нее внимания. Протянув руку за ломтиком граната, она ложится на диван и с улыбкой слушает, как Ливия начинает пересказывать ей все сплетни, которые она пропустила.

Амара рассчитывала на короткий визит к двум подругам, но наступил вечер, и голубая вершина Везувия скрылась в темнеющем небе, когда она вернулась в свою квартирку. Филос в одиночестве ждал ее на кухне. Должно быть, он уже уложил Руфину в постель. При виде Амары он встает, отгораживаясь от нее столом. Впервые за несколько лет они вот так остались наедине. В последний приезд Амары в Помпеи здесь еще жила кормилица, чье присутствие придавало их отношениям сдержанность. Теперь же мягкий вечерний свет лишь усиливает интимность момента, и в тусклом свете кухни тени подчеркивают резкие черты лица Филоса. Он всегда был поразительно привлекательным мужчиной. Амаре вспоминается тот момент, когда она впервые поняла, что любит его, – в кабинете в старом доме, в ночь Флоралий. Кажется, это было в другой жизни.

– Жаль, что я не успела уложить Руфину спать, – говорит она.

– Я знаю, что тебе нужно было многое обсудить с Юлией и Ливией. И понимаю, что тебе нелегко возвращаться. – Филос колеблется, словно сомневаясь, не сказал ли он слишком много, но по выражению лица Амары понимает, что нет. – Думаю, завтра ей будет легче. Я утром пораньше уйду работать к Руфусу, чтобы вы смогли побыть вдвоем. – Упоминание о Руфусе лишь углубляет пропасть между ними, напоминая о рабском статусе Филоса, разительно непохожем на полную роскоши жизнь Амары. Руфус по-прежнему владеет Филосом, которого просто одолжил Амаре, чтобы тот присматривал за Руфиной и вел дела Амары, пока она не в Помпеях. Руфус раз за разом отказывался продать своего управляющего Амаре, утверждая, что Филос слишком ценен для семейного дела.

Амара подходит к столу и устраивается на табурете напротив Филоса. Тот, поколебавшись, тоже садится. Они так близко друг к другу, что Амара могла дотянуться через стол и положить свою руку на его. Она отгоняет эту мысль.

– Как у вас обоих дела? – спрашивает она. – Я знаю, что в письмах ты не можешь рассказать мне обо всем.

– Руфина именно такая, как я описывал, – уверяет Филос. – У тебя есть все основания гордиться ею. Ты и сама видела сегодня, как она читала басню. – Его глаза вспыхивают при воспоминании об этом. – В каждом ее действии видны живой ум и юмор.

– Я так благодарна тебе за все, что ты для нее делаешь.

Филос не отвечает. Они смотрят друг на друга, и тишина, заполненная их чувствами, давит, как камень.

– Филос, – начинает Амара, – в моей жизни грядут перемены. Деметрий попросил меня выйти за него замуж. И я согласилась.

Для Амары неожиданностью становится выражение лица ее бывшего любовника. На нем написано облегчение.

– И он позволит тебе забрать Руфину в Рим?

Амара обескуражена его реакцией:

– Ты так хочешь избавиться от нее?

– Конечно, нет! – теперь обескуражен Филос. – Как ты вообще можешь спрашивать такое? Руфина – вся моя жизнь. Но так она наконец-то будет в безопасности. Не будет воспитываться отцом, само существование которого угрожает ее репутации. – Он указывает на свое лицо. – Тебе не кажется, что люди могут заметить сходство? И какую власть это даст Феликсу?

Это имя вызывает у нее знакомое чувство страха.

– Он угрожал нам? По твоему последнему письму я поняла, что он доставляет неприятности.

– Думаю, да. В последнее время в киосках у театра стали появляться люди, требующие деньги за защиту. Британника поговорила с Феликсом об этом. Но он отрицает свою причастность.

– Сколько денег они берут?

– Пока всего лишь мелочь. Но если за этим стоит Феликс, то первые поборы, скорее всего, просто проверка, насколько далеко он сможет зайти, требуя большего.

– Я поговорю с Британникой. – Амара стиснула руки на коленях. – Но вы с Руфиной в безопасности, не так ли? Феликс не возвращался сюда.

– Как только ты увезешь ее в Рим, все это будет уже неважно.

– Так, значит, он угрожал вам. – Амара тянется было к его руке, но тут же одумывается. – Пожалуйста. Ты должен мне сказать.

Филос вздыхает, зная, что Амара не из тех, кого можно сбить с толку.

– На днях Феликс подошел к нам на улице. Я был у виноделов, размещал заказ для Юлии, и тут заметил, что какой-то мужчина, присев, обращается к Руфине. Это был он. – Амара прижимает руку ко рту, в ужасе распахнув глаза. – Он ни разу не коснулся ее, клянусь тебе. Я забрал ее прежде, чем у него появился шанс. – Лицо Филоса ожесточается. – Если бы мы были вдвоем, я бы дал ему отпор. Но не в присутствии Руфины. Вместо этого я был вынужден вести вежливую беседу, пока торговцу не надоело ждать, и тогда Феликс, наконец, ушел. Не думаю, что он когда-нибудь оставит тебя в покое, Амара, а значит, не оставит в покое и нашу дочь. Вот почему ей нужно ехать в Рим. Ты должна убедить Деметрия. Только так она будет в безопасности.

– А как же ты? Руфус по-прежнему отказывается продавать тебя всякий раз, как я прошу.

– Я смирился с этим много лет назад. Сейчас главное – Руфина.

В словах Филоса ни тени жалости к себе, во взгляде – спокойная стойкость, которую она так хорошо помнит по их совместной жизни. Это маска раба, который не может позволить себе испытывать чувства. Когда-то Амара сама носила такую маску. Но теперь она свободна, а Филос никогда не будет свободен. Чувство вины опаляет ее жарким пламенем.

– Мне жаль, – говорит она, понимая, что никакими словами ей не облегчить боль Филоса. – Прости меня за то, что я тебя подвела и предала…

– Все совсем не так, – перебивает ее Филос. – И так никогда не было. У меня было достаточно времени для размышлений. Только мне здесь следует просить прощения за свои поступки. Я не должен был отдаваться своим чувствам к тебе – это было крайне эгоистично. Я думал, что люблю тебя, а вместо этого рисковал твоей жизнью и поставил под угрозу твое будущее. И теперь важно лишь то, что я защищаю нашего ребенка. Только так я могу все исправить.

– Я не была невинной девушкой, Филос. Я знала, что делала. И я тоже любила тебя.

Он откидывается на спинку стула, увеличивая расстояние между ними.

– Что бы ни случилось в прошлом, сейчас мы должны думать о нашей дочери. Я уверен, что Деметрий защитит вас обеих.

– Я не знаю наверняка, позволит ли он мне забрать ее в Рим.

– Но ведь после свадьбы все изменится? – недоверчиво уточняет Филос. – Какой мужчина откажется принять ребенка своей жены?

– Я буду просить до тех пор, пока он не скажет да, – говорит Амара, хотя уверенности в том, что Деметрий согласится, у нее гораздо меньше, чем она показывает.

– Хорошо. – Филос поднимается. – Руфина спит в твоей комнате. Она редко просыпается по ночам. Отправляйся к ней и немного отдохни.

Он отворачивается и уходит в сумрачную кладовую, не взяв лампу и не оглянувшись, словно стирает всякий намек на близость между ними.

Ранним утром дочь будит Амару в той же комнате, где когда-то родилась.

– Где Филос? – Вопрос задан прямо в ухо Амаре, пухлая ручка теребит ее за плечо. – Когда он вернется в свою кровать?

– Наверное, он уже на работе, – говорит Амара, неспособная дать ответ на другой вопрос и смущенная тем, что заставила Филоса спать в другом месте.

– Когда он вернется домой?

– Я точно не знаю. Может, пойдем позавтракаем?

Нижняя губа Руфины начинает дрожать.

– Я хочу Филоса.

– Я знаю, любовь моя, – говорит Амара, вскакивая с кровати в попытке занять чем-нибудь малютку, чтобы не дать ей расплакаться. – Но он ушел ненадолго.

Филос разложил на стуле одежду для Руфины, и Амара помогает дочери одеться.

– Какая ты красивая! – говорит она. – А я привезла тебе новые наряды из Рима. Хочешь посмотреть?

– Наверное.

Амара одевается сама, пока Руфина все внимание уделяет кукле Юлии, хотя нижняя губа у нее все еще настораживающе подрагивает.

– Ну что? – говорит Амара. – Идем?

Они спускаются по узкой лестнице на кухню. Она кажется еще более темной и промозглой, чем вчера вечером. Филос оставил для них на столе хлеб и мягкий рассыпчатый сыр с привкусом соли и тмина, который у Амары ассоциируется с Помпеями. Руфина сидит напротив нее, болтая ножками над полом, а Амара наливает им обеим по чашке воды.

– Мне не нравится вот эта часть. – Руфина указывает на корочку. – Филос ее ест. Я хочу мякиш.

Амара протягивает дочери мягкую серединку, гадая, какие еще поблажки делает Филос их ребенку.

– Корочка полезна для зубов.

Руфина, не обращая на нее внимания, аккуратно отделяет маленькую корочку от куска хлеба, который дала ей мать, и, сосредоточенно насупившись, кладет ее на стол. В этот момент она не похожа на Филоса – она напоминает Амару.

– Ты отлично рассказала басню вчера, – говорит Амара, переходя на греческий. – Какая из них у тебя самая любимая?

– Про мышей, – отвечает Руфина на латыни. Она внимательно смотрит на мать. – А ты как городская мышь, да?

Амара в замешательстве вспоминает историю и цену, которую городская мышь платит за свое богатство и вкусную еду. Жизнь с кошкой.

– Отчасти да, наверное, – говорит она.

– А есть еще подарки? – Руфина крутится на табурете, указывая на кладовую, где громоздятся так и не разобранные сумки и сундуки Амары. Там, на них, скорее всего, и пришлось спать Филосу.

– Да. Хочешь взглянуть?

Руфина кивает, соскальзывая со своего места. Она бежит впереди Амары, удивительно быстро передвигая ножками и крепко прижимая к груди куклу Юлию. Прилив любви застает Амару врасплох. Ей хочется подхватить Руфину на руки, поцеловать в мягкую щечку и вдохнуть аромат ее волос, но она понимает, что дочь отступит, стоит ей сделать шаг вперед.

И потому она опускается на корточки у сумки с подарками, давая Руфине возможность подойти самой. Амара достает отрезы ткани, которые она выбрала для дочери, – насыщенные красные и желтые цвета, невероятно тонкое голубое покрывало, купленное специально в приданое. Руфина подходит ближе, прижимаясь к руке матери, желая все потрогать, поблескивая любопытным взглядом. В глубине сумки, между тканями, лежит то, чего она так ждала: игрушки. Руфина с восторгом хватает каждый новый подарок, пытаясь удержать их все сразу в своих маленьких ручках. Деревянная лошадка на колесиках, вертушка, мышка из ткани, набитой песком, и глиняный свисток для воды в виде птички.

Амара осторожно вынимает птичку из рук дочери.

– Пойдем на улицу поиграем? Может быть, возьмешь с собой еще одну игрушку, а остальные оставишь здесь?

Руфина осматривает свой груз, в итоге выбирая деревянную лошадку на колесиках, и молча вручает маме куклу Юлию.

Какое облегчение выйти из темных комнат в залитый светом сад Юлии. Руфина протягивает руку матери, когда они идут вдоль бассейна, – и в груди Амары разливается тепло. Она сжимает маленькие пальчики дочери. Они останавливаются у края бассейна, и Амара приседает, чтобы наполнить птичку водой. Ее глиняное тельце покрыто черной глазурью, а клюв – красной. Амара выбрала эту птичку, потому что она напомнила ей об игрушке, которая когда-то принадлежала ее собственной матери. Когда Амара дует в хвост, из клюва птички раздается тихая трель, имитирующая настоящее пение птиц.

Руфина завороженно наблюдает за происходящим.

– Я попробую! – говорит она, протягивая руки, и забытая лошадь падает на дорожку.

– Только потихоньку, а то она не издаст ни звука. – Амара протягивает ей птичку, стараясь не наклонять ее.

Руфина изо всех сил дует в свисток, обрызгивая мать водой. Амара смеется, глядя на удивленное лицо ребенка и стряхивая капли со своей туники; а затем лицо Руфины расплывается в улыбке, и она тоже смеется. Потом она плюхается на землю и тянется к бассейну, чтобы наполнить свисток. Движения у нее еще по-детски неловкие. Амара держит ее за руку, чтобы дочь не упала. Они передают птицу друг другу бесчисленное количество раз, и кажется, будто Руфине никогда не надоест эта игра. Но вдруг она резко теряет интерес, вручает птичку матери и хватает за веревку деревянную лошадку на колесиках. Она бежит вдоль бассейна, шлепая босыми ногами по камням, а игрушка с грохотом катится за ней. Амаре приходится поднапрячься, чтобы не отстать.

Один из камней дорожки неровный, его край выпирает. Амара видит, что произойдет, но она слишком далеко, чтобы удержать ребенка. Руфина спотыкается и падает плашмя на землю. Она оборачивается, кривит лицо в возмущенной гримасе, а затем издает пронзительный вопль. Амара, с выпрыгивающим от страха сердцем, бросается ее поднимать. Это же, наверняка, просто ушиб? Вряд ли малышка серьезно пострадала? Руфина кричит так, будто ее убивают, а мать успокаивает ее, осматривая. Единственное видимое повреждение – ссадина на коленке.

– Ну, ну, любовь моя, тише, тише, – утешает ее Амара, пытаясь обнять.

– Я хочу Филоса! – кричит Руфина, уткнувшись красным от гнева, мокрым лицом в волосы матери. – Филоса!

– Фина! – Из дома появляется Ливия. Пробежав через сад, она приседает рядом с Амарой и заглядывает в лицо плачущей малышке. – Сколько шума из-за маленькой ссадины! – В голосе Ливии слышится смех, но Руфина не готова успокаиваться. – Я видела все из окна, маленький лягушонок; это пустяк!

– Это не пустяк! – кричит Руфина.

– Думаешь, Британника так же вопит на арене? – продолжает Ливия, ничуть не смущаясь тем, что стала объектом гнева Руфины. – Вспомни, какая она храбрая! А твоя мать покровительствует целому отряду гладиаторов. Ты ее дочь – ты не можешь рыдать, как маленькая, из-за одной ссадины!

Ливия хочет помочь, Амара это знает, но все равно приходит в раздражение из-за ее вмешательства.

– Похоже, конь тоже упал, – спокойно произносит она. – Может, стоит проверить, все ли с ним в порядке?

– Она, – заявляет Руфина. – Лошадь – это она.

Несмотря на ворчливые возражения, уловка Амары помогает ей отвлечься от страданий. Руфина, Амара и Ливия тщательно осматривают деревянную лошадку.

– Бедняжка, – воркует Руфина, старательно утешая игрушку и при этом неодобрительно поглядывая на Ливию, чей метод утешения вызвал ее явное недовольство. Амара прикусывает губу, чтобы не рассмеяться.

– Ну что ж, – говорит Ливия, – раз никто не умер, может быть, зайдем в дом повидать Юлию?

– Покажем Юлии твою новую Юлию, куклу из Рима? – спрашивает Амара, вытаскивая игрушку.

Руфина кивает. Она протягивает руки, давая понять, что хочет, чтобы ее понесли, но просит об этом не свою мать, а Ливию. Амара наклоняется, не дав Ливии встать между ними, и сажает Руфину на бедро. Дочь не сопротивляется, но и не пытается обнять. Все трое направляются в дом, согретый лучами осеннего солнца и наполненный ароматом лаванды.

Самое спокойное время в Помпеях – ранний вечер, когда дневная жара уже спа́ла, но все еще светло, а воздух освежен дыханием морского бриза. В Кампании есть та свежесть, которой так не хватает Амаре в Риме. Она идет по виа Венерия в сторону театра в сопровождении двух слуг Юлии, которые следуют в паре шагов позади. Нелегко признаться себе, насколько сильное облегчение она испытала, когда Филос пришел забрать Руфину. Настроение у детей переменчиво, ей это известно, и все же равнодушие дочери причиняет боль.

Они выходят на небольшой треугольный Форум, расположенный рядом с театром, минуют ярко раскрашенный храм Исиды и, наконец, оказываются в гладиаторских казармах. Амара не узнаёт охранников на входе, а вот их сальные взгляды ей хорошо известны. Богатые женщины нередко посещают тренировочные площадки гладиаторов, чтобы насладиться выступлениями красавцев-мужчин, а может, и ради большего, если верить слухам.

– Я – Плиния Амара, покровительница отряда Венеры Помпейской, – говорит она. – Я хочу видеть мою воительницу Британнику.

Один из охранников отправляется за Стефанусом – ланистой отряда, недавно вышедшим на пенсию гладиатором, взявшим на себя управление их тренировками и заказами. Амара не удостаивает оставшихся охранников даже взглядом, в ожидании прихода Стефануса безмятежно рассматривая улицу. Охранники, поклонившись, отступают, стоит гладиатору появиться.

– Добро пожаловать, госпожа.

Стефанус обращается к Амаре на их родном греческом языке, прикладывая руку к сердцу в знак приветствия. Он вольноотпущенник, но всегда обращается к Амаре именно так в знак уважения к той, кто платит ему жалованье. Он широкоплеч и мускулист, с покрытой шрамами кожей и сломанным носом, оставшимися на память о двадцати и одном поединке, в которых он выжил на арене. У него самый устрашающий вид из всех мужчин, которых Амара когда-либо встречала. Именно поэтому она наняла его.

– Стефанус, – приветствует Амара с улыбкой. – Поздравляю тебя с завоеванием места на октябрьских играх. Твоя усердная работа, как всегда, впечатляет.

– Ты нашла мне настоящее чудо для работы, – отвечает Стефанус. – Никогда не видел равных ей. Ты хочешь взглянуть, как она тренируется?

– Хочу, – подтверждает Амара, и он пропускает ее и двух слуг Юлии в казармы. Она приказывает им обоим подождать у входа, а затем следует за Стефанусом по колоннаде, опоясывающей оживленные тренировочные площадки. Наблюдая за ним, Амара вспоминает тигров, выходящих на арену. Он двигается бесшумно, не вразвалку, но, несмотря на то что он не выставляет силу напоказ, она сама видела, насколько внезапна бывает его жестокость. Мужчины кивают ему, проходя мимо, – кто из страха, кто из уважения. Несколько человек сражаются друг с другом на деревянных мечах, отбрасывая длинные тени на песок, а другие слоняются по тропинке, сквернословя и пересмеиваясь. Трудно поверить, что многие из этих людей в конце концов убьют друг друга.

Одна из стычек в дальнем углу казармы собрала небольшую толпу, колышущуюся в такт движениям бойцов. Амара видит знакомый проблеск рыжих волос, похожих на пламя. Британника.

Амара касается руки Стефануса, не желая торопиться, чтобы не отвлекать подругу, но он лишь пожимает плечами, наверное зная, что ничто не отвлечет Британнику. Они присоединяются к небольшой группе наблюдающих гладиаторов. Фракиец, низко пригнувшись, настороженно обходит возвышающуюся над ним женщину, вооруженную трезубцем. Британника уклоняется от ударов его деревянного меча – ее ноги так быстры, словно на них крылья, как у Гермеса. Она выше, чем запомнилось Амаре, со стройным, гибким телом и твердыми, как мрамор, мышцами. Волосы, убранные назад, в нечто вроде конского хвоста или плюмажа, рассекают воздух, словно она танцует, а не сражается. Ее противник широк и коренаст, его движения неуклюжи. Он снова бросается на Британнику, и та уклоняется, слегка ударяя его трезубцем по ногам. Это игривый жест, но, будь оружие настоящим, он причинил бы немало вреда. В небольшой толпе раздается одобрительный ропот, ближайший к Амаре мужчина ухмыляется. Похоже, никому не важно, что Британника – женщина; возможно, они даже забыли о том, какого она пола.

Наблюдая за ее действиями, Амара понимает, что Британнику невозможно отвлечь: ее глаза неотрывно следят за мужчиной, позволяя предугадывать его движения, но не поддаваться на уловки. В конце концов она обезоруживает его одним взмахом трезубца, как будто ей наскучило сражаться. Она наступает на деревянный меч, за которым он нагибается, и, покачав головой, растягивает губы в улыбке. Разозлившись, побежденный гладиатор продирается через ряды своих товарищей, а Британника смеется ему вслед. Несколько мужчин тоже смеются, кивая в знак поздравления, а затем расходятся по тренировочным площадкам. И тут Британника замечает ее.

Две женщины смотрят друг на друга, а затем Британника делает пару огромных шагов и обнимает Амару за плечи.

– Ты вернулась.

Британника улыбается, обнажая дыру в зубах, заработанную не на арене, а в борделе.

– Да. И успела увидеть, что ты уступаешь только Артемиде.

Амара отодвигает подругу на расстояние руки, чтобы получше рассмотреть. Британника смуглее, чем она помнит, ее бледная северная кожа опалена солнцем, усыпана веснушками, от которых ее руки кажутся почти такими же рыжими, как и волосы. Она сильнее и живее всех, кого Амара когда-либо видела; свирепая богиня охоты вовсе не кажется неуместным сравнением.

– И все же смертная, – замечает Стефанус, разбавляя восхищение Амары.

– Я никогда не забываю об этом, – отвечает Британника на латыни, уже не с таким сильным акцентом, как в последний раз, когда Амара видела ее. – Именно поэтому я до сих пор жива.

– Может, мы пройдем в твои покои, Стефанус? – спрашивает Амара, предпочитая уединение беседе на тренировочной площадке, где разгуливают любопытные бойцы, среди которых есть и те, кого она опекает.

Стефанус кивает, и они следуют за ним по колоннаде к двери, за которой расположена лестница в его жилые покои. Кабинет хорошо знаком Амаре. Он расписан сценами гладиаторских боев; по стенам гоняются друг за другом крепкие фигуры, большинство из которых безлики и закованы в металл. Над двумя нарисованными фракийцами – окно, выходящее через казармы на театр, залитый розовым светом умирающего солнца. Голоса поднимаются ввысь, и вот уже крики и смех гладиаторов кажутся музыкой в вечернем воздухе.

– Ты пришла по поводу игр? – Стефанус жестом предлагает им сесть. – Или по другим делам?

– И то и другое. – Амара бросает взгляд на дверь. Стефанус понимает намек и подходит к ней, чтобы закрыть.

– Тебе можно не бояться праздника Марса, – говорит он, придвигая табурет и садясь напротив нее. Поза у него расслабленная, рука упирается в колено. – Отряд отлично тебя представит.

– Я не сомневаюсь, что Британника принесет нам победу.

– Сомнения есть всегда, – возражает Британника. – Вот почему я всегда тренируюсь и всегда готова ударить. – Стефанус смеется, и оба бойца обмениваются понимающими взглядами, отчего Амара чувствует себя лишней, пока Стефанус вновь не поворачивается к ней.

– Но ты здесь и из-за Феликса? – спрашивает он.

– Похоже, он может создать нам проблемы.

– За ним присматривают, – сообщает ей Стефанус. – Мои люди не сомневаются, что именно он стоит за угрозами твоему делу. Вопрос в том, что, по-твоему, нам нужно сделать?

Амара знает, что люди, о которых говорит Стефанус, – не те, кто тренируется на арене. Ее ланиста стал гладиатором не по своей воле. Он попал на арену в качестве наказания за грабеж и до сих пор держит связь со многими преступниками в Помпеях, среди которых его родной брат Космус.

– Мы ничего не будем делать, – говорит она. – Пока.

– Нет, – возражает Британника. – Феликс сочтет это слабостью.

– Деметрий попросил меня выйти за него замуж. – Амару слегка раздражают эмоциональные слова Британники, произнесенные с той же непобедимой уверенностью, что она показала своему фракийскому противнику. – Я не могу развязать уличную войну в Помпеях.

– Это и не нужно, – говорит Британника. – Хотите, чтобы змея перестала кусаться? Отрубите ей голову.

Амара бросает взгляд на Стефануса в поисках поддержки, но тот смотрит на Британнику с явной гордостью.

– Мы не можем просто убить человека, – раздраженно огрызается Амара. – Это не арена.

– Я согласен, что мы не можем. – Стефанус обводит их рукой. – Но это не единственный вариант.

– Почему ты не дашь мне убить его? – Британника кладет руку на колено Амары, в волнении склонившись совсем близко. – Все эти годы это лучший выход. Он избавит от стольких страданий.

– Ты никого не убьешь, не за пределами арены, – заявляет Стефанус, предостерегающе глядя на своего бойца-чемпиона.

– Просто выражение. Я верю твоему брату.

Британника пожимает плечами, но ее слова не обманывают ни одного из ее собеседников. Им обоим известно, что она с удовольствием убила бы Феликса и считает, что его смерть принадлежит ей по праву. Вот только Амара украла у нее это право, не позволив вонзить нож в его горло, когда у нее была такая возможность.

Амара накрывает ладонь Британники своей:

– Ты забыла, что он записал мои секреты в свое завещание?

– Тогда мы сожжем «Волчье логово», – говорит Британника. – Уничтожим всё.

Амара возмущенно вскрикивает, но Стефанус сохраняет спокойствие:

– Я согласен, что сейчас это перебор. Но ты должна понять, Амара, что до этого может дойти. Феликс вымогает у тебя деньги, угрожает твоему делу. Зачем ты нанимаешь меня, зачем держишь на службе Космуса, если не собираешься показывать свою силу? Мы здесь, чтобы защитить твою семью.

Бывший гладиатор опирается на бедро в той же расслабленной позе, что и раньше, но его показное спокойствие резко контрастирует со следами насилия, покрывающими его кожу.

– Но это рискованно, – пробормотала Амара. – Как мы можем заставить их всех замолчать? Он наверняка рассказал Галлию и Беронике. Я могу разрушить свою семью в попытках спасти ее.

Она не осмеливается признаться в остальных сомнениях. В том, как будет давить на нее вина за отнятые невинные жизни, за возможную гибель женщин из лупанария. За Викторию и ее детей. Перед глазами Амары всплывает образ убитой Сатурии. Ей не нужны новые смерти на совести.

– Ни одно сражение не обходится без риска, – говорит Стефанус, не понимая ее беспокойства. – Мы нанесем удар, когда ты вернешься в Рим. Тогда на тебя вряд ли подумают. К тому же сейчас ты богатая женщина, находящаяся под защитой адмирала. Когда Феликса не станет, вряд ли у кого-то еще возникнет желание обвинять тебя.

– Но Филос и Руфина здесь, – говорит Амара. – Как вы можете защитить их от мести?

– Феликса боятся, а не любят. – Стефанус пожимает плечами. – Его помощники будут слишком заняты дележом его места, чтобы мстить за него.

– Я никому не позволю навредить Бойцу, – яростно цедит Британника, назвав Руфину придуманным ею прозвищем. – Никогда.

– Останутся Виктория и дети. – Амара смотрит на Британнику, пытаясь заставить ее понять. – Ты осознаёшь, что Виктории тоже придется умереть, если мы убьем Феликса. Никакой жертвы богам не хватит, чтобы замолить такое преступление.

– Змеиное гнездо. Выбор Виктории – родить ему сыновей. – Британника качает головой. – Дай ты мне убить ее раньше, ничего бы не было. Ни одному ребенку не страдать бы из-за такого отца.

– Мой собственный отец посвятил всего себя сохранению жизни, – говорит Амара, с трудом сдерживая гнев. – Я не могу просто так обрекать на смерть, пренебрегая его памятью; только если действительно нет другого выхода.

– Тогда что ты предлагаешь? – Покрытое шрамами лицо Стефануса, как всегда, непроницаемо.

– Мы велим ему прекратить. Или расплачиваться за последствия.

– Ты правда надеешься, что он тебя послушает?

– Не меня, нет. Но, возможно, ее. Он поймет, что она не шутит.

Британника с улыбкой перебивает Стефануса, не дав тому возразить:

– Когда идем?

Амара и Британника идут по темнеющим улицам вместе, закутавшись в плащи с капюшонами, чтобы их не узнали. Слуги Юлии вернулись в дом с сообщением, что Амара придет позже, в сопровождении Британники. Она уже жалеет о своем предложении навестить Феликса, но мысль о женщинах и детях, которые окажутся запертыми внутри горящего борделя, не дает ей повернуть назад.

Они доходят до фонтана на повороте с виа Венерия: сооружение из белого мрамора увенчано рогом изобилия, а вокруг толпятся люди, ожидающие своей очереди наполнить кувшины и ведра. Сверху фонтан украшает засохшая цветочная гирлянда – память о недавнем празднике Фонтаналий. Амаре уже очень давно не приходилось стоять в очереди к общественному фонтану. Она бросает взгляд на Британнику, чье лицо скрыто тенью капюшона. Две бывшие волчицы пробираются по узкой дороге, идущей мимо Стабианских терм, проходят рядом с таверной Галлия и Бероники, клиенты которой толпятся на тротуаре. Громко обсуждающие что-то мужчины заняли всю дорогу, словно она принадлежит им. Один из них окликает двух женщин в плотных плащах, проходящих по другой стороне дороги, и спрашивает цену. Внутри Амары вспыхивает отвращение. Вернувшись сюда, она понимает, откуда в Британнике такая жестокость и гнев, которые так и рвутся наружу.

– Не стоит бояться. – Голос Британники спокоен, она словно слышит мысли Амары.

Они доходят до поворота улицы, где располагается бордель. Феликс повесил на здание фонарь; он освещает улицу прямо над дверью, у которой стоит Трасо, самый жестокий приспешник Феликса. Они не проходят мимо него, а сворачивают на развилке в другую сторону. Трасо не обращает на них внимания, не разглядев на таком расстоянии их скрытые тенью лица.

Британника подходит к двери в жилые комнаты Феликса и решительно стучит по дереву. Прошли годы с тех пор, как Амара приехала сюда, но звук шагов по узкой деревянной лестнице кажется ей таким же знакомым, как если бы она слышала его вчера. Она готовится увидеть Париса, когда дверь со скрипом открывается, но вместо него выходит ее старейшая подруга из Помпеев: Виктория.

Британника просовывает ногу в дверной проем, прежде чем Виктория успевает снова захлопнуть дверь.

– Вы! – восклицает Виктория, глядя на них расширенными от страха глазами. Взгляд ее мечется между бывшими товарками. Если Британника за последние три года заметно налилась силой, то Виктория словно усохла. Ее лицо исхудало, лишилось былой живости, и хотя Амара ненавидит Викторию за все, что она сделала, подвергнув опасности Филоса и Руфину, но сейчас в ней просыпается жалость. Маленький мальчик, едва вышедший из младенческого возраста, прижимается к бедру Виктории, а другой, приблизительно того же возраста, что и дочь Амары, молча цепляется за юбку матери. Черты лица у него резкие, отцовские, но смягченные детской невинностью. Некоторое время все молчат. В последний раз, когда три женщины встречались, Британника приставила нож к горлу Феликса. Все они знают, что муж Виктории жив только потому, что Амара не отдала приказ убить его.

– Не поздороваешься с подругами? – Щербатая улыбка Британники заставляет Викторию еще сильнее сжаться, прикрывая голову младшего ребенка.

– Впусти нас, Виктория. – В голосе Амары звучат повелительные нотки, появившиеся за годы жизни в Риме. – Мы здесь не для того, чтобы причинить вам вред.

Вместо того чтобы выполнить просьбу, Виктория поворачивается к лестнице и кричит:

– Феликс! Феликс, ты мне нужен!

– Сколько раз я говорил тебе не визжать так, ты, гребаная гарпия?

За плечом Виктории, на верхней площадке, Амара видит фигуру, лицо которой скрывает тень от фонаря. Феликс спускается по лестнице, отталкивая с дороги Викторию и детей. Если он и удивлен тем, что Британника с Амарой ждут его, то никак этого не показывает. Он обшаривает Британнику взглядом с ног до головы, ища малейший намек на оружие.

– Мы хотим поговорить, – произносит Амара. – Ничего больше.

На мгновение ей кажется, что он собирается захлопнуть дверь прямо у них перед носом, но тут его губы растягиваются в самой фальшивой и вкрадчивой улыбке.

– Конечно. Входите.

Обе женщины входят в дом своего бывшего хозяина. Здесь все запущенно гораздо сильнее, чем помнит Амара. Кажется невозможным, что этот человек до сих пор имеет какую-то власть над ее жизнью. Они идут по коридору к кабинету Феликса. В шагах Виктории меньше всего уверенности, несмотря на то что она находится в собственном доме. Она замирает в дверях, явно сомневаясь в том, что ее хотят видеть внутри, пока Феликс не подталкивает ее.

– Заходи! – рявкает он, когда она чуть не спотыкается о порог. Инстинктивно Амара тянется поддержать ее и хватает за руку. Виктория вздрагивает от прикосновения бывшей подруги, но Амара не отпускает ее. Старший мальчик остается рядом с отцом.

Британника входит последней. Она замирает у распахнутой двери, следя за всеми, кто идет по коридору. Ее лицо застыло, словно железная маска, из тех, что Амара видела на всадниках во время военных парадов в Риме; но Амара знает, что чувства Британники так же обострены, как и ее собственные. Давят тяжелым грузом воспоминания. Все насилие и унижения, которые она пережила в этой комнате. Амара отпускает Викторию и подходит ближе к Британнике, отчего их общий гнев так же заметен, как и связывающие их крепкие узы.

Феликс, наблюдающий за ними со своей обычной высокомерной улыбкой, кажется совершенно спокойным, хотя Амара знает, что он не настолько глуп, чтобы не бояться Британнику, самого смертоносного гладиатора Помпеев.

– Что привело вас сюда? Кроме горячего желания вспомнить былые времена.

– Зачем ты угрожаешь моему делу?

Феликс поднимает брови:

– Я не угрожаю.

– Ты вымогаешь деньги у людей, которые работают на меня, – говорит Амара. – Не оскорбляй нас, отрицая это.

– Ты про те жалкие киоски у театра? – Феликс смеется. – Думаешь, я так обнищал, что опустился бы до возни с ними?

– Ты закончишь с этим сам или мы тебя вынудим. – В голосе Британники звучит гнев. Амара смотрит на нее. Здесь, в отличие от казармы, Британника ужасно напряжена, ее природное спокойствие сменилось ненавистью.

– Не смей угрожать нам, мерзкая дикарка! – вмешивается Виктория, с отвращением глядя на воительницу. Британника не удосуживается ответить, а вот младший сын Виктории начинает хныкать, услышав громкий голос матери.

– Ты что, не можешь заткнуть его, тупая сука? – рычит Феликс. – Или ты и на это не способна?

Виктория пытается утихомирить их ребенка, съежившись от звучащего в его голосе презрения.

– Неужели ты думаешь, что твои сыновья скажут тебе спасибо за то, как ужасно ты обращаешься с их матерью? – говорит Амара, прямо намекая на родного отца Феликса, которого, как ей известно, он сам и убил. – Или жизнь тебя ничему не учит?

Феликс делает шаг вперед – и на мгновение Амара опасается, что она зашла слишком далеко, но он только кладет руку на плечо старшего мальчика, притягивая его ближе.

– Пусть у моих сыновей мать – проститутка, но, по крайней мере, их отец не раб.

Амара слышит, как у нее за спиной Британника цедит проклятие.

– Ты говоришь так, будто уверен, что за слова не придется отвечать, – говорит Амара, чувствуя, как от оскорбления, нанесенного ее дочери, бешено забилось сердце, – но это ошибка.

– Ты смеешь угрожать мне в моем же доме?

Феликс крепко стискивает плечо сына. Ребенок со страхом и недоумением смотрит на Амару. Она задумывается, сколько жестокости ему уже довелось увидеть.

– Я уже предупреждала тебя. – Британника выходит вперед, отбросив притворное спокойствие. – Только задень Руфину – и ты труп. Ты и все, кто тебе принадлежит. – Она с неприкрытой угрозой обращается к Виктории: – Заставь его понять это. Он должен оставить нас в покое. Ради ваших детей. Я не боюсь всё разрушить.

– Убирайтесь из моего дома, – шипит Феликс, окончательно потеряв самообладание, – или вам самим придется отвечать за свои слова.

Виктория испуганно смотрит на мужа, но две другие бывшие волчицы не трогаются с места. Феликс подходит к Амаре так близко, что Британника тоже делает шаг вперед, готовая вмешаться.

– Я сказал – убирайся.

В полной тишине слышно только хныканье младшего сына Виктории. Амара и Феликс смотрят друг на друга, их притягивает взаимная ненависть, которой ни один из них не в силах противостоять. Оказавшись лицом к лицу со своим старым заклятым врагом, Амара больше не боится погубить невинные жизни: она хочет испепелить это место вместе со всеми, кто в нем находится.

– Я предупреждала тебя, чтобы ты оставил меня в покое, – говорит она. – У тебя есть семья. Не ставь ее под удар из-за своей гребаной гордости.

– Думаешь, только потому, что ты изобразила меня Актеоном на стене, тебе удастся разорвать меня на части? – Феликс пренебрежительно машет рукой в сторону Виктории, не удосужившись взглянуть на нее. – Она показала мне фреску, которую тебе нарисовали в доме твоего богатенького ухажера. Богиня Диана мстит человеку, который ее обидел. Как будто такая продажная девка, как ты, достойна защиты богини-девственницы. Ты просто никчемная рабыня, которую трахал любой мужик, готовый заплатить мне. Ты все еще принадлежишь мне, Амара, и всегда будешь принадлежать, потому что я знаю твои секреты. – Он щелкает пальцами в сторону Британники. – Она твое единственное оружие. И ее жизнь висит на волоске всякий раз, когда она выходит на арену. И я сомневаюсь, что ты можешь угрожать мне.

Сколько раз Амара стояла на этом месте, а Феликс нависал над ней, не говоря ни слова. Сколько боли и унижения он заставил ее вынести под взглядами бычьих черепов, нарисованных на черных стенах. Сколько страха она когда-то испытала. Но у прошлого больше нет над ней власти. Лицо ее прежнего хозяина пылает от гнева и злобы, а она в ответ лишь дарит ему улыбку, которой он ее и научил.

– Ты запугиваешь меня, как провинциальный сутенер, – говорит Амара, презрительно оглядывая его с ног до головы, – которым и являешься. И больше тебе никем не стать. Я честно предупредила тебя. Хочешь – слушай, хочешь – нет, как тебе угодно.

Она поворачивается спиной к Феликсу, полагаясь на защиту Британники, и выходит из комнаты.

Амара откидывается на теплый мраморный бортик бассейна. Сегодня в Венериных термах у Юлии женский день, и пар от воды поднимается прямо ввысь. Осеннее небо ярко синеет над головой, солнце палит, но в воздухе витает прохлада, от которой руки покрываются мурашками. Амара надеялась поплавать, чтобы сбросить напряжение, сковавшее тело после столкновения с Феликсом, но в этом бассейне места явно не хватает. Ее окружает толпа угодливых женщин – других куртизанок из Помпеев, которые жаждут добиться расположения бывшей любовницы Плацидуса Руфуса, сумевшей устроиться в Риме.

– Ты знаешь царицу Беренику? Какая она? Как она укладывает волосы? – вопросы задает молодая девушка, похожая на Амару гречанка по имени Хлорис. Она стоит слишком близко, не позволяя вежливости победить любопытство. Спиной Амара уже прижата к бортику бассейна, и ей некуда двигаться дальше.

– Она предпочитает прически родной Иудеи, – неохотно отвечает Амара. У нее нет желания делиться с Хлорис личным мнением о Беренике, мысль об изгнании которой до сих пор навевает на нее тоску.

– А ты видела императора Тита? Он хорош собой? – на этот раз в разговор вступает другая куртизанка, италийка, чье имя Амара не может удержать в голове, хотя помнит ее покровителя – Квинта.

Помпеи действительно маленький городок. Именно Квинт когда-то впервые нанял Амару и Дидону для выступлений в домах богатых людей; он стал для Амары первым шагом на трудном и зачастую унизительном пути прочь из борделя. Связь этой девушки с клиентом из бордельного прошлого Амары не добавляет к ней симпатии.

– Император держится именно так, как и полагается сыну бога, – говорит Амара с надменным выражением лица.

– И ты действительно видела, как его душа улетела на Палатин? – это снова Хлорис, которая успела подойти еще ближе, так что ее палец касается икры Амары под водой. Что-то в ее детском личике напоминает Амаре Сатурию, хотя в Хлорис нет лукавства римской куртизанки.

Амара отталкивается от стены, желая скрыться от натиска женских тел и взглядов завистливых глаз.

– Простите меня, дамы, – говорит она. – Я хочу поплавать в бассейне.

Амара плывет прочь от разочарованных куртизанок, и тут ее внимание привлекает еще одна фигура. К неглубоким ступенькам бассейна идет Друзилла. Амара не одинока в своем восхищении: мало того, что Друзилла выделяется своим эфиопским происхождением, она еще и выше и изящнее всех остальных присутствующих здесь женщин. Знакомый золотой браслет в форме змеи блестит на шоколадной коже ее руки. Друзилла соскальзывает в воду в тот момент, когда к ней подходит Амара.

– Надоели почитательницы? – интересуется Друзилла, выгнув брови в выражении легкой насмешки, столь любимом Амарой.

– Моя дорогая подруга, – произносит Амара, обнимая ее. – Я так хотела встретиться с тобой. Может, поплаваем немного, а потом пойдем греться?

– С удовольствием, – отвечает Друзилла, награждая Амару одной из самых лучезарных улыбок.

Они неторопливо переплывают бассейн бок о бок. Амара замечает, что другие куртизанки наблюдают за ее подругой с желчной завистью. Очевидно, Друзилла тоже это видит и не скрывает несомненного самодовольства. Амара не перестает любить Друзиллу от понимания того, что привязанность ее подруги становится тем сильнее, чем выше Амара поднимается по социальной лестнице. Друзилла – как и Амара, как и Британника – одна из тех, кто вынужден бороться, чтобы выжить. Женщина, которая понимает, что одной добротой в этом совсем не добром мире многого не добиться.

После нескольких кругов по бассейну они, дрожа, вылезают из него и спешат в небольшую парилку банного комплекса, чтобы обсохнуть, а затем переходят в более расслабляющую атмосферу теплой комнаты. Здесь многолюдно, слышен гул женских голосов и смех. Прислужницы намазывают Амару и Друзиллу маслом, а затем быстро начинают скрести их кожу тупыми изогнутыми лезвиями, чтобы удалить всю грязь. Две старые подруги стоят бок о бок, подставляя руки и ноги заботливым и ловким движениям. Быстрое скольжение металла одновременно успокаивает и бодрит. Прислужницы работают в тишине, чтобы они могли поболтать.

– Наверное, после Рима Помпеи кажутся тебе очень скучными, – говорит Друзилла, плавно вытягивая ногу, чтобы прислужница соскребла масло с ее лодыжек и икр.

– Вовсе нет! – вежливо возражает Амара. – Так чудесно быть дома. Как поживают твой очаровательный малыш и Амплиат?

– Примусу уже шесть, и он на самом деле очень умный мальчик. Отец его так любит.

Амара понимает, что Друзилла имеет в виду не настоящего отца Примуса. Амплиат усыновил Примуса, сына Друзиллы от предыдущей связи, и признал единственным наследником. В прежней жизни Друзиллы, когда она была куртизанкой, Амплиат сначала был ее покровителем, а затем взял в жены.

– Рада это слышать, – говорит Амара. – Ты обеспечила будущее своего мальчика. Я очень надеюсь, что Деметрий сделает то же самое для Руфины, когда мы поженимся.

Друзилла, взвизгнув, отталкивает прислужницу и обнимает Амару, чья прислужница успевает тактично отойти в сторону.

– Дорогая моя! От души поздравляю! Брак с Деметрием! Он просто идеален для тебя. Я всегда знала, что ты великолепно устроишься. – Выпустив Амару из объятий, Друзилла кидает на нее лукавый взгляд. – И поставишь Руфуса на место. Деметрий, должно быть, в сто раз богаче.

– Конечно, богатство не главное, – чопорно произносит Амара, и они обе смеются. – Мы планируем пожениться в его поместье в Стабиях, как раз перед Сатурналиями. Я очень надеюсь, что ты приедешь и отпразднуешь с нами.

– Само собой, – вторит ей Друзилла. – Я уверена, что Амплиат и Деметрий станут большими друзьями, что пойдет нам всем на пользу.

Амара сомневается, насколько дружелюбно ее могущественный покровитель отнесется к грузному и угодливому виноторговцу из Помпев, но улыбается в знак согласия.

– Будет прекрасно увидеть Примуса и Руфину вместе. Хотя, полагаю, для него она будет всего лишь маленьким ребенком.

– Как твоя девочка? Знаешь, Юлия так заботится о ней. Всякий раз, когда я прихожу, она суетится вокруг Руфины.

Прислужницы соскребают последние остатки масла с кожи Амары, разрумянившейся и сияющей от процедур. Закончив очищение, они с Друзиллой усаживаются рядом на одну из мраморных скамеек, стоящих вдоль комнаты, и прислоняются к теплой стене.

– Я благодарна Юлии за все, что она делает. Но я искренне надеюсь, что смогу забрать Руфину с собой в Рим.

– Ты в этом сомневаешься? – На лице Друзиллы удивление.

– Деметрий еще обдумывает это.

– Дорогая, – твердо говорит Друзилла, – ты должна заставить его поступить так, как будет лучше для тебя. Он не может жениться на женщине и бросить ее ребенка. Так просто не делается.

Амара понимает, что Друзилла наслаждается возвращением к своей прежней роли более опытной куртизанки, но это ее не раздражает. Привычность даже успокаивает.

– Я уверена, что Деметрий сделает правильный выбор. Разумеется, я не намерена оставлять этот вопрос без внимания. Как ты убедила Амплиата?

– Амплиату очень хотелось иметь наследника, а мой мальчик очень обаятелен. Убеждать не потребовалось. – Друзилла понижает голос: – Мужья утомляют намного сильнее, чем покровители, если честно. И страсть в них не поддержишь угрозой ухода. Но безопасность, которую ребенок получает от отца, стоит любой скуки.

– Ты скучаешь по прежней жизни? – спросила Амара столь же тихим голосом.

– И да и нет, – признаётся Друзилла. – По некоторым вольностям я скучаю. Но на самом деле с возрастом уверенность в будущем значит больше, чем свобода. Амплиат скучен, дорогая, но он верен и добр. Сейчас эти вещи кажутся мне более приятными, чем я когда-либо могла себе представить.

– Деметрий никогда не бывает скучным, – говорит Амара. – Но он бывает немного холодным.

– Надеюсь, не жестоким, как Руфус?

– Нет, жестоким он не бывает.

– Ну тогда… – Друзилла пожимает плечами. – Если он холоден, пусть тебя согреют прекрасные платья и меха, которые он тебе покупает. Лишь бы позволил разделить это с дочерью. Только это сейчас имеет значение. Ты добилась всего, о чем только могут мечтать женщины вроде нас. – Она протягивает руку Амаре. – Я восхищаюсь тобой.

– Все это было бы невозможным без твоей дружбы, – говорит Амара, сжимая пальцы Друзиллы. Она не хочет вспоминать о том времени, когда была всего лишь рабыней в борделе, но они обе понимают, что́ она имеет в виду. Именно Друзилла побудила Амару обратиться к Руфусу с просьбой о свободе, и Друзилла поспособствовала его покровительству.

– Мне нравится так думать. – Вид у Друзиллы довольный. – Конечно, я жду, что ты отведешь мне почетное место на свадебном торжестве.

Амара смеется над нахальством подруги, лишь отчасти замаскированным под шутку:

– Само собой.

После бани Амара и Друзилла еще какое-то время лежат на солнышке у бассейна в саду Юлии, в тепле и умиротворенности. Слуги приносят им горячее вино, приправленное медом и шалфеем, которое еще больше расслабляет Амару. Прочие женщины играют в мяч на траве, а они безучастно наблюдают за происходящим, не испытывая желания присоединиться. В воздухе витает аромат лаванды, доносящийся из парной. Амара забрала Руфину у служанки Юлии, и ее дочь бегает туда-сюда с куклой под мышкой, собирая в саду мелкие камешки, которые показывает им, а затем складывает в кучу у скамейки.

– Она, конечно, будет на вашей свадьбе. – Друзилла наблюдает, как Руфина, усевшись в траву, ловит жука. – Это прекрасная возможность познакомить ее с Деметрием. Я могу привезти ее, если Юлия и Ливия поедут в Стабии до начала торжеств.

– Думаешь, неожиданная встреча – хорошая идея?

Амара вспоминает своего покровителя и его внезапные перепады настроения от теплоты до ледяного равнодушия и задается вопросом, как он отреагирует на чужого ребенка в день их свадьбы.

– Ты станешь его женой, а не конкубиной. У тебя есть права, как и у твоей дочери.

Друзилла грозно вздергивает подбородок, в этот момент, как никогда, напоминая царицу Беренику Иудейскую.

– Идем! Выберем для вас обеих наряды к свадьбе. – Она поднимается со скамьи. – Неправильно, что Руфина исключена из вашей жизни.

Амара тоже поднимается, подметая скамью краем свободной туники. Как приятно позволить Друзилле отвечать за все, принимать решения от ее имени. В Риме Амаре всегда приходится полностью полагаться на себя, и сейчас она чувствует, как сильно ей не хватало любви и заботы других женщин. Руфина подбегает, когда ее зовут, но явно не одобряет идею покинуть сад ради похода по магазинам.

– Я видела на улице торговца с лотком сладкой выпечки, – говорит Друзилла с уверенностью матери, давно привыкшей к подкупу. – Может, он все еще там.

Этого предположения достаточно, чтобы Руфина без протеста позволила Амаре усадить ее на бедро. Она обхватывает материнскую шею своими маленькими теплыми ручками, тут же растрепав один из локонов Амары, только что тщательно уложенных прислужниками Юлии. Они втроем выходят на виа Венерия, и Друзилла направляет Амару сквозь толпу, одной рукой подталкивая в спину. В другой руке Друзиллы кукла Руфины.

Когда они проходят мимо птичника, Руфина дергает мать за тунику, желая остановиться и посмотреть. С балок и стропил свисают клетки с птицами, их пронзительный крик разносится по улице. Одни, битком набитые в клетки за прилавком, предназначены для обеденного стола, а другие – для украшения. Здесь выставлены скворцы, сороки и даже пара соловьев; дорогих певчих птиц разместили в центре лавки в богато украшенной клетке. Руфина протягивает руку, указывая на сороку, клетку с которой повесили у входа, чтоб она привлекала покупателей блеском иссиня-черных перьев. К ним подбегает продавец, жаждущий выгодно сбыть товар.

– Питомца для вашей прекрасной дочери? – спрашивает мальчик, подхватывая шест, чтобы снять клетку с потолка.

– Нет, – говорит Амара. – Мы просто смотрим.

Мальчик, нахмурившись, опускает шест.

– Она мне нравится. – Руфина по-прежнему тычет пальцем в птицу, которая смотрит на нее, наклонив голову и сверкая черными глазами. – Пожалуйста.

– Может быть, позже, – говорит Амара. – Я подумаю об этом.

Они спешат дальше, и Руфина, обернувшись, тоскливо смотрит на птиц, похлопывая пухлой ручкой по плечу матери.

– Зайдем к Верекундусу, – предлагает Друзилла. – У него есть отличный лен, расшитый золотом. А его войлок – самый лучший в Кампании.

Амара вспоминает о великолепных лавках Рима, где продаются вещи, бесконечно более роскошные, чем в Помпеях, но кивает в знак согласия.

Они замечают магазин задолго до того, как оказываются около него: ряды брусьев с разноцветным войлоком, выложенным на улице для просушки, занимают большую часть тротуара и люди вынуждены обходить их по дорожному бордюру. Резкий запах мокрой собачьей шкуры доносится из мастерской, где рабы перебирают и сушат шерсть над печью. Амара с Друзиллой протискиваются мимо сохнущего войлока, мимо мастерской и направляются в магазин. Его фасад украшен фреской с изображением Венеры Помпейской; богиня, закутанная в голубую ткань, стоит на носу красной лодки, которую тянут четыре слона.

Внутри позевывает за прилавком женщина, рядом с ней – деревянная полка, заставленная войлочной обувью. Когда входят две покупательницы, она поднимается, быстро скользнув взглядом с золотой змеи, обвивающей руку Друзиллы, на ее лицо. И, тут же узнав, расплывается в улыбке.

– Дамы, прошу вас, располагайтесь. – Она жестом указывает на скамью напротив полки. – Надеюсь, твой дорогой муж Амплиат здоров? А твой прекрасный мальчик? Чем могу служить?

Амара и Друзилла садятся, Руфина устраивается между ними, воссоединившись со своей куклой. Она нетерпеливо болтает ногами, и Амаре приходится прижать ее к лавке рукой.

– Все хорошо, спасибо, – отвечает Друзилла. – Наши наилучшие пожелания Верекундусу, как всегда. – Она кивком головы указывает на Амару. – Моя подруга Плиния Амара, вольноотпущенная адмирала римского флота, выходит замуж. Я рассказала ей о твоей искусной вышивке золотой нитью. Нам понадобятся свадебные наряды для нее и ее дочери.

– Конечно. – Женщина кланяется. – Это честь для меня.

Она торопливо отступает, метнувшись в заднюю комнату, где, скорее всего, хранится бо́льшая часть тканей.

– Где продавец сладостей? – Руфина снова принимается болтать ногами.

– Если будешь хорошо себя вести, возможно, мы поищем его, – строго отвечает Друзилла.

Лавочница возвращается с охапкой сверкающего белого льна и благоговейно раскладывает его на прилавке.

– Вышивка из золота, – говорит она, приглашая их взглянуть.

Амара и Друзилла осторожно проводят пальцами по мягкой ткани. Материал блестит на свету, пронизанный тонкими золотыми нитями. Помимо воли Амара впечатлена.

– Я возьму его, – говорит она, не спрашивая о цене. Деметрий велел ей не жалеть денег. – Для себя и для дочери. У вас есть такой же шафрановый для вуали?

Женщина энергично кивает:

– И он украшен цветами, также вышитыми золотом.

Раздается стук, и они замечают, что Руфина пытается достать войлочные туфли, выставленные на полке возле прилавка. Хозяйка лавки улыбается, чтобы сгладить явное смущение Амары.

– У нас есть и шафрановые туфельки, как заметила ваша умница-дочь.

Амара подхватывает Руфину на руки.

– Для тебя, – говорит она, указывая на белую ткань. – У тебя будет такой же наряд, как у мамы.

– Блестит, – довольно заявляет Руфина. – Как моя сорока.

Друзилла протягивает руки за Руфиной, чтобы лавочница могла снять с Амары мерки для наряда. Женщина прикладывает портновский метр к телу Амары, а та наблюдает, как Друзилла, держа ее дочь на руках, слегка покачивает ее, как, помнится, покачивала своего Примуса, когда ему было столько же лет. Руфина заинтригованно поглаживает золотую змейку, впившуюся в предплечье Друзиллы, а та смеется:

– Нет, это не для тебя.

Слова звучат вполне невинно, но Амара, знающая историю браслета, чувствует холодок. Золотую змейку Друзилле подарил ее прежний хозяин, когда она еще была рабыней, в знак того, что она его любимая наложница. Этот браслет – символ той жизни, с которой, как надеется Амара, Руфина никогда не столкнется.

– Теперь мы можем измерить малышку. Может быть, поставить ее на скамью?

Друзилла соглашается, и Руфина торжественно стоит, пока ее измеряют, наслаждаясь вниманием. Учитывая, сколько мать ребенка платит за ткань, лавочница охотно потакает прихоти Руфины – делает вид, что измеряет и ее куклу.

– На полке выставлены образцы наших свадебных туфелек, – говорит женщина. – У нас их тоже шьют по мерке.

Туфельки окрашены в красивый золотисто-желтый цвет. Амара берет одну из них в руки, слегка сгибая в пальцах податливый войлок. Они солнечно-шафранового цвета, который ассоциируется с невестами. С самого детства она не думала о замужестве, да и тогда оно не представляло особого интереса по сравнению с работой отца-врача. После того как ее семья распалась, Амара стремилась лишь выжить, взять от жизни все, что можно, – будь то деньги, любовь или статус, – пока судьба не уничтожила ее. Теперь Деметрий предлагает ей безопасность, которой она, кажется, жаждала больше всего на свете, и ей непонятно, почему этот момент не приносит ей больше радости.

Амара замечает настороженный взгляд лавочницы, которая, похоже, опасается, что ей не нравится туфелька.

– Она прекрасна, – говорит Амара. – Я возьму пару.

Женщина кивает с облегчением.

– Я же говорила тебе, что это отличное место.

Друзилла явно довольна той ролью, которую сыграла в подготовке к свадьбе. Похоже, никому в лавке не важно, что Амара, будучи вольноотпущенной, бросает вызов всем древним обрядам. Она не невинная девочка-подросток, краснеющая от перспективы первой ночи с мужчиной, а куртизанка, уже родившая ребенка. Тем не менее, как и большинство людей, лавочница просто рада заработать деньги.

– Здесь все так изысканно, – говорит Амара, подхватывая Руфину на руки и подбрасывая ее высоко в воздух, так что дочь визжит от восторга. – Мой муж будет восхищаться нами обеими.

Амара с дочерью возвращаются домой, к огорчению Руфины, так и не сумев найти торговца сладкой выпечкой. Как только Амара спускает ее с рук в главном саду Юлии, Руфина с удивительной скоростью убегает в садик, расположенный на заднем дворе. Запыхавшаяся Амара пытается угнаться за ней. Споткнувшись о плитку у бассейна, она судорожно хватает воздух, а Руфина уже проносится через ворота к деревьям. После летней жары они почти голые. На ветвях кое-где еще зреют фиги, но бо́льшая часть плодов уже собрана, а трава, сухая и острая, царапает лодыжки Амары. Руфина добегает до высокой стены в конце фруктового сада, которая отделяет поместье Юлии от арены и прилегающего к ней рынка. Там, у стены, разбит какой-то новый огород: ряды растений пересекаются, в зелени мелькают яркие пятна цветов. В огороде трудится мужчина в тунике, отражающей блики послеполуденного солнца. Он худощав, но мускулист. Когда он встает, чтобы поприветствовать Руфину, Амара понимает, что это Филос. Он кажется более спокойным, чем при встрече в их квартире. Коротко махнув ей рукой, он приседает на корточки, чтобы вместе с Руфиной выкопать растение. Амара подходит ближе и видит деревянную подставку с аккуратно разложенным на ней свитком Плиния о растениях.

– Над чем ты тут работаешь? – спрашивает Амара.

– Я подумал, что Руфине будет полезно узнать кое-что о лекарственных растениях, которыми занимался ее дед, – отвечает Филос, не поднимая глаз. – А в свитке адмирала есть те, о которых я никогда не слышал.

Мысль о том, что Филос пытается передать их дочери знания ее собственного отца, вызывает у Амары бурю эмоций. Она молча смотрит, как он указывает Руфине на очередное растение.

– А это какое? Ты помнишь?

Руфина протягивает руку, чтобы потрогать темно-красные листья.

– Черное кружево.

– Да, черная кружевная бузина. И для чего мы ее используем?

Амара едва сдерживается, чтобы не выпалить, как в детстве: «Чтобы сбить жар».

– Вкусный напиток, – говорит Руфина. – Мне нравится!

Филос улыбается:

– Да, ее можно добавлять в напитки. Посмотрим, что написано в свитке? – Руфина недовольно морщится, вызывая у него смех. – Нет? Тогда иди поиграй с Примми.

Его дочь убегает, торопясь вернуться в дом.

– Кто такая Примми? – спрашивает Амара, глядя ей вслед.

– Примигения, одна из служанок Юлии, – отвечает Филос. – Она помогает присматривать за Руфиной.

Он отворачивается, чтобы посадить бузину назад, и Амара вдруг чувствует себя чужой в своей собственной жизни.

– Мне нравится этот огород, – говорит она, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. – И нравится, что ты вспомнил о моем отце.

Ей хочется сказать больше, но боль в сердце слишком сильна. Она вспоминает сад, который они с Филосом вместе вырастили в доме с золотой дверью, – то место, где они полюбили друг друга, – и гадает, думает ли он о том же.

– Он еще и полезен, – говорит Филос, и в его голосе заметно меньше эмоций. – Я перенес некоторые растения в огород Юлии, рассадив их по временам года. – Наступает тишина, и он сдается. – Я знаю, как много значил для тебя отец, и понимаю, что ты не можешь научить Руфину всему, чему хотела бы. Но я помню многое из того, что ты рассказывала мне о своей семье.

– Спасибо. – Она тянется к свитку Плиния. Он открыт на описании черной кружевной бузины – скорее всего, для Руфины, а не потому, что Филос читал его. – Я помню сад, который мы посадили когда-то, – говорит она, желая, чтобы он тоже вспомнил.

– В доме письмо для тебя. – Филос игнорирует ее попытки снова сблизиться. – Из Рима. Полагаю, от Деметрия. Я отнес его в кабинет Юлии вместе со всеми счетами за театральные киоски. Подумал, что ты захочешь изучить доходы и расходы более подробно.

Его тон вежлив, даже приветлив, но Амара понимает, что он отстраняется.

– Я так и сделаю, – говорит она, поднимаясь на ноги, и, не оглядываясь, идет к дому.

В атриуме никого нет, кроме слуги, который без вопросов приветствует Амару. В доме непривычно тихо: Юлии и Ливии сегодня нет, они навещают друзей на вилле к северу от Помпеев. В кабинете на столе ждет аккуратная стопка счетов, сверху лежит запечатанная табличка из Рима, как и сказал Филос. Амара садится и смотрит на картины, которые Юлия выбрала для этой комнаты. Груды монет, сложенные неровной горкой, и полки с бумагами. Напоминание о прибыли, которая достается тяжелым трудом.

Табличка из Рима оттягивает руки. Она проводит большим пальцем по печати, на которой выбит заяц с серебряного кольца Деметрия. Оно идеально подходит к подаренному им кольцу на ее собственном пальце. Амара ломает печать, чтобы открыть письмо, против воли надеясь найти в нем слова нежности от своего патрона, хотя бы теперь, когда они собираются пожениться. Он начинает с обычного приветствия, а затем переходит к закодированным политическим новостям. Их «друг» (Домициан) покинул Рим, так как подтвердились худшие опасения о его «здоровье» (заговор). «Есть надежда, что отдых вдали от города излечит его от лихорадки».

Амаре отчаянно хочется узнать подробности – как Тит отреагировал на заговор, кто еще замешан в нем, насколько велика угроза, которую по-прежнему представляет Домициан? – но ей придется подождать, пока она снова не встретится с Деметрием. Он переходит к обсуждению свадебного торжества, советуя ей пригласить всех, кого она пожелает, из Помпеев и не жалеть денег на наряды. Но ни словом не упоминает о своих чувствах по поводу их скорого брака.

Она доходит до конца письма: «Надеюсь, ты все еще скучаешь по мне». У другого мужчины эти слова прозвучали бы жалобой, но она слишком хорошо знает Деметрия. Он выражает язвительное веселье по поводу проявленных ею перед расставанием чувств – чувств, которые он не хотел или не мог разделить. Отсутствие нежных слов вызывает у нее тоску, к которой добавляется разочарование от того, что он никак не упомянул Руфину. Амара поджимает губы. По крайней мере, он сказал, что она может пригласить кого угодно, так что вряд ли будет жаловаться, когда Друзилла привезет Руфину в Стабии. Амара пытается представить свою дочь не только в Стабиях, но и в Риме, воображая, как Деметрий будет реагировать на ее своенравное, непоседливое дитя. Она не может представить их вместе. Вместо этого она видит Филоса, улыбающегося Руфине в саду, его взгляд, полный любви и гордости, когда Руфина читает басню.

Амара откладывает письмо и приступает к счетам. Деньги всегда успокаивают ее. С тех пор как она вырвалась от Феликса, именно в них она измеряет чувство безопасности. Первая табличка плотно заполнена аккуратным почерком Филоса. Все на ее родном греческом, которым он свободно владеет в письменной форме, чего не скажешь об устной речи. Амара читает его скрупулезные отчеты, в которых подробно расписаны все расходы и прибыль, полученная самыми крупными из ее киосков. В конце идут собственные соображения Филоса о том, как увеличить доход: он предлагает нанять лоточника, который будет продавать еду прямо зрителям на местах в театре, или когда они стоят в очереди у входа. На второй табличке записаны аналогичные сведения о более мелких киосках. Филос отмечает, что некоторым требуется ремонт и покраска, за что придется заплатить Амаре. Последняя из его табличек запечатана. В ней Амара находит подробную информацию о деньгах за защиту, которые вымогались в течение последних двух месяцев, и описание шантажировавших их людей. Амара не узнаёт в записях ни Галлия, ни Париса, ни Трасо, но полагает, что Феликс не настолько глуп, чтобы послать кого-то знакомого ей. При мысли о прежнем хозяине ее охватывает привычное липкое чувство тошноты. Спустя столько лет он все еще способен заставить ее бояться. Она так много сделала, чтобы забыть о прошлом в борделе, чтобы создать для Руфины совершенно безопасное будущее, и все же тень Феликса нависает над ней – постоянной угрозой и напоминанием о ее позоре. Даже если она сбежит в Рим вместе с дочерью, Амара все равно будет бояться того, что Феликс может сделать с Филосом.

Она снова просматривает отчеты, тщательно составленные Филосом, и задается вопросом: не слишком ли глупо воображать, что во всех этих цифрах скрыта более искренняя забота о ней, чем в письме Деметрия? Выбор Филосом греческого языка, его точные предложения, скрупулезное описание деталей – все свидетельствует о его внимании к вещам, важным для женщины, которую он когда-то любил. Она снова берет в руки письмо Деметрия. Дорогое дерево отшлифовано до гладкости, которой не хватает грубым рабочим табличкам, исписанным Филосом. Она переворачивает табличку Деметрия, проводя пальцами по бокам. Желобок на краю печати заставляет ее остановиться. Амара присматривается внимательнее. Видно, что печать была надрезана: возможно, ее аккуратно вскрыли ножом, а затем вернули на место. Неразумно было сразу ломать ее, но теперь уже ни в чем нельзя быть уверенной. С тяжелым чувством она возвращает табличку на стол.

В атриуме Амара спрашивает у слуги, где ей найти Примми, служанку, ухаживающую за ее дочерью. К ее удивлению, мужчина не отправляет ее наверх, в личные покои Юлии, а указывает на служебные помещения, которые находятся в задней части особняка. Эта часть дома не знакома Амаре. Она склонна забывать, что, подобно крови в венах, по артериям в поместье Юлии снуют рабы, которые греют воду для ванн, убирают комнаты и обслуживают гостей.

Главный служебный коридор, лишенный фресок и выкрашенный в черно-белые полосы, тянется по всей длине здания. Здесь темно по сравнению с просторными комнатами, выходящими в сад, но Руфину все равно легко заметить. Она играет с ребенком-рабом, мальчиком примерно такого же возраста, и они вдвоем катают дорогую деревянную лошадку Амары туда и сюда по коридору. Запыхавшиеся слуги, несущие тарелки и кувшины гостям, вынуждены уворачиваться от визжащей парочки, рядом с которой снует симпатичная молодая женщина в грубой тунике – вероятно, Примигения. Руфина в полном восторге сжимает руку приятеля и смеется, когда он тянет лошадь еще быстрее.

Стыд охватывает Амару, горячий, как пар из бани. Она видит не двух играющих детей. Вместо них перед ней собственное унизительное прошлое, выбор, который она сделала, родив ребенка от раба, волосок, отделяющий жизнь ее дочери от жизни этого мальчика, и власть, которую Феликс все еще имеет над ее семьей.

Ее боль вырывается наружу яростью:

– Руфина!

Все замирают, пораженные ее криком, но слуги быстро возвращаются к своим делам, склонив головы, не желая навлечь на себя гнев могущественной гостьи Юлии. Потрясенная Руфина, открыв рот, смотрит на мать, а мальчик замирает. Стыд затопляет Амару еще сильнее.

– Я повсюду искала тебя, – говорит она более мягким голосом, подходя к испуганным детям и стоящей рядом с ними женщине-рабыне с каменным лицом. – Я не знала, где ты.

– Филос разрешает Руфине играть с моим сыном и другими детьми рабов, – тихо поясняет женщина, уставившись в пол, чтобы не встречаться взглядом с Амарой. – Мы не хотели ничего плохого.

– Конечно. – Амара натянуто улыбается Руфине и мальчику. – Простите. Вам нужно поиграть с новой лошадкой.

– Ты кричала, – говорит Руфина, и ее губы дрожат.

Амара наклоняется, заглядывая дочери в глаза.

– Прости меня, – повторяет она и быстро целует ее в макушку. «За все», – мелькает мысль.

Амара снова поворачивается к рабыне и опять замечает, какая она симпатичная. Нет, не симпатичная. Красивая, с огромными темными глазами и волнами черных волос, небрежно собранными у висков. Поразительная красота другой женщины почему-то вызывает у Амары еще более острое чувство неприкаянности.

– Я буду в саду после обеда, если ты сможешь, приведи Руфину ко мне позже.

Примигения кивает в знак согласия, но выражение ее лица пустое – такое же, как у Филоса, который, по воспоминаниям Амары, так смотрел на Руфуса. Амара поворачивается и уходит, чувствуя взгляды молчащих рабов, провожающие ее, пока она не скрывается из виду.

Амара ждет в маленькой темной кухне, пока Филос укладывает Руфину в постель. Ее присутствие внизу – признание поражения. Руфина с радостью позволила матери спеть ей, рассказать сказку, когда же дело дошло до пожелания сладких снов, то она затребовала Филоса и тот нежный ритуал, привычный для них обоих. Теперь Амара слушает низкий рокот его голоса, но не может разобрать слов. На столе перед ней горит одинокая масляная лампа. На ней красной глазурью нарисована обнаженная Венера, и пламя золотит фигуру богини. Амара вспоминает свою первую любовь – Менандра, раба из лавки гончара, который, без сомнения, до сих пор трудится в лавке своего хозяина неподалеку отсюда. Эта мысль навевает на нее грусть. Возможно, ничто не знаменует собой течение времени так же неумолимо, как потеря любви. Скрип лестницы сообщает о возвращении Филоса.

– Прости, что она такая упрямая, – произносит он, спускаясь на кухню. – Говорят, что три года – очень непростой возраст.

– Это неважно.

После неловкой паузы Филос начинает снова:

– Ты, наверное, проведешь этот вечер у Юлии?

– Юлия уехала до завтра, но я могу пообщаться с другими гостями, если хочешь.

Амара встает было с табурета, но Филос вскидывает руки:

– Пожалуйста, не уходи из-за меня. Я могу стать незаметным.

Амара оглядывает крошечную квартирку:

– Как? – Она забавно поднимает брови. – Спрятавшись в шкафу?

Филос улыбается, и на мгновение их сближает нелепость ситуации.

– Пожалуйста, – просит она. – Побудь со мной.

Они смотрят друг на друга. Взгляд его серых глаз спокоен и не отпускает ее. Амара привыкла к присутствию Деметрия – мужчины, который ей очень дорог, но не вызывает желания. Филос – другое дело. Он на десятки лет моложе ее покровителя, его мужественность очевидна, а сдержанное достоинство притягивает. Так было всегда. Филос – раб, но ведет себя не как прочие, с достоинством, на которое никогда не влияла власть над ним других. В памяти всплывают воспоминания: его грудь, по которой она скользит пальцами, и шрамы от клейма. Непокорный. Амара отводит взгляд, испугавшись неожиданной силы своего желания.

– Пожалуйста, – повторяет она. – Останься.

– Как пожелаешь.

Филос садится за стол напротив нее. Теперь, когда воспоминания терзают Амару, она с трудом встречает его взгляд. Желание коснуться его, снова почувствовать его объятия, настолько непреодолимо, что она инстинктивно сжимает руки до побелевших костяшек.

– Ты всегда ведешь счета на греческом?

– Конечно.

– Твой почерк безупречен.

– В отличие от моей речи, хочешь сказать? – Филос смеется. – Я прекрасно понимаю, что говорю на твоем языке как неуч.

Амара тоже смеется над его нелепым выбором слова, как он, несомненно, и предполагал.

– Ну, может быть, ты говоришь на нем не как уроженец Аттики.

Филос снова смотрит на нее. Ее щеки вспыхивают, но он не оказывает ей любезности отвести взгляд.

– Что вы решили делать с Феликсом?

– Мы с Британникой навестили его.

– Что вы сделали?

– Мы хотели предупредить его. Если он не остановится, Стефанусу придется взять дело в свои руки. Мне не нужны все эти смерти на моей совести.

Филос тяжело вздыхает, проводя обеими руками по лицу. Амара понимает, что он сердится.

– Ты не сказала об этом Феликсу?

– Конечно нет! Но я должна была попытаться, ради Виктории и детей… – Амара замирает, вспомнив, какой несчастной показалась ей бывшая подруга и какую жестокость той, возможно, приходится выносить.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. – Филос качает головой. – Что насчет письма от Деметрия? Согласен ли он забрать Руфину к себе? Это решило бы большинство наших проблем. Если она окажется в безопасности, Феликс станет представлять намного меньшую проблему.

Амара вспоминает о сломанной печати и чувствует укол сомнения: «Ведь Филос не шпионил за ее перепиской?» За этой мыслью приходит чувство вины: «Филос никогда бы так не поступил».

– Нет, – говорит она. – Деметрий вообще не упоминал о ней.

– Но почему? Разве он не любит тебя? – Едва задав вопрос, Филос, похоже, понимает, насколько он неуместен. – Прости меня, я не должен был спрашивать…

– Я не знаю, – перебивает Амара. – Не знаю, любит ли он меня, просто считает полезной. Но я ему все равно благодарна. И верю, что по меньшей мере он испытывает ко мне определенную привязанность.

– Конечно. Я не это имел в виду. Очевидно, что он высоко ценит тебя.

– Какую это будет играть роль? Если его отношение не защитит нашу дочь. – Амару захлестывает волна безнадежности. – Какое все это будет иметь значение, если я не смогу сделать ее жизнь лучше нашей?

Они оба молчат, понимая, что ей уже пришлось выбрать, чем пожертвовать в их отношениях.

– Сегодня я видела, как Руфина играла с одним из детей-рабов, – говорит она, чтобы сменить тему. – С маленьким мальчиком.

– Это Сервиус. – Улыбка Филоса светится искренним теплом, которое раньше, как помнит Амара, он приберегал для нее. – Они так славно играют вместе.

Амара вспоминает о женщине-рабыне, о том, как она отвернула лицо.

– Его мать показалась мне очень хорошенькой.

– Примми? Полагаю, так и есть.

То, как осторожно Филос произносит имя другой женщины, вызывает в груди Амары вспышку ревности, столь же внезапную, как и желание, которое всколыхнулось в ней раньше.

– Она тебе небезразлична?

– Что? – Филос удивлен вопросом.

– У тебя есть на это право. Это не мое дело. Я не имела в виду… Я не предполагала…

Амара сбивается, ненавидя себя.

– Неужели ты думаешь, что я рискну безопасностью нашей дочери, соблазнив женщину из дома Юлии? Такого ты обо мне мнения?

Амара сгорает от стыда:

– Нет.

– Я уже попросил прощения у тебя, Амара, за то, что был неосторожен с твоей жизнью. Я глубоко сожалею об этом. Ничто не заставит меня повторить ту же ошибку с другой женщиной.

– Я не жалею об этом, – произносит она. – Я любила тебя.

– Мы не должны говорить об этом.

Филос поднимается с табурета, собираясь выйти из комнаты. Амара, вскочив на ноги, хватает его за руку, не давая сбежать. Он смотрит на нее, его губы приоткрыты. На мгновение у нее возникает ощущение, что он тоже сожмет ее пальцы, притянет ближе, поцелует ее, но он лишь вскидывает руку, словно отгораживаясь:

– Нет.

Филос кажется совсем чужим. Если раньше она легко читала его выражение лица, то теперь не может понять, пылает ли он желанием или гневом. Смущение захлестывает ее тело, и от его обжигающего жара она краснеет.

– Прости меня. – Она отворачивается. – Я не хотела…

Филос накрывает рукой ее руку, не давая продолжить, и это прикосновение столь же нежно, как ей помнится.

– Ты знаешь, что мы не можем этого сделать. Некоторые вещи нельзя исправить.

Нежность в его голосе не избавляет ее от боли.

– Я знаю. – Слова липнут к губам, как глина.

Смирение – это груз, который Амара уже давно несет, но он по-прежнему тяжел. Как она может думать, что Филос будет любить или желать ее как раньше после всего, что она сделала? Отвернувшись, она поднимается по лестнице к их дочери. Одна.

С утра прохладный бриз с моря и шум людских голосов, даже непрерывные крики лоточников, заряжают бодростью, которой так не хватает позднее, в самую жару. Амара останавливается на пороге, глядя на улицу. Где-то поет женщина. Звук до боли напоминает ей Викторию; у певицы такой же характе́рный тембр голоса. Возможно, это и есть Виктория. Впервые за много лет Амаре вспоминаются утренние сборы в борделе – и она замирает от яркости всплывающих картин. Амара на мгновение закрывает глаза, пытаясь прогнать их, но вместо этого, как наяву, слышит звонкий смех подруг, который дарил надежду каждый новый день, какой бы темной ни была ночь накануне. Запах масляных ламп, стылость каменных кроватей, чувство беспомощности – все это накатывает нежданной волной.

Амара выходит на тротуар, плотнее запахнув тонкий плащ, словно отбрасывая прошлое. Она говорит себе, что просто потрясена вчерашним вечером. После отказа Филоса она чувствует непреодолимую потребность побыть одной за пределами поместья, пусть Юлия и недовольна тем, что она отказалась от сопровождения служанки. На ум снова приходит Примигения; девушка и правда необычайно привлекательна. Трудно поверить, что Филос не поддался искушению, что за последние три года у него вообще не было любовниц. Впрочем, теперь это не ее дело. Он ясно дал это понять.

На тротуаре стоит продавец сладкой выпечки, и Амара останавливается, чтобы купить медовую булочку для дочери. Она кладет угощение в небольшую сумку, которую несет с собой, и ее настроение улучшается. Сегодня утром Руфина забралась в кровать, прижалась к Амаре и собственнически обхватила шею матери маленькими ручками. Амара едва осмеливалась дышать, настолько неожиданной была эта ласка. Тепло Руфины, детский запах ее волос вернули Амару в первые месяцы жизни ее дочери, когда такая близость была для нее чем-то само собой разумеющимся. Даже сейчас ее сердце сжимается от воспоминаний о той любви.

Она стоит возле птичника, размышляя, сто́ит ли покупать сороку, которую ее дочь хотела в качестве питомца. Птица с глянцевыми перьями распахивает крылья, словно чувствуя, что за ней наблюдают. Она поднимает голову и смотрит на женщину. Ее бесспорно умные черные глаза лукаво поблескивают. Амара понимает, почему птица привлекла внимание Руфины. Хотя разумнее было бы подождать, пока они доберутся до Рима, а не возить эту птицу повсюду с собой. Размышляя о птице в клетке, Амара замечает, что кто-то стоит у нее за плечом. Она отходит в сторону, открывая путь к прилавку, но неизвестный идет следом за ней. Она замирает от страха, но затем поворачивается, решив взглянуть, кто это может быть. Там оказывается не один человек, а двое. Виктория и Бероника.

Три бывших волчицы смотрят друг на друга: Амара – в своем роскошном голубом плаще, двое других – в грубой повседневной одежде работающих женщин. Никто ничего не говорит. Наконец молчание нарушает Виктория:

– Мы обсуждали, какой сегодня прекрасный день. – В ее высоком голосе чувствуются нотки фальши. – Просто петь хочется. В такой денек славно прогуляться по Палестре в компании старых подруг, как думаешь?

Значит, тот голос был не просто воспоминанием. Инстинктивно Амара отступает. Она ожидала, что Феликс будет следить за ней, но не так. Он словно специально поворачивает нож в ее ране, используя ее бывших подруг против нее. Она подавляет желание сбежать, заставляя себя как можно спокойнее просчитать риски. Устраивать сцену было бы неприятно. Она не представляет, что начнут верещать эти двое, если она обвинит их в чем-нибудь, а Палестра, по крайней мере, общественное место. Кроме того, ей не терпится узнать, что они скажут.

– Полагаю, сегодня приятное утро для прогулки, – соглашается Амара.

Виктория склоняет голову в ответ, жестом указывая в сторону Палестры, и три женщины отправляются в путь, как будто они и вправду всё еще хорошие подруги.

– Вам повезло встретить меня сегодня, – говорит Амара все тем же легким тоном, но тело ее напряжено и готово к бою.

– О нет, не повезло. Мы следили за этой лавкой каждый день с тех пор, как ты вернулась, – признаётся Виктория. – Мы сомневались, что Друзилла будет рада нас видеть. Славно вы вчера прошлись за покупками. Искала свадебную фату?

Амара вспоминает о том, как сильно Виктория всегда любила наряжаться, и понимает, как она, должно быть, завидовала, следя за их походом к Верекундусу. Вопрос Виктории она игнорирует:

– Как странно, что я тебя не видела.

– Неужели? – Виктория бросает на нее взгляд, и впервые Амара замечает в нем тень Феликса.

– Удивительно, что Галлий отпустил тебя, – обращается Амара к Беронике.

Другая ее подруга, как всегда доверчивая, не изменяет старым привычкам.

– О да, конечно, он скучает по мне, но понимает, все-таки…

– Бероника, – шипит Виктория. – Не будь гребаной дурой.

– А ты тут не командуй, – огрызается Бероника. – Если ты замужем за хозяином, это не значит, что ты можешь приказывать налево и направо.

Отголоски их прежней жизни и прежней дружбы потускнели. Амара вспоминает о тех, кого больше нет, о Дидоне и Крессе, и чувствует всепоглощающую боль утраты. Ее горе быстро сменяется гневом.

– Если бы ты не предала меня, – говорит она Виктории с улыбкой, не подходящей к желчному тону, – мы могли бы пойти в тот магазин все вместе.

– О, конечно, – отвечает Виктория. – Ты бы взяла нас с собой в Рим! Мы ведь верим в эту сказку, да, Бероника?

– Я бы все равно не уехала без Галлия, – произносит Бероника, упрямо не замечая сарказма; и Амара против воли чувствует к ней прежнюю привязанность. Все в мире меняется, а единственной константой остается верность Бероники своему никчемному мужчине.

Они добираются до Палестры – закрытого общественного парка и площадки для упражнений в Помпеях – и проходят через арку. Сердце Амары учащенно бьется. Она надеется, что Феликс не ждет ее там, что у нее не будет повода пожалеть о своем импульсивном решении прийти сюда. Возможно, ей стоило настоять на том, чтобы зайти к Юлии и попросить сопровождающего для защиты. В колоннаде, где они прогуливаются, идет урок у группы школьников, и наставник указывает тростью на одного из них, требуя ответа. Мимо проходят какие-то женщины, почти бесшумно ступая по камню в мягких туфлях.

– Так в чем же дело? – задает вопрос Амара, не в силах больше ждать. – Почему мы здесь?

– Мы хотим, чтобы ты оставила нас в покое, – отвечает Виктория.

– Я оставила вас в покое? – Амара так зла, что даже не в силах понизить голос.

– Виктория сказала, что ты привела Британнику в «Волчье логово», – говорит Бероника. – Зачем это делать после того, что случилось в прошлый раз?

За плечом Бероники Амара видит тренировочную площадку и юношей, бегущих по дорожке. Она сомневается, что хоть один из них сравнится по силе с Британникой. Амара уже не в первый раз жалеет, что не позволила убить Феликса, когда тот лежал у ее ног.

– Как еще мне защитить себя? Ведь Феликс не оставляет меня в покое?

– Он просит не так много, – фыркает Виктория. – Ты можешь себе это позволить.

Ее наглый тон приводит Амару в такую ярость, что она вскидывает руку, намереваясь дать ей пощечину, но Бероника встает между ними, чтобы предотвратить драку.

– Но ведь ты правда можешь себе это позволить, – повторяет Бероника вкрадчивым голосом. – А Феликс требует гораздо больше с остальных баров, которые он защищает.

– Почему я вообще должна ему платить? Человеку, который только и делал, что обижал и унижал меня? Который продолжает угрожать моему ребенку?

– Как будто в том, что было, есть что-то личное. – Виктория пожимает плечами. – Все хозяева имеют своих рабов. И что? Теперь тебя имеет мужик побогаче. Езжай и наслаждайся им в Риме. Ты должна быть благодарна за то, что Феликс отпустил тебя в новую жизнь.

– Благодарна? – Амара неверяще смотрит на Викторию, от потрясения забыв про гнев.

– Да, благодарна, – выплевывает Виктория. – Посмотри на себя и посмотри на нас. Ты ведь гребаная богачка? Почему тебе всё, а нам ничего? Ты ничем не лучше нас. А тебе даже не приходится больше работать! Феликс почти ничего у тебя не просит, но ты отказываешь нам даже в этом.

Все слои респектабельности, которыми Амара так тщательно окутывала себя, словно тканью дорогих нарядов, внезапно спадают. Она снова в «Волчьем логове» и приходит в ярость от любой попытки загнать ее в рамки.

– Даже не смей винить меня в этом, – шипит она, схватив Викторию за плечи. – Я рисковала всем, чтобы освободить тебя, дала тебе все возможные шансы. А ты предала меня. Если ты сейчас в дерьме, в этом нет ничьей вины, кроме твоей собственной.

Бероника снова встает между ними, вынуждая Амару отступить:

– Ради всего святого, люди смотрят!

Амара оглядывается по сторонам. Горожане действительно обходят их стороной, недовольно морща носы. Задыхаясь от ярости, Амара едва сдерживается, чтобы не накричать и на них. Она чувствует, как кто-то берет ее за руку. Это Бероника. Амара удивленно смотрит на их переплетенные пальцы, и от этого зрелища гнев вдруг стихает. Этот жест напоминает об их былой близости.

– Я знаю, как тебе тяжело, – говорит Бероника. – Я знаю, что Виктория была стервой. – Амара фыркает от такого преуменьшения, но Бероника продолжает: – Но ведь все мы когда-то любили друг друга, не так ли? Я возненавидела тебя за то, что ты купила Викторию, а не меня. Я все еще любила тебя. И ты знаешь Феликса. Он никогда не остановится. Но теперь дело просто в гордости. Феликс никогда не погубит тебя, Амара, он не настолько глуп. Неужели, по-твоему, он не понимает, что это станет и его концом? Просто позволь ему сохранить гордость: пусть воображает, что у него есть власть над тобой. Заплати ему деньги за защиту – и он не станет больше вредить. – Бероника принимает молчание Амары за согласие и крепче сжимает ее руку. – Ты знаешь, что победила. Феликс тоже это знает. Он просто не может это принять. И я прошу тебя сделать это не ради него и даже не ради нее. – Она кивком указывает на Викторию. – Но разве ты не можешь пойти на это ради меня? У меня тоже есть дети. Девочка и мальчик. Я просто хочу спокойной жизни для своей семьи. Это все, о чем я когда-либо мечтала.

– У тебя есть дети?

Бероника колеблется с ответом на вопрос Амары, похоже опасаясь, что показала свою слабость врагу. Ее очевидный страх задевает Амару больше, чем все, что Бероника могла бы сказать.

– Я рада за вас с Галлием, – быстро произносит Амара. – Дети – истинная ценность. Я просто хочу, чтобы Феликс оставил моего ребенка в покое. Я не желаю зла ничьей семье.

– Я понимаю, – с облегчением вздыхает Бероника. – Но ты же догадываешься, что Феликс не отступит – он никогда не отказывается от своих решений. Так, может, ты просто уступишь нам? Ты заплатишь ему, чтобы успокоить его гордость, – и ничья семья не пострадает.

– Как я могу быть уверена, что он не станет вредить мне?

– Он не станет. Я обещаю тебе, что не станет.

Амара поворачивается к Виктории. На нее больно смотреть. Было время, когда лицо Виктории, теперь искаженное подозрительностью и злобой, было одним из самых любимых для Амары, когда сила и жизнелюбие Виктории помогали им всем выживать в борделе. Воспоминания нахлынули на Амару: Виктория смеется, в ее голосе звенит вызов; Виктория справляется с клиентом, которого остальные слишком боятся; Виктория обнимает Дидону; Виктория убивает человека, пытающегося лишить Амару жизни; Виктория терпит побои Феликса, хозяина, которого она не переставала любить, что бы он ни делал. Амара помнит выражение радости на лице Виктории, когда она впервые переступила порог дома с золотой дверью, и боль в ее глазах, когда она уходила. Амара знает, что эта женщина больше не ее подруга. И все же ей не терпится задать вопрос, который мучает ее с тех пор, как Феликс взялся ее шантажировать:

– Зачем?

– Что зачем? – огрызается Виктория, хотя они обе понимают, что имеет в виду Амара.

– Я поняла, почему ты вернулась к Феликсу, хотя и не смогла простить тебя. Но рассказать ему о Филосе. Подвергнуть моего ребенка риску. Зачем так поступать со мной?

Амара видит стыд в глазах Виктории, и на мгновение ей кажется, что вот-вот прозвучит ответ, который облегчит сокрушительный груз ненависти между ними. Возможно, Виктория скажет, что Феликс выбил этот секрет из нее, или даже заявит, что ревновала, а может, боялась. Амара хочет, чтобы та просто признала всю чудовищность своего предательства. Виктория отворачивается:

– Он мой муж.

Бероника раздраженно восклицает:

– Неужели ты не можешь сказать ей ничего, кроме этого?

– Это уже неважно. – Амара, отвернувшись от Виктории, обращается только к Беронике: – Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя, Галлия и ваших детей. Обещаю. Но если Феликс начнет наседать на меня еще сильнее, я буду вынуждена ответить, так что проследи, чтобы его жена держала его в узде.

Амара наклоняется обнять Беронику, ненадолго прижав к себе старую подругу, а затем уходит. Амара знает, что волчицы смотрят ей вслед, их взгляды жгут между лопаток, когда она покидает Палестру. Однако она не оборачивается.

В самый разгар утренних визитов Амара возвращается в дом Юлии. Она с удивлением обнаруживает свою дочь в центре внимания. Руфина сидит на коленях у Юлии, сжимая в руках миниатюрную куклу Юлию из Рима. Несколько жильцов выражают почтение своей хозяйке, толпясь в атриуме, а дочь Амары наслаждается отблесками этого внимания. Сцены из жизни Форума окружают их, нарисованные фигуры вызывают ощущение толпы. Позади Юлии изображены стоящие в ряд конные статуи, точно такие же, как в колоннаде, ведущей к рыбному рынку, а напротив Амары нарисован мужчина, раздающий хлеб в надежде выиграть выборы.

Наступает тишина. Юлия уговаривает Руфину поделиться одной из басен, которым ее научил Филос. Звонким голосом Руфина рассказывает историю о глупом кузнечике. Когда она заканчивает, все хлопают, заставляя Руфину светиться от удовольствия. Амара вспоминает о Деметрии, о мозаичных муравьях, кузнечиках и лисах, которые украшают стены его дома. Басни – это истории для детей и рабов; и Филос, и Деметрий появились на свет в самом низу общества, их матери-рабыни учили их обоих дома простым сказкам, но только одному удалось выбраться из клоаки, в которой он родился.

– Ты, должно быть, так гордишься ею, – шепчет женщина рядом с Амарой, указывая на Руфину. Это жена художника, который снимает одну из квартир Юлии над баром. Амара не может вспомнить ее имя.

Амара натянуто улыбается, все еще напряженная после столкновения с волчицами. Она смотрит, как Юлия осыпает поцелуями пухлые щечки дочери, а Руфина радуется этой ласке.

– Я благодарна Юлии за то, что она так хорошо ее воспитала. – Амара знает, что отец Руфины, Филос, никогда не получит благодарности за все, что он для нее сделал. Она вспоминает вчерашний вечер – и ее волнение усиливается. «Как я могла поставить Филоса в такое положение? Как я могла быть такой эгоисткой?» Прилив стыда заставляет ее отвлечься, и она пропускает мимо ушей, что еще говорит ее собеседница.

– Я сказала, что поздравляю вас с помолвкой! – повторяет женщина.

– О! Спасибо!

Прислужник впускает очередного посетителя, и Амара неспешно поворачивается, чтобы взглянуть, кто это. Все ее чувства, которые она так старательно прятала, захлестывает волна паники. На пороге стоит ее бывший покровитель Руфус. Он располнел с тех пор, как она видела его в последний раз, и теперь еще больше похож на своего отца Гортензия, хотя в нем еще сохранились следы того мальчишеского обаяния, которое так подкупало ее – прежде чем она узнала его получше.

– Руфус! – восклицает Юлия с очаровательной улыбкой, как будто нет в мире большей радости, чем его присутствие. – Какое счастье видеть тебя! О! Прошу, пойдем посидим с нами в саду.

Она встает, и жильцы поместья расступаются, понимая, что прибыл гораздо более важный гость. Юлия ловит взгляд Амары, дав знак следовать за ней, и сажает Руфину на бедро. Они вчетвером выходят в колоннаду, и Юлия ведет их в самую богатую комнату с видом на сад, украшенную золотыми фигурами муз. Амара пропускает Руфуса и Юлию вперед, пытаясь прийти в себя, прежде чем ей придется разговаривать с законным отцом ее дочери. Они усаживаются в кресла с мягкими подушками.

– Я очень рада тебя видеть, – шелестит Амара, скромно опустив глаза и надеясь, что он не заметит ее дрожащих рук.

– Адмирал написал мне о твоей помолвке, – сухо говорит Руфус. – Прими мои поздравления.

– Мы все в восторге, дорогой, – радуется Юлия. – Какой способ отпраздновать Сатурналии!

– Ты еще не родила ему детей? – Руфусу, похоже, неловко, и, как бы он ни был ей неприятен, Амара понимает, что его прямота вызвана скорее смущением, чем неприязнью.

– Нет. Хотя я молю богов, чтобы они были к нам благосклонны.

В повисшей тишине все взрослые молча размышляют о преклонном возрасте Деметрия и крайне невысоких шансах, что ему все-таки удастся стать отцом. Руфина стоит, сжимая руку Юлии и робко глядя на человека, которого она считает своим отцом. Ее крошечные пальчики теребят лунулу – серебряное ожерелье, которое подарила ей Юлия и которое означает, что она рождена свободной. Руфус еще даже не взглянул на ребенка, которого считает своим.

– Моя супруга носит второго ребенка, – произносит он с поразительной бесчувственностью.

– Мы поздравляем тебя, дорогой, и желаем славной малышке Сабине благополучных родов, – говорит Юлия.

Амара кивает, выражая согласие и приложив руки к сердцу в знак искренности. Она никогда не видела юную невесту Руфуса, но Юлия рассказала ей достаточно. Это кроткое, молчаливое создание, склонное к унынию, но с таким количеством денег, что ее охотно приняли в семью.

Юлия легонько подталкивает Руфину вперед, но не отпускает руку ребенка.

– Твоя Руфина только что поразила моих гостей, рассказав одну из басен Эзопа. Не хочешь послушать ее?

Руфина смотрит на Руфуса широко раскрытыми серыми глазами Филоса. Она так похожа на своего настоящего отца, что Амара холодеет от страха. Как Руфус может этого не замечать?

– Конечно, – говорит Руфус без энтузиазма. Наконец он смотрит на ребенка, которого считает своей дочерью. Его лицо слегка смягчается. – Слушаю тебя, малышка.

– Давай же, дорогая, – торопит Юлия, видя, что Руфина стоит безмолвно, теребя пальцами подол. – Твой отец – очень важный человек в Помпеях, ты же знаешь.

Впервые Руфина обращается к матери за поддержкой, и Амара тепло улыбается ей:

– Давай, любовь моя. У тебя так хорошо получается.

Все еще сжимая руку Юлии, Руфина торжественно начинает декламировать басню, хоть и нервничает больше, чем раньше, в атриуме. Все слушают, кивая в знак одобрения, и она становится все смелее.

– Отлично. – Руфус улыбается Руфине, а затем снова смотрит на Юлию: – Она, похоже, очень умна.

– Она так напоминает мне тебя в детстве. – Юлия с нежностью вздыхает.

– Правда? Не могу сказать того же, – говорит он с сомнением. – Она гораздо больше похожа на свою мать, мне кажется.

– Она абсолютная копия маленького тебя, – настаивает Юлия. – Уж я-то знаю, дорогой, я помню тебя в детстве! О! Радости старости.

Все вежливо смеются.

Приходит один из рабов с угощением.

– Я не могу остаться надолго, – говорит Руфус, взяв между тем пригоршню фиг.

Заметив его нежелание уходить, Юлия начинает расспрашивать о его собственной жизни – любимой теме Руфуса – и о его планах на предстоящие выборы. Руфина усаживается в угол, подальше от взрослых, и тихонько играет со своей куклой в какую-то воображаемую игру. Амара почти ничего не говорит, но мило улыбается, когда Руфус обращается к ней. Постепенно он расслабляется, окруженный льстивым вниманием женщин, и, кажется, даже наслаждается им.

– Я, пожалуй, пойду, – произносит он спустя час и берет еще одну фигу, прежде чем встать.

– Я надеюсь, что ты скоро снова заглянешь к нам, – заявляет Юлия, притворившись огорченной его уходом. Она встает, чтобы проводить его, но Руфус останавливает ее.

– Не утруждайся, – произносит он, беря ее руку и целуя ее. – В любом случае я хотел бы поговорить с Амарой.

Амара поднимается и идет со своим бывшим любовником через колоннаду, с замиранием сердца гадая, что он скажет.

– Если твой муж захочет удочерить ребенка, – начинает Руфус, не глядя на нее, – я не буду возражать. Более того, это меня порадует. – Он хмурится, возможно заметив, как равнодушно это звучит. – Я не хочу показаться бессердечным. Просто уверен, что Деметрий захочет создать свою собственную семью и что ему будет проще удочерить твою дочь, дав ей свою фамилию, чем все время вспоминать о том, что его жена ранее принадлежала другому.

– Деметрий – вольноотпущенный, и я – вольноотпущенная, – тихо говорит Амара, когда они доходят до двери. – Его не беспокоит мое прошлое. Но я, как и всегда, ценю твое великодушие.

Руфусу хватает приличия смутиться.

– Что ж, предложение остается в силе.

Он кланяется, а затем поворачивается и стремительно выходит на улицу.

Дорога становится все круче, когда Британника и Амара минуют арку на выходе из Помпеев, направляясь в сторону Стабий. Бывшие волчицы идут рядом, бок о бок, а пара рабов-мужчин из казарм следует за ними в отдалении, хоть и больше для виду – Амаре трудно представить, от чего они могут защитить гладиатора. Британка ведет себя так, как ни одна другая женщина, которую Амара когда-либо встречала. Британника двигается так, словно ничего не боится, будто ее никогда не подвергали насилию и не тащили через полмира в бордель, хотя Амара знает, что она все это пережила. Когда они работали в «Волчьем логове» и ходили искать клиентов, Амара всегда боялась «рыбачить» с Британникой. Очевидная враждебность британки угрожала их безопасности: она так хмурилась, глядя на мужчин, словно вызывала их на поединок. Сейчас в ней уже нет этой показной агрессии, и ее походка стала легкой и уверенной, но ее все еще окружает аура опасности.

Они сворачивают на небольшую тропу, уходящую в сторону реки. В этой местности за пределами Помпеев много виноградников и больших вилл, крыши которых виднеются за высокими кирпичными стенами. Весь виноград уже собран, и виноградники, которые Амара видит через арочный проем, пусты. По рядам ходит лишь несколько человек, подвязывая и обрезая лозы. Неподалеку горит небольшой костер, голубоватый дым от которого поднимается вверх и вьется в воздухе, словно благовония.

Они уходят всё дальше от города, по тропинке, скрытой кронами сосен. Амара слышит стрекот скворцов в ветвях над головой и мельком замечает их темные пестрые тела. Она вспоминает сороку в клетке, из которой видно лишь пыльную улицу. Этот образ навевает на нее печаль, а может, прогулку омрачает другое воспоминание. Две бывшие волчицы не в первый раз идут по этой дороге. Однажды они уже приходили сюда, отмечая Неморалии. Только в тот раз с ними была Виктория.

– У Бероники доброе сердце, – говорит Британника. – Пусть она и глупа.

Они обсуждали недавнюю встречу Амары со старыми подругами, и резкие слова Британники ничуть не удивительны.

– Я не считаю ее совет таким уж глупым, – возражает Амара. – Я подумала, что, возможно, она права насчет Феликса и что он никогда не сдастся. Будет безопаснее для всех, если я продолжу платить ему. Конечно, если только на этом все закончится.

– Верно, он не сдастся. Только его смерть освободит тебя.

Амара тяжело вздыхает:

– Убить Феликса – все равно что сжечь тюрьму, в которой ты заперт. Возможно, ты никогда не выберешься из последствий.

– В тебе слишком много страха.

– А в тебе его нет, – смеется Амара. – Похоже, на двоих у нас нужное количество.

– Я часто боюсь, – говорит Британника. – Страх – это как враг, встретившийся на пути. Ты поднимаешь руку в приветствии и идешь дальше.

– И не сражаешься с ним? – с улыбкой спрашивает Амара. – Как непохоже на тебя.

Британника улыбается, обнажая отсутствующие зубы:

– Иногда я с ним сражаюсь, да. Я знаю, что ты сражалась с ним много раз. В «Волчьем логове».

Амаре вспоминаются эмоции, связанные с жизнью в борделе. Та жестокость, тот страх и, прежде всего, ее собственная ярость, пылавшая нестерпимым огнем.

– Вот оно. – Британника берет Амару за руку и смотрит на нее с пониманием. Должно быть, гнев Амары отражается на ее лице. – То, что спасет тебя. Всегда.

– Гнев?

– В моем языке у него другое название. Это огонь, который горит внутри. Он помогает мне в бою, на арене.

Амара не отпускает руку Британники:

– А какая она, твоя страна?

– Дом, – говорит Британника. – Это дом.

У Амары перед глазами встает старая улица в Афидне: колодец на углу, выступающий балкон родительского дома, бросающий тень на тротуар внизу, и растения в горшках, украшающие дверной проем. Дом. Образ одновременно невыносимо ярок и недостижим.

– Я понимаю.

– А еще там лучше погода. – Британника морщится. – Больше дождя, меньше солнца.

– Тебе нравится дождь?

– Мне нравится туман. Когда он поднимается, враг тебя не видит. Здесь слишком жарко, слишком ярко, нет серости.

Амара вспоминает описание Ливием битвы при Тразимене. Люди погибали в тумане, не видя надвигающихся на них орд врагов. Нетрудно представить себе Британнику участницей подобной сцены.

– Ты была воином тогда?

– Вся моя семья – воины. Теперь все мертвы. Я – последняя. Мой брат, старший, научил меня, что́ говорить перед битвой. – Британника бормочет что-то на своем суровом языке, потом хмурится, явно пытаясь подобрать слова на латыни. – На этом все не заканчивается, – произносит она, хотя, судя по недовольному выражению ее лица, что-то, похоже, потерялось при переводе. – Он имел в виду, что ты не умрешь сейчас. Когда-нибудь умрешь, но ты говоришь себе, что не здесь.

Амара кивает, уловив суть, но чувствует разочарование из-за того, что слова Британники лишились части своего смысла и силы.

Они приближаются к святилищу Дианы, конечной цели их похода. Диана, Артемида, Люцина – безжалостная богиня с множеством имен, побеждающая на охоте и помогающая женщинам пройти через жестокость родов, – стоит у реки. Ее статуя кажется совсем небольшой под палящим солнцем; возможно, как у богини Луны, ее сила ярче проявляется ночью. Амара заказала изображение Дианы на стене дома с золотой дверью: у богини лицо Дидоны, ее палец мстительно указывает на Актеона, несчастного смертного, который осмелился увидеть ее обнаженной. В воображении Амары Актеон превратился в Феликса, которому она жаждала отомстить.

Британника идет к берегу реки, держа подношение, которое она припасла, чтобы попросить о победе на арене. Это глиняная фигурка оленя, изображающая противника, которого она хочет победить. Она кладет ее к ногам богини, а Амара привязывает написанную на ленте молитву к ветвям ближайшего дерева, по соседству с другими лентами, развевающимися на ветру. Они похожи на диковинные плоды. Некоторые успели сгнить под дождем. Амара разглядывает ветви, размышляя о том, сохранилась ли ее собственная молитва или молитва Виктории с их давнего визита.

Британника по-прежнему стоит у статуи со склоненной головой. Амара бросает взгляд на дорогу, где ждут рабы, а затем снова смотрит на гладиаторшу. Так странно видеть Британнику со склоненной головой, в такой непривычно уязвимой позе. Страх поражает Амару внезапно, как молния: «Что, если Британника погибнет на арене?» Амара делает знак от дурного глаза, представляя, как мысль превращается в пепел, чтобы не притягивать недоброе к священному для подруги месту.

Закончив, Британника собирается уходить, но Амара останавливает ее:

– Может, побудем здесь немного? Мы так мало времени проводим вместе в эти дни.

Британника кивает, и они садятся на одну из мраморных скамеек перед святилищем – место, где путники могут отдохнуть под защитой Дианы.

– Мы приходили сюда, когда ты носила Бойца, – говорит Британника, похлопывая себя по животу. – Богиня сделала ее свирепой. Ей нравится смотреть, как я тренируюсь.

– Филос приводит Руфину в казармы? – Амара немного удивлена.

– Повидать меня, да, он приводит Бойца, – говорит Британника. – Ты не берешь Филоса в Рим?

– Я не могу.

– Он предан тебе. Я не встречала другого. Того, из Стабий.

Амара не сразу понимает, что Британника сравнивает Филоса с Деметрием, как будто нужно выбрать одного из них.

– Я не вольна служить никому, кроме своего патрона, – говорит Амара, немного раздраженная намеком на то, что она, похоже, совсем не так преданна, как Филос.

Британника пожимает плечами:

– Как я уже сказала, я с ним не знакома. Может, он и достаточно хороший человек, чтобы вырастить Бойца, а может, и нет.

Амара снова бросает взгляд на рабов, но те по-прежнему стоят в отдалении, на дороге, а шум реки гарантирует, что разговор они не услышат.

– Филос в рабстве. У меня нет выбора.

– Он мне всегда нравился. Преданный.

Британника смотрит на реку с упрямым выражением лица. В таком настроении она может быть невыносимой, но Амара не намерена ссориться с подругой прямо перед ее выходом на арену.

– Надеюсь, Феликс не станет вредить ему, когда я уеду.

Она не в силах добавить: «И когда я заберу у него Руфину».

– Пока я жива, он в безопасности.

– Спасибо. – Амара, потянувшись, берет ее за руку.

– Когда ты одержишь победу, нужно будет прийти сюда, чтобы вознести благодарности.

– Да, мы придем, – говорит Британника. – А еще я обещала помолиться в храме Фортуны. В день битвы.

– Я помолилась Фортуне за тебя в Риме. По-моему, она была похожа на тебя.

– Похожа на меня? – Британника усмехается. – Чем?

Амара улыбается:

– Она держала свой рог изобилия словно оружие, чтобы сбить с ног любого, кто ее раздражает.

Обе волчицы смеются, и течение реки уносит их смех в сторону моря.

Гардеробная Юлии и Ливии купается в ярком свете утреннего солнца. Пение птиц и аромат лаванды, проникающий через открытое окно, успокаивают Амару. Ее макияжем занимается одна из домашних рабынь. Девушка и в подметки не годится Дафне или Ирис из Рима: она наносит слишком много малахитовых теней на веки. Амара смотрит, как она вонзает кисточку в резную ракушку, полную пудры, взлетающей зелеными облачками, и радуется, что не ее кисточка испорчена. Девушка, укладывающая ее волосы, не намного лучше, хотя ее проблема совсем в другом: она едва касается локонов Амары, как будто те могут обжечь ее. Но вряд ли кто-то догадается о недовольстве Амары по безмятежному выражению ее лица. Она слишком вежлива, чтобы критиковать слуг своей подруги.

– Мне нравится твой новый образ, дорогая, – замечает Юлия. Она отдыхает на диване вместе с Ливией, и они обе уже в полной готовности. – Выглядишь гораздо моложе, чем с этим ульем из кудряшек на голове.

– Удивительно, как женщинам в Риме удается держать голову, – подхватывает Ливия. – Нелепая мода.

Никто не может обвинить двух подруг Амары в том, что они слишком заботятся о своей внешности: они едва покрывают кожу белилами. Ни одна из них, похоже, не переживает по поводу возраста, несмотря на то что любая женщина, перешагнувшая тридцатипятилетний рубеж, обречена жить под гнетом жестокой критики. Такое впечатление, что им совершенно безразлично мнение мужчин.

Краем глаза Амара замечает, как Ливия берет Юлию за руку. Это обычное у женщин выражение привязанности, которым она и сама бесчисленное количество раз обменивалась с подругами. Но Амара знает: между Юлией и Ливией давно сложилось особое доверие. Для них обеих было бы типично не заботиться о чужих домыслах, а положиться на мужскую недогадливость. Хотя, возможно, нет ничего безопаснее, чем жить не по правилам у всех на виду. В конце концов, Амара какое-то время открыто жила с Филосом. Эта мысль заставляет ее жалеть себя и еще больше любить своих подруг.

Дружеское молчание женщин нарушает управляющий Юлии, окликнувший хозяйку из-за двери.

– Входите, – разрешает Юлия. – Мы все в приличном виде.

Мужчина переступает порог и кланяется Амаре:

– Пришла портниха от Верекундуса с вашими нарядами и счетом на оплату.

– Пожалуйста, передай ей, что я скоро спущусь.

– Как здорово, дорогая! – восклицает Ливия. – Надеюсь, ты принесешь их наверх, чтобы показать нам.

– Конечно.

Амара жестом велит служанке заканчивать с укладкой волос. Другая служанка подносит Амаре зеркало. Она моргает. Зеленого действительно слишком много. Амара проводит указательным пальцем по каждому веку, а затем вытирает его о кусок ткани, чтобы убрать лишнюю зелень. Линия подводки теперь смазана, но, по крайней мере, она не похожа на попугая.

Проходя мимо, Амара ласково касается плеча Юлии:

– Я скоро вернусь.

Она направляется через колоннаду к своей квартире, щурясь от внезапно наступившей темноты. В квартире пусто. После ее глупого поступка тем вечером они с Филосом избегают друг друга. Сундук в кладовой, где Амара хранит свои деньги, заперт, а ключ спрятан в горшке на кухне. Она роется в шкафу в поисках горшка и достает ключ, зажав его в ладони. Не самый оригинальный тайник, но трудно представить, чтобы грабители проникли в святая святых поместья Юлии. Амара открывает сундук и отсчитывает монеты, обещанные в лавке, в мешочек из дешевой ткани.

Подойдя к атриуму, Амара видит, что возле полуоткрытой двери собралась небольшая толпа. Руфина, бегая вокруг женщины из одежной лавки, тянет руки к сверткам с нарядами, а за ней носится Сервиус, ребенок-раб. Филос и Примигения стоят рядом, пытаясь успокоить детей. Амара замирает. Это зрелище ранит сильнее прямого удара. Они похожи на семью.

– Моя мама будет невестой! – слышит она крик Руфины. – И у меня тоже есть красивое платье!

– Руфина! Веди себя хорошо! – Холодный голос Амары разрушает теплоту сцены.

Все оборачиваются к ней. На лице Примигении пустое, заученное безразличие рабыни, а вот сын прячется за ее юбками. Филос кажется смущенным, как будто его на чем-то подловили.

– Но я хочу, чтобы все увидели наряды. – Руфина, похоже, единственная, кто не обращает внимания на резкий тон Амары. Она дергает Филоса за рукав. – Я хочу, чтобы ты увидел.

– Оставь свою мать в покое, – говорит Примигения, пытаясь увести Руфину.

Вид красивой рабыни, успокаивающей ее собственного ребенка, заставляет Амару еще больше пожалеть о своей вспышке. Она пытается справиться с нахлынувшими эмоциями, изобразив полнейшее равнодушие, и обращается к женщине из лавки Верекундуса:

– Прости, что заставила ждать.

– О, не беспокойся, – отвечает женщина тем учтивым тоном, который приберегает для богатых клиентов.

Амаре становится еще более неловко. Она высыпает деньги Деметрия на ладонь, затем пересчитывает их, складывая в мешочек, чтобы женщина могла видеть сумму, и при этом чувствует, что Филос тоже наблюдает за ней. Наступает неловкий момент, когда Амара пытается вручить женщине мешочек с деньгами, но той некуда положить громоздкий сверток с нарядами. Филос мгновенно делает шаг вперед, чтобы взять его.

– Нет! – восклицает Амара, выхватывая сверток, прежде чем он успевает его забрать. – Я справлюсь.

Она прижимает свадебные наряды к груди, понимая, что не может позволить Филосу коснуться их, и чувствуя, что слезы в опасной близости. Слова Британники звучат в ее голове, только теперь в них чудится насмешка: «Он предан тебе». Филос, с нечитаемым выражением на лице, отступает от нее на шаг. Из-за его плеча Амара видит, как Примигения отводит в сторону глаза, в которых мелькает нечто похожее на презрение.

– Идем, Руфина, – произносит Амара с напускным весельем. – Покажем покупки тетушкам Юлии и Ливии. Они жаждут увидеть тебя в красивом наряде.

Амара возвращается в покои Юлии со свертком в руках, а Руфина скачет за ней по пятам, счастливо чирикая. Амара улыбается до боли в щеках, надев эту маску ради дочери, хотя с каждым днем, проведенным в Помпеях, ей все сложнее понять свои чувства по поводу брака с Деметрием.

В полуденную жару за́пах жареной козлятины и вина со специями просто оглушает. В маленьком баре, где сидит Амара, открыты все двери и окна, даже ставни сняты, но внутри все равно стоит тяжелый дух. Ей кажется, что все ее лицо уже покрыто потом. Она сидит на том же месте, где когда-то сидела с Крессой, своей подругой и такой же волчицей, чьи кости теперь лежат в гавани Помпеев. Иногда каждый уголок в этом городе кажется ей населенным призраками, но Амара не просто решила вернуться в этот бар – она купила его.

Филос расположился рядом с ней. Она не хотела, чтобы он шел с ней, но поняла, что отказываться от его компании было неразумно. Именно он всегда общается с ее арендаторшей Марцеллой и знает об их деле гораздо больше, чем она. После обеда, когда они оставили Руфину у Юлии на попечении Примигении и Сервиуса, их дочь все еще пребывала в восторге от нарядов, которые демонстрировала своим заботливым «тетушкам». Амара не могла не заметить, как мил был Филос с Примигенией, когда они прощались. Она помнит времена, когда Филос так улыбался ей. И это заставляет ее сомневаться в его уверениях, что между ними ничего нет. Телесная ревность – чувство, прежде незнакомое Амаре.

Она никогда раньше не испытывала подобного и ненавидит постыдный туман смятения, вызванный им.

– Вот, пожалуйста, – говорит Марцелла, ставя на мраморную столешницу два кубка с пряным вином, и сама опирается на нее, устраиваясь поудобнее, чтобы поболтать. За пять лет, прошедших с момента их первой встречи с Амарой, Марцелла постарела, и стало заметно, что она красит свои некогда ярко-рыжие волосы. Их отношения начались не слишком удачно. Марцелла была первой заемщицей, которую Амара нашла для Феликса, и в итоге от имени своего хозяина она вымогала у женщины фамильные драгоценности в счет погашения займа. Неудивительно, что Марцелла долгое время не доверяла ей. Сначала она с недоверием отнеслась к тому, что предложение Амары купить бар и платить ей за работу – это способ загладить свою вину. Только увидев контракт, составленный Филосом, с обещанием поддерживать арендную плату на низком уровне в течение десяти лет, она нехотя согласилась. В обмен на продажу Амара вложила деньги в ремонт и договор с лучшим поставщиком вина. Последние два года прибыль неуклонно росла, хотя Феликс теперь и откусывал от нее небольшой, но неприятный кусочек.

– Что вы думаете? – спрашивает Марцелла, когда Амара и Филос делают по глотку. – Я добавила больше меда.

– Вкусно, – честно отвечает Амара. – Как он пошел у клиентов?

– Похоже, театральной публике он весьма по вкусу, – отвечает Марцелла. – А в дни чествования Марса у нас должна быть очень неплохая выручка. В это время всегда много народу.

– Полагаю, не стоит нанимать лоточника до фестиваля? – спрашивает Филос.

– Нет, – соглашается Марцелла. – Хотя я подумываю о том, чтобы нанять мальчишку помогать в дни представлений.

Амара кивает и отпивает еще глоток, наблюдая, как два гладиатора размашистым шагом идут по тротуару в сторону своих казарм. Возможно, это даже бойцы из отряда, которому она покровительствует. Кроме Британники, Амара не знакома больше ни с кем из бойцов. Она оставляет эту сторону дела Стефанусу. Вход в театр хорошо виден с ее места в баре. Это место всегда заставляет ее вспоминать о Руфусе. Бывший патрон привел ее в театр в их первый вечер и приводил еще много раз после этого. Она почти готова увидеть здесь себя прежнюю, в белой тунике, подаренной Плинием. Тогда она казалась ей невероятно роскошной, хотя сейчас в ее распоряжении множество куда более изысканных нарядов. Амара бросает взгляд на Филоса, который ведет приятную беседу с Марцеллой, делая ей комплименты по поводу новой фрески над баром. Он держится с таким достоинством, что можно легко забыть о его рабском статусе. О том, что Руфус по-прежнему отказывается продать его. Ее тяготит сознание того, насколько по-разному сложились их судьбы. Она не имеет права ревновать Филоса, если тот пытается сделать свою жизнь счастливее, даже если идет речь о любви к другой женщине, например к Примигении.

– Не против, если я составлю компанию?

Знакомый голос похож на холодное лезвие, прижатое к шее. Амара оборачивается. Феликс стоит на тротуаре и улыбается с видом старого друга. Затем переводит взгляд с нее на Филоса.

– Слышал, тебя можно поздравить с помолвкой.

– О! – восклицает Марцелла. – Ты выходишь замуж?

Марцелла никогда раньше не встречалась с Феликсом. Амара понимает: если Марцелла узнает, что именно он когда-то вымогал кольцо ее умершей матери в уплату долга, то последует публичный скандал. А ей меньше всего нужно, чтоб о ее жизни в борделе кричали на всех углах.

– Мой патрон – великодушный человек, – говорит она, стараясь не показать Феликсу своего смущения.

– Мы все должны выпить за это! – восклицает Марцелла, явно обрадованная перспективой того, что богатый Деметрий вложит деньги в ее дело.

Она достает кувшин с вином и жестом призывает рабыню принести еще кубков.

– Отличная идея.

Феликс пытается встать между Филосом и Амарой. Филос тут же поднимается с табурета и загораживает собой Амару, но так, что это похоже на жест вежливости в отношении Феликса.

– Я не могу сидеть, когда рядом стоит вольноотпущенный, – говорит Филос.

– Ты всегда отличался достойными манерами, – замечает Феликс, садясь на его место.

Филос лишь безразлично смотрит в ответ; и Амара с удивлением замечает, что Феликс первым отводит взгляд.

– Ты должна рассказать нам о подготовке к свадьбе, – восторгается Марцелла, радуясь присутствию двух красавчиков в своем баре и не замечая напряженности между ними.

– Деметрий запретил мне говорить об этом, – лжет Амара, делая знак от сглаза. – Он считает, что это приносит несчастье.

– Ну что ж, – соглашается Марцелла. – Фортуна – переменчивая богиня. Всегда лучше задобрить ее.

– Хотя ни одной богине не превзойти Венеру. – Феликс улыбается Марцелле, заставляя ту залиться румянцем. Он поднимает свой кубок. – Любимую покровительницу нашего города.

Амара понимает, что так Феликс напоминает ей о ее жизни в борделе, когда она была на службе у Венеры, но не позволяет ему насладиться ее возмущением.

– Храм великой богини почти отстроен заново, – говорит Марцелла. – Какие торжества будут, когда работа будет закончена! К тому времени мы должны непременно нанять лоточника.

Феликс открывает рот, возможно собираясь поинтересоваться их планами или похвалить вино, но так и не успевает произнести ни слова. Сильный толчок стряхивает его с табурета. Сначала Амара настолько потрясена, что произошедшее кажется ей результатом ее собственного гнева. Затем раздается громкий стук: горшки на полках дрожат, один из них с грохотом падает на пол. Амара видит испуганное лицо Марцеллы: пол словно проваливается под ногами. Это землетрясение. Филос хватает Амару, утягивая ее к дверному проему.

– Вниз! Ложись!

Они съеживаются на полу, а Феликс, Марцелла и девушка-рабыня ныряют под стойку. Филос притягивает Амару к себе, прижав ее голову к груди и инстинктивно защищая ее своим телом. Амара закрывает глаза, хотя и так ничего не видит, уткнувшись лицом в тунику Филоса, а в ушах у нее грохот, крики и удары черепицы о мостовую.

Землетрясение длится всего мгновение, но проходит еще немало времени, прежде чем люди начинают выбираться из своих укрытий. Когда Амара встает, земля снова коротко вздрагивает, и она в испуге опускается на пол. Филос приседает рядом с ней и кладет руку ей на плечо, поддерживая. Затем земля успокаивается, и он уходит. Амаре их физическое разделение кажется ужасной потерей. Оказаться снова рядом с ним было так естественно.

Марцелла вылезает из-под стойки и помогает рабыне подняться на ноги.

– Вот тебе и выпили по бокалу вина! – Ее бравада явно напускная, ведь Амара видит, что лицо у Марцеллы пепельное.

Появляется и Феликс, прижимая руку ко лбу. На его щеке кровь. Должно быть, он порезался об один из падающих горшков. Марцелла обеспокоенно вскрикивает, но он злобно отмахивается от нее, как, на памяти Амары, он много раз отмахивался от Виктории. Заметив удивление на лице Марцеллы, он вспоминает, какую роль играл.

– Ничего страшного, – говорит он, снова лучась очарованием. – Пожалуйста, не тревожься. Я должен спешить к своей семье, чтобы убедиться, что они целы и невредимы.

Он уходит прочь и вскоре теряется в толпе, вы́сыпавшей на тротуар после землетрясения. Многие ругаются и вскрикивают, оглядывая обломки, которыми теперь завалены улицы.

– Руфина! – восклицает Амара, хватая Филоса за руку.

– Мы возвращаемся сейчас же. – Он сжимает ее руку, и то, что его собственная рука не дрожит, придает ей уверенности. – С ней все будет хорошо, я обещаю. – Он отпускает Амару и идет к стойке. – Марцелла, должен предупредить тебя, что человеку, которого мы только что встретили, нельзя доверять. Возможно, он даже стоит за вымогательством денег, с которым мы столкнулись.

– Он? – говорит Марцелла. – Но он казался таким дружелюбным.

– Внешность может быть обманчивой.

Филос оглядывает беспорядок в баре, разбитые горшки на полу и трещину на недавно написанной фреске.

– Мне нужно отвести мою госпожу домой, к дочери. Но после этого я вернусь, чтобы помочь тебе здесь.

Филос протягивает Амаре руку, и они направляются к дому. Она старается не прижиматься к нему слишком сильно, подавляя панику и отгоняя образы Руфины, раненой, попавшей под падающую черепицу или хуже того. Они идут медленно, на улицах многолюдно и шумно; люди высовываются из окон, окликая друзей и родных, пытаются проверить свои дома и лавки на предмет повреждений. Амара смотрит под ноги, следя за тем, куда ступает, чтобы не порезаться. Черепица с крыш рассыпана по тротуару осенней листвой.

– Все не так плохо, как в прошлый раз, который случился как раз перед твоим приездом, – говорит Филос, прокладывая путь через кучу корзин, разлетевшихся по улице от входа в лавку. – Я уверен, что с ней все в порядке.

– Я не припомню, чтобы толчки были такими частыми.

– Так обстоят дела в Кампании, – успокаивает ее Филос. – Всю мою жизнь они начинаются и тут же заканчиваются. В этом нет ничего необычного.

Филос ведет Амару мимо частично обрушившейся стены. Посреди нее стоит старик с покрытым гипсовой пылью лицом и ругает несчастных рабов, которые пытаются расчистить завал.

– Ты, должно быть, привыкла к такому в Греции.

Амара качает головой:

– Вовсе нет. Мои родители пережили сильное землетрясение, но это было до моего рождения.

Наконец они выбираются на дорогу, ведущую к дому. Амаре приходится сдерживаться, чтобы не побежать. Дверь в атриум Юлии распахнута настежь – возможно, ее так заклинило во время землетрясения. Ливия с кем-то из слуг осматривает трещину, которая тянется от люка в потолке.

– Дорогая, – говорит она, видя встревоженное лицо Амары, – с Руфиной все в порядке. Она с одной из девушек в саду.

– Может, ты хочешь побыть с ней наедине? – спрашивает Филос. – Я должен сейчас же вернуться и помочь Марцелле.

– Нет, – отвечает Амара, не желая разрушать близость, вновь возникшую между ними. – Руфина захочет убедиться, что ты цел.

Когда они находят дочь, она играет с Примигенией и Сервиусом во фруктовом саду: дети бегают между деревьями, пиная упавшие плоды, которые, должно быть, стряхнуло землетрясением. Другой раб ругает их, пытаясь собрать плоды в корзину, чтобы не терять драгоценный урожай. Он награждает шлепком Сервиуса, пробегающего мимо, но не трогает Руфину, зная, что она свободнорожденная. Руфину не интересует приход Амары и Филоса, она отталкивает мать, когда та пытается ее поцеловать, и, кажется, ничуть не беспокоится из-за дрожи, только что сотрясшей ее маленький мир. Амара поднимает взгляд и видит, как Примигения и Филос улыбаются детям; они так естественно смотрятся вместе, словно настоящие родители. Амара чувствует укол сомнения. Возможно, то, что Филос защищал ее во время землетрясения, значило меньше, чем она себе вообразила. Вероятно, он сделал бы то же самое для любой женщины. Это не подразумевает, что она ему дороже, чем Примигения. В конце концов, он от природы добр. К ее ужасу, Филос замечает ее взгляд, обращенный на него.

– Хочешь, я проверю, пострадала ли квартира? – спрашивает он.

– Спасибо, – отвечает она.

Они вместе возвращаются в квартиру, которую больше нельзя назвать их домом: неловкость между ними вернулась, едва они оправились от переживаний, вызванных землетрясением. Амара ждет внизу, пока Филос проверяет каждую комнату. Самые серьезные повреждения – на кухне, где из распахнувшегося шкафа вывалилось множество глиняных горшков и кувшинов. Амара замечает, что красная глазурованная лампа с Венерой раскололась на две части. Филос начинает подметать осколки, останавливая Амару, когда та пытается помочь. Это словно укор, напоминание о разнице в их статусе.

– Ты поговоришь с Британникой о сегодняшнем появлении Феликса? – спрашивает он.

– Я не могу. Ей выходить на арену через два дня. Не хочу отвлекать ее. Но я отправлю сообщение Стефанусу, чтоб попросил Космуса присматривать за ним.

Филос, закончив сметать осколки в горшок, встает, прислонившись к стене на некотором расстоянии от Амары.

– Похоже, ему известно о твоей свадьбе с Деметрием.

– Должно быть, от Виктории.

– Виктория? Откуда она могла узнать?

– Она следила за мной на днях и подсмотрела, когда я покупала свадебные наряды.

– Почему ты не сказала мне об этом?

Филос недоволен; и пусть это неправильно, Амара чувствует облегчение, видя хоть крошечную, но трещину в спокойном безразличии, которое он всегда ей демонстрирует. Она ничего не говорит, и это молчание, кажется, злит его еще больше.

– Я не понимаю, почему ты держишь все в себе, как будто это меня не касается. Как я могу защитить нашу дочь, если не знаю, что происходит? – Он говорит с ней прямо, как с равной, лишаясь своего щита сдержанности. – А сегодня утром ты схватила тот сверток, не дав мне его коснуться, словно я какое-то чудовище. Что, по-твоему, могло произойти? Я бы каким-то образом осквернил наряд, в котором ты выйдешь замуж за него?

– Все было совсем не так! И почему тебя вообще это волнует? Я думала, ты рад тому, что я выхожу замуж!

Филос в отчаянии вскидывает руки:

– Я рад. Но только из-за Руфины! Не сам по себе. Самому мне все это ненавистно. Мне противно думать о том, что ты с ним. Как ты можешь верить, что мысль о вашей свадьбе не вызывает у меня ревности? После того как мы любили друг друга? Я никогда не думал, что смогу снова испытывать такие чувства к женщине после потери жены. А потом я встретил тебя. – Филос замолкает, пытаясь вернуть эмоции под контроль. – Я бы с удовольствием взял этот сверток, сунул его в печь под банями и смотрел бы, как он полыхает, а не покорным рабом нес его в руках. Однако такова моя роль, Амара, которую я вынужден играть, чтобы защитить нашу дочь – единственную, кто сейчас важен. У меня нет свободы чувствовать что-то другое или быть кем-то другим. Разве ты не понимаешь?

Чувства, которые Амара испытывает к Филосу, вся нежность и желание, которые она пыталась заглушить, поднимаются на поверхность волной горя. Она отворачивается, не желая плакать, но не может остановиться. Правда, открывшаяся ей, слишком очевидна. Какую бы безопасность ни принес ей брак, им с Деметрием никогда не испытать такой любви, что она когда-то познала с Филосом. Ее дочь также никогда не узнает такой любви, какую дарит ей сейчас ее настоящий отец. Деметрий холоден, и все деньги мира не смогут компенсировать Амаре и Филосу ту жизнь, которую они никогда не проживут вместе со своим ребенком. Амара пытается подавить рыдания, страстно желая, чтобы Филос обнял ее, хотя знает, что он этого не сделает.

– Прости меня. Я не хотел обидеть тебя своими словами.

– Тебе не за что извиняться. – Внутри у Амары все ноет от осознания того, что нет решения, способного принести утешение им обоим. – Я просто хотела бы, чтобы все было по-другому.

– Я знаю, – говорит Филос. Он ждет, пока Амара соберется с мыслями. – Я хочу остаться здесь, чтобы защитить тебя и Руфину от Феликса, пока вы не отправитесь в Стабии. Но я полагаю, Руфус знает, что ты выходишь замуж?

Амара печально кивает.

– Тогда вполне возможно, что он отзовет меня до твоего отъезда, хотя я обещаю сделать все возможное, чтобы остаться.

– Он все еще полагается на тебя во всех делах, как и раньше? Может, Юлии удастся уговорить Руфуса продать тебя ей? Ему будет труднее отказать ей, чем мне. И я знаю, что Юлия освободила бы тебя, если бы я попросила ее.

– Юлия уже просила Руфуса, – отвечает Филос. – И не раз.

Амара вытирает лицо, стыдясь своих слез. Она должна была догадаться. Какую бы печаль она ни испытывала, это ничто по сравнению с теми страданиями, которые выносит Филос, будучи рабом.

– Прости, что я рыдаю, когда тебе гораздо тяжелее. Это так эгоистично с моей стороны.

– Ни к чему соревноваться в извинениях друг перед другом, – говорит Филос, вскинув брови и побуждая ее улыбнуться вместе с ним, но она не может.

После минутного колебания он подходит к ней. Она думает, что он наконец-то обнимет ее, что прогонит прочь тоску, но он по-прежнему держит дистанцию и лишь протягивает руку, вытирая большим пальцем следы слез с ее щеки.

– Ты не виновата в том, что я в рабстве, и никогда не была виновата.

Она снова начинает плакать, и он берет ее лицо в руки:

– Ты слышишь меня, Амара? Это не твоя вина.

– Но Руфина, – плачет она. – Я не хочу, чтобы вам пришлось расставаться.

Она видит, что его самообладание тает. Филос опускает руки:

– Я знал, что это случится, с того самого дня, как она родилась. Если Руфина будет свободна и счастлива в Риме, то это стоит всего, что нам пришлось пережить. Я должен в это верить.

Амара тянется к нему, но он отстраняется:

– Может быть, ты оставишь меня на минутку?

Амара понимает, что он не хочет показывать ей свои эмоции. Не в силах говорить, она выходит из комнаты, как он и просил.

Рев рогов оглушает, не давая разговаривать. Славящие Марса жрецы с огромными изогнутыми трубами обходят арену, ступая прямо по песчаному кругу, который вскоре превратится в поле смертельной схватки. Сегодня, 23 октября, последний день чествования бога войны, отмеченный играми, которые также знаменуют завершение сбора урожая. Стены, окружающие шагающих жрецов, окрашены в яркие цвета и достаточно высоки, чтобы защитить зрителей от происходящего. Со своего места, расположенного высоко в женской секции, Амара видит нарисованных львов и крылатых Побед, воображаемых бойцов, застывших в бою с поднятым оружием. Арена Помпеев, гордость ее жителей, кажется ей крошечной после Большого цирка. Амара помнит, как наблюдала за гонками колесниц, посвященными Марсу, с роскошного балкона на Палатине. Но даже тогда она не чувствовала такого напряжения перед представлением, как сейчас.

– Я уверена, что у нее все получится, – Юлия почти кричит ей в правое ухо, чтобы быть услышанной, несмотря на трубы.

Амара слишком напряжена, чтобы отвечать. Она знает, что все три ее спутницы – Юлия, Ливия и Друзилла – желают Британнике победы, но ни одна не испытывает такой же смеси из любви и страха, что и она. Амара осматривает ряды мужчин на сиденьях внизу, гадая, пришел ли на представление Феликс в надежде увидеть смерть своего врага.

Британника выйдет первой. Стефанус достаточно влиятелен, чтобы его самому ценному бойцу не пришлось ждать несколько часов. Сначала это принесло Амаре облегчение, но теперь, с приближением назначенного времени, она хочет оттянуть тот момент, когда Британнике будет грозить опасность. Мысленно она представляет себе монументальную статую Фортуны в Риме, бесстрастное андрогинное лицо которой напомнило ей о подруге. Мысль о Фортуне, одной из самых безжалостных богинь, больше не вызывает у нее улыбки. «Даруй Сеноваре победу, – молится Амара, называя богине настоящее имя Британники. – Пусть она живет, я молю тебя».

Жрецы завершают свою процессию и исчезают в недрах арены. Первыми появляются облаченные в белые одежды судьи, несущие оружие гладиаторов, которое они кладут в центр арены. Затем наступает очередь бойцов. Фракиец Келад выбегает на песок, вскидывая руку под крики восторга. Он один из старших гладиаторов: Амара помнит его еще с тех времен, когда он выбрал Викторию из толпы для поцелуя. За ним следует Британника, вызвавшая больше насмешек, чем одобрительных возгласов. Она одета в стеганую тунику, а ее лицо выкрашено в синий цвет – имитация вайды, которую наносили британские воины. Амаре интересно, как Британника относится к этой пародии на настоящие сражения, свидетелем которых она наверняка была. Британника не поднимает глаз на толпу и не ищет в ней Амару. Странно, но это приносит Амаре облегчение. Все внимание Британники сосредоточено на победе; для нее никогда не имело значения, ненавидят ее или любят.

Присутствующие помогают двум гладиаторам подготовиться к бою, а глашатай произносит панегирик спонсору игр, какому-то богачу, надеющемуся на победу в выборах. Келад теперь облачен в доспехи, его лицо скрыто шлемом, а тело защищено нагрудником. Служитель наблюдает за тем, как Келад надевает на руку щит, проверяя его вес, а затем передает ему меч. Британника замерла в ожидании, вооруженная лишь трезубцем и сетью. Ее голова не защищена, рыжие волосы собраны в хвост, напоминающий плюмаж шлема.

Жрец проходит вперед и встает между ними, сжимая в руках трубу. Толпа затихает в ожидании сигнала, и, когда он раздается, Амара вскакивает, хотя и ждала этого звука. Друзилла крепко сжимает ее левую руку.

Келад и Британника обходят друг друга, оценивая. Должно быть, они уже много раз дрались и наблюдали за боем друг друга. Толпа начинает скандировать имя Келада, предпочитая италийца странной чужеземке. Возможно, подстегиваемый восхищением публики, Келад делает выпад в сторону Британники. Она легко уклоняется от него, отвечая ударом своего трезубца. Пара продолжает бой в том же духе, ни один из них не подходит слишком близко. Некоторые зрители выкрикивают оскорбления, желая, чтобы начался настоящий бой, но гладиаторы заняты оценкой друг друга, чтобы бросаться на смерть, как дураки.

Британника первой делает шаг из тупика. Она швыряет сеть и, когда ее крючки, словно градины, ударяются о щит фракийца, вырывает его из рук противника. Келаду хватает ума не нагибаться за щитом, а бросить его, иначе Британника сбила бы его следующим же ударом трезубца. Он пытается парировать удар, но Британника уклоняется, цепляя сетью его икры. Келад спотыкается.

В толпе раздается тревожный ропот. Ни у кого нет желания видеть, как их любимца так быстро побеждают. Но Келад выиграл пятнадцать боев на этой арене не потому, что отступал. Когда Британника снова наносит удар, он с размаху бьет по ее трезубцу – и сила удара отбрасывает ее назад, хоть ей и удается удержать оружие. Пока она приходит в себя, он поднимает свой щит, а затем атакует, вынуждая ее уйти в оборону.

Амара чувствует, что задыхается, наблюдая за тем, как Британника отступает, а толпа с восторгом ждет ее поражения. Затем, дав Келаду ощутить уверенность, Британника уклоняется от его удара – и он пролетает вперед. Но опять замахивается, пытаясь восстановить равновесие, и снова она ускользает от него. Британника замерла на месте и, склонив голову набок, наблюдает за вертящимся Келадом. На этот раз, стоит ему замахнуться на нее, она изгибается тростинкой и раскручивает сеть у его ног, вынуждая его перепрыгнуть через нее. Теперь он выглядит нелепо, словно решивший поиграть ребенок. Он пробует еще раз, и Британника повторяет то же движение. Она насмехается над ним.

Мало кто любит, когда над ним потешаются, особенно перед лицом смерти. Келад наносит мощный удар, пытаясь обезоружить Британнику. В ответ она бьет своим трезубцем по нагруднику. Келад делает несколько шагов назад, и теперь уже Британника переходит в наступление. Она движется так быстро, что за ней трудно уследить: сначала атакует сетью, потом трезубцем, так что Келад вынужден бешено крутиться, едва успевая отбиваться от нее. Толпа зловеще молчит.

И вот, когда кажется, что Британника готова нанести смертельный удар, она внезапно отворачивается и идет к внешней стене. Она воздевает руки к толпе и кричит, обращаясь к самой высокой части арены. Люди ропщут, недоумевают, и даже Келаду, похоже, не по себе. Но он все-таки решает воспользоваться преимуществом, подаренным ему обезумевшей противницей, и бежит к британке, стоящей к нему спиной. В самый последний момент Британника разворачивается и наносит ему удар трезубцем в руку, вышибая дух. Келад шатается, его плечо краснеет от крови. Британника снова кричит что-то на своем языке, на этот раз ее агрессия направлена прямо на противника, вздрогнувшего от неожиданности.

Британника кружит около Келада, продолжая выкрикивать свои непонятные, но полные жестокости заклинания, и хотя Амара не может разобрать слов, но она понимает, что это не бессмысленная тирада. Что бы ни говорила Британника, это придает ей сил, разжигает ярость и свирепость, которые всегда горят у нее внутри. Наблюдая за ней, Амара больше не испытывает тревоги, вместо этого ее накрывает эйфория. У Британники есть сила, бесстрашие, безудержная ярость, о которой она всегда мечтала, и, в отличие от Амары, в отличие от всех присутствующих здесь женщин, эта женщина способна заставить мужчин испытывать страх.

Даже не осознавая до конца, что делает, Амара вскакивает на ноги. Друзилла стоит рядом с ней, подняв руки, непохожая на себя в своей страсти. Вокруг нее кричат женщины, заражая друг друга жаждой насилия.

Британника уже не кажется неуязвимой к эмоциям толпы. Она описывает трезубцем гигантскую дугу, выбивая меч из рук Келада, и снова атакует, вынуждая его защищаться щитом, а не поднимать оружие. Британника наносит множество ударов, сила которых постепенно нарастает, наполняя Амару одновременно ужасом и восторгом. Ее подруга больше не похожа на смертную; в ней появляется жестокость богини, охваченной жаждой мести. И Келад больше не человек, заслуживший право на милосердие, – он Феликс, он Трасо, он каждый, кто когда-либо осмеливался причинять насилие и боль, и он должен умереть. Британника наносит новый удар. Щит раскалывается под ее трезубцем. Она обвивает сеть вокруг ног противника, лишая его равновесия, – и Келад падает на спину. Прежде чем он успевает подняться, она прыгает вперед. Ее нога упирается ему в грудь, а смертоносные зубцы ее оружия целятся в его горло. Толпа замирает.

Амара видит, как ходят плечи Британники, – должно быть, она тяжело дышит после напряженной схватки и жажда крови бурлит в ней. Британника что-то говорит Келаду, но слов не слышно, а затем убирает ногу с его груди, хотя и не опускает трезубец. Поверженный гладиатор снимает шлем, вероятно по указанию Британники. Она кричит толпе, повторяя единственное слово, которое не имеет для Амары никакого значения: «Будег». Затем Британника поднимает свой трезубец над побежденным противником и со всего размаха обрушивает его вниз. Этот удар настолько жесток и несоизмерим с видом поверженного бойца, что Амара выходит из транса, вскрикивая от ужаса.

И тут, к ее смятению, Британника протягивает Келаду руку, помогая подняться на ноги. Трезубец все еще трепещет, воткнувшись в землю. Должно быть, Британника вогнала оружие в песок на расстоянии волоса от его лица. Оба гладиатора поворачиваются к мастеру игр, и Британника поднимает вверх раненую руку Келада вместе со своей.

Британника больше не похожа на богиню. Она – женщина, измазанная грязью и кровью, измученная, но все еще стоящая на ногах, ставшая грозной благодаря собственной силе, решимости и гордости. Амара выкрикивает имя своей подруги, ее голос сливается с сотнями других, и арена Помпеев взрывается криками, чествуя дикую воительницу из чужих земель.

Облегчение, которое испытывает Амара после победы Британники, настолько велико, что она почти не обращает внимания на остальные бои. Два человека умирают, их жизни гаснут на ее глазах, как свет лампы, а она ни о чем не думает. Она сидит и сплетничает с Друзиллой, перекусывая сухофруктами и оливками, а вокруг них женщины кричат и подбадривают своих любимых гладиаторов. Ближе к концу представления происходит очередной подземный толчок, раскачавший навесы над зрителями. Происшествие вызывает минутную панику, но навесы выдерживают. Землетрясение не такое сильное, как то, которое Амара пережила в баре Марцеллы, и вскоре утихает; лишь немногие решили встать и уйти. Амара обращается за советом к Юлии, но ее подруга только пожимает плечами, оставаясь непоколебимой.

Когда идет бой последней пары гладиаторов, Юлия, Ливия, Амара и Друзилла собираются покинуть арену. Дело это небыстрое, ведь никто не торопится двигаться, лишь лениво перебирает свои пожитки. На площади перед ареной, как сорняки, разрослись киоски, торгующие горячими закусками, вином и сувенирами. Амара задерживается у киоска с сувенирными лампами. Маленькие, грубо вылепленные из терракотовой глины в виде разных гладиаторов, они продаются по пять сестерциев. Амара берет в руки одну из них, изображающую человека с сетью и трезубцем, – она почти уверена, что это Британника.

– Я возьму это, – говорит она, и владелец киоска поспешно заматывает лампу в лоскут ткани, прежде чем она успевает передумать.

Ливия закатывает глаза:

– Правда, дорогая, ты ужасно переплачиваешь.

– Руфине она понравится, – возражает Амара. – Она так разозлилась, что не сможет посмотреть на Британнику сегодня.

Женщины прокладывают путь мимо киосков, сквозь толпы людей и в конце концов добираются до черного входа во фруктовый сад Юлии, который охраняют двое ее рабов. За стенами сада шум рынка становится глуше, а звуки голосов, смеха и праздника кажутся более приятными на расстоянии. Амара старается не смотреть на выращенный Филосом сад, пока они идут к дому. Она знает, что сегодня он был занят тем, чтобы бары Юлии, выходящие на виа Венерия, выдержали наплыв людей, которые придут сюда праздновать последний день чествования Марса.

Голубая столовая уже готова к их возвращению, диваны завалены подушками, а на столах разложены финики, инжир и гранаты. Юлия с громким вздохом падает на диван:

– Ну вот, так-то лучше. Как здорово вырваться из этого безумия. – Она поворачивается к Друзилле: – Надеюсь, Амплиат и Примус присоединятся к нам?

– Они придут, – говорит Друзилла. – Но Примус хотел посмотреть на гладиаторов после представления, так что, они, вероятно, задержатся.

Амара устраивается рядом с Друзиллой, тоже радуясь возможности откинуться на спинку дивана. Вода стекает по мраморным ступеням на задней стене и с плеском падает в бассейн, который проходит через центр комнаты. Ливия как-то сказала Амаре, что он был задуман как изображение Нила и фон для нарисованных бегемотов, крокодилов и пигмеев, которые резвятся на стенах. Одна из рабынь наполнила плавающую чашу срезанными цветами, и она покачивается на воображаемой египетской реке – яркое цветное пятно посреди царства синевы.

– Амара сказала нам, что это ты порекомендовала Верекундуса, – обращается Юлия к Друзилле. – Золотая нить в ткани – это так изысканно. Деметрий будет в восторге, когда увидит свою невесту в таком наряде.

– Прекрасная идея – одеть так и Фину, – поддерживает Ливия. – Уверена, что он будет в восторге от нее, хотя мы будем скучать по малышке, когда она уедет в Рим.

– Возможно, мы все могли бы навестить ее, – говорит Друзилла, томно протягивая бокал рабу, чтобы тот наполнил его. – Я бы хотела увидеть столицу мира.

– Это было бы замечательно, – отвечает Амара, представляя, с каким удовольствием она будет показывать Друзилле дом Деметрия на Викус Лонгус, как его комнаты наполнятся их смехом и как Друзилла будет восторгаться сверкающими стеклянными мозаиками. – Когда я стану его женой, он вряд ли сможет мне отказать. Я буду настаивать, чтобы вы все приехали!

Друзилла сжимает руку Амары, одарив ее взглядом, полным радости и лукавства:

– И мы будем гулять по Риму как две респектабельные замужние матроны.

Все четыре женщины смеются, и у Амары внезапно голова идет кругом от нахлынувшего счастья. В этом и будет для нее радость брака. В будущем, которое она создаст для своей дочери, находясь в безопасности в прекрасном доме на Квиринальском холме. И если сам муж будет холоден, то ее согреет любовь друзей. Затем перед ней возникает образ Филоса, одинокого, вынужденного служить Руфусу, и она крепче сжимает свой бокал, не желая уступать боли в этот момент.

Входит один из слуг, ведущий Руфину за руку.

– Британника победила? – спрашивает Руфина. – Она победила мужчину?

– Да, любовь моя, – говорит Амара, усаживая ее между собой и Друзиллой. – Смотри, я купила для тебя лампу, изображающую ее.

Руфина разворачивает терракотовую поделку.

– Это Посейдон, – говорит Руфина, указывая на трезубец, и хмурится, когда взрослые смеются.

Слуга все еще мнется возле Амары, пытаясь поймать ее взгляд.

– Да? – спрашивает Амара, недовольная тем, что ее побеспокоили.

– В атриуме вас ждет посетитель. Филос говорит, что это срочно.

Амара поднимается с дивана, стараясь не выдать своей тревоги.

– Прошу меня простить, дамы. – Она наклоняется поцеловать Руфину в макушку. – Я скоро вернусь, любовь моя.

Филос никогда бы не потревожил ее, если бы не случилось что-то ужасное. Амара спешит в атриум, ее дыхание сбивается от нахлынувшей паники. Едва войдя в атриум, она видит его: он стоит возле скамьи, положив руку на плечо сгорбленной фигуры. Это Марцелла, с заплаканными глазами в потеках размазавшейся подводки. При приближении хозяйки она не поднимается.

Амара садится рядом с ней:

– Что такое? Что случилось?

– Бар, мое дело, все… все уничтожено.

– Что! Но как?

– Пришли какие-то мужчины, трое, может быть, четверо. Заказали вино, но, похоже, уже были пьяны, и между ними завязалась драка, – рассказывает Марцелла, немного сумбурно от пережитого потрясения. – Космус был там, он попытался вмешаться, но один из них вырубил его. Когда я уходила, он все еще был без сознания. Они разнесли мой бар, Амара. Я умоляла их остановиться… – Голос Марцеллы прерывается, она прижимает руку ко рту, заново переживая ужас момента. Она делает паузу, чтобы собраться с мыслями, а затем продолжает: – Сначала я думала, что это просто драка, но потом они начали крушить вещи, кто-то поджег лестницу, ведущую наверх в мой дом. Это был хаос. Несколько соседей пришли на помощь, но так много людей отправилось на арену, что мне почти не к кому было обратиться, да и вообще, к тому времени ублюдки разбежались. Невозможно было понять, кто нападает, а кто пытается помочь…

– Твой дом в безопасности? Удалось потушить пожар?

– Да, нам удалось потушить его до того, как огонь пошел наверх, но он все равно причинил много вреда. – Марцелла начинает рыдать. – Я не знала, куда обратиться! Стефанус и Британника на арене, а когда Космуса ранили, меня некому было защитить.

– Ты узнала кого-нибудь из мужчин?

– Нет. – Марцелла качает головой. – Никто из них не показался мне знакомым; я не представляю, кто они.

Амара думает о Феликсе, о том, что́ ей известно о его деятельности, и о том, с каким количеством преступников он работает в самых разных сферах своего бизнеса. Она вспоминает ту ночь, когда он заставил ее выступить в роли приманки, чтобы сжечь бар Симо, и как он выбрал для этого задания людей, которых было не так-то просто связать с ним.

– Есть ли вероятность, что это были случайные пьяницы, а не намеренное нападение? – спрашивает Филос.

Марцелла и Амара, обернувшись, недоверчиво смотрят на него.

– По-твоему, это похоже на случайность? – спрашивает Марцелла. – После всего произошедшего.

– Мы не оставим это безнаказанным, – говорит Амара. – Обещаю.

– Мне плевать на наказание, – огрызается Марцелла. – Мне плевать на ваши гребаные разборки. Если бы не твое прошлое, у меня бы до сих пор было мое дело.

– Я позабочусь о том, чтобы бар отремонтировали как можно скорее. – Амара игнорирует оскорбление Марцеллы, зная, как она расстроена. – Я обещаю тебе.

– Сегодня на улицах наверняка полно пьяниц, – настаивает Филос. – Игры часто приводят к насилию. Но это не значит, что нападение было намеренным.

Амара поворачивается к нему:

– Конечно же оно было намеренным!

– Но не стоит торопиться с возмездием, – говорит Филос негромко на случай, если мимо пройдут другие слуги. Он берет ее за руку. – Хорошо подумай о подходящем времени. Подумай, кто может оказаться под угрозой.

Амара понимает, что он имеет в виду их дочь, и ей становится стыдно за то, что она вышла из себя.

– Мне нужно поговорить с Британникой. И со Стефанусом.

– Они будут заняты еще несколько часов.

– Ну, я не могу сидеть здесь и ждать вашего решения, – говорит Марцелла, тяжело поднимаясь на ноги. Ее качает от шока. – Мне нужно вернуться в бар.

– Я пойду с тобой, – произносит Филос, спеша ей на помощь. – Не стоит оставаться там одной. Да и смогу оценить ущерб.

– Будь осторожнее, – говорит Амара, еще больше жалея, что была так нетерпелива с Филосом раньше.

Марцелла думает, что эти слова предназначены ей:

– Поздновато для предупреждений!

После их ухода Амара остается в атриуме одна. На мгновение ее разум застилает страх. Обещание, которое Бероника и Виктория дали всего несколько дней назад, ничего не стоит. Возможно, ее прежний хозяин послал их только для того, чтобы убаюкать ее ложным чувством безопасности. С Феликсом не будет мирного договора, ей не выбраться из тени борделя без насилия. Амара понимает это, но все равно с ужасом думает о том, как поступить и что это будет означать.

Из сада до нее доносится смех. Она должна вернуться к дочери и подругам. Амара пробует улыбнуться, готовя маску, которую наденет, и возвращается в столовую. Три женщины расположились на диванах, скинув туфли на кафельный пол. Руфина болтает ногами в бассейне, сувенирная лампа стоит рядом с ней. Амара вкратце объясняет причину прихода Марцеллы, принимая их соболезнования по поводу ущерба, нанесенного ее имуществу, но при этом преуменьшая масштабы разрушений и уверяя, что это дело рук пьяниц.

– Такое часто случается во время игр, – говорит Юлия, похлопывая Амару по плечу, когда та устраивается рядом с ней. – Я достаточно стара, чтобы помнить беспорядки, вспыхнувшие двадцать лет назад. В тот раз в дело вмешался сенат, настолько далеко зашло насилие. За пределами арены погибло больше людей, чем на ней! Помпеям запретили проводить гладиаторские бои на десять лет. Представляете! Просто ужас.

– Ну вот, дорогая, – говорит Ливия Амаре своим самым лукавым тоном. – Отличная возможность попросить Деметрия вмешаться, чтобы сенат – а может, и сам Тит! – наказал того, кто разнес твой бар.

– Не ехидничай! – раздраженно говорит Юлия. – Тебя тогда здесь не было. История и впрямь вышла отвратительная.

– Как думаешь, ты продолжишь заниматься гладиаторами и барами, – вмешивается Друзилла, – после того как вы с Деметрием поженитесь?

– Я спрошу его, что он предпочтет, – говорит Амара, гадая, состоится ли брак после уличной войны, которую она, возможно, будет вынуждена развязать в Помпеях. – Но мне все равно придется заплатить за восстановление бара Марцеллы. Я не могу ее бросить.

– Да, лучше отремонтировать его. В противном случае это место будет стоить гроши, если ты захочешь его продать, – говорит Ливия, как всегда практичная.

– Хватит о барах! – восклицает Юлия. – Расскажи нам лучше о свадьбе, дорогая. Как ты думаешь, Деметрий сумеет выдавить из себя хоть одно романтичное признание на торжестве? Или мне придется подсказывать ему?

Остальные смеются, и Амара делает вид, что присоединяется к ним. Успокоенная мелодичным журчанием воды, она вновь пытается погрузиться в удовольствия послеобеденного отдыха, хотя тень насилия все еще висит над ней.

На какое-то время Амаре удается забыть и о Марцелле, и о Феликсе. Появляются муж Друзиллы Амплиат и ее сын Примус, принеся еще больше шума и смеха в столовую Юлии. Амаре кажется, что эта встреча станет мгновением, застывшим во времени, пчелой, пойманной в янтарь, стоит только сильно захотеть. И все же часы проходят, тени удлиняются, а воздух становится прохладным. Британника, должно быть, уже давно вернулась с арены; Амара не может больше откладывать свой следующий шаг, как бы ей этого ни хотелось. Она просит извинить ее, и оказывается, что покинуть праздник намного легче, чем ожидалось, – все спокойно принимают в качестве оправдания ее обещание возложить дары в храме Фортуны, ведь их беззаботности способствует большое количество вина. Руфина уже крепко спит на диване, и Ливия обещает отнести ее в постель. Амара в последний раз оглядывается на дочь. Руфина кажется такой маленькой и драгоценной. И защищенной. Трудно поверить, что драка в баре может привести к тому, что ее дочь потеряет статус свободнорожденной.

Двое слуг Юлии сопровождают Амару во время ее похода к казармам, оба – мускулистые мужчины, которые обычно работают в саду. Первый несет факел, чтобы осветить путь, хотя еще не стемнело, и выкрашенные в красный и желтый цвет здания всё еще хорошо видны, поскольку близится закат. На улицах людей больше, чем обычно, ведь все спешат на вечерние торжества по случаю праздника. Амара проходит мимо одного из больших домов на виа Венерия, высокие двери которого распахнуты достаточно широко, чтобы можно было увидеть внутренний двор и собирающихся на праздник гостей. У порога сидит большая мозаичная собака, собранная из черно-белых сверкающих камней, а на улицу вылетают звуки смеха. Трудно не вспомнить о первом празднике в подобном громадном доме, который они с Дидоной как-то посетили в качестве артистов в ночь на Виналии. Тогда Амара и представить себе не могла, что однажды увидит императорский дворец на Палатине.

К приходу Амары казармы почти опустели. После дня, проведенного на арене, большинство гладиаторов либо приносят благодарственные дары в храме, либо пьют, наслаждаясь редкой свободной ночью после публичного свидания со смертью. Амара поднимается по лестнице в покои Стефануса, один из рабов идет впереди. Ее проводят в знакомый кабинет. На диване лежит человек, которого Амара никогда раньше не встречала, но она знает, что это, должно быть, Космус. Рядом с ним сидит его брат Стефанус.

– Ты пришла, – говорит Стефанус, подняв на нее взгляд. Его глаза покраснели от слез. – Помнится, Британника рассказывала, что твой отец был врачом.

Амаре становится стыдно за то, что пришла сюда из страха за свою семью, а не за Космуса, но она не признаётся в этом, вместо этого опускаясь на колени рядом с диваном. Космус лежит в глубоком беспамятстве. Темная кровь запеклась вокруг раны на его виске, опасно глубокой. Амара никогда не задумывалась о том, что Космус может быть ей полезен. Она всегда знала, что Стефанус может обратиться к нему за защитой, а о самом мужчине предпочитала не думать, не желая иметь прямых дел с преступником. Однако теперь его реальность – непреложный факт. Она гладит его лицо, так похожее на лицо брата, который его любит.

– Что думаешь?

В голосе Стефануса звучит та же смесь страха и надежды, которая так ярко запомнилась ей из детства. Это голос отчаяния, которым люди умоляют врача спасти их любимого человека, хотя в глубине души понимают, что это невозможно. Амара мечтает, чтобы ее отец был сейчас здесь. Не для того, чтобы спасти Космуса, потому что это невозможно, но чтобы утешить Стефануса.

– Следующая ночь будет решающей, – отвечает она. – Но если он не проснется и после этого, у него будет мало шансов поправиться.

– Разве не нужно ничего предпринять с раной?

– Ты все делаешь правильно, – говорит Амара. – Сейчас для него самое лучшее – это удобная кровать и поменьше движения.

Стефанус смотрит на нее. По глубокой боли в его глазах Амара понимает, что он обо всем догадался. Он знает, что его брат умирает.

– Феликс заплатит за это, – говорит Стефанус, но не Амаре, а своему брату. – Клянусь, он заплатит.

– Ты думаешь… – начинает Амара, но Стефанус перебивает ее:

– Речь больше не идет о твоей семье. Теперь дело в моей.

Амара кивает, испытывая одновременно страх и облегчение. Что бы ни случилось дальше, чьи бы жизни ни прервались, ей не придется нести на себе груз этого решения.

– Я понимаю, – говорит она. – Я лишь прошу, чтобы ты защитил и мою дочь. Чтобы в результате твоей мести все секреты Феликса погибли вместе с ним.

Стефан берет ее руку и прижимает ее к своему сердцу. Он больше не скорбящий брат. Теперь Амара видит в его лице отпечаток той безжалостности, которая, должно быть, помогала ему выживать на арене в течение стольких лет.

– Все будет так, будто его никогда не существовало.

На Форуме многолюдно, толпятся у киосков посетители, играют уличные музыканты и танцуют люди. Звуки эхом отражаются от мрамора, поднимаясь вместе с нагретым воздухом в сумерки. Амара и Юлия спешат по узкой улочке, ведущей к храму Фортуны Августы в самом конце рынка. У храма собралась небольшая толпа зрителей. Рядом с алтарем у основания ступеней стоят несколько гладиаторов в лавровых венках, делающих подношения благовониями жрецу храма, который воскуряет их для богини. Британнику нетрудно заметить. Она находится немного в стороне от своих товарищей, ожидая своей очереди. Несколько зевак жмутся к перилам, окружающим храм, и Амара присоединяется к ним.

Жрец, покрыв голову, возносит хвалу Фортуне и сжигает благовония. Амара смотрит, как дым поднимается, наполняя воздух запахом лавра и вербены, как вдруг туманное облако отклоняется от курса, словно налетает ветер, хотя Амара не чувствует его дуновения. Затем раздается низкий гул, и земля содрогается. Люди беспокойно оглядываются по сторонам, ожидая нового толчка, но вместо этого воцаряется тишина, поскольку землетрясения так и не случается. Жрец колеблется, но все-таки принимает подношение от следующего гладиатора.

Британника подходит последней. Священник отводит глаза, когда берет ее веточку лавра, но все же кладет ее на алтарь. Британка не в боевой одежде, лицо у нее чистое, одета в церемониальную красную тунику Марса. Ее рука прижата к шнурку на шее. Амара помнит, что это такое. Это украшение, которое они с Дидоной купили для Британники, – кожаный амулет, пропитанный кровью гладиатора, – их подарок на Сатурналии, когда они втроем попали в рабство к Феликсу в «Волчье логово». Британника окидывает взглядом толпу, видит Амару и кивает в знак приветствия.

Завершив обряд, Амара приближается к входу в храм и просит разрешения войти. Она принесла фрукты из сада Юлии, чтобы положить их к ногам богини. Жрец пропускает ее, хотя и велит рабам Юлии подождать. Британника идет вместе с Амарой, они поднимаются по ступеням храма бок о бок. Внутри сумрачно, но блеск позолоченной статуи богини освещает небольшое пространство. Фортуна Августа стоит в нише в дальнем конце храма, окруженная колоннами, – она лишь немногим меньше той гигантской Фортуны, которой Амара недавно нанесла визит в Риме. Лампы мерцают, их свет отражается на золотых одеждах богини, а в руках она держит рог изобилия. Амара кладет принесенные гранаты, а Британника снимает с волос венок и опускает его в кучу у подножия статуи. Фигуры членов императорской семьи, выстроившиеся вдоль стен, наблюдают за двумя волчицами.

– Стефанус не оставит это безнаказанным, – бормочет Британника.

– Я знаю, – отвечает Амара.

– Мы нанесем удар быстро. Если богиня будет благосклонна, возможно, погибнет не так много людей.

– Ты хочешь сжечь его? – шепчет Амара, вспоминая ужас, который они с Викторией испытали, стоя у бара Симо после того, как Феликс поджег заведение.

Амара представляет, как пламя пожирает «Волчье логово» – ненавистное здание, в котором она испытала столько боли, но которое также является домом для Виктории с ее детьми. Она не позволяет себе думать о Беронике. Вместо этого Амара убеждает себя, что она не такая, как Феликс, что он не оставил ей выбора.

Британника поворачивается к Амаре, и хотя ее лицо скрыто в тени, но глаза сияют во мраке.

– Я не оставлю там камня на камне, – заявляет она. – Клянусь в этом богине.

Амара сидит в саду Юлии, греясь под лучами полуденного солнца. Над ней синеет небо, а в высохших кустах лаванды жужжат насекомые. Трудно представить себе более мирную картину, но Амара далеко не спокойна. Прежде терзавшаяся сомнениями по поводу брака с Деметрием, теперь она боится, что может лишиться предложенной им защиты, а жизнь ее дочери будет разрушена. Мысль о том, что бесчестье и грязь коснутся ее семьи, прежде чем они с Руфиной окажутся в безопасности в Риме, вселяет в нее ужас. Утреннее сообщение из казарм ничуть не рассеивает ее страх. Космус по-прежнему без сознания. Теперь ее будущее зависит от того, насколько разумно отреагирует Стефанус на неизбежную смерть брата.

Голос дочери возвращает ее в настоящее. Амара бросает взгляд на сидящую рядом с Филосом на траве Руфину, которая произносит по буквам слова с восковой таблички. Глядя на них обоих, ей трудно представить, что ее семья в такой опасности. Позади них она замечает Юлию, которая направляется к ней из купальни.

– Дорогая, я просто в бешенстве. Вода все еще не течет! – Юлия останавливается и стоит у пруда, уткнув руки в бедра. – Придется закрыться на день. И это вдобавок к моей ужасной головной боли.

Амара вспоминает о том, сколько вина выпила Юлия прошлой ночью, но вежливость удерживает ее от поддразниваний.

– А общественные фонтаны уже работают?

– Нет! Я разослала рабов по всему городу. Нигде не работают. Если так пойдет и дальше, придется посылать на реку команду с ведрами, – говорит Юлия. – Все это так утомительно.

– Может, тебе стоит прилечь отдохнуть?

– Возможно, я так и сделаю, – соглашается Юлия.

Она поднимает руку и, прикрыв глаза, смотрит на голубое небо. Золотое кольцо с сердоликом, камнем Меркурия, которое она всегда носит, поблескивает на солнце.

– Хотя жаль упускать такую погоду. Словно лето вернулось.

Юлия с тяжелым вздохом возвращается в дом.

Руфина взлетает с места под удивленный возглас отца. Амара вскакивает на ноги, когда их дочь бежит к бассейну, взвизгивая при виде мелькающих в воде серебристых рыбок.

– Руфина! – окликает Филос. – Мы не закончили урок.

Амара смотрит, как дрожит поверхность воды позади Руфины. На мгновение ей кажется, что она дрожит от топота крошечных ножек ее дочери. Затем над головой раздается взрыв, громче которого она никогда не слышала. Амара в ужасе бросается на землю и слышит крик Руфины. Земля под ней дрожит. Медленно поднявшись на ноги, со звоном в ушах, Амара пытается понять, откуда доносится шум. Она видит Филоса с застывшим от страха лицом, прижимающего к груди их дочь. Затем свет меркнет, как будто с неестественной быстротой опускаются сумерки. Амара смотрит вверх. Над горой поднялся и продолжает расти черный столп, пронзающий небо, словно копье из царства Вулкана, бога огня. Темные щупальца тянутся с вершины к Помпеям, скрывая синеву небес. Затем мир становится серым, солнце гаснет, и начинается дождь – только он не похож ни на один ливень, виденный Амарой прежде. Она растерянно потирает руки. Капли теплые, на коже остаются разводы. Это пепел. Сквозь звон в голове Амара понимает, что вокруг кричат люди.

– Везувий! – до нее доносится голос Филоса, перекрывающий крики. – Это огненная гора. – Он хватает Амару за руку, выводя из оцепенения. – Нам нужно бежать отсюда!

– Бежать? – спрашивает Амара, все еще пребывая в шоке. – Куда бежать? О чем ты говоришь?

Руфина прижимается к Филосу, обнимает его за шею, уткнувшись лицом в его грудь, и в ужасе молчит. Филос силой поворачивает Амару лицом к Везувию. Даже сквозь дождь из пепла она видит тень над ним, черный столп, вырывающийся прямо из его сердцевины. Она хватает ртом воздух, не в силах поверить в то, что предстает перед ней в столь явном виде.

– Везувий полыхает, – произносит Филос медленно, чтобы она точно поняла. – Это огненная гора, как Этна. Мы должны уйти от него как можно дальше.

– Мы будем в безопасности в поместье Деметрия в Стабиях? Это достаточно далеко? – спрашивает Амара, но по лицу Филоса видно, что он знает не больше ее.

Юлия с Ливией выбегают из дома. Ливия плачет, а Юлия выглядит испуганной – впервые за все время, что Амара с ней знакома.

– Мы должны бежать отсюда, – кричит Филос. – Мы направляемся в Стабии. Идемте с нами!

Пока он говорит, град начинает лупить по черепице крыши с громким сердитым стуком. Несколько градин падают на землю, и Амара видит, что это камни. Инстинктивно она закрывает голову руками, а Филос защищает их дочь.

– Нужно укрыться в доме, – кричит Юлия, и голос у нее уверенный, хотя на лице испуг. – Пока буря не пройдет. Просто безумие уходить в такое время. Все идите сюда! Заходите в дом!

Она бежит в дом, но Ливия задерживается, глядя на Филоса с открытым ртом.

– Мы не сможем укрыться здесь. Гора слишком близко. – Ему приходится кричать Ливии, чтобы та расслышала его за стуком града и ревом Везувия. – Это очень опасно. Мы должны бежать!

– Вы отправляйтесь в Стабии, уводите Руфину, – говорит Ливия, ненадолго сжав руку Амары. – Я постараюсь уговорить Юлию уйти и соберу остальных домочадцев.

Не прощаясь, она поворачивается и бежит обратно в дом. В саду теперь полно людей, сталкивающихся друг с другом во мраке. Постояльцы, рабы и клиенты снуют туда-сюда, как муравьи, только без присущего насекомым порядка. Амара вскрикивает от боли, когда на нее обрушивается шквал камней.

– Нам нужно надеть что-нибудь для защиты, – говорит Филос, хватая ее за руку. – Быстрее.

Они спешат в квартиру, где царит кромешная тьма, если не считать слабого света от углей в очаге. Филос усаживает Руфину на табурет и ищет масляные лампы. Он берет ту самую, в виде гладиатора с сетью и трезубцем, которую Амара купила вчера у арены, и зажигает ее от углей, с утра тлеющих в очаге.

– Британника, – говорит Амара, наблюдая за ним. – Мы должны зайти за ней. Нам как раз по пути.

– Хорошая идея, – отвечает Филос, передавая ей одну лампу и зажигая другую. – И нам нужно найти одежду для защиты. Плащи и что-нибудь на голову.

Сердце Амары все еще колотится от страха и растерянности, но голос Филоса успокаивает ее. Она бросается в кладовую, роясь в сумках и сундуках из Рима. Руфина начинает плакать, но, не считая пары ласковых слов Филоса, у родителей нет времени ее успокаивать. Она сидит на кухне и с недоумением наблюдает, как они снуют по дому.

При свете единственной лампы трудно что-либо разглядеть. Амара начинает выбрасывать на пол отрезы ткани. Она достает богатый красный плащ, который купила для Филоса, а также плащи и покрывала для себя и Руфины и складывает остальное в кучу, чтобы потом запихнуть в капюшоны. Затем находит сундук с самыми ценными приобретениями, серебряное блюдо и драгоценности, привезенные из Рима. Несколько колец и ожерелий она надевает на пальцы и шею, остальные принимается запихивать в сумку.

– На это нет времени, – говорит Филос с порога, уже подхватив Руфину на руки. – Что ты делаешь?

– Я не брошу все, ради чего так много трудилась! – плачет Амара, находясь в шаге от истерики. – А что, если мы никогда не вернемся?

Услышав слова матери, Руфина тоже разражается рыданиями.

– Юлия! Я хочу Юлию! – Родители не сразу понимают, что она имеет в виду куклу.

– Наверху, на кровати! – говорит Амара, и Филос спешит за игрушкой.

Отчаяние охватывает Амару, когда она понимает, как мало сможет унести. Она берет ткань, недавно купленную для свадебных нарядов, и самые дорогие вещи, достаточно легкие, чтобы они с Филосом могли их унести, а остальное бросает. Она набивает три сумки. Большинство сундуков так и остаются в темноте закрытыми. В углу стоит крепкий ящик, в котором хранятся все ценности, собранные ею со времен жизни с Руфусом. Амара подходит к нему и откидывает крышку. Она берет кожаный мешочек с драгоценностями, подаренными ей бывшим любовником, которые она никогда не носила в Риме, и запихивает его в одну из сумок. Драгоценный стеклянный флакон, наполненный жасминовыми духами, она оставляет. Его слишком легко разбить. Два бесценных свитка, которые подарил ей Плиний, тоже здесь. Амара неуверенно проводит пальцами по обоим. Ей больше всего нравится его первый подарок – трактат Герофила о кровообращении, медицинский труд, которым когда-то владел ее отец, но он слишком громоздкий и потребует отдельной сумки. Вместо него она берет свиток поменьше – более поздний подарок Плиния, который Филос использует в саду, – о свойствах и применении растений.

Стук камней по крыше, кажется, набирает силу. Амара захлопывает ящик, молясь о том, чтобы когда-нибудь вернуться за всем остальным. Филос ждет на кухне вместе с Руфиной. Они заворачивают дочь в дорогую ткань, которая должна была пойти на ее приданое, а затем приматывают ее к Филосу еще одним отрезом, чтобы освободить ему руки. Амара перекидывает одну из трех наполненных ею сумок через плечо Филоса, затем помогает ему облачиться в красный плащ, набивая капюшон рулонами ткани, чтобы защитить его голову. Затем она взваливает на плечи две другие сумки и заворачивается в такой же плащ с набитым капюшоном. Каждый из них берет по лампе.

– Готова? – спрашивает Филос.

Амара кивает, хотя на самом деле она не готова. Они выбегают в сад, но от увиденного зрелища Амара в ужасе отступает назад, в безопасность дома. Филос хватает ее за руку, чтобы не дать сбежать. Одно из деревьев во фруктовом саду горит, и пламя быстро распространяется. Стало еще темнее, и огонь – почти единственный источник света. Все покрыто пеплом и камнями, часть колоннады расколота, и смертоносные осадки скапливаются на крыше, давя на здание. Они направляются в атриум, но двигаются медленно из-за обломков, которых теперь почти по щиколотку. Руфина плачет, но ее рыдания заглушаются слоями ткани.

– Юлия! Ливия! – зовет Амара подруг, добравшись до дома. Но ответа нет, только треск обрушившейся за их спинами черепицы. Амара зовет их еще раз, но, вдохнув целое облако пепла, заходится в кашле.

– Подожди здесь, – говорит Филос, помогая ей сесть на скамейку. – Я сбегаю за ними в дом.

Он исчезает. Амара сидит одна в атриуме, все еще задыхаясь и дико озираясь по сторонам. Сцены из жизни помпейского Форума окружают ее, но в темноте света лампы хватает, чтобы различить лишь фрагменты фресок, призрачные лица, вырванные из тьмы. Это наводит ее на мысль о духах подземного мира, собравшихся вместе в ожидании перехода через реку Стикс. Она поднимает голову, отчаянно надеясь, что Филос вот-вот вернется. Пепел и камни засыпаются в дом Юлии через трещину в потолке, как земля в могилу.

Филос вбегает в атриум.

– Они не пойдут, – говорит он. – Юлия совершенно непреклонна. Ливия ни за что не оставит ее, а остальные слуги больше хотят укрыться, чем рисковать.

– А ты уверен, что остаться здесь не безопаснее? – спрашивает Амара, представляя, насколько проще будет укрыться вместе с Ливией и Юлией и надеяться, что все пройдет, чем уходить в пугающую темноту.

– Я уверен, – говорит он. – Пожалуйста, положись на меня.

Филос протягивает ей руку. После минутного колебания она принимает ее и встает. Они смотрят друг на друга, затем он, крепче сжав ее руку, тянет Амару за собой. Останавливается у двери и распахивает ее. Внутрь текут хлопья пепла и камни, скопившиеся за ней. Они выходят в город. Темная улица полна бегущих людей, все они сжимают в руках лампы, мерцающие в клубах серой пыли. Многие, как Амара и Филос, додумались привязать к голове ткани или подушки. Некоторые кричат или плачут, другие угрюмо молчат, сосредоточившись на том, чтобы выжить. Филос протискивается сквозь толпу, и Амара лихорадочно цепляется за его руку, боясь потерять его из виду.

Вокруг царит хаос. Лавочники не успели затащить все свои товары внутрь, и Амара то спотыкается о корзину с оливками, то заливает маслом подол, то поскальзывается на разлетевшихся фруктах. Она чуть не роняет лампу, но Филос хватает ее за локоть, не позволяя упасть. Люди вокруг толкаются и кричат, и она вынуждена двигаться вперед из страха, что их раздавят в толчее. В забитом пеплом воздухе трудно дышать, а ремни сумок, которые она несет, сильно давят на плечи. С неба непрерывно сыпется раскаленное каменное крошево, и Амара смахивает его с одежды, не давая прожечь ее. Некоторые камешки, черные и ломкие, как угольки, пачкают пальцы сажей. Есть и более крупные камни; один из них попадает в дом дальше по улице, отчего крыша взрывается обломками черепицы. Когда они подходят к дому, Амара отводит глаза. Под обломками лежит тело мужчины, а его отчаявшаяся жена пытается освободить его. Нет ни малейшего шанса, что он жив.

Короткий путь по знакомой улице кажется дорогой в подземный мир, когда приходится продираться через быстро растущий слой пепла и камней. Город начинают сотрясать подземные толчки, но под ливнем из обломков, среди темноты и жуткого шума трудно отличить один кошмар от другого. Прибыв в казармы, они обнаруживают, что те уцелели, но их двери распахнуты настежь. Амара решает, что Британника наверняка уже ушла. Она отпускает Филоса и бежит в колоннаду, окликая подругу.

– Амара! – Услышав глубокий голос Британники, Амара едва не всхлипывает от облегчения. – Что ты здесь делаешь? Почему ты не прячешься у Юлии?

Британника, едва различимая в темноте, стоит у камер гладиаторов. Амара замечает, что комната за спиной у подруги полна людей, чьи испуганные лица освещает единственная тусклая лампа.

– В театре было представление, – объясняет Британника, жестом указывая на сбившихся в кучу людей. – Они пережидают здесь, пока все не закончится. Мы помогаем.

– Это не закончится, – говорит Филос, хватая британку за руку. – Будет еще хуже. Гора пылает. Нужно уходить как можно дальше. Иди за Стефанусом и теми, кто еще пойдет с нами. Быстро!

Британника не собирается спорить. Она бежит в соседнюю камеру, где Стефанус пытается успокоить укрывшихся от стихии людей.

Колоннада защищает от града камней, пока Стефанус пытается собрать остальных гладиаторов и убедить зрителей театра уйти. Затем он исчезает в своих комнатах, чтобы попрощаться с Космусом. Его нет некоторое время. Амара начинает бояться, что, возможно, Стефанус передумает и решит остаться рядом с умирающим братом до конца. Она вглядывается в вихри пепла. Везувий уже неразличим в темноте, но она слышит его рев, такой громкий, что кажется, будто ярость горы никогда не иссякнет. Она думает о своих друзьях, гадает, как Друзилла успокаивает Примуса, и надеется, что им тоже удастся спастись.

Когда Стефанус возвращается, они снова отправляются в путь, и к ним присоединяются Британника и еще трое мужчин. Амара не решается спросить Стефануса о Космусе, понимая по написанному на его лице страданию, чего ему стоило уйти. Казармы находятся недалеко от Стабианских ворот, и они присоединяются к толпе беженцев, пытающихся пройти через каменную арку в городских стенах. Эти ворота не похожи на те, через которые они с Британникой шли всего несколько дней назад. Дорога запружена. Некоторые люди взяли телеги, надеясь увезти престарелых родственников или забрать с собой как можно больше вещей, но ехать через завалы трудно. Брошенные повозки становятся еще одним препятствием, которое приходится преодолевать под обжигающим, зловонным дождем.

Амара потеет под толстым слоем ткани, почти задыхаясь от жары, да и сумки замедляют ее, больно впиваясь в плечи. Британника, идущая позади, подталкивает ее вперед, пока они пробираются по дороге на юг. Мужчина, ведущий мула, нагруженного корзинами, пытается оттеснить обеих женщин в сторону. Карабкаясь по камням, Амара едва не оказывается под копытами животного, но Британника подхватывает ее, и они прижимаются к гробнице, одной из многих, расположенных на пути из города. Амара кричит, зовет Филоса, боясь, что потеряла их с дочерью в людском потоке. От крика она вдыхает все больше пепла и вскоре уже кашляет, судорожно пытаясь вздохнуть. Филос оказывается рядом с ней, прижимаясь лбом к ее лбу, а Руфина – между ними. Амара обнимает их обоих, успокаиваясь на мгновение. Их ребенок молчит.

– С ней все в порядке? – спрашивает Амара, прижав руку к спине дочери, чтобы почувствовать, как та дышит.

– Она спит, – говорит Филос. – Думаю, это от переживаний.

– Где остальные? – Это Британника разговаривает со Стефанусом.

– Мы их потеряли, – отвечает Стефанус, указывая жестом на дорогу, ставшую колышущимся морем тел, где в редких отблесках лампового света всплывает то одно, то другое обезумевшее лицо.

– Мы не можем тут оставаться, – говорит Британника, положив руку на плечо Амары. – Идем.

Они продолжают нелегкий путь из Помпеев, вместо забитой повозками и мулами дороги предпочитая держаться гробниц некрополя, и мертвые помогают их бегству. Стабии расположены недалеко, на побережье, но Амара подозревает, что при их скорости поход займет несколько часов. Она уже ни о чем не думает, просто делает шаг за шагом, не позволяя разуму ужаснуться масштабам случившегося. Иногда она оглядывается по сторонам, надеясь заметить друзей, – возможно, Ливия уже уговорила Юлию уйти, – но никого из близких и любимых не видно.

Они доходят до моста через реку Сарно. Кто-то съехал на телеге прямо в воду, вероятно потеряв управление на неровной поверхности дороги. От реки тянет желанным ветерком, ослабляя удушливый жар клубящегося пепла. Амара боится, что в длинной очереди к переправе люди будут толкаться или драться, но, похоже, толпу охватил инстинкт выживания, и очередь, хоть и длинная, относительно упорядочена.

По мере удаления от Помпеев дорога круто поднимается вверх, а поток людей редеет. Это путешествие не для слабых. Амара старается не смотреть на тех, кто, хрипя, останавливается на обочине. Родители вынуждены нести своих детей; сгибаясь под их весом, они поскальзываются на обломках. Это изнурительный труд – карабкаться в темноте, под непрерывным обстрелом обжигающих камней. Даже отблески лампы Амары толком не освещают путь, лишь добавляя к ходьбе еще одну почти невыполнимую задачу – не дать пламени погаснуть.

– Мы переживем это, – говорит ей Британника, когда Амара на мгновение останавливается, пытаясь отдышаться и справиться с паникой, сдавившей грудь. – Мы выживем.

– Нужно двигаться. – Филос хватает Амару за руку и тянет ее вперед.

У него нет грубой силы Британники, но, увидев решимость на его лице, Амара понимает, что в Филосе тоже есть неистовость, о которой она раньше и не подозревала.

– Руфина? – спрашивает Амара, не в силах вымолвить больше ни слова.

– Дышит, – отвечает Филос, положив руку на спину ребенка.

Они уже достаточно высоко, чтобы увидеть Помпеи сверху, и, когда они снова трогаются в путь, Амара бросает взгляд на покинутые ими дома. Резкий вздох срывается с ее губ. Цепочка ламп тянется обратно к городу, становясь ярче там, где у подножия холма, должно быть, столпились люди. В темноте она видит красные крыши в отблесках множества пожаров, вспыхнувших по всему городу.

– Нет, – говорит Британника, грубо разворачивая ее лицом к югу. – Мы не будем оглядываться.

Они идут дальше, и дорога становится все опаснее: потоки пепла и камней скатываются со склонов холма на дорогу, а затем дальше вниз, к морю. Нескольких человек сметает с дороги вместе с оползнем, но никто, кроме их собственных отчаявшихся семей, не прекращает движения, чтобы попытаться помочь.

Примерно после часа ходьбы они останавливаются, чтобы попить воды. Ни Амара, ни Филос не подумали взять с собой ничего из еды и питья, но Стефанус, с его умением выживать в тяжелых условиях, прихватил с собой кожаный мешок, набитый хлебом, и два бурдюка из козьей шкуры, полные воды. Филос будит Руфину, чтобы она попила, но та отказывается от еды и снова прижимается к нему, засыпая. Амара хватает свою порцию, мгновенно проглатывая хлеб. Она и не подозревала, как сильно проголодалась. Они прислоняются спинами к стене небольшой фермы у дороги, которая защищает их от все более частых оползней, сходящих с холма и врезающихся в волны далеко внизу.

Амара уже собирается передать Британнике бурдюк, когда стена позади них трескается. На один жуткий миг взгляды Британники и Амары встречаются, но затем они разлетаются в разные стороны: Филос и Амара бегут в одну сторону, Стефанус и Британника – в другую. Здание, у которого они укрывались, рушится. Тучи пыли и пепла, поднятые в воздух обломками строения, вызывают полное замешательство. Люди кричат, умоляя богов пощадить их. Лампа Амары гаснет, и она осознаёт лишь то, что Филос держит ее за руку, увлекая выше по склону, подальше от разрушений. Должно быть, камни, скопившиеся под стенами небольшой фермы, снесли ее, как ребенок, сбивающий башенку из деревянных брусков.

Они продолжают карабкаться по склону так далеко и так быстро, как только могут, пока шум оползня не стихает. Только тогда они останавливаются. Люди кашляют и плачут, пытаются понять, что происходит вокруг них, зовут своих родственников и друзей. В жаркой, пыльной темноте Амаре вдруг становится холодно.

– Британника! – кричит она. – Британника!

В ответ доносятся лишь вопли незнакомцев.

Амара не знает, сколько времени они с Филосом ищут подругу, снова и снова окликая Британнику в темноте. Руфина плачет, и рыдания дочери болью отзываются в сердце Амары. Филос потерял свою лампу, а лампа Амары погасла. Искать теперь сложнее, но вдруг незнакомый мужчина останавливает Амару, схватив за руку. Без единого слова он подносит свою лампу к ее, зажигая пламя. Она потрясена этим внезапным участием и хочет поблагодарить его, но, пока ищет слова, он уже уходит.

Даже со светом продолжать поиски непросто. Завалы камней мешают Амаре двигаться быстро, отчего она впадает в отчаяние. Они мечутся в толпе выживших, видя на их лицах отражение собственного горя и разочарования. А сверху все падает пепел. Это кошмар без надежды на пробуждение.

– Нужно идти дальше, – наконец сдается Филос. – Мы их не найдем. Мне очень жаль.

– Нет, – рыдает Амара. – Я не брошу ее. Она не умерла. Она не может умереть.

Амара вспоминает Британнику на арене, то, как она сражалась, стремясь к победе, всего день назад, и выкрикивает имя подруги, стремясь вернуть ее назад. Голос ее срывается, охрипнув от пыли и криков. Кажется невозможным, что Амара все еще сжимает в руках сувенирную лампу с изображением подруги, а сама Британника уже мертва.

– Может, она все-таки выжила, – говорит Филос, крепко обнимая ее за плечи. – Но если и так, нам придется предоставить им со Стефанусом самим позаботиться о себе. Мы не можем продолжать их поиски.

– Наверное, у них был шанс выбраться на открытую местность.

Амара хватается за призрачную надежду, не желая даже думать о другом.

– Да, – соглашается Филос. – И Британника хотела бы, чтобы мы пошли дальше, а не ждали ее здесь.

Амара знает, что это правда. Жива ли Британника или мертва, она бы не хотела, чтобы они погибли во время ее поисков; она бы хотела, чтобы Амара сделала все ради жизни Бойца. Мысль о прозвище, которое Британника дала Руфине, вызывает новый прилив слез, и Амара беззвучно плачет, держа Филоса за руку, пока они идут дальше. Руфина рыдает все громче, но ни у Амары, ни у Филоса не хватает сил утешить дочь. В конце концов Руфина тоже затихает.

Катастрофа уничтожила все представления о времени и месте. Амара много раз проезжала по дороге Помпеи – Стабии в повозке, направляясь в роскошное поместье Деметрия, но в этом изменившемся, сером мире она не видит никаких ориентиров. По мере того как они продвигаются вперед, горе ее становится все глубже; рана в сердце, нанесенная смертью Британники, ноет, ослабляя волю к жизни. Единственное, чего она хочет, – это свернуться в клубок, как ее дочь, и зажмуриться от ужаса. Ее возмущает то, что Филос беспрестанно тянет ее за руку, увлекая за собой, в точно такой же беспросветный мрак, как и тот, что остался позади. Ужас захлестывает ее мысли, пока она не тонет в нем полностью. Ей хочется рухнуть на землю, даже понимая, что подняться она не сможет.

Она резко останавливается:

– Мне нужно немного отдохнуть.

– Мы не можем. – Филос снова тянет ее за собой. – Мы должны добраться до Стабий.

– Я не могу больше идти. – Амаре кажется, что ей нечем дышать. Дело не только в пепле: паника поглощает ее, погружая во тьму. – Без меня вы с Руфиной быстрее окажетесь в безопасности. Я слишком боюсь, Филос. Я не могу этого сделать. Не могу.

Филос тянет ее к обочине дороги, где не так сильно толкаются.

– Конечно можешь. Идем.

Его решимость заставляет Амару сильнее ощутить свое бессилие. Невозможно объяснить, что значит для нее потеря Британники, что ее переполняет не только горе, но и отчаяние. Сила Британники, ее мужество, ее бесстрашие и яростное жизнелюбие – все это заставляло Амару верить, что можно преодолеть любые трудности в жизни, если только она будет бороться изо всех сил. Смерть Британники – это смерть надежды. Амару душат рыдания.

– Нет. – Филос сжимает ее плечо. – Здесь ты не умрешь. Подумай обо всем, что ты уже пережила. Ты одна из самых сильных людей, которых я когда-либо встречал. – Одной рукой он касается ее щеки, приближая ее лицо к себе, а другой обнимает Руфину, наполовину скрытую его плащом. – Вот почему я люблю тебя. Вот почему я всегда буду тебя любить.

В свете единственной лампы видно покрытое сажей лицо Филоса и пристальный взгляд его серых глаз. Искренняя нежность на его лице совершенно не сочетается с окружающим их кошмаром. На руках у него Руфина, ребенок, который должен был принести ему свободу. Мысль о дочери выдергивает Амару из стремительного падения. Британника мертва, но у нее все еще есть Руфина, которую нужно защитить. У нее есть Филос. Ее семья здесь. Амара не задумывается о последствиях своих слов – только об их истинности.

– Я тоже тебя люблю.

– Значит, ты пойдешь дальше?

Она кивает, принимая предложенный им дар, и крепче сжимает его руку, словно обещая не сдаваться.

Град камней немного ослабевает по мере приближения к Стабиям или хотя бы не усиливается. Они идут всё дальше, полностью исчерпав запасы воды Стефануса, и в конце концов, обогнув залив, видят далеко внизу городскую гавань. Она освещена факелами, как будто наступила ночь, хотя день, должно быть, только клонится к вечеру. В гавани, или, скорее, на берегу, пришвартованы два огромных военных корабля, затмевающие все остальные лодки, которые снуют рядом с ними.

– Это корабли римского флота, – удивляется Амара. – Как ты думаешь, адмирал здесь?

Впервые с тех пор, как они потеряли Британнику, в ней вспыхивает робкий огонек надежды при мысли о Плинии.

– Если он здесь, – говорит Филос, – то, возможно, нам удастся уплыть отсюда. Это намного лучше, чем идти в поместье Деметрия. Оттуда, наверное, уже все сбежали.

Они спешат по дороге, ведущей к берегу. К ним присоединяется еще несколько беженцев, но большинство упорно движутся по главной дороге, направляясь в Суррент. Попасть в Стабии непросто, поскольку они идут против потока беженцев и вынуждены пробиваться сквозь толпу. На улицах люди грузят повозки и толпятся на тротуарах, запирая двери и ставни перед тем, как бежать от ярости горы. Судя по количеству заколоченных магазинов, многие уже сбежали. Амара и Филос пробираются через пустеющий город к морю.

Военные корабли, возвышающиеся над портом, привлекают толпы людей, которые, должно быть, надеются попасть на борт, хотя волны, захлестывающие гавань, слишком свирепы, чтобы корабль мог отплыть. Амара, прищурившись, вглядывается в солдат преторианской гвардии, стоящих на берегу, и отчаянно надеется увидеть среди них Плиния. Сначала она решает, что человек в центре лишь похож на адмирала, но потом ее охватывает облегчение.

– Это он!

Они поспешно подходят к солдатам, и Амара бросается к ближайшему из них.

– Пожалуйста, – просит она, сжимая руку мужчины. – Я вольноотпущенная адмирала, Плиния Амара. Пожалуйста, отведите меня к нему! – Мужчина смотрит на нее с подозрением. – Это мой… вольноотпущенный, Филос. И моя дочь Руфина. Адмирал узнает меня, клянусь вам. Он привез меня из Рима в Мизен всего несколько недель назад, после похорон императора. А затем я отправилась в Помпеи. Мы прошли весь путь оттуда пешком.

Ее осведомленность о последних передвижениях командира, похоже, убеждает солдата.

– Тогда идем, – говорит он и ведет ее через толпу к месту, где стоит адмирал. Солдат подходит к Плинию, который разговаривает с другим мужчиной. Плиний раздражен тем, что его прервали, но затем его взгляд падает на Амару. На мгновение он замирает, видимо не сразу узнав свою вольноотпущенницу; Амара понимает, что с головой, замотанной тканью, и лицом, почерневшим от пепла, она представляет собой странное зрелище.

– Амара? – спрашивает, наконец, Плиний. – Это действительно ты? Как ты сюда попала?

В знакомом звуке его голоса обещание безопасности. Амара сжимает протянутые руки Плиния, чуть не плача от облегчения. Она с трудом удерживается от того, чтобы не расцеловать его.

– Мы отправились в путь из Помпеев, – говорит она. – Я хотела добраться до поместья Деметрия.

– Ты шла пешком? Моя дорогая девочка, ты, должно быть, совсем измучена. – Плиний поворачивается к своему спутнику, который, кажется, совсем не рад внезапно лишиться внимания адмирала. – Помпониан, это моя вольноотпущенная, Плиния Амара. Она обручена с нашим другом Деметрием, с которым, как мне известно, ты уже знаком.

Тон Плиния абсолютно спокоен, как будто это не более чем обычное светское представление. Помпониан, все еще слегка недовольный, тем не менее кланяется Амаре, вспомнив о манерах.

– Тогда приглашаю тебя, Плиния Амара, присоединиться к нам в моем доме. Мы надеялись уплыть морем, но придется подождать, пока не утихнут порывы ветра.

Они все смотрят в сторону стоящих на мели военных кораблей. Судя по черным волнам, которые сейчас бьются о причал, в ближайшее время им не уплыть.

– Не очень-то похоже на спасательную операцию, – говорит Плиний с нотками веселья в голосе, несмотря на всю тяжесть их положения. – Приношу всем свои извинения. Но, думаю, что сейчас лучшим решением будет укрыться в доме и надеяться, что буря уляжется.

Следом за Помпонианом и толпой его слуг, они покидают гавань. Филос больше не держит Амару за руку. Она чувствует, что он идет чуть позади нее, вернувшись к роли слуги. Ей кажется, что, после всего произошедшего на дороге, это предательство, но она не может обернуться.

Дом Помпониана находится на главной улице, ведущей к Форуму Стабий. Это огромное здание, и его размер создает иллюзию мощи. Все лавки, как обычно, расположенные по обе стороны от его гигантских дверей, закрыты и смотрят слепыми от деревянных ставень витринами на улицу. Все толпятся на пороге, пока привратник не впускает их, кланяясь хозяину; Амара переступает порог, украшенный прекрасной черно-белой мозаикой с изображением двух дельфинов, игриво плавающих с нереидой.

Атриум ярко освещен факелами и масляными лампами. Амара моргает, оглядывая расписные стены, украшенные позолоченными фресками с изображением Геркулеса. Впервые с тех пор, как покинула дом Юлии, она может ясно видеть, и это мгновенно вызывает прилив бодрости. За главным входом раскинулся большой внутренний двор и сад, откуда открывается вид на потемневшее небо над головой. С такого расстояния падающий пепел и камни можно принять за дождь, хотя резкий стук по крыше слишком громок и ничуть не успокаивает – даже самый сильный град так не барабанит.

– Прости, что у тебя вдруг столько гостей к ужину, – говорит Плиний Помпониану, повысив голос, чтобы перекрыть шум. – Может быть, я приму ванну, перед тем как сесть за стол?

Все, включая Амару, удивленно смотрят на него.

– Даже если это конец света, – с вызовом произносит Плиний, – я не хочу есть свой последний ужин в таком виде, будто провел полдня в кузнице Вулкана. И тебе тоже не мешало бы принять ванну, Амара, или хотя бы привести в порядок лицо. Я тебя с трудом узнаю. – Он обводит его рукой, недовольно поджав губы. – Ты словно в угольной шахте побывала.

– Действительно, нам всем следует принять ванну перед ужином, – соглашается Помпониан, возможно находя силы в обыденности слов гостя.

Он кивает стоящему рядом человеку, должно быть управителю дома, и тот в свою очередь спешит проследить за тем, чтобы распоряжение хозяина было исполнено. Помпониан и Плиний по крытой колоннаде направляются в заднюю часть дома, где должны находиться термы. Рядом с Амарой появляется девушка-рабыня.

– Проводить госпожу в ее комнату? – спрашивает девушка.

– Через минуту, спасибо, – отвечает Амара. Она поворачивается к Филосу, который разматывает ткань, удерживающую Руфину на его груди, и будит ее.

Руфина начинает плакать.

– Тише, – успокаивает Филос. – Ты в полной безопасности. Мы сейчас у покровителя твоей матери, адмирала римского флота. В Стабиях.

– Я хочу домой, – хнычет Руфина. – Я хочу к Юлии, я хочу к Ливии.

Упоминание о двух отсутствующих подругах рушит едва возникшую у Амары надежду на лучшее. Кажется, что впереди еще больше горя, и невозможно смириться, что ее сердце вновь будет разбито так скоро после смерти Британники. Она сбрасывает на пол две тяжелые сумки, которые несла из Помпеев, спеша успокоить дочь.

– Я уверена, что мы скоро увидим их, любовь моя, – говорит она, когда Филос передает ей Руфину. Она прижимает дочь к себе, гладит ее по голове; тельце Руфины горячее и влажное от пота. – Пойдем со мной, искупаемся, тебе станет лучше.

– Не бросай меня, – плачет Руфина, перегнувшись через плечо матери и ухватившись за плащ Филоса. – Я хочу с тобой!

– Я буду рядом, с другими слугами, малышка, – успокаивает ее Филос, передавая деревянную куклу, которая, должно быть, неудобно вжималась ему в грудь весь их путь из Помпеев. – Я никуда не уйду, обещаю. – Он ловит взгляд Амары, и на одно безумное мгновение она едва не просит его пойти с ними. Расставание кажется неестественным.

Амара отворачивается от Филоса, унося все еще плачущую Руфину, и следом за служанкой идет в одну из комнат с видом на двор.

– Не знаю, сколько воды я смогу принести, – говорит девушка, дрожащей рукой ставя масляную лампу, явно напуганная тем, что ее отправят к колодцу в разгар страшной бури, бушующей снаружи.

– Пожалуйста, не тревожься, – произносит Амара. – Немного воды, чтобы попить и умыться, нам хватит. – Девушка кивает и удаляется из комнаты.

Плач Руфины переходит в хныканье. Амара садится за туалетный столик, на который рабыня поставила лампу, устраивает дочь на колени и прижимает к себе.

– Вот так, – говорит она. – Юлия наверняка голодна, правда? – Она ставит куклу на ноги, поддерживая ее. – Думаю, нам стоит взять ее с собой на ужин.

– Мне нужно пописать, – шмыгает носом дочь.

Амара встает, оставляя Руфину сидеть на табурете, скорбно глядя на Юлию, и ищет горшок. Это нелегкая задача для уважаемой дамы, но она не намерена беспокоить рабов, которым хватает борьбы с собственными страхами и без дополнительных забот о нуждах гостей Помпониана. Единственная лампа не дает достаточно света, и комната кажется мрачнее из-за выкрашенных в темное стен, на которых бледными тенями проступают купидоны и цветы. Амаре приходится вслепую шарить под кроватью, чтобы найти горшок. Едва они с Руфиной облегчаются, как возвращается рабыня с большим подносом. На нем стоят серебряный кувшин, два дорогих бокала, стопка ткани и большой таз с водой. Если бы не усиливающийся стук по крыше, сцена была бы по-домашнему уютной.

– Спасибо, – говорит Амара, когда девушка ставит поднос. Вдвоем с Руфиной они быстро выпивают всю воду из кувшина; горло Амары пересохло и болит от пепла. Она наблюдает, как рабыня моет лицо и руки дочери, вытирая их льняным полотенцем. Затем наступает очередь Амары. Руфину в значительной степени защищал плащ Филоса, чего нельзя сказать о ее матери. Судя по почерневшему полотенцу, Плиний, сравнивший Амару с шахтером, был довольно точен.

– Спасибо, – говорит Амара рабыне, когда та заканчивает.

– Может быть, теперь проводить госпожу в столовую? – спрашивает девушка.

Амара следует за ней, посадив Руфину на бедро. Зимняя столовая Помпониана – большая, элегантная комната, выкрашенная в зеленый цвет, с тремя огромными диванами. На них уже сидят две женщины – одна лет пятидесяти, другая гораздо моложе. Рабыня моет ноги Амаре перед входом в комнату, пачкая еще одно полотенце. Амара вздрагивает, когда ткань касается стертой кожи.

– Я – Волусия, – заявляет пожилая женщина вошедшей Амаре с видом хозяйки, которая не позволит даже концу света испортить ужин. – Жена Помпониана. Это моя дочь Корнелия, которая вместе с мужем приехала к нам из Суррента.

Амара садится на диван напротив, остро чувствуя, насколько грязна ее одежда, и устраивает на руках Руфину.

– Я Амара, вольноотпущенная адмирала, обрученная с Деметрием. Это моя дочь, Руфина. Рада познакомиться с вами обеими.

В отличие от матери, Корнелия, сгорбившаяся на диване, явно испугана. Ей едва удается пробормотать приветствие в ответ. Амара оглядывает комнату, пытаясь придумать, что еще сказать.

– Живопись в вашем доме великолепна. Мы словно сидим рядом с Пенелопой и ее станком – я никогда раньше не видела, чтобы ее так изображали.

У Волусии довольный вид.

– Ткачество – это умение, которым должны владеть все женщины. Иногда я сама тку одежду мужу.

Амара вежливо кивает в ответ, надеясь, что ее не спросят, ткет ли она для Деметрия, когда появляется Плиний с хозяином и молодым человеком, должно быть зятем Помпониана.

– Видите, – радостно заявляет Плиний, – я знал, что после ванны у всех нас прояснится в голове. – Все улыбаются, хотя видно, что им тяжело дается это притворство. Входят два раба с тарелками еды и ставят их на маленькие столики рядом с диванами. Амара задумывается, каково им, обязанным прислуживать в такое время. Плиний выбирает жареную птичку и несколько вареных яиц. – Твое гостеприимство, как всегда, на высоте, Волусия.

Никто больше не проявляет желания поддержать беседу, но после бокала вина все становятся немного смелее, хотя и не совсем соответствуют настроению адмирала.

– Как, по-твоему, есть надежда, что подует попутный ветер? – спрашивает Помпониан.

– Пока особой надежды нет, – признаётся Плиний. – Но завтра будет новый день.

– Мы же не станем ждать до завтра, правда? – всхлипывает Корнелия. – О! Лучше бы мы вообще не уезжали из Суррента!

Она начинает плакать. Ее муж Максимус, на вид не менее несчастный, похлопывает ее по плечу.

– Что ж, после ужина мы могли бы выглянуть наружу, – соглашается Плиний. – Посмотрим, что там с погодой.

Они продолжают трапезу, хотя из всех присутствующих аппетит, похоже, разыгрался лишь у Руфины. Амара кормит голодную дочь кусочками яиц и птицы, а Волусия мужественно расспрашивает ее о подготовке к свадьбе. Амара отвечает, что она должна была состояться здесь, в Стабиях, во время Сатурналий. На этом Волусия замолкает, и все смотрят друг на друга, гадая, как будут выглядеть Стабии в декабре. Они заставляют себя продолжить трапезу и беседу, хотя ее ведет в основном Плиний, чья живость немного раздражает. Амара то и дело смотрит на него, пытаясь понять, действительно ли он так спокоен, как кажется. Его маска остается безупречной до тех пор, пока дом не сотрясается от легкого толчка, заставившего дребезжать бокалы. Только тогда на его лице мелькает тревога, даже страх.

– Может быть, нам стоит выйти на улицу, – говорит он, – и посмотреть, что там с бурей.

Все вскакивают с диванов, своей поспешностью противореча показному спокойствию. Амара крепко обнимает Руфину, когда они направляются в сад, расположенный в задней части дома, и укрываются под колоннадой. Амара смотрит на Везувий – и у нее перехватывает дыхание. Гора пылает в ночи, пламя вырывается на ее склоны со злобным остервенением вражеской армии. Огромные столбы дыма поднимаются над ее вершиной, исторгаясь из бушующей в ее сердце кузницы, и в вышине их пронзают молнии и вспышки огня. Зрелище настолько ошеломляет, что Амара лишается дара речи. Корнелия начинает рыдать, и даже Волусия отворачивается, уткнувшись лицом в плечо мужа. Амара прижимает к себе Руфину, уверенная, что та в полном ужасе, но дочь смотрит на Везувий без слез, завороженная видом пламени.

– Я думаю, – медленно произносит Плиний, – некоторые крестьяне, должно быть, оставили костры, когда бежали.

– Крестьяне? – недоверчиво переспрашивает Помпониан. – Гора в огне!

Плиний пронизывает Помпониана взглядом, прежде чем предостерегающе указать ему на рыдающую Корнелию.

– Да, – твердо говорит он. – Крестьяне. Или, возможно, какие-то дома загорелись, когда люди ушли из этой местности. Во всяком случае, нам здесь нечего опасаться.

Два старых друга смотрят друг на друга.

– Может, ты и прав, – бормочет Помпониан. Затем откашливается. – Незачем так рыдать, девочка. Адмирал говорит, что это всего лишь несколько домашних пожаров. Давайте вернемся под крышу.

Семья уходит, а Амара остается стоять с Плинием, который достал из складок мантии восковую табличку. Он открывает ее и смотрит на гору, а затем делает пометки, описывая необычные явления, происходящие у него на глазах.

– Ты не думаешь, что это крестьяне, – говорит Амара, когда он, наконец, убирает табличку. Это не вопрос.

– Как проницательно с твоей стороны, – сухо отвечает Плиний. – Нет, я не думаю, что крестьяне подожгли всю гору. Везувий – это явно еще одна Этна. Хотя и более злобный зверь, чем его сицилийская кузина. – Он наклоняется, чтобы поднять один из множества упавших на пол камней, и поворачивает его в пальцах. – Смотрите, видите, пемза. Вся в дырах. Если бы она не была такой легкой, вес всех этих обломков уже обрушил бы крышу. – Он протягивает пемзу Руфине, и та рассматривает ее с детским любопытством, не уступающим адмиральскому.

Амара не может сдержать единственный вопрос, который ее волнует:

– Мы выживем?

Плиний смотрит на Руфину, все еще разглядывающую пемзу; ее крошечное личико сияет оранжевым в нездешнем свете. Он гладит ребенка по волосам.

– Я прочитал много книг, но пока не нашел ни одной, которая могла бы предсказывать будущее. – Он улыбается Амаре, и она чувствует прилив любви к этому странному, необъяснимому человеку, который сделал так много, чтобы изменить ход ее жизни. – Тем не менее я прибыл сюда, чтобы организовать спасательную операцию. А ты знаешь, как я не люблю, когда мои планы срываются. – Он собирается уходить. – Кажется, сейчас вполне можно вздремнуть, да?

Плиний ложится спать; все остальные не смыкают глаз всю ночь, собравшись в атриуме. Рабы сгрудились на полу в углу, и Филос среди них, а хозяева и Амара сидят на скамьях. С наступлением ночи дом начинают сотрясать подземные толчки, постепенно усиливающиеся и напоминающие Амаре о родовых муках, которые она когда-то перенесла. Руфина дремлет у нее на коленях. Она тяжелая, и у Амары немеют ноги, но она просто не смогла оставить дочь спать в другой комнате, без присмотра. Тихое, уютное сопение Руфины совершенно не вяжется с напряжением, сковавшим всех остальных в комнате. Все наблюдают за тем, как в центральном бассейне растет пирамида из пепла и камней, которые без устали сыплются через отверстие в крыше. По мере того как падает все больше камней, они высыпаются за край бассейна, ползут по плиткам в сторону людей. То же самое происходит в саду и внутреннем дворе.

– Если мы останемся здесь, нас заживо засыплет в собственном доме, – говорит Волусия, нарушая молчание. – Может, адмирал хотя бы попытается отплыть?

– Ты не была в гавани, – огрызается Помпониан. – Это невозможно.

После очередного толчка по штукатурке расписных стен ползут трещины, словно лев Геракла рвет когтями сцены подвигов героя.

– Мы умрем, – плачет Корнелия, уткнувшись в плечо мужа.

Несколько слуг тоже плачут. Амара не сводит глаз с Филоса. Он смотрит в сад, и его лицо совершенно неподвижно.

– Как может Плиний спать в такой момент? Я отсюда слышу его храп! – восклицает Волусия.

– У него астма, – говорит Помпониан. – Вряд ли весь этот пепел вокруг идет ему на пользу.

– Тогда почему мы не уходим? – Едва Волусия произносит эти слова, как дом сотрясает особенно сильный толчок.

Несколько человек вскрикивают. Одна из мраморных колонн в саду трескается – и край колоннады, опирающийся на нее, проседает вниз.

– Довольно, – кричит Волусия. – Я разбужу его. Если не разбудить его сейчас, то мы едва ли откроем дверь, когда весь двор засыплет пеплом.

Она жестом отправляет домоправителя разбудить адмирала. Тот поспешно проходит по уцелевшей стороне колоннады, пробираясь через камни.

Через некоторое время появляется Плиний. Он опирается рукой на стену, и даже на расстоянии Амара видит, как судорожно вздымается и опускается его грудь при дыхании.

– Что ж, – начинает он, но его прерывает приступ кашля. – Что ж, – повторяет он снова, – похоже, ситуация стала еще более напряженной.

Земля снова сотрясается, и на этот раз треснувший столб раскалывается, увлекая за собой крышу в конце сада, брызнувшую обломками кирпича и черепицы. Корнелия кричит, призывая богиню Юнону спасти ее. Амара инстинктивно склоняется над Руфиной, словно ее хрупкое тело способно как-то защитить дочь от тяжести обрушившегося здания. Грохот землетрясения и стук собственного сердца звучат в ее голове так громко, что Амара не может их различить. Ее дочь даже не просыпается. Наконец толчки стихают.

– Мы не можем здесь оставаться, – говорит Волусия, поднимаясь на ноги и упираясь рукой в стену, словно это как-то поможет ей устоять на ногах. – Дом разваливается! Мы должны попытаться отплыть.

– Не уверен, что это возможно, – говорит Плиний. – Но вынужден согласиться, что дом скоро не сможет нас защитить.

– Где же нам найти безопасное укрытие? – спрашивает Амара, все еще надеясь, что Плиний знает ответ на этот неразрешимый вопрос.

– Как можно дальше от горы, – отвечает Плиний. – Так же, как ты догадалась поступить до этого.

Весь дом готовится к уходу, все двигаются быстро, хотя опасность, грозящая им снаружи, вряд ли предпочтительнее, чем опасность, таящаяся в самом доме. Амара и Филос снова привязывают Руфину к отцу, но на этот раз она морщится и плачет, раздраженная тем, что ее разбудили. Филос покачивается, пытаясь убаюкать ее, а Амара нагружает его и себя сумками. Затем они снова кутаются в свои грязные плащи с мягкими капюшонами. Амара так устала от страха и недосыпания, что не уверена, шатается ли она на ногах от усталости или от непрерывно сотрясающей землю дрожи. Она чувствует, как Филос сжимает ее локоть, помогая удержаться на ногах.

Волусия приказывает рабам принести все подушки из дома в атриум. Когда на полу вырастает огромная куча, каждый берет по подушке, чтобы привязать к голове: сначала свободные, а потом рабы – то, что осталось. После бурной дискуссии Помпониан отказывает жене в просьбе собрать еще больше ценностей.

– У нас нет времени, – заявляет он. – Большая часть уже погружена в лодку. Придется обойтись этим.

Домоправитель раздает лампы и факелы всем домочадцам, в том числе и маленьким детям, мелькающим среди рабов, чтобы у всех был свет. Амара вспоминает о Примигении и Сервиусе, гадает, остались ли они в Помпеях вместе с Ливией и Юлией и что сказал им Филос, когда пытался убедить их уйти. Она надеется, что они в безопасности; слишком большое несчастье обрушилось на них, чтобы помнить о ревности.

Когда все готовы, привратник отпирает двери и распахивает их внутрь. На него обрушивается куча пепла и камней, которые сыплются на мозаику с дельфинами, заваливая его ноги и заставляя вскрикнуть от потрясения. Домоправитель и еще несколько рабов спешат ему на помощь, тщетно пытаясь проложить путь через завалы. Кучи пемзы подняли уровень улицы, и всем приходится карабкаться из дома вверх, как будто поднимаясь по крутому склону. Волусия была права, говоря о том, что их могло бы засыпать заживо.

После того как все выходят, Помпониан требует запереть двери от воров, на что тратится еще немало времени. После нескольких неудачных попыток, когда бедные рабы изо всех сил пытаются удержать створками поток камней, текущих в дом, их хозяин признаёт бесплодность этой затеи.

Невозможно просто пройти по улице, приходится пробираться вброд. Воздух давит на Амару все сильнее по мере того, как ноги глубже уходят в пепел и камни. Она инстинктивно тянется к Филосу, и они бредут вперед рука об руку. Город по-прежнему сотрясают подземные толчки, здания вокруг них трещат и шатаются. Амара знает, что подушка, привязанная к голове, не защитит ее от рушащегося дома, но после всех пережитых ими ужасов, она почти не чувствует страха. Им ничего не остается, кроме как продолжать идти.

Их путь короток, но утомителен, и когда они выходят на открытое пространство гавани, то Амаре ненадолго становится легче. Здесь не так много обломков, как на узких улочках, хотя темнота кажется еще более беспросветной. В отсутствие зданий, на которые падал свет их факелов, их небольшое сборище выглядит так, словно это все выжившие Стабий, а остальных поглотил черный пепел. Плиний кашляет так сильно, что Амара не понимает, как он еще держится на ногах, но он настаивает на том, чтобы пойти на берег и оценить волны. Они следуют за ним, поскальзываясь и оступаясь на пути к краю гавани. Даже не видя, что там вдалеке, Амара понимает, что в черных просторах моря спасения не найти. Мало того, что волны всё еще слишком яростны и высоки, чтобы пускаться в плавание, так еще и корабли завалены обломками, из-за которых береговая линия, похоже, отступила от гавани. И пусть примерно этого они и ожидали, но разочарование все равно сокрушительное. Какой-то частичкой разума Амара осмелилась представить, как она усаживает Руфину на корабль, как Плиний собирает их всех вместе, а затем приказывает своим людям отплыть в безопасный Рим.

Похоже, все цеплялись за одну и ту же фантазию. И теперь они стоят, сжимая в руках факелы, и смотрят на Плиния, как дети на родителя, как будто у адмирала, вопреки всему, есть ответы на все вопросы. Он открывает рот, пытаясь что-то сказать, но вместо этого заходится кашлем, на этот раз неудержимым. С ужасом Амара осознаёт, что его тело бьют судороги. Он не может дышать. Один из рабов поддерживает его, пока Плиний силится вздохнуть.

– У адмирала приступ астмы, – кричит Амара. – Ему нужно больше места. Ему нужен отдых.

– Здесь? – восклицает Помпониан, и на его лице отражается страх. – Здесь не место для отдыха!

Один из матросов, охраняющих корабли, расстилает покрывало, и Плиний садится, как будто ноги его больше не держат. Постепенно судороги стихают.

– Вода может помочь, – говорит Амара и протягивает адмиралу флягу.

Плиний берет ее, глотая жидкость между глубокими свистящими вдохами.

– Спасибо, – произносит Плиний неузнаваемо хриплым голосом. – Думаю, будет лучше, – продолжает он, глядя на испуганные лица своих друзей, – если вы сейчас уберетесь как можно дальше от Стабий. – Плиний замолкает, хватая воздух, как рыба, бьющаяся на суше. Когда он снова начинает говорить, ему приходится делать паузы после каждого слова, вызывающего явную боль. – Мои люди помогут вам. Я отдохну здесь и присоединюсь к вам позже.

– Но мы не можем оставить тебя здесь одного! – кричит Помпониан. – Как ты пойдешь за нами?

– Иди, – говорит Плиний, и его грудь вздымается от затраченных на речь усилий. – Пожалуйста.

– Делай, что он говорит, – шипит Волусия.

Помпониан начинает спорить, но тут следует сильный толчок. Амара падает на землю, приземляясь на покрывало рядом с Плинием. Военные корабли бешено раскачиваются, их мачты трещат, и в темноте она слышит оглушительный рев и грохот рушащихся зданий в городе позади. Жара обрушивается на них волной, в воздухе ощущается привкус серы, и Амара задыхается от едкого зловония. Рабы кидаются врассыпную, повинуясь приказу главного господина – Смерти. Бросив последний мучительный взгляд на адмирала, Помпониан тоже поворачивается и бежит, оскальзываясь на камнях, вслед за своей семьей. Даже солдаты, то ли от страха, то ли повинуясь слову своего командира, бегут прочь. Филос и Амара пытаются поднять Плиния на ноги, но он лежит мертвым грузом.

– Пожалуйста, попробуй встать, – умоляет она. – Ты должен попытаться. Пожалуйста. Я не могу бросить тебя здесь.

– Амара, – задыхается Плиний, и, хотя его лицо искажено болью, она слышит в его голосе недовольство. – Не растрачивай свободу, которую я тебе дал. Не… – Плиний снова заходится кашлем, но на этот раз ему не удается снова заговорить: он задыхается в воздухе, полном серы.

Филос опускается на колени рядом с адмиралом.

– Ты не должен оставаться здесь, – говорит он. – Если ты обнимешь меня за плечи, я помогу тебе идти.

– Пожалуйста, – снова умоляет Амара, прижимаясь лицом к его лицу. – Пожалуйста, постарайся.

Плиний, полностью без сил, лежит на спине, и на него сыплется пепел. Амара пытается смахнуть пепел с его лица, но он падает все гуще. Плиний смотрит на нее с отчаянием в глазах, не в силах найти дыхание, чтобы заговорить. Вместо этого он поднимает руку, вскидывает ее и указывает в ту сторону, куда бежали остальные, и жест его однозначен. Иди.

Амара хочет сказать что-то, что подарит Плинию успокоение в темноте, но не находит слов. Вместо этого она наклоняется и целует его в лоб, прижимаясь губами к его коже, чтобы последнее для него касание человека было полно любви. Затем она берет Филоса за руку, позволяя ему поднять себя на ноги, и оставляет Плиния умирать в одиночестве на берегу.

Темнота, окружающая их на пути из Стабий, почему-то пугает сильнее, чем все, что было до этого. Потеря Плиния, последовавшая сразу за потерей Британники, настолько ошеломляет, что Амара даже не может заплакать.

Вместо этого она крепко прижимается к Филосу. Его рука – все, что удерживает ее в мире живых.

Поначалу они вслепую пересекают гавань, держась подальше от зданий, которые опасно сотрясаются от ставших уже почти непрерывными толчков. В удушливом черном воздухе невозможно найти главную дорогу, и они выходят из гавани на тропу, идущую вдоль береговой линии. Филос несет горящий факел, гораздо более яркий, чем масляная лампа, которую Амара взяла с собой, – та самая сувенирная лампа, которую она купила на играх в Помпеях целую жизнь назад. Света от факела хватает, чтобы видеть лишь на шаг вперед, и они часто спотыкаются, теряя равновесие от судорог земли. Пятна света на тропе выхватывают лица других беженцев, как небольших групп, так и одиночек. Пусть на этой тропе они далеко не единственные, это совсем не похоже на вчерашнее столпотворение на главной дороге. Большинство встреченных ими людей слабы: пожилые люди, глубоко беременная девушка, люди, которые, возможно, пытались переждать бурю, пока ожидание не стало опаснее бегства.

Они еще не слишком далеко отошли от Стабий, когда раздается грохот, напоминающий раскаты грома. Какая-то старуха хватается за Филоса, когда они проходят мимо.

– Гора! Гора! – кричит она, указывая в ту сторону, откуда они пришли.

Амара оглядывается через плечо. Везувия не видно, вместо него вдалеке темнеет гигантская черная туча, подсвеченная вспышками пламени и молниями. Она стремительно расползается по краям, направляясь на юг. Дует горячий ветер, несущий всепоглощающий серный смрад. Люди на тропе кричат, а старуха рядом с ней взывает к богам, умоляя бессмертных вмешаться. Амара крепко держится за Филоса, Руфина плачет между ними. Без слов ясно: Филос тоже верит в то, что их жизни сейчас оборвутся. Он тянет ее вниз, усаживая на обочину, и обнимает, чтобы как можно лучше защитить ее и Руфину от грядущей беды. Прижавшись к нему, Амара кладет руку на вздрагивающее от рыданий тело своего ребенка. Непостижимо, что они вот так погибнут. Амара слишком потрясена, чтобы бояться, ее разум не в силах поверить в ожидающую их пустоту, как Плиний когда-то описал смерть. Они прячутся в темноте, а рев все нарастает.

На них обрушивается порыв обжигающе горячего воздуха, еще более сокрушительный из-за пыли и обломков, которые он разбрасывает на своем пути. Амару толкает вперед, Филоса тоже, и они прижимаются друг к другу, пытаясь устоять против ярости горы. Амара закрывает глаза. Она еще теснее льнет к Филосу, помогая ему прикрыть Руфину, стараясь защитить ее их телами.

Так они и сидят, не в силах пошевелиться, пока, наконец, жара не становится менее удушающей, а пепел хоть и продолжает падать, но уже не так яростно. Люди снова начинают стонать и плакать, старуха кашляет, и Амара понимает, что они выжили, какого бы демона не пронесло мимо них. Они с Филосом выпрямляются, утешая Руфину, совсем притихшую от страха.

Амара оглядывается на Везувий. На его склонах полыхают пожары, и в других местах по всей еще темной округе видны вспышки пламени, но гигантская туча, похоже, уже исчезла, разлетаясь по всей Кампании. Филос оглядывает землю в поисках факела, погасшего во время взрыва. Он находит еще дымящийся факел, который дал ему Помпониан, и дует на него, пока пламя не разгорается вновь.

– Нужно идти дальше, – говорит Филос и закашливается от усилий, потраченных на эти слова. – Вдруг Везувий еще чем-нибудь в нас швырнет.

Они неуверенно поднимаются на ноги, а старуха наблюдает за ними, сидя на обочине.

– Тебе нужна помощь? – спрашивает Филос, протягивая руку.

– Мои сын и невестка, – говорит старуха. – Я потеряла их в темноте.

– Может быть, мы найдем их на тропе? – предполагает Амара.

Старуха оглядывается по сторонам, глаза на ее покрытом пеплом лице сияют белизной.

– Я не знаю, где искать.

– Тогда мы поможем тебе, – говорит Филос. – Вот, я могу немного тебя поддержать. – С трудом Филосу удается поднять старуху на ноги и обнять ее за плечи. – Ну вот, не так уж плохо. Как давно ты потеряла сына?

– Я не помню, – отвечает женщина.

Новая спутница еще больше замедляет их путешествие. Ее присутствие заставляет Амару вспомнить о Плинии, и ей грустно от того, что Филос смог спасти незнакомку, а адмирал погиб. Ее захлестывает гнев. Почему Плиний даже не попытался? Как он мог вот так сдаться? От одной мысли о том, что он лежит один в темноте, не в силах вздохнуть, ее начинает тошнить. Гнев быстро переходит в зыбучие пески вины. Она должна была остаться с ним. Даже если бы могла только держать его за руку и смотреть, как он умирает. Амара знает: неважно, что Плиний приказал ей уйти, что все остальные друзья бросили его, что они ничего не могли сделать, чтобы спасти ему жизнь, – ее всегда будет преследовать мысль, что он умер в одиночестве.

Они делают короткую остановку, и Филос делится водой со старухой, которую зовут Кассия. Ее руки дрожат, когда она берет бурдюк, который Стефанус вынес из Помпеев и который Филос решил наполнить в доме Помпониана.

– Мне очень жаль, – говорит Кассия, возвращая ему бурдюк. – Но, боюсь, я не превращусь сейчас в богиню Геру, чтобы вознаградить вас за доброту к незнакомке.

Шутка настолько неожиданная, что Амаре и Филосу требуется мгновение, чтобы понять ее: Кассия в роли одного из замаскированных олимпийских богов, пришедшая узнать, способен ли легендарный герой на сострадание. Это против воли вызывает у Амары улыбку.

– Ну, я тоже не Ясон из аргонавтов, – смеется Филос. – Хотя найти золотое руно может быть проще, чем добраться до Суррента сегодня.

– Вы с семьей не обсуждали, где встретиться в городе, если вы разлучитесь? – спрашивает Амара, подозревая, что Кассия может пройти с ними весь путь.

Кассия качает головой:

– Я надеялась, что мы найдем их к этому времени.

Никто из них не произносит того, о чем, вероятно, все они думают. Что ее сын мертв.

Филос снова помогает Кассии подняться на ноги, ободряюще улыбается, когда она опирается на него, и не выказывает ни малейшего намека на усталость, которая, Амара уверена, валит его с ног. Вместо этого он ведет себя так, словно Кассия вовсе не бремя. Его доброта – это искра, освещающая многие воспоминания, которые Амара постаралась спрятать поглубже: об уважении, с которым Филос относился к ней, живущей в борделе; о нежности к ней как к любовнице; о его самоотверженной заботе о Руфине. Амара всегда знала, что Филос добр, но не понимала, возможно, до сих пор, сколько силы ему требуется, чтобы отказаться делать только то, что выгодно, когда именно этого и ждут от раба.

– Может, мне забрать на время у тебя сумку? – спрашивает она, не в силах по-другому показать Филосу, что понимает, какой груз он несет.

– Нет, нет, ты и так делаешь достаточно. Не волнуйся.

Они идут дальше по тропе. Град из камней утих, но пепел все еще падает, и они продвигаются вперед мучительно медленно. Время от времени им приходится останавливаться, так как земля дрожит. Присутствие Кассии замедляет их продвижение, но вместе с тем дает им цель, возможность сосредоточиться на чем-то, кроме собственных страхов и страданий. Поток людей идет в одном направлении, поэтому, когда Амара замечает движущееся им навстречу пламя от высоко поднятого факела, она указывает на него Кассии:

– Может быть, это твой сын?

В темноте трудно разглядеть то, что вдали, поэтому они останавливаются и ждут.

– Да, – восклицает Кассия. – Да, это он!

Амара наблюдает за приближением молодой пары с чувством глубокого облегчения, предвкушая радостное воссоединение.

– Вот ты где! – раздраженно говорит мужчина, не приветствуя ни Филоса, ни Амару. – Почему ты ушла невесть куда?

– Мне так жаль, – отвечает Кассия. – Я потеряла вас из виду.

– Твоей матери трудно дышать, – перебивает его Филос. – Думаю, ей нужна твоя поддержка.

Мужчина нетерпеливо протягивает Кассии руку, а женщина рядом с ним, похоже его жена, смотрит на Филоса с подозрением.

– Спасибо, что позаботился о ней, – сухо говорит она. – Боюсь, у нас нечем тебя наградить.

Филос смотрит в ответ; его лицо, освещенное факелом, непроницаемо.

– А я и не просил, – отвечает он. Затем поворачивается к Кассии: – Легкого пути, друг мой. Твоя компания скрасила наш путь.

Он протягивает руку Амаре, и они вместе идут по тропе, оставив Кассию и ее неблагодарную семью позади.

Проходят часы, но они настолько оцепенели от горя и усталости, что поначалу не замечают, как день становится все светлее. Амара так привыкла к темноте, что свет кажется лишь иллюзией, но вскоре его уже трудно не заметить. Солнце потихоньку пробивается сквозь дымку, и облака пыли рассеиваются. Филос поворачивается к ней, рукой придерживая Руфину, и на его лице вспыхивает отблеск надежды. Они гасят факел, воткнув его в пепел, грязными сугробами высящийся вокруг них. Чем яснее воздух, тем очевиднее, как разительно изменился мир. Все вокруг серо, засыпано пеплом и камнями, оставляющими за собой унылое бесплодие и разруху. Даже морю досталось. Обломки растянули полосу прибрежной земли, и мутная пена разбивается о новый, изломанный берег далеко внизу.

Пепел и камни больше не падают. Через некоторое время путники рискуют разобрать свои жаркие, пропотевшие капюшоны. В сумках нет места для новой ткани, и Филос увязывает все в узел, чтобы удобнее было нести. Его дорогой красный плащ испорчен, лицо измазано и черно от пыли, а в волосах Руфины пыль оставила бело-серые пряди, как у старухи. Амара знает, что выглядит не лучше: ее волосы прилипли ко лбу от пота, как будто она побывала в парной в банях у Юлии.

С притоком солнечного света Руфина оправляется от ужасов ночи и становится бодрее. Амара с облегчением слышит, что ее дочь все больше похожа на себя – спрашивает, куда они идут, выражает недовольство всем этим путешествием, – но попытки развлечь ее утомительны. Они с Филосом по очереди рассказывают Руфине сказки, и Амара начинает пересказывать басни, которые она не вспоминала уже много лет, услышанные когда-то от собственной матери. Она не так искусна, как Филос, который умеет голосом оживлять различных персонажей, и Руфина вскоре велит матери прекратить, полностью возложив эту утомительную обязанность на отца. В конце концов, убаюканная движением и звуком их голосов, Руфина снова задремывает.

Шепотом Амара и Филос начинают обсуждать ослабление последствий гнева горы, сравнивая заброшенные дома, мимо которых они проходят. Уровень пепла постепенно снижается, и вот уже парадные двери снова видны целиком. Эти дома, похоже, обитаемы, их жильцам так и не пришлось убегать. Они останавливаются, чтобы попить из бурдюка Стефануса, в котором заканчивается вода.

– Нам нужно подумать о поисках пристанища, – говорит Филос, убирая флягу.

Амара неуверенно оглядывается по сторонам:

– Я понятия не имею, где мы находимся.

Земля здесь не только серая, но и более каменистая и обрывистая, чем в окрестностях Помпеев. Она остро ощущает, насколько им не хватает друзей. Катастрофа лишила ее положения в обществе; она никого не знает и сама стала никем.

Филос указывает вперед:

– Это похоже на город или рыбацкую деревню. Если мы пойдем туда, возможно, нам удастся найти какую-нибудь еду или ночлег.

Он не говорит, что им делать дальше, да Амара и сама с трудом представляет себе, что может быть дальше, чем дотянуть до вечера. Безопасность и комфорт дома Деметрия кажутся ей невероятно далекими. Она оглядывает тропу впереди и позади, но рядом никого нет.

– Думаю, нам следует сказать, что мы женаты, – говорит она, снимая с шеи кошелек с деньгами и протягивая ему. – Я не хочу разлучаться с тобой на ночь. Так будет безопаснее.

Филос, кивнув, берет кошелек, но не встречается с ней взглядом.

По мере приближения город оказывается больше, чем выглядел издали, поскольку значительная его часть скрыта отвесным ущельем. Они присоединяются к толпе беженцев, пробирающихся к гавани; одна из женщин сообщает им, что они добрались до Суррента. Амара пытается вспомнить, о ком говорил Деметрий в этом городе, какое имя могло бы дать им кров над головой, но ей это не удается. Не имея знакомых среди богачей, они с Филосом понимают, что лучше не искать помощи в роскошных виллах на окраинах, где жители, скорее всего, примут их за воров. Вместо этого они направляются в более людный центр внутри городских стен. Невозможно определить, как долго они идут, и Амара уже почти бредит от усталости, не понимая, как ей удается переставлять ноги.

Суррент весь хмурый после пепельного дождя. Здания тоже сильно пострадали от подземных толчков, но, по крайней мере, жители города не были заживо погребены падающими камнями. Вместо этого они выходят на улицы, пытаются расчистить завалы и пепел, плачут и кричат. Один старик, высунувшись из окна над магазином тканей, кричит и брызгает слюной, когда они проходят мимо, и его плевок попадает на Амару: «Это кара богов! Вулкан еще не закончил с нами! Мы все умрем!»

Владелец магазина напротив, который, похоже, знаком с этим человеком, начинает ругать его, твердя, что сосед накличет на них еще бо́льшие несчастья. Двое мужчин переругиваются, пока кто-то из домашних не хватает старика сзади, утаскивая его с глаз долой.

Шум города оглушает по сравнению с почти безмолвным отчаянием беженцев на дороге. Руфина снова проснулась и недовольна, она извивается, чтобы лучше видеть, цепляется за шею отца и ноет, чтобы ее отпустили. Филос снова и снова успокаивает ее, пока ее ворчание не стихает. Они ищут таверну, где можно было бы остановиться, но вместо этого забредают на городской Форум. Часть колоннады здесь обрушилась, и в потоке людей, движущихся через площадь, вычурные водяные часы посреди рынка кажутся самым подходящим местом остановки. Люди толпятся вокруг, тыкая пальцами. Конус часов раскололся, и бронзовая фигура Сатурна, который когда-то отмечал серпом прошедшие часы, теперь наклонилась под угрожающим углом. Возможно, этот памятник был любимым у горожан, поскольку они ужасно расстроены его разрушением. При виде их страданий из-за часов в Амаре вспыхивает иррациональная злость. Сатурн Суррента – всего лишь бесполезный кусок металла, который легко заменить, в отличие от любимых друзей, которых она потеряла.

Филос подходит к одному из горожан, грузному мужчине, одетому как свободнорожденный гражданин.

– Помоги нам, пожалуйста, – говорит Филос. – Я бежал из Помпеев с женой и ребенком. Мы идем уже два дня. Не знаешь ли ты, где мы могли бы остановиться на ночь?

– Нет, не знаю, – отвечает мужчина, отмахиваясь от Филоса. – У нас и своих проблем хватает. Разве ты не видишь? И половина Помпеев, похоже, уже здесь!

Амара готова устроить ему яростную отповедь, но ее перебивает другой мужчина, прислушивающийся к их разговору.

– Вон там много таверн и трактиров, – произносит он, указывая на одну из узких улочек, отходящих от Форума. – Если вы готовы делиться комнатой и у вас есть немного денег, в этой части города можно что-нибудь найти.

Филос кивает в знак благодарности, и они спешат в указанном мужчиной направлении. Амара надеется, что о деньгах он сказал не для того, чтобы узнать, стоит ли их грабить, но, пройдя совсем немного, она убеждается, что описание было точным. Улица заполнена тавернами и барами с закусками. Первые несколько трактиров, в которые они заходят, переполнены, и каждая комната уже занята по меньшей мере двумя семьями. Амара следует за Филосом в каждое заведение, играя роль покорной жены, но чувствует, как угнетает ее отказ за отказом. На углу одной из боковых улиц, в самом конце пути, они видят внешне знакомое здание – это бордель, на вывеске которого указаны имена женщин и цены. Осколки фонаря, который, должно быть, висел над дверью, валяются на улице. Амара пытается ускорить шаг, но Филос удерживает ее:

– Это пристройка к трактиру, посмотри.

Внизу, на боковой улочке, расположен битком набитый бар. Люди внутри, похоже, беженцы, а не просто посетители, их отличает грязная одежда и явное истощение. На стене над дверью – огромная фреска с изображением грифона. Должно быть, так называется трактир.

Амара неохотно переступает порог вслед за Филосом. Над входом низко висит металлический ветряной колокольчик – крылатый фаллос, приносящий удачу. Она избегает прикасаться к нему, не ожидая от этого места никакой удачи. Невозможно не думать о Феликсе, когда они здороваются с остролицым мужчиной за стойкой бара; Амара чувствует, что он тоже сутенер. Несмотря на то что в заведении серьезный беспорядок: в стене видны свежие трещины, а в углу валяются разбитые горшки, мужчина деловито обслуживает клиентов, явно намереваясь извлечь выгоду из произошедшего.

– Мы пришли из Помпеев, – обращается Филос к освободившемуся хозяину, повысив голос, чтобы быть услышанным за шумом оживленного бара, – и ищем приют.

Мужчина осматривает их. Хотя их одежда покрыта пылью, видно, что плащи не из дешевых.

– Десять сестерциев, – говорит он. – И вам придется делить комнату с другой семьей. Все мои комнаты заняты. Если только вы не хотите переночевать в комнате одной из девок.

Он дерзко смотрит на Амару, наслаждаясь беспомощностью своей гостьи. Это все равно, что столкнуться с Феликсом. Страх пронзает ее насквозь. Она сжимает руку Филоса, отворачиваясь от наглого взгляда.

– Что ж! – усмехается мужчина. – Прошу прощения, если твоя жена слишком хороша для моего заведения.

– Мы возьмем комнату наверху, – холодно говорит Филос. – Но ты не станешь злословить о моей жене или насмехаться над ней после всего, что она пережила.

Мужчина смотрит на гостя, явно собираясь ответить, но что-то в яростном взгляде Филоса заставляет его передумать. Он пожимает плечами, изображая извинение:

– Полагаю, вы возьмете что-нибудь поесть?

Филос бросает взгляд на Амару, и та кивает, понимая, что если уйти сейчас, то можно лишиться крова на ночь.

– Да, – говорит Филос хозяину. – Мы так и сделаем.

– Мне здесь не нравится, – шепчет Амара, когда им, наконец, удается протиснуться за один из свободных столов. – Я не хочу здесь оставаться.

– Я знаю, но именно поэтому здесь еще есть место. Завтра мы продолжим поиски.

– Он ужасный человек, – громко вставляет Руфина. – Я его ненавижу.

– Тише, – просит Филос, пытаясь уговорить ее помолчать, хотя, похоже, ему смешно.

Амара бросает взгляд на стойку, но хозяин дома слишком занят, отдавая приказы одному из своих рабов, чтобы обращать внимание на то, что болтает маленькая девочка.

– Комнаты не так уж плохи, – доносится из-за стола рядом с ними.

Там сидит мужчина, похоже, со своими домочадцами – женщиной, двумя детьми и тремя молодыми мужчинами в более простых туниках, которые, как догадывается Амара, должны быть домашними рабами. На коленях у мужчины лежит большая пыльная сумка, он крепко сжимает ее в руках, а другие сумки находятся у их ног.

– И мы все можем присматривать друг за другом.

– Откуда вы бежали? – спрашивает Филос.

– Из Стабий, – отвечает мужчина. – Мы потеряли отца моей жены по дороге. Надеемся, ему удастся найти дорогу сюда. Он знал, что мы идем в Суррент.

Амара замечает, что жена мужчины беззвучно плачет. Рядом с ней жмутся друг к другу два маленьких мальчика – лет семи-восьми, – так похожих друг на друга, что их можно принять за близнецов, и неестественно тихих для детей их возраста. Один из них уставился на Руфину, которую Филос усадил на табурет. Руфина замечает это и, прежде чем родители успевают остановить ее, сползает на пол и втискивается между детьми.

– Это Юлия, – объявляет Руфина, протягивая куклу одному из мальчиков. – Она названа в честь моей тети Юлии, которая живет в Помпеях. Скоро мы поедем туда домой. У нее очень красивая большая баня и сад, и я могу там везде играть.

– Здравствуй, Юлия, – говорит мальчик, вежливо погладив куклу.

К их столу из кухни пробирается девушка-рабыня с подносом. На нем стоят три миски с тушеными овощами и кусками хлеба, а также кувшин с водой. Она ставит поднос перед Филосом. Руфина, не прощаясь с новыми друзьями, возвращается к родителям и забирается к Филосу на колени. Он кормит ее чуть теплым овощным рагу, одновременно поглощая свое. Амара так проголодалась, что разваренные овощи кажутся ей вкуснее всех блюд, которые она помнит.

Вокруг нее раздается гул голосов. Люди заново переживают ужасы своего пути, рассуждают о том, что могло бы произойти. Разрозненные нити личных трагедий вплетаются в ее сознание, пока она черпает ложкой свое рагу.

– Я слышала, что Помпеи были полностью разрушены, от них ничего не осталось, все было погребено или сожжено…

– Это был гнев богов. Люди говорят, что виновата гора, но я видела самого Зевса, который повелевал огнем…

– Когда мы сможем вернуться домой? Я не хочу быть здесь, я хочу домой…

– Он найдется, моя дорогая, не плачь. Мы должны верить, что он добрался до безопасного места…

Амаре начинает казаться, что бар давит на нее скопившимся здесь грузом скорби и неопределенности. Она вспоминает Британнику, Стефануса и Плиния, гадает, что случилось с Друзиллой, Примусом, Юлией и Ливией, и отчаянно надеется, что хотя бы кому-то из ее друзей удалось выжить. От необъятности утраты она застывает; все это кажется нереальным. Это кошмар наяву.

– Может, пойдем в комнату? – едва они заканчивают трапезу, говорит Амара Филосу, желая поскорее покинуть бар.

Он кивает, и они встают, прощаясь с другой семьей, которой только что подали вино. Женщина больше не плачет, а занимается двумя мальчиками.

– Эта девочка явно любит своего отца, – говорит женщина, кивая на Руфину.

Амара замирает, не решаясь взглянуть на Филоса.

– Мой отец очень важный, – заявляет Руфина, повторяя слова, которыми Юлия всегда описывает Руфуса: «Твой отец – важный человек в Помпеях».

Семья смеется, забавляясь такой дочерней привязанностью, и Филос с Амарой делают вид, что присоединяются к ним, а затем спешат к стойке, откуда за ними наблюдает хозяин.

– Сейчас мы пойдем в комнату, – говорит ему Филос.

Хозяин кивает измученной девушке-рабыне, которая ведет их к темной лестнице. Здесь все расписано дешевым геометрическим орнаментом в черно-белых цветах, как обычно в помещениях для слуг, что не внушает Амаре надежды на состояние самого жилья. На верхнем этаже девушка распахивает дверь. Открывается небольшая комната, разрисованная крошечными грифонами в красно-белых тонах. По меньшей мере две семьи сгрудились на большой кровати, вокруг нее разбросаны сумки. Люди на кровати смотрят на новоприбывших, испуганно моргая. На этом матрасе нет больше ни клочка места для кого-то еще.

– Вам придется отдать подушки и одеяла, чтобы они спали на полу, – приказывает девушка собранию незнакомцев. – У вас есть кровать, и она мягче.

Испуганные беженцы делают, что им велено, и девушка сваливает подушки с одеялами в кучу в том углу комнаты, который не закрыт мешками. Филос заводит разговор с другими семьями, держа Руфину на руках, пока все представляются, и тут Амара понимает, что она не просто устала, а совершенно больна от истощения. Амара не спала уже два дня и ночь, и если она немедленно не ляжет, то рухнет.

– Я не могу больше бодрствовать, – говорит она. – Прости.

Затем опускается на пол, берет одну из подушек и ложится на одеяла, даже не потрудившись снять плащ и две сумки, все еще висящие у нее на плечах. Через несколько мгновений она уже спит.

Проснувшись, Амара не сразу вспоминает, где находится. Руфина, прижавшаяся к ней, крепко спит, а по другую сторону от дочери лежит Филос, так близко, что все трое касаются друг друга. Филос уже проснулся и наблюдает за Руфиной. Заметив, что Амара зашевелилась, он протягивает руку, касаясь ее плеча. Ее замешательство усиливается. Эта комната слабо освещена, и она слышит странные голоса. Затем приходит понимание, а вместе с ним и волна ужаса. Амара начинает плакать, желая вернуться в сон и заглушить все горе, которое нахлынет с пробуждением.

Филос продолжает гладить ее по плечу, шепча слова утешения, а Руфина начинает ерзать. Амара хочет сдержать слезы, не желая будить их дочь, но ее тело бьет дрожь от попыток подавить горе. Взяв Филоса за руку, она прижимается к ней щекой, чтобы успокоиться, но ей это не удается. Тогда она садится, обхватывает руками колени и всхлипывает. Ее глаза зажмурены, но навязанная самой себе темнота напоминает ей о кошмаре Везувия, и она открывает их, оглядывая комнату. Здесь еще грязнее, чем ей запомнилось вчера. На кровати куча незнакомых людей. Один из них, старик, тоже плачет. Молодая пара препирается шепотом, трое детей, сбившихся в клубок, как щенки, каким-то образом умудряются спать, а бесформенная гора на краю матраса, должно быть, представляет собой распростертое тело еще одного или двух человек. Амара не хочет находиться здесь, в этой тесной, вонючей комнате, взаперти с незнакомыми ей людьми. Ей нужна семья, нужны Юлия и Ливия, она хочет домой. Но мысль о том, как выглядел этот дом в прошлый раз – утопающий в пепле, с пылающим фруктовым садом, – приводит ее в панику. Больше нет безопасных мест. Только если она не доберется до Рима.

Руфина просыпается. Амара наблюдает за тем, как ее дочь осматривает незнакомое место, а затем ее маленькое личико страдальчески кривится.

– Я хочу есть, – хнычет она. – Я хочу домой! Я хочу домой!

Амара и Филос поднимаются на ноги. Пошевелившись, Амара чувствует, что у нее ноет все тело. Оно затекло и болит после сна на деревянном полу и чудовищно долгой ходьбы. Ее ноги покрыты мозолями. Филос складывает их вещи в сумки, и Амара взваливает их на плечи, кожа на которых тоже стерта. Они спускаются под непрерывное хныканье Руфины и идут в бар. Хозяин заведения сидит за стойкой и болтает с одним из рабов. Он встречает гостей недружелюбно, с неприязнью покосившись на плачущую малышку.

– Еще десять сестерциев за то, чтобы сохранить комнату на ночь. Если вы не заплатите сейчас, я отдам ее кому-нибудь другому. С утра уже многие спрашивали.

Филос и Амара обмениваются взглядами. Она смотрит, как Филос платит хозяину деньги, и ненавидит этого человека за его жадность. Они выходят на улицу. Дорога засыпана пеплом вровень с тротуаром, и все кажется грязным. Магазин напротив борделя заколочен, а его владельцы, видимо, не в силах вернуться к обычной жизни. Филос поднимает Руфину на плечи, и они с Амарой вливаются в поток покрытых пылью, растерянных людей, бредущих по улице. Они идут, пока не оказываются у пекарни, в которой на удивление много покупателей, и там садятся за один из маленьких столиков. Руфина, похожая на бродяжку, жует свой хлеб, и на ее пыльном личике подсыхают дорожки слез.

Амара решает после завтрака найти фонтанчик с водой.

– Когда, по-твоему, нам стоит вернуться в Помпеи? – спрашивает она, сохраняя спокойный тон ради Руфины, хотя мысль о том, чтобы снова приблизиться к Везувию, приводит ее в ужас. – Как ты считаешь, там сейчас безопасно?

– Я не знаю, – отвечает Филос. – Но не думаю, что у кого-то из нас хватит сил так скоро проделать подобный путь.

– Может быть, мы могли бы вернуться на лодке? – предлагает Амара. – Мы можем спросить в гавани.

– Я хочу на лодке, – вставляет Руфина. – Я хочу домой, к тете Юлии и Ливии.

Расплатившись за завтрак, они спрашивают у булочника, как пройти к гавани, и отправляются в путь. Дорога идет под уклон, и чем ближе к морю, тем свежее становится воздух. На окраине города, перед самым крутым спуском, стоит храм Сирен. Огромное сооружение на вид не пострадало от землетрясения, и Амара вспоминает о Плинии и о том, как он рассказывал ей, что Суррент – древняя родина и тезка печально известных морских существ, полуптиц-полуженщин, которые заманивают моряков на верную гибель. Она пытается представить себе Плиния таким, как в тот момент, – вот он стоит на залитой солнцем палубе своей квадриремы, мчащейся к Мизену, а они с Юлией и Ливией слушают его рассказы. Но вместо этого она видит его одиноко лежащим на темном берегу, засыпанном пеплом. Ее глаза наполняются слезами, и она моргает, пытаясь прогнать печаль. Амаре кажется, что ей никогда не хватит времени, чтобы оплакать все, чего она лишилась.

Синева моря, раскинувшаяся перед ними, когда они добираются до гавани, как будто принадлежит тем прежним, почти беззаботным временам. Нездоровая дымка все еще затягивает небо, но она не мешает волнам ловить лучи света, и нити серебра мерцают в изменчивом гобелене стихии. Амара осмеливается взглянуть в сторону Везувия. Вершина горы больше не заостренная, вместо нее теперь впадина, а сам пик, вероятно, раздробило взрывом и раскидало по городам у ее подножия. Из сразу пригнувшейся горы валит дым, но она замечает, что огни пожаров полыхают разве что на ее почерневших склонах, а не поднимаются из самого сердца. В бухте, напротив горы, находится остров Капри, на который Деметрий когда-то обещал свозить ее.

На причале собралась толпа. Амара и Филос – не единственные беженцы, желающие вернуться домой по морю. Наслаждаясь посвежевшим воздухом, они идут туда, где пришвартованы лодки, когда происходит очередной толчок. Спрятаться под открытым небом негде, поэтому они приседают на землю. Амара поворачивается в сторону Везувия, ожидая нового взрыва, но он просто продолжает дымиться, а земля под ней содрогается. Одна из статуй, стоящих на колоннаде вокруг гавани, с грохотом падает на землю. Люди в ужасе кричат.

– Неужели боги недостаточно наказали нас? – слышит Амара женский плач. – Когда же это закончится?

– К черту богов! – раздается чей-то голос, но его заглушают крики людей, требующих, чтобы он успокоился и не гневил богов еще сильнее.

В конце концов дрожь стихает, и люди поднимаются на ноги. Многие, включая Руфину, всё еще плачут от страха. Нервы у всех расшатаны; может быть, жители Кампании и относились к землетрясениям спокойно прежде, но не теперь.

После толчка беженцы, ждущие лодок, начинают волноваться еще сильнее. Моряки ходят взад-вперед, спрашивая, куда надо плыть, а те, кого не выбрали, криком привлекают внимание. Амара и Филос вклиниваются в огромную толпу беженцев, желающих вернуться в Помпеи. Амара вглядывается в лица ожидающих, отчаянно надеясь увидеть Британнику или Ливию, но среди них нет никого знакомого. Они ждут почти час, и люди волнуются всё сильнее, но тут трое моряков собирают всех вокруг себя. Один из них, похоже, главный. Это крупный, крепкий на вид рыбак, возраст которого определить непросто, так как лицо его испещрено морщинами и задубело от соли.

– Сегодня нет места для всех, – говорит он. – Некоторым из вас придется прийти завтра. А цена – денарий для семьи из пяти человек и два денария, если вас больше.

– А что, если у нас нет денег? – плачет одна женщина.

– Тогда вы становитесь в конец очереди, и, возможно, кто-то возьмет вас в конце. Или вы идете домой пешком.

– Вы наживаетесь на наших страданиях, – упрекает его женщина. – Вам должно быть стыдно!

– Как ты думаешь, кто-нибудь хочет плыть к Везувию? – кричит мужчина женщине в лицо, заставляя ее вздрогнуть. – Что нам, на хрен, делать? Не кормить наши семьи и возить вас всех бесплатно?

– Не надо так задирать плату, – говорит один из беженцев, мужчина в дорогом плаще. Амара подозревает, что этот человек не привык слушать приказы. – Мы не знаем, что нас ждет дома. Некоторые из нас, возможно, потеряли все.

– Это не моя проблема. – Рыбак пожимает плечами. – Такие у нас цены – соглашайся или уходи.

Амара и Филос знают, что лучше не спорить, и протискиваются вперед, стараясь оказаться в первых рядах. Давка и толкотня вскоре перерастают в настоящую драку: люди дерутся и ругаются, чтобы пробиться вперед. В одиночку Амара могла бы пробить себе дорогу острыми локтями, но они с Филосом слишком боятся за Руфину, чтобы рисковать. Самые решительные и агрессивные беженцы садятся в лодки, а те, у кого есть маленькие дети, остаются ни с чем. Амара стоит на причале и смотрит, как отплывают низко сидящие на воде лодки, набитые людским отчаянием.

– Мне здесь не нравится, – говорит Руфина, сидя на плечах отца. – Мне не нравится это место.

Филос тянется, чтобы взять Руфину за руку, но ни один из ее родителей ничего ей не отвечает. Слишком тревожно у них на сердце, чтобы найти слова утешения.

Крутые дороги Суррента, резко спускающиеся к морю, более извилисты, чем улицы Помпеев. Амара знает ярко расписанную главную дорогу, ведущую к гавани, лучше, чем ей хотелось бы, поскольку один день в городе превращается в два, а затем и в три, а места на лодках все нет. Чувство безысходности растет с каждым разом, как их отсылают прочь. О Помпеях начинают ходить слухи: люди шепчутся, что они разрушены, что теперь в них живут мстительные гиганты с горы, что они всё еще горят. Каждая история заставляет Амару бояться возвращения и в то же время с еще большим нетерпением ждать, что все это окажется неправдой, что ее друзья выжили, а город стоит на месте.

Иногда, когда они пробираются по улицам, Амаре кажется, что она умерла по дороге сюда – так много людей в Сурренте смотрят сквозь нее, словно она призрак. Отсутствие друзей напоминает ей о том времени, когда она была рабыней. Это такое потрясение – снова стать незаметной, видеть, как люди отворачиваются в сторону, а не обращаются к ней с должным почтением. Она так привыкла к своему статусу конкубины Деметрия, что это стало частью ее личности, но здесь она оказалась без опоры. Горожане слишком заняты своими разрушенными домами и лавками, чтобы заботиться о беженцах, а более беспринципные эксплуатируют своих вынужденных постояльцев. С каждым днем цены на все растут, по крайней мере для новоприбывших. Филос и Амара ищут другое место для ночлега и в конце концов перебираются из борделя в лучший трактир, который к тому же находится ближе к порту, но стоимость отдельной комнаты там весьма значительна.

Деньги в кошельке Амары неудержимо тают. Она твердо намерена не оплачивать дешевые предметы первой необходимости, раздавая бесценные украшения, как это делают некоторые более богатые беженцы, и поэтому целый день ходит с Филосом по ювелирным лавкам, пытаясь продать свое бронзовое кольцо с аметистом. Оно у нее самое любимое, но к тому же это одно из немногих украшений, которые она купила сама, а следовательно, знает ему цену. Амара всегда ставила выживание выше сантиментов. Все обсудив, они с Филосом решают, что переговоры будет вести он. Это еще один странный поворот в Сурренте: Филос стал более важным, чем она, и в то время, как звезда Амары закатилась, его звезда взошла. Теперь, когда он избавился от статуса раба, выдуманная личность женатого вольноотпущенного – пусть и вдали от дома – придает ему уверенности, которой Амара никогда раньше не замечала. А может быть, все дело в том, что спокойная самодостаточность, всегда жившая в нем, теперь отражается в уважении, которое оказывают ему другие.

Они ходят из магазина в магазин, Амара несет Руфину, а Филос беседует с каждым торговцем драгоценными камнями, которого им удается найти. Большинство бесед оказываются короткими: опыт Филоса в делах Руфуса позволяет ему быстро выявлять пустые разговоры. В конце концов его упорство вознаграждается, и они находят человека, достаточно честного, чтобы купить кольцо Амары за сумму, близкую к той, что оно стоит. Обмен приносит такое облегчение, что, едва они покидают лавку, она заливается слезами на улице. Филос берет Руфину из рук Амары и прижимает их обеих к себе, защищая Амару от нетерпеливых и равнодушных прохожих на тротуаре.

Эта ночь – четвертая по счету в Сурренте. Когда темнеет, они сидят вдвоем в неоправданно дорогой комнате, спрятавшись за ставнями от холодного ветра с моря. Ночное небо наконец-то очистилось от пепла настолько, что можно разглядеть звезды, но Амаре кажется, что их свет уже не дарит надежды. Руфина сопит, развалившись на краю кровати как морская звезда, а они с Филосом снова пересчитывают вещи, принесенные из Помпеев, и укладывают их обратно в сумки. Она скучает по тому времени, когда ей не нужно было беспокоиться о деньгах. Холодная комната заставляет ее с тоской вспоминать роскошный дом Деметрия: ванну, где она могла бы смыть с себя грязь их скитаний; слуг, которые приносили бы ей еду; покой собственной комнаты со знакомыми изображениями Афины. Но тоска по дому не распространяется на самого Деметрия. Это не потому, что ей нет дела до своего патрона, просто Амара знает, что Филос ей гораздо дороже. Она бросает взгляд на него, стоящего у окна. Он приоткрыл ставню, чтобы посмотреть наружу, и лицо у него настороженное и застывшее. Ночной воздух, который он впускает, приносит холод, но в то же время он разбавляет запахи жарящегося голубя и кориандра, которые поднимаются из кухни внизу. Амара гадает, о чем думает Филос, глядя на ночное небо. Вид его, погруженного в размышления, дарит ей спокойствие. Она воскрешает его уверенность, когда они бежали из Помпеев, его силу воли, напоминающую ей о Британнике. Если бы не Филос, Амара просто не выжила бы. Он не говорил ей о любви с того отчаянного момента, когда они бежали в Стабии. Теперь она не знает, действительно ли он хотел это сказать или произнес эти слова под влиянием нависшей над ними смерти.

Амара подходит к окну. Филос улыбается ей, подвигаясь так, чтобы она тоже могла смотреть на улицу.

– Видишь луну? – тихо говорит он. – Сегодня она гораздо четче. Почти как раньше.

– Артемида-Диана, – бормочет Амара, вспомнив подношение, которое Британника оставила лунной богине в святилище под Помпеями.

В ее сердце снова просыпается печаль. Она смотрит на темную улицу, не видя ничего перед собой. Вместо этого она ощущает тепло тела Филоса, такое близкое и все же недоступное. Одиночество – это пропасть, такая глубокая и широкая, что ей страшно пошевелиться, чтобы не рухнуть в нее, хотя так хочется перекинуть через нее мост. Потеря Британники, Плиния и, возможно, всех ее самых дорогих друзей – это боль, которую Амара вряд ли сможет вынести в одиночку. Перед глазами все расплывается, оранжевые здания и черное небо сливаются воедино. Она чувствует, как Филос обнимает ее. Он держит ее легко, не прижимая слишком близко, чтобы она могла отодвинуться, если пожелает.

Амара не сомневается в своем выборе. Она поворачивается и целует его, прижимаясь к нему всем телом. Жажда, которую вызывает в ней Филос, порождена не только любовью и желанием, но и непреодолимой потребностью чувствовать себя живой, ощущать близость с другим человеком. Филос отвечает ей с той же страстью, целуя ее так, словно тоже изголодался и едва ли сможет отпустить ее, даже для того, чтобы они оба смогли раздеться. Ни один из них не произносит ни слова, возможно боясь, что разговор заставит их признать, на какой риск они идут. Вместо этого они, спотыкаясь, перебираются на кушетку, где до этого спал Филос, оставив дочь на кровати, и занимаются любовью с тихим, неистовым отчаянием. После этого они лежат в объятиях друг друга. Амара прижимается лицом к груди Филоса, ощущая его дыхание и тепло его кожи на своей.

– Я так скучала по тебе, – шепчет она, и эти слова становятся первыми.

Филос крепче прижимает ее к себе:

– Я тоже по тебе скучал.

– Я не могу снова оставить тебя. Не могу.

Филос целует ее в лоб:

– Не думай обо всем этом сейчас, любовь моя. На сегодня достаточно просто выжить. Не будем заглядывать дальше, чем нужно.

В прошлом фатализм Филоса не приносил Амаре утешения. Она всегда чувствовала потребность в большем, желала управлять будущим, заставить Фортуну исполнить ее волю. Но сейчас, когда они застыли в этой неопределенности, она вздыхает и старается сделать так, как он просит. Филос гладит ее по плечам – как, вспоминается ей, он делал всякий раз, когда она чего-то боялась в доме с золотой дверью. Они лежат так еще какое-то время, пока она снова не начинает его целовать – и желание не захватывает их обоих. На этот раз они занимаются любовью медленнее и с большей нежностью, но и горе тоже кажется ближе.

Только мысль о том, что Руфина может проснуться и обнаружить их в объятиях друг друга, заставляет их пошевелиться. Амара с трудом отстраняется, желая уснуть в объятиях любимого. Накинув рубашку, она ложится в постель вместе с Руфиной, оставляя Филоса на менее удобной кушетке. В комнате темно, поскольку они не хотят тратить деньги на то, чтобы жечь масляную лампу. Она смотрит в черный потолок и думает о том, как же прожить остаток жизни без Филоса, ведь даже одна ночь кажется ей слишком длинной.

На следующее утро Амару будит Руфина, которая бьет ее коленом в живот, переваливаясь через мать, как через препятствие на пути к кушетке, где спит Филос.

– Расскажи мне сказку! – требовательно заявляет Руфина прямо в лицо отцу, отчего тот рывком просыпается.

Филос вздыхает и поднимает Руфину на кушетку.

– И тебе доброе утро, – говорит он со смехом в голосе, – даже если у тебя нет манер.

Пока Филос терпеливо потчует их властную малышку очередной басней, Амара выскальзывает из постели и умывается в стоящем на столе тазу. Ее руки дрожат, когда она плещет холодной водой на кожу. По бледному свету, просачивающемуся сквозь ставни, она догадывается, что уже давно рассвело.

Ее одежда беспорядочно разбросана по полу, и она быстро собирает ее с горящими щеками. Теперь ей еще труднее разобраться в болезненных эмоциях, спутавшихся в тугой клубок в груди, хотя одну нить видно очень четко: чувство вины. Оно терзает сердце Амары, и она не знает способа, чтобы ослабить его хватку. Она чувствует вину за предательство Деметрия и стыд при мысли, что он когда-нибудь узнает о ее поведении прошлой ночью. Но мысль о том, что ей придется жить без Филоса, еще хуже. Как она может оставить его сейчас, после всего, что они пережили вместе, или ожидать, что Филос вернется в рабство? Сама мысль об этом невыносима. Но и мысль о том, чтобы оставить Деметрия, тоже ужасает. Амара закрывает глаза, пытаясь успокоиться. С того момента, как она призналась Филосу в любви, Амара понимала, что если они выживут, то ей придется столкнуться с последствиями этого.

Амара натягивает тунику через голову, прикрывая тело. Она слишком хорошо себя изучила, чтобы не признать свои наименее сентиментальные и наиболее эгоистичные мотивы. Прошлой ночью, в объятиях Филоса, она не могла придумать ничего более мучительного, чем снова разлучиться с возлюбленным, но этим утром она столкнулась с суровой реальностью, вспомнив, что будет означать отказ от жизни в Риме. Полную потерю высокого статуса, богатства и власти. А главное, безопасности, которой она так упорно добивалась и которая лампой светила ей последние дни, обещая выход из тьмы Суррента.

– Еще одну историю! – кричит Руфина, и ее пронзительный голос прерывает мысли Амары.

Она смотрит, как Филос поднимает их дочь на руках, и удивляется тому, что он еще не до конца измучен тем, что она непрерывно требует его внимания.

– Тебе пора одеваться, – говорит Филос, – иначе мы упустим свои места в лодке.

Руфина цепляется за колени Филоса, все еще требуя историю и пытаясь не дать ему сдвинуться с места. Амара отворачивается, не в силах смотреть на них обоих. Оставив Деметрия, чтобы сбежать с рабом, Амара лишится безопасности не только для себя. У ее дочери есть шанс прожить жизнь в Риме, в неслыханной роскоши. Однако, видя Руфину с Филосом, Амара не может представить, какое богатство стоит того, чтобы оторвать свою дочь от человека, которого она любит больше всех на свете. От ее родного отца.

На сборы не требуется много времени, все уже уложено. Амара стоит у двери и в волнении теребит пряжку плаща. Филос подходит, чтобы помочь, и она смущенно отворачивается, не в силах смотреть на его улыбку. Он затягивает пряжку, а затем кладет руку ей на плечо.

– Знаешь, – тихо говорит он, – я ни на что не рассчитывал после вчерашнего вечера. Я помню, что ты обручена с Деметрием.

Он отпускает ее прежде, чем она успевает ответить, и страдания Амары скорее усиливаются, чем ослабевают, от того, что Филос так хорошо знает ее коварное сердце.

Путь до гавани удручающе знаком. Они вливаются в толпу, ожидающую лодки, – толпу бесприютных незнакомцев, суетливых и встревоженных. Перенесенные испытания всех лишили статуса, но все равно можно определить, кто из беженцев богаче. Амара теперь радуется, что купила Филосу этот роскошный красный плащ – с ним его статус вольноотпущенного неоспорим. Руфина сидит у него на плечах, и родители по очереди развлекают ее рассказами об Одиссее и сиренах.

Толпа значительно поредела по сравнению с предыдущими днями, но ожидание тянется так долго, что Амара все еще не верит, когда моряк, наконец, указывает на Филоса, жестом веля ему привести свою семью. Ее охватывает паника. Она отступает назад, одолеваемая внезапным необъяснимым желанием бежать. В Сурренте у нее нет никакого будущего, но и возвращение в Помпеи тоже кажется пугающим. Моряк нетерпеливо машет, и Амара чувствует, как Филос подталкивает ее вперед.

У них нет времени забирать деньги, которые они оставили в залог за еще одну ночь на постоялом дворе, – моряки не в настроении ждать. Поэтому они вынуждены немедленно вскарабкаться на борт поджидающей их рыбацкой лодки. Небольшое судно совсем не похоже на военные корабли Плиния. От него воняет рыбой, и оно тревожно раскачивается, когда в него втискиваются все пассажиры.

Моряки смотрят, насколько низко сидит в воде лодка, прежде чем прекратить посадку. Они отплывают от гавани под разочарованными взглядами оставшихся беглецов. Амара видит, как храм Сирен в Сурренте поднимается над городом тем выше, чем дальше они оказываются от берега.

– Мы едем домой, – взволнованно взвизгивает Руфина. – Мы едем к Юлии!

– Как там, в Помпеях? – спрашивает Амара одного из гребцов-рыбаков.

– Я не был в городе, – отвечает он.

– Но ты, наверное, видел его с берега? До меня дошли слухи, что он был разрушен. Ты что-нибудь заметил?

Мужчина ничего не отвечает, и Амаре становится тревожно. Она смотрит на побережье, мимо которого они проплывают мучительно медленно, и удивляется, что они с Филосом вообще дошли так далеко. Поначалу в серости пейзажа проглядывают признаки жизни. Она различает деревья, пережившие пеплопад и вновь зазеленевшие через несколько дней, и виллы на вершинах скал, которые всё еще стоят. Но чем дальше они едут, тем хуже картина вокруг. Сугробы пепла становятся всё плотнее, груды камней погребают под собой деревья и дома, оставляя на виду только самые высокие ветви и верхние этажи. Постепенно приближается и Везувий – чудовищная громада, все еще дымящая своей изуродованной вершиной.

Желая отвлечься от бесконечной череды тревожных мыслей, Амара обращает внимание на беженца, который громко разговаривает с Филосом. Этого человека зовут Модестус. Он владеет пекарней в городе, и, кажется, почти все остальные пассажиры лодки принадлежат к его семье: свекры, жена, сын-подросток и четверо рабов. Модестус – крупный мужчина с красными прожилками на носу от чрезмерной любви к вину. Одежда на нем, как и на них самих, грязная, но некогда бывшая дорого́й. Амаре он кажется довольно приятным, хоть и слишком любит свой голос.

– Когда вы решили бежать? – спрашивает Модестус. – Мы ушли рано. Я был вынужден оставить половину хлеба в печи! Не думаю, что еще один пожар в городе что-то изменил бы. Почти все рабы бросились бежать, как только взорвалась гора. Полагаю, они пошли на север, поскольку там были ближайшие ворота. Нам же нужно было попасть на южный конец города, чтобы забрать моих родителей. Кто знает, удастся ли нам когда-нибудь вернуть всех потерянных рабов; снова будет как со Спартаком, когда маленькие поганцы разбили лагеря в сельской местности. Из какого ты семейства, говоришь?

– Из семьи Юлии Феликс, – отвечает Филос.

Они крайне осторожно рассказывают о себе. У Амары нет желания слишком много врать, но в то же время ей не хочется, чтобы ее считали незамужней женщиной, путешествующей всего лишь с ребенком и рабом. Она говорит себе, что до тех пор, пока они не найдут достойную защиту, будет безопаснее позволить людям думать, что она замужем.

– Венерины термы! – восклицает Модестус. – Очень шикарно. Ты вольноотпущенный?

Филос кивает, со временем ложь дается ему все легче.

– Мой отец был вольноотпущенным, так что тебе здесь рады. Я не сноб.

Тут женщина рядом с ним, вероятно его жена, фыркает.

– Не нужно, Петрония. Я знаю, что амбициозен. Но это совсем другое. – Он колеблется, за напускной бравадой проглядывает страх. – Надеюсь, хоть что-то в пекарне уцелело, хотя я понимаю, что потребуется знатный ремонт. Нам, несомненно, придется все отстраивать заново. Но мы сделали это после землетрясения, десять лет назад или около того. И мы всё еще здесь! У нас есть семья в Остии, если случится худшее. Но я бы не хотел идти побираться.

– Мы ненадолго остановились в Стабиях, когда бежали в Суррент, – рассказывает Филос. – Когда мы уезжали, все вокруг было усыпано пеплом.

Модестус вздрагивает:

– Дорога была ужасной, да? Эта тьма. Не думаю, что я когда-нибудь ее забуду.

Его натужная веселость снова сползает, и Амара понимает, почему он так много говорит. Таким способом он держит страх в узде. Модестус замечает, что Руфина наблюдает за ним, скромно сидя на коленях у Амары.

– Какая милая куколка, – добродушно говорит он.

– Это Юлия, – отвечает Руфина. – Ее назвали в честь моей тетушки. Мы сейчас едем к ней домой.

Взрослые обмениваются взглядами.

– Юлия Феликс не поехала с вами? – на этот раз мать Модестуса обращается к Амаре.

– Она хотела переждать дома, пока не пройдет буря, – говорит Амара. – Но мы надеемся, что она передумала.

Никто не отвечает, каждый молча обдумывает альтернативу. Время тянется слишком долго, чтобы даже Модестусу хватило желания поддерживать беседу. Вместо этого все пытаются поднять друг другу настроение песнями, но когда они проплывают мимо Стабий, то их голоса стихают. Даже с моря видно, что город лежит в руинах. Улицы затопили оползни серого пепла и камней, сквозь которые проглядывают лишь верхние этажи и башенки храмов, гавань практически уничтожена, а новая линия берега выступает далеко в бухту. Амара гадает, погребен ли Плиний под пеплом, или его друзья вернулись за его телом. От этой мысли в горле встает ком. Петрония, жена Модестуса, начинает плакать.

Модестус обнимает ее и обращается к одному из рыбаков, указывая на разрушенный город:

– В Помпеях всё так же?

– В основном, – отвечает тот, хотя Амаре слышится неуверенность в его голосе. – Но там стоит армия, которая пытается вернуть людям их семьи и имущество. О вас позаботятся.

– Армия расположилась в городе? – спрашивает Амара. – Или стоит лагерем снаружи?

Мужчина лишь пожимает плечами и отводит взгляд, давая понять, что не намерен больше отвечать на вопросы.

На последнем отрезке пути погода меняется. Это трудно назвать штормом, но волны неспокойно плещутся, а темнеющее небо вселяет страх, напоминая об ужасах, которые они недавно пережили. Руфину рвет, и ее крохотное тельце вздрагивает в крепких объятиях Филоса, и все они насквозь промокли под моросящим дождем. Из-за серой пелены дождя трудно разглядеть землю, и Амара не сразу понимает, что они подплывают к Помпеям. Она ищет в гавани знакомую колонну Венеры, но не находит ее. Должно быть, статую богини повалили подземные толчки, и теперь она скрыта волнами.

Земля приближается, и Амара понимает, что серая пелена – это не только дождь, но и дым. Ужас все сильнее сжимает ее сердце. Все больше людей в лодке начинают плакать, так как реальность неотвратимо надвигается на них. Амара тоже заплакала бы, но боль в груди так сильна, что душит ее. Перед ними возвышаются громадные сугробы дымящегося пепла и камня, которые с приближением становятся всё выше. На этих уродливых, неправильной формы холмах, уходящих вдаль, насколько хватает глаз, пылают очаги пламени. Она щурится, пытаясь разглядеть знакомые очертания, какой-то не до конца засыпанный ориентир, хоть что-нибудь, что она могла бы узнать. Но серость здесь не пронизана красным цветом терракотовых плиток, верхних этажей не видно вовсе. Помпеи – это не руины, как Стабии; они просто стерты с лица земли.

Гавань не уцелела, и пришвартоваться негде, поэтому рыбаки находят кусок берега поровнее и причаливают к нему, скребя килем лодки по каменистому дну. Беженцы сидят, сбившись в кучу, и потрясенно молчат. Еще несколько лодок уже стоят на якоре в том же месте. Амара узнаёт суда из флота Плиния, возвышающиеся над ними. Присмотревшись, она различает некоторых членов команды на палубе. Ее снова настигают мысли об адмирале, и воспоминания о его смерти вызывают у нее не только боль, но и чувство безнадежности.

Одного из ее самых могущественных защитников не стало.

– Вот и всё, – говорит рыбак.

Пассажиры смотрят на него круглыми от страха глазами, и ни один не проявляет желания уйти. Рыбак нетерпеливо указывает на что-то вроде палаточного лагеря вдалеке от берега:

– Вон там помощь. Туда вам нужно идти.

Его тон не располагает к возражениям, хотя Модестус и пытается. Он спорит с человеком, злясь, что тот не предупредил их о том, во что превратился город, и требует отвезти их обратно или вернуть деньги, но рыбак отказывается забирать кого-либо в Суррент. Маленькой группке выживших приходится собрать свои вещи и высадиться на мокрый песок, перемешанный с черной пемзой, под которой похоронен их город. Руфина не хочет выбираться из лодки. Она рыдает и вопит, колотит Филоса по спине, требуя отвезти ее домой.

– Это не дом! – кричит она. – Нет!

Амара и Филос пытаются утешить ее, а рыбаки уже отталкивают свое судно от берега, начиная долгий путь обратно в Суррент.

– Где же они? – причитает Руфина. – Где Помпеи?

– Они исчезли, любовь моя, – говорит Амара, и голос ее срывается. – Мне так жаль.

– Они не могут исчезнуть. Не могут. – Руфина срывается на вой, в котором нет ничего детского; страдание, звенящее в нем, слышать невыносимо. Филос обнимает ее, прижав к себе маленькую головку, и Амара видит, что его лицо тоже мокро от слез.

– Может, все не так плохо, как кажется, – говорит Модестус нарочито бодро, хотя голос его охрип от эмоций. – Солдаты Рима здесь, и флот. Полагаю, они знают, что делают.

Он подталкивает своих родителей вперед, и выжившие вместе отправляются в путь через дюны. Несколько рабов плачут, а сын-подросток Модестуса испуганно смотрит вокруг, глотая слезы.

– Может, часть города уцелела. – В голосе Модестуса еще меньше уверенности, чем раньше. – Может, получится туда попасть. Может, все совсем не так плохо. Нельзя знать наверняка.

– Хватит! – восклицает Петрония вне себя от горя. – Хватит обращаться с нами как с детьми! Думаешь, ближайшие к Везувию улицы как-то уцелели? Мы разорены. Города больше нет. И нашего дома. Все исчезло.

Она опускается на землю, всхлипывая, но Модестус подхватывает ее, не давая упасть.

– Тише, тише, – шепчет он, сам едва не плача. – Тише, тише.

Так или иначе, они продолжают идти, пробираясь по пеплу и пемзе – у них нет другого выхода. Ни у кого нет сил на разговоры. Рыдания Руфины смолкают, сменившись тихой печалью, и Амара берет Филоса за руку. Она онемела от потрясения. Дорога кажется бесконечной, ноги постоянно тонут в пепле, а силы иссякают, подточенные отчаянием. Вскоре становится ясно, что палаточный лагерь не только гораздо дальше, но и намного больше, чем казалось на берегу. Они подходят ближе, и Амара понимает, что рядом с останками настоящего города возник лагерь из шкур и что, хотя Помпеи мертвы, сотни их обитателей, похоже, выжили. Эта мысль одновременно радует и настораживает. Она надеется найти своих друзей, но не представляет, откуда здесь вода, еда и ночлег для всех и в каких условиях окажется ее дочь. Сумки, с которыми она не расстается с тех пор, как покинула это место, бьются о ее бедра, когда она шагает по неровной земле. В голове всплывают мысли о сундуках с богатствами, которые она бросила в доме Юлии и которые теперь погребены под жуткими, исходящими дымом серыми холмами, нависшими над ними. Она подтягивает ремни сумок, прижимает их к себе, крепче вцепившись в оставшиеся вещи. Мысленно она перебирает то, что находится внутри: серебряное блюдо, украшения, драгоценные росписи. Даже дорогие ткани, защищавшие их с Филосом во время извержения, можно неплохо продать. В трех ее сумках больше богатств, чем многие люди могут накопить за всю жизнь. «И Деметрий будет щедр, – успокаивает она себя, – если я вернусь к нему в дом».

Смрад экскрементов, готовящейся пищи и немытых тел накрывает их еще до прихода в лагерь, как и шум голосов. Здесь толпы людей. Кто-то слоняется по лагерю, земля которого превратилась в серую грязь из-за дождя, кто-то сидит, скрючившись, возле палаток, а некоторые готовят пищу на костре. Амара с тревогой смотрит на пламя. Несколько солдат, возможно из флота самого Плиния, патрулируют лагерь, старательно уклоняясь от отчаявшихся просителей, мимо которых проходят.

Модестус спешит к ближайшему стражнику, даже не попрощавшись с Филосом и Амарой, и остальные домочадцы тянутся за ним. Солдат проходит мимо не останавливаясь, пекарь и его семья рысят следом. Вскоре они исчезают из виду.

Амара и Филос смотрят на лагерь с растущим недоумением. Здесь ужасно грязно и царит настоящий хаос.

– Что же нам делать? – шепчет Амара.

– Ты должна сообщить, кто вы такие, – говорит Филос. – Возможно, люди Плиния дадут вам с Руфиной защиту.

Они бродят по лагерю, высматривая знакомых из Помпеев. Лица людей, мимо которых проходит Амара, грязны и покрыты пеплом; некоторые пристально смотрят на нее, словно тоже надеются кого-то найти, другие же безучастны. Шумная группа беженцев, столпившаяся у палатки, указывает на то, что там – солдат. Тот пытается удержать напор толпы, отмахиваясь от людей, как от мух. Амара протискивается вперед, без стыда прокладывая себе путь локтями.

– Пожалуйста, – говорит она. – Я – Плиния Амара, вольноотпущенная покойного адмирала римского флота Гая Плиния Секунда. Мы только что прибыли. Мне нужно найти Юлию Феликс или хотя бы узнать, жива ли она. Она была одной из самых знатных гражданок Помпеев. Где я могу найти записи о ней?

– Вольноотпущенная? – спрашивает мужчина, игнорируя или не веря словам оборванной незнакомки о том, что она знает адмирала.

– Сначала мы считаем свободнорожденных граждан. Когда все они будут зарегистрированы, мы займемся вами.

– Но в этом нет никакого смысла, – говорит Амара. – Можно мне хотя бы узнать, зарегистрирована ли Юлия Феликс? Чтобы я понимала, где ее искать?

Охранник игнорирует ее вопрос:

– На вашем месте я бы отправился за едой и кровом. Это в том конце лагеря.

Он идет дальше, на ходу отмахиваясь от людей, которые следуют за ним.

– Я не понимаю, – говорит Амара. – Почему бы им просто не регистрировать всех по мере появления?

– Вероятно, для того, чтобы самых богатых можно было устроить с бо́льшим удобством и обеспечить лучшими припасами, – отвечает Филос с проницательностью человека, привыкшего быть в самом низу пирамиды.

Они идут в направлении, указанном стражником. Место найти несложно. Несмотря на грязь, здесь соблюдается подобие порядка: палатки стоят ровными рядами, как в обычном римском городе. В центре солдаты разбили лагерь внутри лагеря, а снаружи расставили еще кольцо стражи. Амару и Филоса впускают как одну семью и велят идти к палатке с припасами. Снаружи выстроилась длинная очередь. Люди в очереди выглядят измученными и безучастными, а некоторые из детей помладше, уставшие стоять, плачут и жалуются. И лишь два мальчика с забрызганными грязью ногами гоняются друг за другом, радостно визжа. Один из солдат улыбается детям, делая вид, что хочет догнать их, от чего мальчики визжат еще громче.

Снова начинается дождь, и Амара прижимается к Филосу, пытаясь укрыть дочь. Руфина не проявляет ни капли любопытства или живости. Ее снова привязали к отцу, и она жмется к нему, широко распахнув серые глаза, полные горя и страха. Когда они входят в палатку, Амара дрожит от холода. Внутри мрачно, пахнет древесным дымом и жиром. Два измученных стражника раздают хлеб и воду, отбиваясь от просьб о добавке. Припасы сильно ограничены, потому что всё везут из-за города. Амара с благодарностью вспоминает, что Филос решил запастись едой перед их отъездом из Суррента: хлеб, головка сыра и кусок копченой кабанятины лежат в одной из их сумок.

За кров отвечает другой, более напыщенный стражник. Их семья слишком мала, чтобы выделить ей отдельную палатку, поэтому их отводят в сторону, а затем пристраивают к двум другим семьям: вдове с сыном и пожилой паре с двумя рабами. Супруги, похоже, весьма состоятельны, и Амара надеется, что так у них меньше шансов быть ограбленными или убитыми соседями по палатке.

Солдат объясняет, как поставить палатку, и отправляет их восвояси. Филос, два раба и сын вдовы выносят столбы, веревку и тяжелые рулоны козьих шкур наружу, в основной лагерь. Они не хотят уходить далеко от солдатского лагеря, надеясь, что он окажется хоть какой-то защитой, но наступают сумерки, и найти место для ночлега непросто. Из-за дождя по густому пеплу и обломкам становится еще труднее идти, и единственное пригодное место, которое удается найти, – крошечный пятачок, зажатый между двумя палатками. Филос и другие мужчины пытаются установить палатку, но это невозможно без того, чтобы не задеть шкуру палатки, стоящей рядом. Несколько ее обитателей выходят под дождь, и Амара ожидает ссоры, но вместо этого незнакомцы молча начинают помогать. Она сжимает Руфину в объятиях и со слезами на глазах наблюдает, как мужчины трудятся сообща.

И вот палатка поставлена, но внутри нее темно и сыро. Козья шкура, расстеленная на земле, едва защищает их от грязи, но все же они забираются внутрь и ждут, когда пройдет дождь. Охранник, раздающий еду, сказал, что на краю лагеря вырыты уборные, но, судя по запаху от земли, Амара подозревает, что не все потрудились идти так далеко. Внутри ужасно тесно. Рабы вынуждены занимать самые сырые места у входа, а Амара и Филос устроились в середине.

– Не так уж много места, правда? – говорит вдова, примостившись рядом с Амарой. – Мы вернулись только для того, чтобы посмотреть, что осталось от города. Я очень надеялась, что нам удастся что-нибудь спасти. Но, думаю, утром мы уйдем.

– Куда отправитесь? – спрашивает Амара.

– В Неаполис, – отвечает вдова. – Туда мы пошли, когда взорвалась гора. Там тяжело, в городе много беженцев, но все же гораздо лучше, чем здесь, – это я тебе точно говорю.

– Там нужно быть осторожнее, – предостерегает пожилой мужчина, сидящий в задней части палатки. – Я слышал, что в ту сторону направляются всякие негодяи. Рабы, выдающие себя за вольноотпущенных, и прочий сброд.

Вдова цыкает себе под нос. Филос и Амара молчат. Дождь усиливается, бьет по шкурам над головами, а вокруг темнота. После того как хлеб съеден, им больше нечем заняться, и небольшая группа выживших собирается спать, стараясь поудобнее устроиться в грязи.

Амара просыпается рано. Она и представить не могла, что какое-нибудь ложе принесет ей больше страданий, чем ее кровать в «Волчьем логове», но тогда, лишь мечтая сбежать от Феликса, она и не подозревала, что ее втиснут в затхлую палатку, разбитую на костях мертвого города.

Она подталкивает Филоса, и они перелезают через сгрудившихся у входа рабов, ныряя в бледно-розовый рассвет. Руфина сонно открывает глаза, потом снова закрывает их и прижимается к отцу, не желая встречать новый день. Они вешают на себя все сумки, не собираясь ничего оставлять, и бредут к краю лагеря, к уборным. Смрад от вырытой траншеи почти невыносим.

– Мы не можем здесь оставаться, – говорит Амара. – Нужно уходить.

– Ты хочешь отправиться в Неаполис? – спрашивает Филос. – Можешь послать оттуда весточку для Деметрия.

– Сначала я хочу попытаться разыскать Юлию и Ливию или Друзиллу. Должен быть способ найти их здесь, даже если нам придется спрашивать в каждой палатке.

Они идут обратно через лагерь, который только-только начинает оживать. Руфина висит на шее отца, прижимаясь своим личиком к его лицу, широко распахнутые серые глаза внимательно смотрят по сторонам. Они так похожи друг на друга, что у Амары щемит сердце. Она знает, что нужно сообщить о себе, чтобы все закончилось, но не может расстаться с иллюзией семьи. Сейчас не может.

– Пока не узнаем, что случилось с Юлией, – говорит она, – думаю, мы оставим все как есть и скажем людям, что мы вольноотпущенные члены ее семьи. Так будет безопаснее.

Филос испытующе смотрит на нее.

– Очень хорошо, – говорит он.

– Наверное, нам пора искать Юлию.

Амара останавливается и смотрит на окружающие их палатки, не зная, с чего начать. Кажется, что они достигли края света. Позади них возвышаются всё еще тлеющие останки Помпеев. Теперь она замечает, что серые холмы повторяют очертания старых городских стен, а значит, они расположились лагерем на том берегу, что когда-то находился за гаванью, к югу от города. Амара прищуривается. Над дымящимися руинами погребенного города торчит пик, в котором можно узнать башенку храма Венеры, а за ним возвышается темный контур зловещей горы. Над новым, разбитым на скорую руку лагерем висит голубая дымка, и невозможно понять, что это – дым от костров или остатки пепла, который выплюнул Везувий. Возможно, и то и другое. Амаре кажется, что она никогда не избавится от запаха гари в волосах и одежде, от едкого серного душка в ноздрях. Иногда она не знает, можно ли еще доверять своим чувствам, реальный ли это запах или воображаемый.

Поначалу ей нелегко вторгаться к незнакомцам, громко выкрикивать имена в палатках, где спят люди, но вскоре Амара забывает о неловкости, доведенная до отчаяния. Они бродят все утро, исходив лагерь вдоль и поперек в поисках Друзиллы, Примуса, Юлии, Ливии, а также друзей Филоса, тех, с кем он работал вместе много лет. Иногда они натыкаются на едва знакомые лица – портниха из лавки Верекундуса, человек, продававший горшки на Форуме, – но Амара не встречает тех, кого любит, чьи лица так жаждет увидеть. Филосу везет больше. Во время первой же вылазки на главную дорогу они замечают его старого друга Виталио, раба из дома Руфуса. Филос с Виталио обнимаются, чуть не плача от радости, но Амара боится, что они найдут здесь и ее бывшего возлюбленного, что Руфус потребует Филоса в качестве своего раба. Она прерывает дружескую беседу мужчин и спрашивает, где Руфус. Виталио отводит ее в сторону, подальше от Руфины, чтобы сообщить, что, по его мнению, семья погибла после того, как отец Руфуса, Гортензий, настоял на том, чтобы все они укрылись в доме. Амара прижимает руку ко рту, не зная, отчего так больно в груди – от горя или от вины за облегчение, которое она испытывает.

Руфус – не единственный, кого она боится встретить среди выживших. Она заглядывает в каждую палатку, надеясь, что отзовутся Друзилла или Юлия, и опасаясь, что вместо них найдет Феликса. Амара не сомневается, что в условиях беззакония, царящего в лагере, ее бывший хозяин не задумываясь ограбит или даже убьет ее семью. Однако Феликса тоже нигде нет. Нет ни Виктории, ни Галлия, ни Бероники. Как будто никого из ее прежних знакомых никогда и не существовало. Клятва Британники сжечь «Волчье логово» дотла не выходит у Амары из головы, как и абсурдная мысль, что две мстительные волчицы каким-то образом в ответе за гнев горы. В конце концов, Фортуна – переменчивая богиня, которой доставляет удовольствие уничтожать не только врагов своих последователей, но и все, что попадется под руку.

К полудню Амара вынуждена признать, что если ее друзья и выжили, то их здесь нет. Они с Филосом устало плетутся к центру лагеря, но чем ближе они подходят, тем оживленнее становится вокруг: солдат гораздо больше, чем было совсем недавно. Стражники расталкивают людей, оттесняя их к краям палаточного лагеря. Амара крепче сжимает руку Филоса, опасаясь того, что на них надвигается, и вскоре вдоль всего пути возникают ряды солдат. Они выстраиваются широкой блестящей фалангой. Амаре вспоминаются похороны Веспасиана, хотя белые камни виа Сакра совсем из другого мира, нежели эта мрачная дорога.

– Что происходит? – спрашивает Филос одного из стражников.

– Помпеи удостоились высокой чести, – отвечает тот. – Император прибыл в Кампанию.

– Император Тит здесь? – восклицает Амара в полном изумлении. – Но я его знаю!

Ее слова вызывают смех. Мысль о том, что оборванная беженка знакома с правителем величайшей империи мира, слишком абсурдна.

– Что ж, – снисходительно говорит солдат, – надеюсь, тебе доводилось слышать о нем. Надеюсь, всем доводилось.

Амара понимает, что сейчас не время настаивать на том, что она обручена с одним из императорских вольноотпущенников из свиты Тита или что она в дружеских отношениях с его бывшей сожительницей, царицей Береникой Иудейской. Ей не поверят.

– Смогут ли люди подать ему прошение?

– Не все, – говорит стражник. – Были выбраны несколько семей.

– Могу ли я как-нибудь увидеть его? – спрашивает она. – Пожалуйста. Наш патрон находится у него на службе.

Солдат переводит взгляд с Амары на Филоса и Руфину – грязную, как оборванка, – и сердце Амары замирает, угадывая его ответ.

– Просители уже выбраны, – повторяет он добродушно, но твердо.

Они ждут почти так же долго, как Амара с Сатурией во время похоронной процессии в Риме, но здесь ждать совсем не так комфортно. Руфина хнычет от голода, и Филос отдает ей бо́льшую часть хлеба, который у них есть. Проходит целая вечность, и вот наконец они слышат оглушительный рев труб, а по толпе проносится взволнованный ропот. Некоторые из выживших рыдают, другие ликуют, выкрикивая имя императора, и этот шум едва не заглушает трубы. Руфина зажимает уши руками, не вынося все это. Амара встает на цыпочки, стараясь как можно выше подняться в грязи, и видит римские штандарты, плывущие над толпой, и, кажется, мельком Тита на белом коне. Затем штандарты исчезают в относительной безопасности центрального лагеря, уводя за собой императора.

Ожидание растягивается еще на час. Толпу держат на расстоянии, пока Тит раздает хлеб избранным, и вот снова рев труб и радостные возгласы возвещают о том, что он покидает лагерь, вероятно, чтобы взойти на борт того судна, которое доставило его сюда из Рима. Амара гадает, останется ли Тит в Мизене, в доме своего друга адмирала. Мысль о прекрасной вилле, где уже нет Плиния, вызывает всплеск невыразимой тоски.

Солдаты расходятся, и все наконец-то могут идти куда хотят. Когда они снова бредут через лагерь, Амара понимает, что атмосфера изменилась: слышен смех, у людей словно появилась надежда. Пусть ожидание было утомительным, но внимание со стороны Рима доказывает, что о них не забыли. У своей палатки они с Филосом обнаруживают, что вдова и ее сын заняты упаковкой своих вещей.

– Уже готовы корабли, которые отвезут людей в Неаполис и Остию, – объясняет вдова. – Все, что вам нужно, – это зарегистрироваться перед тем, как сесть на корабль, чтобы была запись. Если вы хотите уехать, то сейчас у вас есть шанс.

– Нужно ехать, – говорит Амара, хватая Филоса за руку. – Здесь нам делать нечего. И возможно, мы найдем имя Юлии в записях. Вероятно, она уже уплыла!

Филос смотрит на нее, и она видит сомнения на его лице, мгновенно понимая их причину. Расписаться в официальном реестре – значит отказаться от своей свободы, вернуться в рабство. Она отпускает его руку. Амара с ужасом ждала этого момента, а теперь он обрушивается на нее, не давая подготовиться, решить, что же делать дальше. Филос – раб, и ничего не изменилось. И тут на свет выходит мысль, которую она до сих пор старательно прятала: «Если только мы не продолжим лгать».

Амара думает о богатстве, лежащем в сумках, которые они несут. Этого достаточно, чтобы начать все сначала. Но уже не богатой женщиной, не влиятельной куртизанкой, а обычной женой и матерью, вышедшей замуж за человека, который умеет вести дела. За мужчину, который будет поддерживать и беречь ее каждый день своей жизни, который заслуживает возможности быть свободным.

Она отходит от палатки, слишком задумавшись, чтобы попрощаться с вдовой, и Филос следует за ней, с Руфиной, сидящей у него на плечах.

– Что случилось? – спрашивает он, не в силах скрыть беспокойство в голосе.

Сердце Амары выпрыгивает из груди. В глубине души она знала, что этот выбор неминуем, хотя и пыталась притвориться, что ей никогда не придется его делать.

– Я не хочу оставлять тебя, – произносит она, с трудом выталкивая слова. – И может быть, мне не придется.

Филос не спрашивает, что она имеет в виду. Нет смысла притворяться, что он не понимает, о чем речь. Речь о жизни, которую они обещали друг другу много лет назад. Той жизни, которую пообещала ему Амара, поклявшись сделать все, что в ее силах, чтобы выкупить его свободу.

– Это наш шанс, Филос, – говорит она, и на глаза ее наворачиваются слезы. – Извлечь немного счастья из всего этого кошмара. Жить как семья. Стать… кем-то другим.

– Ты понимаешь, – спрашивает он, беря ее за руку, – я имею в виду, действительно понимаешь, что будет означать этот выбор? От чего ты отказываешься и чем ты рискуешь? Я никогда бы не потребовал этого от тебя, Амара. Ты не должна мне свою жизнь. И никогда не была.

– Я знаю, – отвечает Амара. – Но я люблю тебя.

Филос смотрит на нее, приоткрыв рот, и в ней растет уверенность.

– Я люблю тебя, – повторяет она. – А что еще, в конце концов, имеет значение?

Филос собирается ответить, сказать ей, что тоже любит ее, но Руфине надоедают их перешептывания, и она решает вмешаться.

– Я люблю его, – восклицает она, обхватывая лицо отца пухлыми ручками. И все трое смеются, но в этом смехе слышны слезы.

– Может быть, нам стоит отправиться на корабль, – говорит Филос. Он смотрит на нее, и между ними вспыхивает нечто такое, чего Амара никогда не испытывала. – Я люблю тебя, Плиния Амара. И я всегда буду стараться заслужить тебя.

Когда они возвращаются на берег, Амара все еще согрета любовью к Филосу, но в то же время значимость сделанного ею выбора невообразима. Кажется невозможным, что она больше никогда не войдет в дом Деметрия, не отдохнет в его прекрасных садах и не будет укрыта сенью его несметных богатств. «Я никогда больше не увижу Деметрия», – последняя мысль вызывает противную дрожь внутри. Амара пытается подавить чувство вины, пока оно не задушило ее. Она говорит себе, что Деметрий не любит ее, не так, как Филос, и все же в глубине души знает, что Деметрий любит ее настолько сильно, насколько он вообще способен любить. Ее потеря причинит ему огромную боль, а его последние годы в ее отсутствие будут более мрачными и одинокими.

– Какие имена мы выберем для реестра? – спрашивает Филос негромко, хотя они намеренно держатся в отдалении от других беженцев, идущих этим путем. Руфина, привязанная у него на спине, к счастью, быстро уснула.

– Я снова стану Тимаретой, – говорит Амара. – По крайней мере, это правда.

– Я не могу снова стать Руфусом, – замечает Филос, имея в виду имя, данное ему первым хозяином, до того как он получил нынешнее. Он смотрит на Амару, иронично подняв бровь. – Почему бы тебе не выбрать что-нибудь?

– Я не могу дать тебе имя! – возмущается Амара.

Филос пожимает плечами:

– Ну, если мне не понравится, я его не возьму.

Амара на мгновение задумывается:

– Фиделиус[4].

– Фиделиус? – Филос громко смеется. – Это просьба или приказ?

– Это вывод.

Филос останавливается, притягивая ее к себе для поцелуя:

– Прекрасно. Пусть будет Фиделиус.

Его веселье заразительно и отчасти заглушает чувство вины, терзающее Амару за уход от патрона. Она целует Филоса в ответ, позволяя себе насладиться мыслью о том, каково это будет – проводить дни с мужчиной, которого она любит и уважает, жить одной семьей с Руфиной. В конечном счете до встречи с Деметрием именно этого она хотела больше всего.

Они встают в очередь на корабль в Неаполис, кивая в знак приветствия вдове и ее сыну, стоящим впереди. Амара снова поражается невозможности своего положения. Глядите, вот она собирается сбросить свою прежнюю жизнь, как старый плащ, похоронив ее в разрушенном городе за спиной. Неужели все может быть так просто? Она оглядывается на темные, дымящиеся холмы, вспоминая слова пекаря Модестуса о беглых рабах: «…снова будет как со Спартаком…» Страх сковывает Амару. Ее выбор – это не только личная жертва, но и преступление. Она крепче сжимает руку Филоса, внезапно испугавшись разоблачения. Подобная потеря была бы просто нелепа, при всей ее тяжести – отказаться от богатой жизни с Деметрием и лишиться Филоса по вине властей.

– С тобой все в порядке? – Филос пристально смотрит на нее, словно пытаясь прочесть ее мысли, и она видит, как нелегко даются ему следующие слова: – Ты не должна этого делать, если сомневаешься. Я пойму.

– Нет. – Амара, наклонившись, снова целует его, и любовь ее лишь крепнет после его вопроса. – Именно этого я хочу.

Они подходят к началу очереди. Солдат, регистрирующий их, ищет имя Юлии Феликс, и, хотя Амара особо не надеется, что он найдет ее, она все равно сокрушается, когда мужчина качает головой.

– Вы оба из ее семьи? – спрашивает солдат.

– Да, – отвечает Амара, забывая, что, будучи замужней женщиной, она должна позволить мужу говорить за них обоих.

Стражник смотрит на Филоса, словно не слыша ее:

– Имена.

– Я – Фиделиус, это моя жена Тимарета и моя дочь… Фиделия. Юлия Феликс – наша патронесса.

– Как ее вольноотпущенный ты имеешь право на часть ее состояния, если ее не найдут живой. Так распорядился император.

– Нет, – врывается Амара. – Мы не можем взять ее деньги!

Солдат смотрит на нее, прищурившись с подозрением. Тот, кому нечего скрывать, не отказывается от денег.

– Если вы не хотите получить то, что вам причитается, вы можете решить этот вопрос с ее племянницей, Ливией Бальбиной.

– Ливия жива? – всхлипывает Амара, хлопая в ладоши от радости, не задумываясь о внезапной опасности. – О, слава богу!

Она обнимает Филоса, охваченная эмоциями от того, что хоть один из дорогих ей людей жив.

Солдат велит напарнику отвести их в сторону.

– Ливия Бальбина действительно жива. И она дала нам список своих домочадцев, который у меня при себе. – Он делает паузу, позволяя осознать его слова. – Ни одного из вас в нем нет.

У Филоса и Амары нет возможности наедине решить, что они скажут Ливии, или обсудить, как подготовить ее к рассказанной ими лжи. Стражник, который ведет их обратно в лагерь, не оставляет их наедине ни на минуту. Пепел и камни сыплются из-под их ног, когда они снова бредут по серым дюнам, и чем ближе они подходят к погребальному кургану Помпеев, тлеющему над палатками, тем хуже чувствует себя Амара. Похоже, из его тени не так-то просто выбраться.

Когда они добираются до палаточного городка, шум будит Руфину, и ее детский восторг от того, что она снова увидит тетушку Ливию, смягчает отношение стражника. Он становится заметно добрее к ним, объясняя, что, возможно, Ливия Бальбина, поглощенная горем, просто забыла записать все имена. Зная правду, Амара не успокаивается. В глубине души она не верит, что Ливия может желать ей зла, но вреда не избежать, если она вовремя не поймет их обмана. Они отправляются в центральный лагерь, где находится Ливия. Видно, Филос был прав, когда говорил, что богатые свободнорожденные граждане пользуются большей защитой. Неудивительно, что они не смогли ее найти. Амара лишь надеется, что они не наткнутся на его хозяина, Руфуса.

Солдат переговаривается с несколькими своими товарищами, спрашивая, куда идти, а затем приводит их к палатке, подняв полотнище над входом. Амара бросается внутрь, опережая Филоса и Руфину, и не дав стражнику возможности объявить о них.

– Ливия! – кричит она.

В центре палатки поднимается с пола сгорбленная фигура, в которой невозможно узнать ту полную жизни женщину, которую Амара оставила в Помпеях. Ливия смотрит на Амару как на привидение.

– Ты жива. – Она заглядывает за спину Амары и видит Филоса, несущего Руфину. – Вы все живы.

Ливия испускает стон, и Амара бросается к ней с объятиями. Они обнимают друг друга, всхлипывая, и слезы их вызваны не только облегчением от того, что они нашли друг друга, но и потерей Юлии. Только теперь, видя Ливию в одиночестве, Амара полностью принимает то, что Юлия мертва. В конце концов они отпускают друг друга, и Ливия обхватывает лицо Амары руками, судорожно покрывая его поцелуями.

– Что ж, вот и счастливое завершение, – извиняющимся тоном говорит Филосу охранник. – Прошу прощения за подозрения. – Он подходит к Ливии: – Твой вольноотпущенный Фиделиус и его семья вернулись к тебе.

Ливия непонимающе смотрит на него:

– Кто?

– Твой вольноотпущенный Фиделиус, – медленно произносит стражник, указывая на Филоса и, очевидно, считая, что Ливия слишком взволнована, чтобы вникнуть в его слова. – Его жена Тимарета и их дочь.

Ливия по-прежнему смотрит на Филоса.

– Фиделиус, – повторяет она. – И его дочь.

– Да, – терпеливо объясняет стражник. – Их не было в списке.

– Нет. – Ливия смотрит на Филоса. – Не было. – Она поворачивается к Амаре: – Но теперь они здесь, и это главное.

Амара снова начинает плакать – и от облегчения, что Ливия дала им защиту, и от стыда за то, что солгала. Ливия целует ее, убирая волосы с лица.

– Дорогая моя, не о чем плакать. Юлия всегда говорила, что у нее глаза отца. – Ливия смотрит на нее с легким намеком на улыбку.

Женщины встречаются взглядами, и между ними проносятся нерассказанные истории их жизней. Амара понимает, что Юлия, должно быть, знала ее тайну.

– Тебе известно, что она для меня значила, – говорит Ливия, и голос ее невыразимо печален. – Не было такого, чем бы мы с ней ни делились.

– Я знаю, – отвечает Амара.

Ливия снова плачет, обнимая Амару, возможно испытывая облегчение от того, что рядом есть кто-то, кто осознаёт значение понесенной ею утраты. Утешая ее, Амара, наконец обращает внимание на других людей, сгрудившихся в палатке. С ужасом она понимает, что здесь находятся несколько домочадцев Юлии, которые видят их встречу. Примигения сидит со своим сыном Сервиусом. Здесь же привратник, управляющий и множество рабов, которые знают, кто она на самом деле. Ливия чувствует, как напряглось тело Амары, и поднимает глаза, проследив за ее взглядом. Слегка качает головой. Было бы слишком подозрительно выгнать их всех на глазах у стражника. Придется положиться на наглость.

Ливия расправляет плечи, возвращая свой прежний, более уверенный вид, и зовет Филоса к себе. И тут же забирает Руфину из его рук.

– Моя дорогая девочка, – воркует она. – Наверное, ты была очень храброй!

Руфина обнимает Ливию, прижимаясь к ней:

– Где Юлия?

– Дорогая малышка, – говорит Ливия. – Ее здесь нет.

– Я увижу ее потом? – спрашивает Руфина.

– Может быть, – отвечает Ливия дрогнувшим голосом.

Она поворачивается и обращается к Филосу, передавая Руфину обратно в его руки:

– Мы уходили через несколько часов после вас. В конце концов мне удалось убедить ее последовать твоему совету и бежать. Но тогда все уже стало гораздо хуже, и часть крыши обрушилась, когда мы пытались выбраться.

– Мне очень жаль, – отвечает Филос. – Представить не могу, какой ужас ты пережила.

– Я даже не смогла ее найти, – говорит Ливия, снова начиная плакать. – Ее так сильно завалило. Мне пришлось уйти, я ничего не могла сделать, я не могла ее спасти.

Амара снова обнимает Ливию, думая о Плинии.

– Ты ничего не могла сделать, – произносит она твердо, обращаясь как к себе, так и к Ливии. – Ты должна была уйти. Она хотела бы, чтобы ты жила. Ты это знаешь.

– Спасибо, дорогая, – шепчет Ливия.

Стражник прерывает ее, возможно опасаясь нового потока слез.

– Госпожа, я нужен на корабле. Я сказал вашему вольноотпущенному, что он имеет право на часть имущества Юлии Феликс, но он отказался. Полагаю, потому, что теперь они останутся с вами? В таком случае я возвращаюсь обратно на берег.

– Нет, ты не должен отказываться от подарка Юлии, – быстро говорит Ливия, поворачиваясь к Филосу. – Она хотела бы, чтобы вам троим что-нибудь досталось. И я знаю, что вы не можете остаться со мной. Катастрофа только ускорила нашу разлуку.

Амара хочет еще многое сказать, но не решается говорить открыто в присутствии мнущегося рядом стражника, которому явно не терпится отвести их обратно на корабль.

– Куда ты отправишься?

– У меня есть семья в Риме. Дальняя родственница Юлии, тоже кузина моего покойного мужа. – Ливия пытается улыбнуться. – Так что я буду доживать свои дни как подобает женщине моего положения. Так поступает каждая женщина, оставляющая прежнюю жизнь в могиле.

Амара берет руки Ливии в свои, желая хоть как-то почтить потерю подруги, сказать ей, что она понимает, с какой пустотой та столкнулась.

– Дорогая моя, – шепчет Ливия, притягивая Амару ближе, так что их лица почти соприкасаются. – Есть кое-что еще. Ты видела мою любимую подругу Амару? – Между ними воцаряется молчание. Амара не может ничего сказать, она слишком потрясена, чтобы говорить. – Это очень печально, – продолжает Ливия, еще сильнее понижая голос, чтобы никто из домочадцев не услышал. – Наверное, ей не удалось выжить. Я спрашиваю, потому что ее патрон, Деметрий, отправил сюда гонца в свите императора, надеясь найти ее. Думаю, он очень огорчен ее потерей.

Амара прижимает руку ко рту, как будто это может как-то ослабить ужасное чувство вины, которое вызвали слова Ливии. Деметрий ищет ее. Он отчаянно хочет найти ее живой. А она бросает его на произвол судьбы. Амара пытается сдержать слезы, сгорбившись, чтобы скрыть свою боль. Она поднимает глаза на Ливию, но не находит на лице подруги осуждения, только жалость.

– Надеюсь, ты понимаешь, что я должна была рассказать тебе, дорогая. Я не думаю, что ты встретишь ее, но нельзя знать заранее.

Амара пытается взять себя в руки, не смея даже взглянуть на Филоса, не желая, чтобы он был свидетелем того, как она горюет о своем патроне, хотя теперь она никогда не сможет этого скрыть.

– Я знаю, что Амара не хотела бы, чтобы Деметрий омрачал свою жизнь трауром, – шепчет она, тщательно подбирая слова, поскольку знает, что это единственное послание, которое она когда-либо сможет передать человеку, едва не ставшему ее мужем. – Я знаю, что она любила его и была невероятно благодарна за все, что он для нее сделал.

Ливия кладет руку на плечо Амары, а затем поворачивается к Филосу:

– Надеюсь, ты осознаёшь всю ценность своей жены, Фиделиус. И всегда будешь заботиться о ней.

– Всегда, – говорит Филос. – Я обещаю.

– Полагаю, она никогда не нуждалась в особой заботе. – Ливия улыбается Амаре, и даже в ее грусти есть намек на былое лукавство. – Юлия всегда говорила, что ты самая решительная женщина из всех, что она встречала. Что у тебя хватка волчицы, и ты добьешься успеха в любой ситуации, неважно, как малы шансы. Так что живи своей жизнью, моя дорогая. И докажи, что она не ошиблась.

В воздухе витает сладкий аромат фенхеля и лаванды, а Амара измельчает травы на мраморной столешнице. В окно льется солнечный свет, и звуки улицы наполняют маленький магазинчик, выходящий на дорогу. Она слышит смех соседки Эвмелии, которая торгует на тротуаре, уговаривая другую женщину купить побольше сушеных фруктов для Сатурналий. Стоящий рядом с Амарой Фиделиус разговаривает по-гречески с покупателем, советуя тому лечение для дочери, у которой жар.

– Бодрящий отвар из чеснока и меда подмешивают в чай, – говорит он. – Пить два раза в день, утром и вечером. И лучше всего добавить немного имбиря. Моя жена сможет приготовить для тебя это лекарство.

– Имбирь стоит дорого, – ворчит мужчина. – Наверняка жар спадет сам собой еще до начала фестиваля. Это жена настояла, чтобы я пришел сюда. Она не хочет выходить из дома, просто сидит и рыдает. Даже рабу не доверит лекарство.

– Твой ребенок очень мал, – говорит Фиделиус, пропустив мимо ушей слова покупателя, что его заставили сюда прийти. – Много имбиря не потребуется. Моя жена Тимарета отлично готовит отвары. Ее отец был врачом в Аттике.

– Сколько?

– Пятнадцать сестерциев.

Мужчина тяжело вздыхает.

– Очень хорошо, – говорит он, не глядя на Амару.

Фиделиус легонько трогает дочь за плечо; она сидит под прилавком по другую сторону от него и плетет венок для Сатурналий.

– Не могла бы ты принести матери мед и чеснок?

Фиделия откладывает пучок еловых веток и остролиста, а отец поднимает табурет, на котором она сидела, и идет с ней в другой конец лавки. Он ставит табурет, чтобы она могла встать на него и дотянуться до полок, а затем ждет, пока она выберет нужные баночки, произнося по буквам названия ингредиентов. Амара знает, зачем Фиделиус это делает: чтобы их ребенок мог читать как можно больше в течение дня.

– Спасибо, любовь моя, – говорит он, когда Фиделия передает ему баночки с чесноком и медом.

Амара достает из тайника под прилавком флакон с драгоценным соком имбиря, а Фиделиус приносит ей все остальное. Теперь, когда он перестал быть Филосом, он двигается по-другому. Амару до сих пор удивляет, как сильно изменила его нынешняя жизнь. Он кажется выше ростом, и хотя его спокойные манеры остались прежними, но теперь они вызывают уважение, которого ему всегда не хватало, когда он был рабом.

Их заказчик наблюдает за Фиделией, пока девочка возвращается к своему венку.

– Ты научил свою дочь читать?

– Она читает по-латыни и по-гречески, – отвечает Фиделиус. – Оба языка необходимы для нашей торговли. Она уже умеет сама готовить простые лекарства.

– Из какой части Аттики твоя жена?

– Из Афидны, – отвечает Фиделиус за Амару.

Она привыкла молчать в присутствии новых клиентов. Они обосновались в греческом районе Неаполиса, и хотя большинство семей их соседей уже несколько поколений живут в Италии, но кое-что в отношении к женщинам напоминает ей о родном городе. Сама Амара пользуется большей свободой действий благодаря мужу-италийцу.

– Но ты не грек, – констатирует мужчина очевидное, учитывая акцент Фиделиуса. – Ты из Кампании, да? Ты освободил ее, чтобы жениться на ней?

Амара продолжает давить чеснок, чувствуя его горьковатый аромат. Они с Фиделиусом долго продумывали свою историю. Что сначала он получил свободу, а потом выкупил ее. Это самый безопасный вариант для ее женской чести, подразумевающий, что, даже будучи рабыней, она была – морально, если не юридически – замужем.

Фиделиус склоняет голову в знак согласия и кладет руку на спину Амары.

– Ее ценность для меня неизмерима.

Правда – это история, которая не сулит им ничего, кроме позора. Немыслимо, что Амара когда-то была рабыней в борделе, а потом стала влиятельной куртизанкой, разбогатев благодаря своему телу и уму, изменяла обоим своим патронам с рабом, который теперь играет роль ее мужа. И что, воспользовавшись неразберихой после извержения Везувия, эти коварные лжецы продолжают наживать свое состояние, как лисы из басни, полные решимости обеспечить лучшее будущее своему ребенку, чей статус свободнорожденного тоже ложь, ведь он украден у человека, который даже не был ее отцом. Амара начинает ложкой переливать снадобье для любопытного покупателя в банку. Она никогда не сможет рассказать, кто она такая, да и не хочет. И все же полное уничтожение ее прошлой жизни по-прежнему причиняет ей боль. Возможно, именно поэтому она не чувствует себя Тимаретой, ведь внутри она все еще Амара, а вот Филос без оглядки превратился в Фиделиуса.

Амара передает банку мужчине, глядя ему прямо в глаза.

– Давайте ребенку по ложке этого снадобья при каждом приеме пищи, – произносит она глубоким, сильным голосом, устав от того, что о ней говорят так, словно ее нет рядом. – Размешайте в чашке горячей воды, чтобы все растворилось, и дайте остыть, прежде чем дочь выпьет. И молитесь о ее скорейшем выздоровлении Афине Палладе.

Покупатель, выслушав Амару, поворачивается к Фиделиусу, чтобы ответить:

– За такую цену, я надеюсь, оно поможет.

Мужчина покидает лавку, и Амара тянется к Фиделиусу. Он коротко обнимает ее и целует в лоб, после чего они расходятся.

– Мне нужно отнести это Айрин, – говорит Амара, показывая на отвар из фенхеля и лаванды. – Она должна родить со дня на день.

– Конечно. Можешь не торопиться. – Он поворачивается к их дочери: – Ты ведь можешь помочь мне с магазином, правда?

Фиделия кивает отцу, преданно глядя на него широко распахнутыми глазами. Он всегда будет ее любимым родителем. Ее не пришлось уговаривать считать Филоса своим отцом, ведь он всегда был самым важным человеком в ее жизни, в то время как Руфус едва запечатлелся в ее памяти. Но даже если Фиделия начинает забывать свою жизнь в Помпеях – острые грани стираются, как галька, обкатанная морем, – отсутствие матери в раннем возрасте все еще сказывается.

Амара направляется к выходу, разминувшись с очередным покупателем, и, прежде чем выйти на улицу, проверяет, надежно ли закреплено покрывало, прячущее ее волосы. Она кивает своей соседке Эвмелии, махнувшей рукой в знак приветствия, а затем бодро шагает по тротуару. Улицы здесь окрашены в те же яркие красные и желтые цвета, что и в Помпеях, а воздух имеет тот же приморский привкус. И все же Амара никогда бы не спутала одно с другим. Неаполис – город побольше, и его длинные узкие улочки то поднимаются, то спускаются с крутых холмов, а с некоторых открывается роскошный вид на сверкающее синее море в туманной дымке. И теперь беженцы, чьи дома были разрушены гневом горы, еще больше растягивают улицы города, а самые невезучие по-прежнему живут в палатках на его окраинах. Император Тит вкладывает деньги в строительство новых районов Неаполиса – один из них назван в честь разрушенного морского курорта Геркуланум, – а также новых бань и большей арены. Непрекращающийся стук молотков, бесконечное мелькание телег и каменщиков – все это делает город более оживленным, многолюдным и хаотичным, чем Помпеи. Иногда он почти напоминает ей Рим.

На углу улицы Амара останавливается. Она поднимает руку, касаясь основания святилища в стене – небольшого углового алтаря Афины Паллады, обвитого змеями. Ярко раскрашенная статуя богини стоит в своей нише и смотрит на дорогу, а от тлеющего у ее ног подношения исходит резкий запах благовоний. Эта Афина совсем не похожа на драгоценную стеклянную статую, которую Амара помнит по родительскому дому, но все же приятно, что богиня – покровительница Аттики находится здесь, так близко от ее нового дома. Греческий район, в котором она живет, более старый и обветшалый, чем новые улицы и дома, строящиеся в Неаполисе, но Амара и Фиделиус ухватились за первое подвернувшееся предложение, не желая, чтобы богатство, накопленное ею в качестве куртизанки, иссякло. Временами Амару охватывает паника: от неустроенности их жизни, от осознания того, что ей уже никогда не вернуть то огромное богатство, которым она когда-то владела. Но вид Везувия, возвышающегося над крышами домов, странным образом гасит эту тревогу. Смерть стоит на пороге ее дома, и Фортуна повернет свое колесо, какие бы планы ни строила Амара. Сегодня у нее есть семья, есть любовь и есть жизнь. Пусть этого будет достаточно.

Улица уходит вниз, когда она поворачивает налево, направляясь в сторону гавани. Если она будет идти до самого моря, то сможет увидеть Мизен. Там сейчас живет новый адмирал флота. Амара крепче сжимает кувшин со снадобьем, пережидая знакомую волну скорби. Мертвые все время рядом с ней, но она не может до них дотянуться. Помпеи разрушены, словно их никогда и не было, погребены под холмами пепла, но в воспоминаниях Амары они всё еще болезненно живы. Их улицы и дома существуют в ее памяти, и она ежедневно проходит по ним. Она все еще может переступить порог дома Друзиллы, в котором та жила до замужества с Амплиатом, и увидеть там Примуса, играющего с матерью, навсегда оставшегося в детстве, в то время как родная дочь Амары взрослеет. Она может наблюдать, как Юлия принимает гостей в Венериных банях, наполняя все вокруг своим неподражаемым смехом, а Ливия улыбается. Она может отправиться еще дальше в прошлое, исполнять музыку вместе с Дидоной, под пристальным взглядом человека, изменившего ее жизнь, – Плиния, адмирал флота, которого она в последний раз видела на мрачных берегах Стабий. Но прежде всего, когда Амара думает о Помпеях, она вспоминает их арену, Британнику, яростно вздымающую руки в победном жесте, невероятно сильную и живую.

Амара прижимает руку к глазам, осознавая, что плачет. Люди не останавливаются, чтобы спросить ее, что случилось. В Неаполисе слезы – обычное дело. Этот город строится на фундаменте потерь, в тени монстра, от которого они едва спаслись. Амара идет дальше по улице, глубоко дыша, чтобы успокоиться, и наконец доходит до лавки гончара, где живет Айрин. Здание похоже на дом Амары: квадратное помещение под лавку и комната поменьше с единственным окном наверху, куда можно попасть по лестнице сзади. Но если у Амары и Фиделиуса есть крошечный дворик, который они используют для выращивания трав, то Айрин и ее муж пользуются вторым домом по соседству, где поместили печь.

Фасад магазина уже увит гирляндами – за несколько дней до Сатурналий, – а на столах расставлены маленькие глиняные фигурки, которые берут в качестве подарков. Когда Амара входит в магазин, Каллиас, симпатичный муж Айрин, очаровывает покупателя, пытаясь продать расписную фигурку Сатурна. Он прерывает свою речь, чтобы поприветствовать Амару.

– Тимарета! – восклицает он с певучим афинским акцентом. – Ты отлично выглядишь, как всегда. Айрин будет очень рада твоему приходу. Она сейчас отдыхает наверху. Пожалуйста, поблагодари от меня своего дорогого мужа Фиделиуса за то, что он отпустил тебя.

Амара улыбается, искренне радуясь встрече с Каллиасом. Ироничность их дружбы заставляет ее смеяться тайком, хотя появление Каллиаса в их аптекарской лавке в начале этого года было одним из самых тревожных моментов за всю их с Фиделиусом жизнь в Неаполисе. Страх разоблачения до сих пор преследует Амару. Каждый день ей с трудом удается расслабиться за прилавком, потому что ей то и дело кажется, что Феликс или какой-нибудь другой ненавистный призрак из ее прошлого переступит порог их лавки. И как только Каллиас вошел в их магазин, она узнала его. Это был Менандр, ее первая любовь, раб гончара, которого она когда-то бросила ради Руфуса. Каллиас тоже мгновенно узнал ее и в шоке назвал ее прежним именем.

Момент, когда все трое поняли, что произошло, был ужасен. Фиделиус шагнул к Амаре, прикрывая жену от незнакомца, что бы тот ни задумал, но, к счастью для всех, оказалось, что Каллиас такой же вольноотпущенный, как и Фиделиус. Он извинился за свою «ошибку», объяснив, что он гончар из Помпеев и что ему показалось, будто это бывшая покупательница из его лавки. С тех пор оба беглых раба подтверждают истории друг друга, выдумывая ложное респектабельное прошлое. Амара подозревает, что, возможно, многие из встреченных ею вольноотпущенных помпейцев – рабы, а некоторые из свободнорожденных – вольноотпущенные, и все они воспользовались неразберихой, царившей после катастрофы, чтобы стать на ступень выше в общественной иерархии.

Амара поднимается по лестнице в жилую комнатку над магазином. Здесь очень мало места: бо́льшую часть занимают слепки, над которыми работает Каллиас. Они с Айрин не владеют лавкой и не арендуют ее, а работают по найму, а значит, ниже Амары и Фиделиуса по статусу, и Амара недовольна тем, что думает об этом.

– Я так рада, что ты пришла, – говорит Айрин.

Она сидит на кровати в углу, устроив ноги на матрасе и сложив руки на огромном животе. Айрин тоже гречанка, как Амара и Каллиас. В Помпеях она тоже была рабыней. При определенном освещении копна ее локонов напоминает Амаре Викторию, хотя в Айрин нет ни горечи ее прежней подруги, ни ее разочарования.

– Для меня это тоже праздник, – говорит Амара, дружески обнимая Айрин. – Я счастлива видеть тебя. Кроме того, мне только что пришлось приготовить снадобье для одного напыщенного старого дурака, возмущенного, что приходится тратить деньги на собственную дочь, так что мне не особо хотелось задерживаться в лавке.

– Уверена, Фиделиус его очаровал, – замечает Айрин.

– Что ж, я бы не стала, – отвечает Амара, и они обе смеются.

Айрин не была знакома с Амарой в Помпеях, но ей известно, кем Амара была когда-то, и, возможно, именно поэтому Айрин стала ее ближайшей подругой в Неаполисе. Такое облегчение, когда кто-то, кроме Фиделиуса, знает о ее прошлом и все еще любит ее. Она протягивает Айрин кувшин:

– Пить как чай, сколько захочешь. Это помогает расслабиться.

– Я немного нервничаю, – признаётся Айрин, поглаживая рукой выпирающий живот. – Можешь пощупать, где он лежит?

Амара немногому научилась у дорогой повитухи, которая принимала у нее роды в Помпеях, но применяет полученные знания на практике, ощупывая натянутую кожу под ребрами Айрин.

– Думаю, ножки здесь. Это значит, что ребенок лежит головой вниз и готов появиться на свет. Она не называет ребенка мальчиком: ей не нравится обычай, согласно которому считается, что ее подруга носит сына.

– Каллиас так нервничает, – сообщает Айрин, понизив голос. – Тоже мне! Не ему же рисковать жизнью.

– Я знаю, что это очень страшно. Но ты сильная и справишься, обещаю. – Амара сжимает руку Айрин, вспоминая собственный страх перед рождением дочери.

– Вы с Фиделиусом еще не решились? – спрашивает Айрин, еще больше понижая голос, чтобы их разговор не услышали в магазине.

– Мы больше не используем средства от зачатия, – отвечает Амара, вспоминая все мучительные размышления в ночи, которые привели ее к этому моменту. – Посмотрим. Но ты не должна беременеть хотя бы в течение года после родов. Мой отец однажды сказал мне, что для здоровья лучше не рожать одного ребенка за другим.

Она не добавляет, что способу избежать беременности научили ее товарки, проститутки из борделя, а не уважаемый отец-доктор, но подозревает, что Айрин и сама об этом догадывается.

– Надеюсь, ребенок не родится прямо в разгар праздника, – говорит Айрин. – Повитуха может быть пьяна.

– Но я-то не буду, – заверяет Амара. – Ни капли вина, пока ребенок не появится на свет. Валентина объяснила мне достаточно, чтобы я могла проследить за всем, а если понадобится, то и вмешаться. Она была лучшей повитухой в Помпеях.

– Спасибо, – отвечает Айрин. Они сидят в тишине, и, возможно, думают о людях и знаниях, которые были потеряны.

– Ты слышала, что удалось пробить туннель к Форуму? – спрашивает Айрин, даже не уточнив, о каком городе идет речь. – Команды разбирают храм Венеры и даже мостовую на рыночной площади, чтобы получить мрамор. Так что, наверное, мы снова увидим часть Помпеев здесь, в Неаполисе. Люди пробиваются даже в некоторые дома, по крайней мере до Каллиаса дошли такие слухи. Ты не думаешь, что тебе стоит вернуться туда еще раз, как этой весной, и попытаться снова попасть в Венерины термы?

– Не думаю, – отвечает Амара. – В прошлый раз ничего не вышло. Эта часть города полностью засыпана; я даже не могу понять, где находится арена.

Амара не упоминает, что вряд ли сможет вынести возвращение назад, блуждание по испепеленным руинам вместе с Фиделиусом, отчаянные поиски обломков их прежней жизни, а главное, понимание, что под ее ногами погребены тела близких и любимых людей и все богатство, нажитое ею с таким трудом.

– Люди нередко погибают, пытаясь пробиться в Помпеи за своим имуществом, – говорит она, пожимая плечами. – Нам удалось спастись, сохранив свои жизни и достаточно средств, чтобы начать все сначала. Ни к чему рисковать. У Фиделии есть приданое, и оба родителя нужны ей живыми.

Айрин кивает.

– Так странно, что мой ребенок, – она поглаживает свой живот, – никогда не увидит того города. Хотя я не могу сказать, что мне очень жаль. Он так и не смог стать нам домом, правда? Звучит ужасно, но сейчас я гораздо счастливее. Иногда я вспоминаю прежнюю лавку и то, чего я там натерпелась, и радуюсь, что ее больше нет.

Амара понимает, о чем говорит Айрин. По ночам она представляет себе «Волчье логово», объятое пламенем, засыпанное пеплом, уничтоженное яростью Везувия, – и внутри вспыхивает мстительная радость. Британника все-таки исполнила свое желание. Внезапно возникший перед глазами образ лучшей подруги, сражающейся на арене, застает Амару врасплох, и она прижимает руку ко рту, сдерживая рыдания. Британника. Из всех ее потерь смерть Британники ранит сильнее всего. Айрин обнимает ее:

– Мне так жаль, что я огорчила тебя. Я знаю, что ты потеряла гораздо больше, чем я.

Амара обнимает ее в ответ:

– Нет, дело не в том, что ты сказала. Честно говоря, я согласна с тобой. Тот город не был и мне домом. И я часто его ненавидела. Но многие из тех, кого я там потеряла, были мне как семья.

Айрин целует Амару в лоб:

– Теперь мы семья. Наши дети будут кузенами.

В этот момент в Айрин столько света и доброты, что Амара вспоминает о своей любви к Дидоне. Эта мысль приносит с собой острый страх потери. Она безмолвно взывает к богине деторождения: «Так много женщин умирает во время родов, пусть Айрин не станет одной из них, пожалуйста, оставь ее в живых, Великая Артемида, позволь ей благополучно разрешиться от бремени, умоляю тебя». Амара прижимает Айрин к себе, не давая искре ужаса в своем сердце превратиться в пламя. В голове у нее звучит спокойный голос отца: «Тысячи женщин рожают каждый день». Она отпускает Айрин, скрывая волнение за улыбкой. Любовь всегда причиняет Амаре боль, словно за каждой ее привязанностью тянется длинная тень страха.

– Наверное, мне пора возвращаться к Фиделиусу, – говорит Амара. – Сальвиус придет помочь еще нескоро.

– Мне тоже стоит спуститься вниз. – Айрин со вздохом встает с кровати.

Амара идет первой и остается присмотреть за лавкой, пока Каллиас поднимается по лестнице, чтобы помочь жене спуститься. Глядя на них и видя явную заботу Каллиаса, Амара понимает, как сильно привязалась к ним обоим. Она рада, что Менандр, став Каллиасом, обрел любовь, которую всегда заслуживал.

– Увидимся завтра в храме, – говорит он, обнимая Айрин, когда Амара покидает лавку.

Окунувшись в шум и суету улицы, она направляется по крутой дороге на вершину холма, к дому.

Амара и Фиделиус не закрывают лавку до самых сумерек, не желая терять ни одного покупателя в короткие зимние дни. Сальвиус, мальчик-раб, которого они нанимают на день у Эвмелии, живущей по соседству, идет к колодцу, чтобы набрать воды на ночь и подмести. Затем Фиделиус отпускает его и вместе с Амарой и Фиделией запирает лавку, вешая деревянные ставни, отчего она погружается в темноту. Они берут масляную лампу и выходят через маленькую дверь, прорезанную в боковой стене, собираясь поужинать в таверне напротив.

Свет и звуки смеха выплескиваются через ее порог на темную улицу. Заведение выкрашено в ярко-желтый цвет, расписано изображениями петухов, кроликов и фруктов – все это выглядит ярче, чем сами кушанья, дымящиеся в мисках на стойке. Одним из самых больших изменений в жизни Амары стала именно еда вне дома, а не в уюте собственной столовой. Она сидит за маленьким столиком с Фиделией на коленях, а Фиделиус делает заказ у стойки. Фиделия напевает себе под нос, играя с куклой Юлией, черты лица которой почти стерлись. Амаре придется подрисовать их. Она гладит волосы дочери, согретая теплом любви к ней. Фиделия больше не плачет каждый вечер о своих друзьях и не просится домой. Похоже, она привыкает к новой жизни, хотя и стала более сдержанной, чем раньше. Но время от времени Фиделия все еще удивляет родителей, требуя, чтобы отец отвел ее посмотреть на бой Британники.

Пара за соседним столиком громко смеется, и Фиделия хмурится, прижимаясь ближе к матери, раздраженная резкими звуками. В таверне шумно и жарко, поэтому здесь особо не побеседуешь. К Амаре возвращаются воспоминания о ресторане с роскошной крышей, который она однажды посетила с Руфусом. Подобный вечер не стал бы для них с Фиделиусом непосильными расходами, реши они потратить с трудом заработанное на такую забаву, но ей больше никогда не войти в такой великолепный дом, как у Плиния в Мизене, где ее ожидают внимательные слуги и удобные диваны с именитыми гостями. Такими гостями, как Деметрий.

Чувство вины пронзает ее, острое как нож. Даже если она изо всех сил старается не думать о нем, Деметрий все равно преследует ее. На эти Сатурналии прошел бы уже год с их свадьбы, если бы не извержение Везувия. Свой свадебный наряд Амара продала в Неаполисе первым делом – ей было невыносимо больно смотреть на него. Любимый всеми зимний праздник вдвойне омрачен для Амары: сначала – смертью Дидоны, а теперь – осознанием собственного предательства. Деметрий не любил ее так, как Фиделиус, но все же Амара знает, что была ему небезразлична и что он глубоко скорбит о ее утрате. Он не заслужил ни страданий, которые она ему причинила, ни одиночества в старости.

– С тобой все в порядке, любимая? – спрашивает муж, вернувшийся к столу.

Амара поднимает глаза. Фиделиус – поразительно привлекательный мужчина, и при свете лампы это еще заметнее. Он смотрит на нее с такой добротой и заботой в серых глазах, что Амара улыбается, торопясь успокоить его.

– Все хорошо, – говорит она, когда он садится рядом с ней.

Фиделия сползает с колен Амары, пристраиваясь между родителями, чтобы быть ближе к ним обоим. Чувство вины ослабляет свою хватку. Амара говорит себе, что перед ней стоял невозможный выбор, который в любом случае принес бы боль, но в конце концов она не жалеет о том, что выбрала любовь. Она кладет руку на плечо дочери и наклоняется, чтобы поцеловать Фиделию в щеку.

– Все так, как и должно быть, – говорит она.

Богиня Фортуна Странница восседает на деревянном помосте, который несут жрецы храма. Волосы у нее рыжие, а лицо золотое. В одной руке она держит рог изобилия, в другой – корабельный штурвал, символ опасности, через которую она проводит. Мраморная вуаль ниспадает на ее локоны, а складки туники окрашены в синий цвет и расписаны золочеными изображениями безжалостного колеса, которое она вращает, не заботясь о тех, кто оказывается в самом низу. Музыканты окружают эту самую непостоянную из богинь, славя ее приход, когда ее проносят по Форуму.

Толпа сегодня намного тише, чем в те дни, что Амара видела на других уличных празднествах, – пению труб Фортуны без особых усилий удается заглушить людскую болтовню. Она опускает тонкую вуаль на лицо. Рядом с ней стоит Фиделиус, посадивший дочь на плечи, чтобы она могла увидеть богиню. Каллиас и Айрин тоже здесь; Амара и Айрин держатся за руки, чтобы их не разделили в давке. Амара старается не оглядываться по сторонам, не желая быть узнанной. Опасно находиться в такой толпе, где есть вероятность, что кто-то узнает, кто она на самом деле, но если бы она никуда не пошла, то вызвала бы еще больше подозрений. Форум Неаполиса заполнен выжившими: беженцами из Помпеев, Геркуланума, Стабий, Оплонтиса, а также неизвестных деревень, чьи названия уже стерты из памяти. Они собрались здесь, чтобы возблагодарить богиню за свое спасение от Везувия и увидеть, как городской храм Фортуны посвящается одному из ее воплощений, Фортуне Страннице – той, что оберегает смертных от опасности и помогает вернуться домой из трудного путешествия.

Амара вспоминает храм Фортуны Странницы в Риме, массивное сооружение рядом с Большим цирком, день посвящения которого разделяет этот новый неаполитанский выскочка. Она смотрит на Фиделию, на ее торжественное личико, воплощающее внимание, и гадает, увидит ли ее дочь когда-нибудь Рим. Скорее всего, нет. Но она проживет ту жизнь, к которой Амару готовили ее родители: останется в родном городе, выйдет замуж в достойную семью, никогда не встретит такого монстра, как Феликс, или такого мудреца, как Плиний, не говоря уже о такой необычной и сильной женщине, как Юлия – ее тезка, зажатая в руке Фиделии, по-прежнему любима. Хотя воспоминания о настоящей тетушке Юлии угасают, эта мысль приносит Амаре одновременно облегчение и печаль. Им с Фиделиусом еще предстоит решить, как много о своей жизни они расскажут дочери, когда она вырастет. Ведь нужно будет как-то объяснить бесценные украшения в ее приданом.

Фортуну приносят к ступеням ее храма и медленно поднимают по ним. Ее жрецам приходится нелегко: они следят за тем, чтобы тяжелая богиня не опрокинулась со своего помоста. За остроконечной крышей храма видна разрушенная вершина Везувия, а за ней – небо, такое же голубое, как одеяния богини. Над вершиной горы поднимается дымок, ее склоны, некогда зеленеющие виноградниками, которые когда-то показывал Амаре Плиний, теперь черны. К собственному удивлению, она почти без страха наблюдает за спящим чудовищем. Дело не в том, что она надеется на помощь богини, скорее в том, что Неаполис уже однажды избежал разрушения.

Трубы поют, когда статую устанавливают на вершине лестницы, в окружении украшенных колонн. Фортуна сидит, глядя на свой новый дом, и ее золотое лицо непроницаемо. Жрецы суетятся у жертвенного алтаря, и Фиделиус снимает дочь с плеч, чтобы она не плакала при виде убитого быка. Рядом с Амарой переминается с ноги на ногу Айрин. Ей тяжело долго стоять, ведь ребенок должен родиться уже скоро, но они не могут оскорбить богиню уходом. Они ждут. Затем раздается рев быка, расставшегося с жизнью на алтаре, и музыканты снова трубят, возвещая, что жертва принесена. Люди начинают двигаться: одни подходят ближе, чтобы разглядеть знаки, возможно оставшиеся на алтаре; другие направляются к лоткам, с которых продаются маленькие глиняные сувениры с изображением Фортуны и горячие закуски. Амара морщит нос: от запаха жареных орехов и рыбы у нее сводит желудок. Уже не в первый раз за эту неделю ее тошнит. Она проводит рукой по своему плоскому животу. Еще слишком рано судить, но мысль о том, что она может носить ребенка, заставляет ее жить в напряженном ожидании, ни хорошем ни плохом, как и все дары Фортуны.

– Нам пора возвращаться в лавку, – говорит Каллиас Фиделиусу. – Надо успеть кое-что сделать до начала праздника. Но я с нетерпением жду встречи с вашей семьей на Сатурналиях. Возможно, тогда нас будет уже шестеро!

Мужчины тепло обнимаются, а Амару немного раздражает их энтузиазм, ведь ей известно, как Айрин боится родов.

– Увидимся через три дня, – говорит ей Амара. – И я уверена, что ребенок появится уже после праздника.

Они с Фиделиусом выходят на улицу, ведущую к дому, держа дочь за руки. Амара испытывает огромное облегчение от того, что церемония закончилась и что она не увидела лица, которого боится больше всего на свете. «Феликс мертв, – говорит она себе. – И “Волчье логово” уничтожено».

Когда они возвращаются в лавку, Сальвиус выглядит озабоченным. Это невысокий парнишка, лет шестнадцати-семнадцати, похожий на испуганного кролика. Как и многие рабы, он не знает своего точного возраста, поскольку с малых лет жил без матери.

– Приходил человек, с которым было трудно, – рассказывает он Фиделиусу, сжавшись, словно ждет выговора. – Я не хотел его обидеть, но не понял, какое лекарство ему нужно. Думаю, он еще вернется. Простите, если я лишил вас прибыли.

– Не переживай, – добродушно отвечает Фиделиус. Он хорошо относится к парнишке, возможно, из-за того, что Сальвиус, сам не подозревая, разделяет с ним рабский статус. – Уверен, что ты старался.

Сальвиус с благодарностью сползает с табурета за прилавком и поспешно принимается развешивать оставшиеся вечнозеленые венки. В Сатурналии лавка выглядит особенно нарядно – остролист и пихта хорошо смотрятся в аптеке. Амара и Фиделиус приложили немало усилий, чтобы создать свое дело: небольшой задний дворик полон ярких горшков, которые не только стоят на земле, но и закреплены на стене, чтобы использовать каждый возможный лучик солнечного света. Крошечный бассейн, едва ли больше лужи, расположен в центре и достаточно глубок, чтобы набирать дождевую воду для растений. Краска на стенах внутри лавки выцвела, но бо́льшую их часть занимают полки, заставленные банками с сушеными травами, цветами и даже несколькими экзотическими ингредиентами, которые они покупают, когда могут себе это позволить. Не упуская случая заработать, Амара занимается и косметикой, и медициной.

На самом видном месте, над прилавком, висит свиток Плиния о применении растений, слегка развернутый, чтобы показать красивую иллюстрацию сильфия, самой редкой и драгоценной травы. Он выставлен в качестве подтверждения их профессионального мастерства. Они рассказывают, что этот свиток достался им от отца Амары, что, по ее мнению, почти правда. Амаре кажется, что адмирал все еще заботится о ней, хотя в глубине души она знает, что Плиний, будь он жив, был бы потрясен ее решением покинуть его друга Деметрия.

Сейчас они арендуют лавку у семьи, живущей в большом доме за ней, но состояния Амары и денег, полученных от Юлии, хватило, чтобы открыть свое дело, а если торговля пойдет хорошо, то, возможно, со временем они смогут купить помещение в новой части города. Амара скучает по своей роскошной жизни в Риме, но она не оставила надежду добиться многого для себя и для своей семьи.

– Как думаешь, ты сможешь меня отпустить? – Амара обращается к Фиделиусу, который, прислонившись к стойке, просматривает их счета. – Если да, то я могла бы сходить в гавань и проверить, правда ли привезли корицу.

– Конечно, – отвечает Фиделиус. – Хочешь взять с собой Сальвиуса?

Именно Амара всегда покупает редкие и дорогие ингредиенты. В раннем детстве она готовила лекарства с отцом, поэтому вероятность того, что ей подсунут дешевку, невелика.

– Я справлюсь. – Она улыбается, понимая, что в любом случае этот неуклюжий парнишка не обеспечит ей особой защиты. – Постараюсь не задерживаться.

Она отправляется в путь, чувствуя облегчение от того, что чествование Фортуны закончилось, но не в силах избавиться от ощущения, что за ней следят. Амара оборачивается. Дорога змеится вверх по холму, на ней нет ни одного знакомого лица. Она пытается побороть свой страх. Ее воображение не в первый раз играет с ней. Иногда ей кажется, что прошлое никогда не отпустит ее. Стольких людей из Помпеев она жаждет увидеть снова – Британнику, Друзиллу, Стефануса, – но еще больше тех, кого она боится. И речь не только о Феликсе. Она боится встретить одну из своих старых приятельниц из «Волчьего логова» или, что еще хуже, Руфуса. Слово Ливии как женщины, ручающейся за их свободный статус, не будет иметь большого веса против мужчины его значимости.

В гавани холодно, и дыхание Амары вырывается облачками пара. Она бросает взгляд на колоннаду, опоясывающую набережную. Здешние дома напоминают ей о прекрасном особняке, в котором когда-то жила Друзилла в порту Помпеев. Сейчас он, должно быть, покоится под курганами пепла. Горе впивается в нее когтями, угрожая лишить спокойствия, и Амара утешает себя одной и той же историей, которую она всегда повторяет, думая о своей потерянной подруге: «Друзилла с семьей сбежали на лодке, как только взорвалась гора. Они не погибли в катастрофе. Где-то там Друзилла все еще жива».

Амара не пытается разглядеть за серебристым полотном залива противоположный берег, скрывающий Мизен, а решительно пускается на поиски торговца, чей корабль, по слухам, прибыл из Индии. Успокаивающий шелест и плеск волн, крики чаек и голоса матросов снова напоминают ей о гавани в Помпеях, но она отгоняет эти воспоминания. Она проходит по причалу, без особого труда найдя корабль, поскольку торговец установил прилавки прямо перед ним. Амара оглядывает разложенные товары. Здесь и мешки со специями, и статуэтки странных богов и богинь, совершенно незнакомых и чуждых. У одной из них голова слона.

– Он уберет все препятствия на твоем пути, – говорит человек за прилавком, заметив, что Амара смотрит на статуэтку. Он с вкрадчивой улыбкой указывает на бога-слона.

– Я искала корицу, – отвечает она.

Торговец зовет раба, и тот спешит к нему. Они обмениваются несколькими словами на пуническом языке, который Амара узнаёт, потому что это родной язык Дидоны. Затем раб взбегает по сходням на корабль и быстро исчезает в трюме. Торговец разглядывает Амару, которая с бесстрастным выражением лица не сводит глаз с корабля, словно ожидая раба. В ней еще осталась выдержка, приобретенная в Риме, и уверенность в себе, которая, как она убедилась, может защитить от самого навязчивого мужского внимания.

Мальчик спешит к своему хозяину, сжимая в руках небольшой мешочек. Тот выхватывает его и с поклоном передает Амаре. Она заглядывает внутрь. Сразу же сладкий, насыщенный аромат возвращает ее в отчий дом. С большой осторожностью она вынимает одну из свернутых палочек и вертит ее в пальцах. Корица настоящая.

– Сколько стоят десять таких?

– Шестьдесят денариев, – отвечает мужчина.

На лице Амары вспыхивает гнев.

– Ты держишь меня за полную дуру? – шипит она. – Мой отец – лекарь. Корица столько не стоит. Как бы мы тогда окупали затраты на лекарство?

Торговец вскидывает руки:

– Ты так беспощадна, госпожа. Тебе я уступлю за сорок.

– Десять, – отвечает Амара, и теперь уже торговец выглядит недовольным:

– Тридцать.

– Двадцать.

– Двадцать пять, – предлагает мужчина, скрещивая руки, и Амара понимает, что недалека от его последней цены.

Она снова смотрит на драгоценную палочку в своих пальцах. Двадцать пять денариев не позволят им получить большой прибыли от продажи, но и в убыток не введут, а повышение репутации, скорее всего, будет стоить этой цены. Амара осторожно кладет палочку обратно в мешочек:

– Двадцать два. Или ничего.

Она возвращает мешочек торговцу.

– Согласен, – отвечает торговец.

Амара замирает, видя, как быстро мужчина согласился на сделку. Возможно, ей стоило ограничиться двадцатью. Она смотрит, как он отсчитывает десять палочек и заворачивает их в кусок ткани, который Амара передает ему. Какова бы ни была реальная стоимость корицы, утешает она себя, по крайней мере, Амара не ошиблась в том, сколько можно добавить при перепродаже.

– Спасибо, – говорит Амара, используя одно из немногих пунических слов, которым ее научила Дидона, и отдает ему деньги.

– Да хранят тебя боги, – отвечает он по-гречески, приложив руку к сердцу.

Амара спешит прочь из гавани, стремясь поскорее оказаться дома, ведь сделка уже заключена. Фиделиус будет рад узнать, что ее поход был не напрасным. Краем глаза она замечает тень мужчины, идущего за ней. Она резко оборачивается, но он тут же исчезает. Она снова пускается в путь, уговаривая себя не быть глупой, а сердце колотится все быстрее, но тут знакомый голос заставляет ее замереть:

– Похоже, не разучилась торговаться.

Амара не оборачивается, словно сделав вид, что не слышит, ей удастся стереть говорящего из реальности и предотвратить грядущий кошмар.

– Я бы не спешил уходить, Амара, – говорит мужчина уже ближе к ней. – Ты же не хочешь скандала.

Она оборачивается. Это Феликс.

Они смотрят друг на друга. Амара так долго боялась этого момента, что ей кажется, будто она создала эту фигуру из собственного страха. Ее прежний хозяин одновременно и тот же и другой. Он не утратил ни проницательной жестокости, ни бурлящего в теле напряжения, ни едва сдерживаемой ярости, но в нем нет былой представительности. Феликс, которого она прежде видела только трезвым, слегка покачивается на ногах, и от него пахнет спиртным. Амара отступает на шаг.

– Ты с кем-то меня перепутал, – холодно произносит она.

– Я так не считаю, Плиния Амара. – Он тыкает пальцем в ее сторону. – Интересно, что сказал бы твой жених, узнай он, что ты в Неаполисе, сожительствуешь с беглым рабом?

– Отойди от меня, – шипит Амара. – Я не обязана слушать эту клевету!

Феликс наклоняется к ней, дыша в лицо перегаром:

– Ты выслушаешь меня наедине, или я прокричу твое настоящее имя на всю гавань.

Он слишком близко к ней, вторгается в ее личное пространство так, как не осмеливался ни один мужчина на протяжении многих лет. Прошла целая жизнь с тех пор, как Амара терпела насилие Феликса в «Волчьем логове», но воспоминания об этом так свежи, словно это было вчера. Она знает, что он без колебаний причинит ей боль, если она ослушается.

– Я могу уделить тебе всего минуту, – заявляет она презрительным тоном, но ее выдает дрожь в голосе.

Феликс кланяется:

– Ты слишком любезна.

Амара идет рядом со своим прежним хозяином, который направляется по узкой улочке в сторону от гавани, в менее благополучную часть города. Высокие здания заслоняют свет, а от мусора, сваленного прямо на дорогу, исходит зловоние.

– Куда мы идем? – спрашивает она, стараясь не выдать испуга.

– Просто прогуляться, – отвечает Феликс.

Они доходят до крошечной площади с таверной. Она напоминает Амаре «Воробья» в Помпеях, таверну рядом с борделем, где она выпивала с другими волчицами. На стене снаружи – грубо нарисованная фреска, изображающая три кувшина с вином, с написанными рядом ценами. Место дешевое.

– Я не пойду внутрь, – заявляет Амара, скрестив руки.

Феликс закатывает глаза.

– Подожди здесь, – говорит он. – И даже не думай убегать. Я знаю, где располагается твоя лавка, в которой живете вы с Фиделиусом.

Он нетвердой походкой направляется в мрачную таверну. Снаружи бездельничают другие выпивохи, некоторые из них с удивлением оглядываются на прилично одетую женщину. Амара плотнее надвигает вуаль на лицо, сгорбив плечи, чтобы казаться незаметнее. Вряд ли кто-то из присутствующих узнает ее, но рисковать она не хочет. Феликс снова выходит, сжимая в руках кубок с вином. Он прислоняется к стене рядом с ней, почти вплотную. Ей хочется отодвинуться, но по крайней мере так никто не сможет их подслушать.

– Почему, интересно, – спрашивает Феликс, – я потерял все, а ты живешь как порядочная матрона, с украденной семьей и делом? – Амара ничего не отвечает, не желая больше ничего сообщать Феликсу о себе. – Мои мальчики и моя жена мертвы. Мое дело уничтожено. У меня нет ничего. И вот она ты, живешь в свое удовольствие.

Значит, Виктория мертва. Амара заподозрила это, увидев его одного, но, несмотря на страх, потеря все равно причиняет боль, и не в последнюю очередь потому, что делает Феликса еще опаснее.

– Мне жаль твою семью, – шепчет она.

– Мертвы, – повторяет Феликс. – Их убил не пепел, а чертово землетрясение. Здание, в котором мы укрылись по пути в Неаполис, рухнуло. – Он придвигается ближе, уставившись на нее красными от алкоголя и горя глазами. – Ты хоть представляешь, каково это – искать своих детей среди обломков, в темноте и найти их мертвыми?

Амара вспоминает двух мальчиков, которых видела в «Волчьем логове», вспоминает Викторию с ребенком на руках. Если бы Феликс был другим человеком, она бы пожалела его от всего сердца.

– Мне жаль, – повторяет она.

– Нет, на хрен, не жаль, – рычит Феликс. – Но я заставлю тебя пожалеть, гребаная греческая шалава. Посмотрим, насколько ты храбрая теперь, когда британской суки нет.

– Зачем тебе это? Что бы ты мне ни сделал, это не вернет их обратно.

– Нет, – соглашается Феликс, – но я получу огромное удовольствие, разоблачив тебя как лгунью.

– Посмотри на себя, – презрительно цедит Амара. – Ты пьяница без гроша за душой, да к тому же бывший владелец борделя. Никто не поверит ни слову из того, что ты скажешь обо мне.

Она отталкивается от стены, собираясь уйти, но Феликс хватает ее за руку.

– Не смей уходить от меня, – говорит он, тем более угрожающе, что не повышает голос. – Знаешь, чем я зарабатываю на жизнь, Амара? Я выслеживаю лживых рабов, которые под прикрытием Везувия решили воспользоваться щедростью императора, обзаведясь фальшивыми именами и фальшивыми жизнями. Ты удивишься, как много платят власти за беглых рабов.

– Я не беглая рабыня, – говорит Амара. – И сама Ливия поручилась за то, что я и мой муж свободнорожденные. Мы официально зарегистрированы.

Она чувствует некоторое удовлетворение от его явного удивления.

– Ну, это вряд ли имеет значение. Твой патрон все еще жив. Тот, кого ты бросила. Подозреваю, что его слово будет иметь больший вес. Представь, каково ему будет узнать, что женщина, которой он предложил стать его женой, разделить с ним его имя и богатство, бросила его ради раба. Стыд и позор.

Амара действительно не раз представляла себе подобный сценарий бессонными ночами. И никогда не обманывала себя тем, что любовь Деметрия к ней окажется сильнее его гордости, уязвленной предательством. Она судорожно сглатывает, не желая показать Феликсу, как близка к слезам.

– Ты знаешь, как наказывают беглых рабов, выдающих себя за свободных, Амара? Знаешь, что они сделают с Филосом? Или с твоей дочерью? Может быть, я сам куплю ее, чтобы она не голодала на улице, оставшись без родителей.

– У тебя нет доказательств того, что он не свободен. Ливия поклялась в этом.

– На нем клеймо. Виктория рассказала мне, когда увидела вас вместе обнаженными. Клеймо прямо у него на груди. Как часто освобождают заклейменного раба? И кроме того, его выдает твоя личность. Зачем еще вольноотпущенной адмирала брать себе другое имя, отказываясь от роскошной жизни, если не ради того, чтобы скрыть, кто ее любовник на самом деле?

– Виктория солгала, – говорит Амара. – На нем нет никакого клейма.

– Ну да, – усмехается Феликс. – Может, расскажешь об этом толпе, когда я потребую, чтобы он снял тунику перед магистратами на Форуме?

Ужас все сильнее охватывает Амару, в глазах темнеет, шум в голове громче, чем яростный рев Везувия. Феликс хватает ее за руку, не давая лишиться чувств.

– Конечно, – успокаивающе произносит он, – есть и другие варианты.

– Чего ты хочешь?

Амару бьет дрожь. Она уже даже не в силах притворяться, чтобы скрыть свой страх.

– Ты будешь отдавать мне долю от всей своей выручки. А я хочу возобновить свое прежнее дело. Твой муж одолжит тебя мне, пока я не накоплю на новых девушек. Уверен, ваш брак только укрепит понимание того, что ты трахаешься с теми, кто мне платит, чтобы сохранить его свободу.

– А если мы откажемся?

– Я считаю, это не слишком мудрое решение, Амара, а ты?

Она отшатывается от него:

– Когда я должна дать тебе ответ? Мне нужно обсудить все с мужем.

– Ты придешь ко мне сюда завтра в полдень, с ответом и первым взносом в пять денариев, – говорит Феликс. – Иначе я обращусь к властям.

Амара стряхивает его руку:

– Что ж, хорошо. Я приду.

Феликс наблюдает за ней, презрительно сузив глаза:

– Хочешь, я провожу тебя до дома?

– Не прикасайся ко мне, мать твою, – огрызается она, отталкивая его руку.

– Нет, – говорит Феликс. – Ты права. Я оставлю это на завтра. – Он поворачивается к ней спиной, неловко взмахнув рукой. – Приятных снов, Плиния Амара.

По дороге домой Амара пытается взять себя в руки и изобразить на лице ту радость, которую она испытывала, найдя корицу. Она идет по улице, поднимающейся круто вверх от гавани, едва замечая, что́ вокруг нее, получая толчки от других прохожих на тротуаре. Ее мир стал серым, лишенным яркости и жизни. Угрозы Феликса нависли над будущим ее семьи жуткой тьмой, такой же смертоносной, как туча пепла, когда-то обрушившаяся с горы.

Когда она возвращается, в лавке полно народа: люди покупают все, что может понадобиться перед праздниками. Завтра – последний день, когда разрешено торговать, прежде чем все закроется на время Сатурналий. Она едва успевает показать Фиделиусу корицу, прежде чем возвращается к работе и принимается за составленный мужем список лекарств, которые вот-вот придут забирать.

Из-за прилавка она видит свою дочь. Фиделия сидит на деревянном сундуке в дальнем углу лавки и упражняется в письме на восковой дощечке. Ее новая жизнь в качестве дочери владельцев лавки означает, что Фиделия часто вынуждена находить для себя тихие занятия. Она сидит на крышке своего собственного приданого, свесив маленькие ножки с края сундука. Внутри спрятана бо́льшая часть уцелевших сокровищ Амары из Рима и Помпеев. Тонкие ткани, серебряное блюдо, украшения. Наверху, в другом сундуке, лежат остатки драгоценностей, подаренных ей Деметрием и Руфусом. Это ее запас на черный день. Они уже потратили деньги, доставшиеся им от Юлии – их хватило на открытие лавки. Амара снова смотрит на Фиделию, сосредоточенно хмурящую бровки над прекрасными серыми глазами.

«Может быть, я сам куплю ее, чтобы она не голодала на улице, оставшись без родителей».

Феликс знает, где она живет. Ему известно, кто такой Фиделиус. Он видел их лавку, а теперь угрожает ее дочери. Чудовищность случившегося вызывает у Амары тошноту, и она поспешно выбегает из комнаты в маленький дворик, делая вид, что ей понадобилось одно из растений. Она пытается взять себя в руки. Феликс – пьяница. Власти увидят, что она зарегистрирована, и даже не станут его слушать. И все же он говорит правду, а правду, если она хоть раз всплыла, становится все труднее скрывать.

Амара думает об Айрин и Каллиасе и о ребенке, которого они собираются произвести на свет. Под угрозой не только ее семья. Фиделиус и Каллиас так тесно сплели паутину лжи, создавая выдуманное свободное прошлое, что теперь, без сомнения, подозрения падут и на ее друзей, поставив под вопрос мотивы, которыми они руководствовались, скрывая чужой рабский статус. А тут еще Деметрий. Амара закрывает глаза. То, что ее бывший патрон узнает о ее предательстве, станет невыносимым унижением. Она почти не сомневается, что его любовь будет уничтожена горечью от того, что она сделала. Как он сможет простить всю ту боль и горе, которые она сознательно причинила ему, заставив поверить в свою смерть? Она возвращается к прилавку и начинает измельчать ингредиенты для припарки, которую заказал один из соседей.

Фиделиус смотрит на нее, озабоченно хмурясь. Они с дочерью так похожи.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Ты побледнела.

– Я в порядке, – бормочет Амара, не отрываясь от работы.

Остаток дня тянется бесконечно долго. Она одновременно жаждет поделиться с Фиделиусом своей ношей и боится разрушить их жизнь. Она знает, что стоит все рассказать – и уже ничто не вернет ему покой. Феликс вторгнется в каждую часть их отношений, и все будет испорчено. За ужином в таверне она почти не может есть, но когда Фиделиус снова спрашивает ее, в чем дело, она лишь качает головой, бросая взгляд в сторону их дочери, показывая, что не может говорить.

Фиделия замечает это движение и мгновенно настораживается. После извержения она стала более тихим ребенком, но не менее сообразительным.

– Что такое? – спрашивает она, глядя на родителей. – Что случилось?

– Ничего, любовь моя, – успокаивает дочь Амара, целуя ее в макушку. Мысль о том, что Феликс обидит Фиделию, причиняет ей невообразимую боль. – Ничего страшного, – повторяет она, как будто от этих слов все станет на свои места.

– Это не гора, правда? – Фиделия с тревогой оборачивается к отцу.

Фиделиус качает головой, глядя на дочь с теплой и ободряющей улыбкой, а затем усаживает ее на колени.

– Не гора, нет. Но как ты думаешь, может быть, Юлия захочет подкрасить лицо к Сатурналиям?

Фиделия достает свою куклу, и они принимаются серьезно рассматривать Юлию. Обычно вид этой парочки вызывает у Амары улыбку. Теперь же она просто радуется, что Фиделиус до конца трапезы занят ребенком, а значит, можно не так старательно притворяться, что все в порядке. Когда они заканчивают, она берет мужа под руку и они идут по темной улице к своему дому. Амара смотрит на дорогу, на тускло освещенный алтарь Афины Паллады. Как долго Феликс наблюдал за ними? Может, он и сейчас здесь? Амара с отвращением понимает, что больше никогда не будет чувствовать себя в безопасности.

Фиделиус отпирает маленькую дверь, прорезанную в боковой стене, и впускает их внутрь. Подсвечивая путь масляной лампой, они поднимаются по лестнице в их единственную комнату, расположенную над лавкой. Потолок весь из мягкой зелени; колышущийся занавес из трав, развешанных для просушки, наполняет комнатушку сладковатым запахом. Комната внизу тонет в темноте, а здесь они укладывают Фиделию в кроватку, и свет лампы пляшет на стенах. Фиделиус тихонько рассказывает дочери сказку, а затем присоединяется к Амаре, сидящей на краю кровати. Они задергивают занавеску между кроваткой Фиделии и своей кроватью, прислушиваются к сопящему дыханию ребенка и ждут, когда она уснет.

– Сегодня в гавани что-то случилось, – шепчет Фиделиус. – Что это было?

Амара заливается слезами, не в силах говорить. Он раскрывает ей объятия, и она беззвучно рыдает у него на груди, пока он крепко обнимает ее.

– Что бы это ни было, пожалуйста, скажи мне.

– Кажется, я беременна. – Это не те слова, которые Амара хотела сказать, но тем не менее они тоже стали частью ее беды.

– Но ведь это не так ужасно, правда? – говорит Фиделиус, и она чувствует, как расслабляется его тело. – Разве не на это мы надеялись?

– Но что, если с тобой что-то случится? Что, если тебя заберут? Или Фиделию? Что, если мы потеряем все? Что, если?..

Амара не в силах продолжать, снова ударяется в слезы.

– Любовь моя, незачем так переживать, – говорит он, поглаживая ее по плечам. – Ты через столько прошла. Но это не значит, что страданиям суждено длиться вечно. Иногда им приходит конец. И со мной ничего не случится, я обещаю тебе.

Они ложатся на кровать лицом друг к другу. Фиделиус смотрит ей в глаза, и он так спокоен, так уверен, что сможет защитить ее и избавить от боли. Глядя на него, Амара не может поверить, что зря тратила время в Неаполисе, скучая по богатству и роскоши своей жизни в Риме. В этот момент она хочет лишь одного – жить спокойно, видеть, как растет ее дочь, как стареет Фиделиус, быть с ним настолько долго, чтобы желание, которое она испытывает к нему, утихло и потеряло свою остроту, потому что с каждым годом он будет становиться все более знакомым и привычным.

– Я люблю тебя, – говорит она.

– Я тоже тебя люблю.

Она целует его, притягивая ближе, движимая одновременно страхом и желанием, пытаясь забыть об ужасах надвигающегося дня и о том, что скоро, вместо его рук, на ней будут руки Феликса. От этой мысли она замирает, внезапно похолодев, но Фиделиус принимает это за беспокойство насчет дочери.

– Она спит, – говорит он, приподнимаясь на кровати и беря в руки масляную лампу. – Послушай.

Амара выскальзывает из кровати и заглядывает за занавеску. Их ребенок раскинулся на кроватке, положив руку за голову, понятия не имея о нависшей над ними опасности. Фиделиус ставит лампу и снимает тунику – стыд, с которым он когда-то прятал от нее клеймо, давно забыт. Амара тоже раздевается, и ее руки слегка дрожат. Она забирается обратно в кровать, и Фиделиус обхватывает ее за талию. Она целует его, заключив любимое лицо в свои ладони. Его тело дарит тепло, и она прижимается к нему, желая стать еще ближе. Амара закрывает глаза. Она не расскажет ему о сегодняшнем дне. Есть ноша, которая не будет легче, если ею поделиться. Она заплатит Феликсу и сделает то, что должна, чтобы защитить свою семью. Больше никто ничего не должен узнать.

Легко сказать Фиделиусу, что ей нужно сходить за новыми запасами, что вчера торговец сообщил о появлении сильфия, самой редкой и драгоценной травы. Ей даже удается вплести в свое оправдание анекдот о том, что Плиний как-то сказал ей, будто за всю его жизнь это растение было найдено лишь однажды.

– Возможно, это чепуха, – говорит Амара, – но я должна пойти и проверить. Представь, если бы мы нашли сильфий здесь, в Неаполисе!

Она не идет прямиком в таверну у гавани, а сначала заходит в одежную лавку в другом, незнакомом районе города и покупает плотный, дешевый на вид плащ, который надевает поверх своего. Сейчас зима; и нет ничего подозрительного в том, что женщина кутается в капюшон и прячет лицо. Если уж ей приходится терпеть позор и ужас, чтобы защитить свою семью, то она хотя бы попытается защитить свою репутацию. Амара идет к таверне окольным путем, далеко обходя свой район, и с небольшим опозданием прибывает на площадь у входа в заведение. Феликс уже там. Он пьян.

– Ты пришла, – говорит он, оглядывая ее с ног до головы.

Амара не отвечает. Она идет за ним по узкому переулку к другой таверне. Это большое ветхое здание с запахом навоза, доносящимся из конюшен. Они заходят в бар, который почти пуст. Хозяин заведения бросает на Феликса угрюмый взгляд из-за стойки.

– Сначала заплати то, что должен мне, мать твою, – кричит он, когда они проходят мимо. – Не трать мои деньги на распутниц!

Кровь громко стучит у Амары в висках, пока она поднимается по узкой лестнице и идет за Феликсом по коридору к его комнате. Он открывает дверь, и они оказываются внутри. Она быстро осматривает комнату. Здесь грязно и пахнет скисшим вином. У окна стоит кровать и стол. Феликс, прислонившись к столу, наблюдает за ней.

– Думаешь, ты сможешь сохранить все в тайне? И Филос не узнает, как ты со мной расплачиваешься?

– Я не хочу, чтобы мой муж когда-либо узнал об этом.

Амара обхватывает себя руками, желая, чтобы время убежало на час вперед и можно было стереть из памяти то, что ей придется сделать.

Феликс наблюдает за тем, как она беспокойно дергает плащ, пытаясь завернуться в него потуже.

– Не знаю, чего ты в него вцепилась – все равно придется снимать. – Он ухмыляется, берет ее за запястье и притягивает ближе. – Но сначала отдай мне деньги.

Амара шарит под плащом, словно в поисках кошелька. Затем стремительно вытаскивает руку и бьет Феликса в живот. Он удивленно смотрит вниз. Пальцы Амары сжимают нож, вошедший ему глубоко под ребра.

«Бей первой», – голос Британники звучит в голове Амары. Ее мертвая подруга рядом с ней, так близко, что она чувствует шелест ее дыхания у своего уха.

Британнике запретили убить Феликса, и именно Амара наложила этот запрет. Но теперь его уже нет.

«Всегда вынимай оружие».

Амара выдергивает нож, и Феликс качается вперед. Он встречается с ней взглядом, полным шока и боли.

Ужас охватывает Амару при мысли о том, что она натворила, но она не может повернуть назад: у нее есть всего несколько мгновений, прежде чем он придет в себя. Прежний Феликс уже пришел бы в себя. На этот раз голос Британники звучит громче, заполняя комнату, и его невозможно не услышать: «Второй удар – самый сильный».

Без промедления, не дожидаясь, пока сострадание раздавит ее, Амара позволяет ярости, пылающей в ее сердце, разгореться, сжигая все на своем пути. Она вскидывает руку в смертоносном замахе, с силой обрушивая нож на незащищенное горло Феликса.

Сила удара опрокидывает его тело на нее. Теплая кровь течет по ее руке, но она не решается убрать нож. Через несколько мгновений Феликс будет мертв. Они оба знают это. Глаза Амары наполняются слезами. Она почти с нежностью поддерживает Феликса, опуская его тело на пол. Словно вернулась в дом с золотой дверью, и это всего лишь тренировка, это всего лишь урок, который дает ей Британника, а нож тупой и сделан из дерева.

«И помни: либо он, либо ты».

Феликс лежит на полу. Он открывает рот, желая заговорить, но из него выходит только кровь. За все это время Амара не произнесла ни слова. Она знает, что ее лицо – последнее, что он увидит, а ее слова – последнее, что он услышит. Феликс с отчаянием смотрит на нее, возможно надеясь услышать от нее о любви и ненависти, которые она всегда испытывала к нему. Но она произносит не свои слова, а Британники:

– И если ты мертв, ты – ничто.

В комнате тихо и холодно. Британники здесь нет. Амара одна, и только она убила Феликса. Его мертвый взгляд направлен вверх, застыв в той точке, где он видел ее в последний раз. Амара знает, что по ту сторону гнева лежит печаль, но не может позволить себе почувствовать ее. Осторожно прикрыв его веки, она кладет руку ему на грудь, над сердцем:

– Возьми обратно имя, которое ты мне дал. Возьми его с собой в загробный мир. Пусть имя Амара никогда больше не будет звучать в этой жизни.

Из кошелька на шее она достает монету и кладет ее ему под язык. Это его плата за проезд для Харона, демона, который переправляет мертвых через реку Стикс.

– Я – Тимарета, дочь Тимая, благословленная Афиной Палладой, богиней – покровительницей Аттики. Ты не будешь преследовать меня, Феликс. Я даровала тебе прямой путь в загробный мир. – Она замолкает, и на ее глаза снова наворачиваются слезы. – Я делаю это из уважения к твоей жене Виктории, чье сердце ты разбил и чьей любви ты никогда не заслуживал.

Тимарета встает. У нее больше нет времени на мертвецов; ей нужно бежать, защитить свою семью, иначе она только что напрасно погубила свою душу. Она хватает несколько грязных простыней на кровати и оборачивает ими Феликса, надеясь, что они впитают кровь и не дадут ей просочиться сквозь доски пола в комнату внизу. Осторожно вытаскивает нож из его шеи, надеясь, что алых брызг уже не будет. Кровь успела свернуться, но она все равно пихает в рану ткань, на всякий случай. Труп ее не смущает. Это тело больше не Феликс; его тень теперь будет блуждать по берегу реки Стикс и требовать пропуска в Аид. Во всех смыслах Феликса больше нет.

Тимарета вытирает нож о простыню, счищая кровь. Потом поднимается на ноги и обыскивает комнату в надежде найти кувшин с водой. Он стоит в углу у кровати. Воды в нем немного, но она окунает в него подол плаща, чтобы хорошенько протереть лицо влажной тканью на случай, если кровь попала на кожу. Затем она погружает в него руки – и вода темнеет. Тимарета осматривает купленный ранее плотный плащ. На нем большое пятно крови – там, где Феликс навалился на нее. Она ругается, снимая плащ и заворачивая его так, чтобы спрятать кровь. Лучше было бы остаться в плаще, в котором она пришла сюда, но, по крайней мере, на ее собственном плаще ни пятнышка.

Она выскальзывает из комнаты, не оглядываясь на тело, и закрывает за собой дверь. Коридор пуст. Если понадобится, она выйдет через бар, но лучше этого не делать. Она идет в дальний конец коридора, где есть еще одна лестница. Судя по запаху, она ведет на конюшню. Тимарета тихо спускается вниз, молясь Афине, богине стратегии, чтобы там было пусто. Мул большими, меланхоличными глазами смотрит, как она проходит мимо его стойла и выскальзывает на улицу.

Трудно удержаться от искушения побежать. Тимарета медленно и спокойно выходит из таверны, подняв плащ до бровей, и направляется в сторону, противоположную той, откуда пришла, надеясь, что сможет найти дорогу обратно в гавань. На тротуарах полно народу, люди выходят за покупками в последний день перед Сатурналиями. Никто не обращает на нее внимания. Она прижимается спиной к высокой корзине у прачечной, которая уже наполнена грязным бельем, бросает в нее плащ и торопливо уходит, не став проверять, надежно ли он спрятан.

Гавань найти достаточно легко. Она идет на запах свежести и портовый шум. Тимарета выходит из узкой улочки на большую площадь и следует вдоль колоннады. Только сейчас ее отпускает напряжение. Она смотрит на море, мелькающее между покачивающимися мачтами торговых и рыболовецких судов. День сегодня серый, вода тусклая, как камень, а небо затянуто облаками. Она на мгновение замирает. «Феликс мертв», – слова звучат в ее голове, но за ними не следует всплеска вины и паники, которого она ожидала. Вместо этого она снова слышит голос Британники: «Помни: либо он, либо ты».

Будучи Амарой, она столько раз мечтала отомстить Феликсу и испытать невероятное удовлетворение. Но теперь, став Тимаретой, она чувствует облегчение. И ничего больше. Она смотрит через залив на Мизен, где, насколько ей известно, до сих пор стоит вилла Плиния. Мысленно она еще раз проходит по адмиральским садам и видит на стене нарисованную Клитемнестру, залитую кровью. И снова Тимарета ждет вспышки страха, но не чувствует его. Феликс был сутенером, а не царем Микен, и никто не придет отомстить за его смерть. Прошлое похоронено, и она наконец-то свободна.

Тимарета отворачивается от моря и идет по главной дороге домой, мимо лавки Каллиаса и Айрин. Она заглядывает туда, не входя, и видит своих друзей вместе за прилавком. Айрин поддерживает рукой живот. Тимарета идет дальше. Повернув на свою улицу, она проходит мимо святилища Афины и легонько касается змей на стене. «Прими его смерть как жертву, – молится она, – и пусть моя семья теперь живет в мире».

Эвмелия, ее соседка, улыбается, когда она подходит к лавке, украшенной вечнозелеными венками в честь праздника. Когда Тимарета переступает порог своего дома, Фиделиус занят с покупателем, а их дочь сидит на стойке и играет с фигуркой богини охоты Дианы – первым подарком на Сатурналии.

– А, моя жена вернулась, – говорит Фиделиус, подходя к ней. – Уверен, она сможет тебе помочь. Ее отец был врачом в Аттике. – Он подзывает ее ближе, и в его серых глазах светится ласковая теплота. – Любовь моя, господин хочет найти лучшее средство от бессонницы. Его мучают плохие сны. Я предложил несколько вариантов, но уверен, что ты найдешь лучший.

Тимарета проскальзывает за прилавок, чтобы встать рядом с мужем, как образец благопристойности. Она смотрит на стоящего перед ней мужчину, быстро прикидывая по одежде, сколько денег с него можно взять. А затем одаривает покупателя той самой скупой, загадочной улыбкой, которой когда-то научилась у мертвеца из Помпеев.

Их корабль входит в гавань Неаполя, приближаясь к берегу. Шум волн и скрип такелажа неуклонно заглушаются криками матросов, грохотом выгружаемого на причале строительного камня. Но не оживленный город привлекает внимание Сеновары. Ее взгляд прикован к Везувию. Его склоны чернеют, всё еще опаленные силой внутренней ярости. Она прикасается к потрепанному амулету на шее. Жест уважения к единственному из всех когда-либо встреченных ею существ, чья жестокость превосходила ее собственную.

– Не струсила, а, Британника? – Это Стефанус, чье загорелое лицо сморщилось в веселой гримасе.

Сеновара ухмыляется, обнажая выбитые зубы. Затем ударяет его по руке – в шутку, но все же сильно, причиняя ощутимую боль.

– Чего трусить? Я не с горой сражаюсь.

Ее захлестывает внезапный прилив тепла. Она никогда не полюбит его так, как хочет он, но будет любить как брата. Этот человек шел рядом с ней из города в город, даже отправился с ней в Рим, и его верность не ослабевала на протяжении всех долгих месяцев, пока она искала ребенка, которого поклялась защищать. Бойца, дочь Амары. Сеновара отказывается признать, что девочка мертва. Ее маленький дух был таким яростным, что она точно ощутила бы утрату, если бы Боец ушла в подземный мир. А она ее не ощутила.

Команда направляет корабль в док. Двое выживших из Помпеев взваливают все свои вещи на спину и присоединяются к остальным пассажирам, ожидающим высадки на берег. Сеновара знает, что люди смотрят на нее, и делает вид, что ей все равно, но ее безразличие лишь притворство. Она сама наблюдает тщательнее, чем следят за ней, прислушивается к малейшему движению вокруг себя, готовая отразить возможную угрозу или нападение.

Они прибыли к началу Цереалий – праздника урожая в честь богини Цереры-Деметры – и теперь вынуждены пробираться сквозь нагромождения корзин с зерном, разгружаемых в порту. Поля Кампании еще не оправились от извержения, чтобы родить для людей достаточно хлеба. Проблески белого отмечают присутствие женщин на переполненном рынке; все они одеты в честь Цереры, и Сеновара в своей простой темной тунике выделяется еще больше. Ее рука слегка касается рукояти кинжала, спрятанного в складках одежды.

Стефанус спрашивает у группы торговцев дорогу к Форуму, а Сеновара смотрит на невольничий рынок, где торгуют людьми, выстроив их голыми под палящим солнцем. Гнев пылает в ее груди. Она обращает привычное проклятие Андрасте Несокрушимой, прося богиню уничтожить людей, убивших ее семью и поработивших ее: «Пусть их кости сгниют неоплаканными».

Путь к Форуму проходит по крутой, ярко раскрашенной дороге, тянущейся от самого моря. По крайней мере, сегодня у них будет ночлег и не придется разбивать лагерь в поле. Благодаря щедрости Ливии у них хватит денег на несколько ночей в гостинице. Сеновара потратила много месяцев, чтобы найти старую подругу Амары в Риме. После оползня, который едва не лишил жизни ее и Стефануса во время их бегства из Помпеев, они сбились с пути и были вынуждены, вместо похода в Стабии, отправиться на север, в Неаполь. С тех пор они выживали, участвуя в боях на форумах небольших поселений, иногда им даже удавалось выиграть место на арене более крупных городов, таких как Остия. Сеновара была так уверена, что найдет Амару в Риме; разочарование, когда они в итоге отыскали там лишь Ливию, было сокрушительным. Даже сейчас она не вполне уверена, что Амара выжила. Только прощальные слова Ливии, призывающие прекратить поиски, дают ей надежду: если она жива, то, возможно, не хочет, чтобы ее нашли. Поэтому Сеновара не ищет свою подругу. Она не будет подвергать Амару опасности, называя ее имя в каждом порту. Вместо этого она намерена заявить о себе как можно в большем количестве городов Кампании, чтобы Амара могла найти ее, воительницу Британнику.

Стефанус находит им гостиницу на боковой улочке в стороне от Форума. Они снимают комнату, вместе поднимаясь по узкой деревянной лестнице. Это маленький жаркий закуток с одной кроватью. Сеновара ворчит, ставя сумку на пол. Ее не беспокоит, что Стефанус захочет лечь с ней. Один раз он спросил, и она это поняла, ведь один человек не может заглянуть в сердце другого. Но теперь, когда ответ ему известен, она верит, что новых попыток не будет. К тому же ее ответ и в первый раз был сокрушительным.

– Хочешь отдохнуть, прежде чем попробуем? – спрашивает Стефанус, бросая свою сумку на кровать.

– Можно перекусить, – отвечает она. – Нет нужды в отдыхе.

Стефанус достает хлеб, который они купили в Остии, и несколько высохших, кислых оливок. В дружеском молчании они передают друг другу его флягу с водой.

– Если мы хотим выступить в последний день Игр Цереры, – говорит он, – нужен запас времени, чтобы написать граффити, сообщающие о твоем поединке.

– Мы напишем их везде, – говорит Сеновара. – Если она выжила, то увидит мое имя.

Закончив трапезу, два бывших гладиатора распаковывают свое снаряжение, включая драгоценное оружие, заработанное в различных боях. Сеновара завязывает волосы в конский хвост и наносит синюю краску на скулы. Затем они снова отправляются на площадь. Большой Форум города уже подготовлен к праздничным играм; огромный амфитеатр Неаполя еще строится, поэтому все развлечения будут проходить здесь. По крайней мере, так будет проще пробиться. Люди в толпе смотрят на Сеновару и Стефануса, когда те проходят мимо, и отступают в сторону, чтобы пропустить их – странную чужеземку, сжимающую трезубец, и покрытого шрамами, крепкого на вид мужчину с деревянным мечом.

Найти место, где собрались выступающие, несложно. Возле храма Фортуны Странницы стоит группа женщин в изысканных белых одеждах, с коронами из пшеничных колосьев на головах. Они репетируют свой танец, изображающий поиски Церерой-Деметрой своей дочери Персефоны. Стефанус ловит одну из женщин за руку и просит отвести его к ланисте гладиаторских игр. Она указывает ему на группу мужчин, сидящих в тени колоннады под изображением Юпитера. Нужного им человека зовут Прокл.

Стефанус, в сопровождении Сеновары, подходит к мужчинам. На шее у него висит деревянный меч, подаренный ему при освобождении от службы гладиатором – символ, понятный любому настоящему бойцу. Он подходит к Проклу, глядящему на него с подозрением.

Стефанус прикладывает руку к сердцу, выражая чистоту намерений и уважение.

– Для меня большая честь познакомиться с тобой, Прокл. Я Стефанус, ланиста отряда Венеры из Помпеев, и я пришел предложить, чтобы Британника – величайший гладиатор этого мертвого города – участвовала в твоих играх.

– Если величайшим гладиатором Помпеев была женщина, неудивительно, что город мертв, – усмехается один из мужчин. Остальные хохочут.

Прокл улыбается шутке, но все же вежливо обращается к Стефанусу:

– Я слышал о тебе, Стефанус. У нас нет места для женщины, но я был бы рад, если бы ты выступил сам. Это было бы честью для меня.

Стефанус кланяется:

– Я выступлю только в том случае, если Британнике тоже позволят участвовать, а ее имя напишут по всему городу до начала игр.

Тут и Прокл начинает смеяться:

– Это смелая просьба. Вы хотите сразиться друг с другом?

– Нет, мы никогда не сойдемся в поединке.

Мужчины обмениваются ухмылками, некоторые разглядывают Сеновару с ног до головы, полагая, что Стефанус не будет драться с этой женщиной, потому что спит с ней. Она привыкла к подобному и спокойно встречает взгляд любого мужчины, который осмеливается смотреть прямо на нее, запоминая его лицо на будущее. Прокл пожимает плечами:

– Тогда вряд ли мы чем-то сможем помочь.

– Если вы испытаете моего гладиатора, – продолжает Стефанус, не обращая внимания на насмешки, – вы поймете, почему вам стоит взять ее на свои игры. Она – одна из великих воительниц истребленного племени иценов в Британии и служила их печально известной королеве.

– Слишком молода, чтобы сражаться за Боудикку, разве нет? – Прокл скрещивает руки.

– Я была ребенком, – говорит Сеновара, и в ее суровом голосе слышится вызов. – Я служила ей.

Толпа снова смеется, не веря. «Ну и пусть», – думает она. Их невежество не запятнает ее воспоминания. В этой стране она никто, дикая рабыня без прошлого, но среди иценов ее когда-то почитали священной. Ее держала на руках сама Боудикка, после того как накануне битвы к ней подбежал заяц богини Андрасте. Сеновара с презрением смотрит на стоящих перед ней мужчин. Никто из них не видел войны, как она, и не сражался, защищая свой народ. Она обращается к Проклу:

– Дай мне сразиться с твоим самым сильным бойцом. Если я его одолею, ты возьмешь меня.

– Что ж, хорошо, – говорит Прокл. – Тут тебя и похоронят.

Сердце Сеновары сильно бьется, когда она выходит на площадь и идет к месту, отведенному под арену. Она ловит на себе взгляд Стефануса, и он подмигивает, расплываясь в улыбке. Именно за это она его и любит. Даже если Стефанус боится за нее, он никогда этого не показывает. Гладиатор, которого Прокл выбрал для поединка с ней, идет впереди и занудно выговаривает Проклу, что ему стыдно биться с какой-то бродячей потаскухой. Она слышит раздраженный ответ Прокла:

– Тогда просто выбей у нее оружие и на этом все.

Сеновара разглядывает своего противника, агрессивно вышагивающего впереди, подмечая каждую мелочь. Он хорошо сложен, даже тяжел, а значит, может быть не так уж легок в ногах. Других очевидных слабостей она не замечает. Ей придется подождать и посмотреть, как он будет двигаться. Стефанус и Прокл обсуждают условия, соглашаясь, что сначала гладиаторы слегка разомнутся и что бой будет не до смерти. Сеновара выходит на арену, замечая, что они привлекли нескольких любопытных, но не обращая на них внимания. Один из людей Прокла приносит ей сеть, которой она будет сражаться, и бросает к ее ногам, не отдавая в руки. Она поднимает сеть, встряхивает, оценивая вес, а затем выполняет финты и удары, которые будет наносить своим трезубцем. Она победила предыдущего владельца оружия в одном из самых быстрых поединков. Тот мужчина тоже недооценил ее.

Противник Сеновары не носит доспехов, а у нее нет простеганной туники, и в слабости защиты они равны. Она наблюдает, как он надевает шлем, а затем делает пробные взмахи мечом. В его движениях чувствуется огромная сила, но по мере того как он делает выпады и повороты, она замечает его вторую слабость: он слишком зациклен на восхищении зрителей.

Они разминаются еще несколько минут, а затем Прокл хлопает в ладоши, нетерпеливо подавая гладиаторам знак начинать. Сеновара не думает ни об Амаре, ни о Руфине, ни о чем-либо еще, что зависит от этого поединка, когда выходит на арену к противнику. Ничего не существует, кроме ее воли к победе – огня, пылающего у нее внутри, столь же яростного, как пламя горы, уничтожившей целый город. Ее противник, поворачивает голову, закатывает глаза, переглядываясь с товарищами, и те смеются – и именно в этот миг Сеновара видит его главную слабость. Он презирает ее. Этот дар она уже получала прежде, множество раз. К поражению ее противника приведет недостаток усилий, которые ему следовало направить на изучение ее слабостей. В его самодовольстве она видит свою собственную победу, стоит только нанести достаточно быстрый и сильный удар.

Сеновара поднимает трезубец, бормоча слова, которые она повторяет перед каждым боем, слова, которым научил ее брат много лет назад. Это молитва Андрасте, клятва выжить в битве.

И когда Сеновара произносит эти слова, она понимает, что это правда.

– На этом все не заканчивается.

Работа над этой книгой – завершающей трилогию – иногда казалась настоящим праздником, а иногда – практически невыполнимой задачей. Если говорить о благодарностях, никто за последний год не сделал для меня больше, чем Джулиет Машенс. Конечно, ты непревзойденна в роли агента, Джулиет, но именно дружба с тобой сильнее всего изменила мою жизнь. Без твоей любви и поддержки «Храм Фортуны» так и остался бы ненаписанным. Благодарю тебя за это и за многое другое.

Я невероятно благодарна командам издательств Head of Zeus и Bloomsbury, которые так поддерживают меня и мою трилогию. Огромнейшее спасибо моему чудесному редактору, Мэдлин О’Шей – вместе мы прошли славный путь, и я жду не дождусь, когда мы с тобой отправимся странствовать по римской Британии! Спасибо также Софи Уайтхед: работать с тобой было сплошным удовольствием благодаря твоей энергичности и позитиву. Громадное спасибо Дэну Грюнвальду, Джо Лиддиард, Эми Уотсон, Кэтрин Колвел и Виктории Рид за все, что вы сделали, чтобы мои книги прочитали как можно больше людей. Также благодарю Ника Читэма, Энтони Читэма, Клеманс Жакинет, Катрину Харви и Мэтта Брэй.

Отдельная благодарность Холли Овенден за прекрасные обложки трилогии: твои изумительные иллюстрации заставляли историю Амары оживать в каждой книге.

Спасибо моему невероятному американскому агенту Дженни Бент и всей команде Union Square & Co, американского издательства. Особая благодарность Барбаре Бергер, а еще Эмили Миган, Мелиссе Фаррис, Кевину Ульричу, Кевину Ивано, Майклу Си, Дженни Лу и Крису Ваккари.

Одним из лучших моментов прошлого года стала поездка в Рим на книжную ярмарку Piu Libri Piu Liberi и встреча с командой издательства Fazi, выпускающего «Волчье логово» в Италии, – спасибо вам, Франческо Фази, Валентина Бортоламеди, Ливия Сенни и Дебора Пизано за исключительно теплый прием. Не менее здорово было встретиться с командой Calmann Levy в Париже. Я искренне благодарна всем соагентам, издателям и переводчикам, усилиями которых Амара появилась в стольких странах, да еще и в таких красивых изданиях, а в Великобритании я от души благодарю за это Лизу ДеБлок из Mushens Entertainment, неустанно работающую над этим.

Также большое спасибо Рейчел Нили из Mushens Entertainment за ее феноменальность, а еще Кийе Эванс, Катрионе Фида и Альбе Арнау Прадо.

Книготорговцы, обозреватели, блогеры и собратья-авторы по-прежнему являются неиссякаемым источником поддержки в моей работе, и за это я им бесконечно признательна. Истинным удовольствием стали встречи с книготорговцами, которые устраивали мероприятия здесь, в Великобритании, и я была безмерно тронута, увидев в Сети посты зарубежных книготорговцев, рекламирующие мою трилогию в США и других странах. Именно благодаря вам читатели выбирают мои книги, и мне никогда не удастся до конца отблагодарить вас за все, что вы делаете.

Я благодарна самым близким, и прежде всего моему дорогому сыну Джонатану: я невероятно люблю тебя и бесконечно горжусь тобой. Мне так повезло, что я – твоя мама. Спасибо моей собственной маме Сьюзи Кендалл, всегда поддерживающей мою писательскую деятельность, моему отцу Сэнди Харперу, моей сестре Эжени Уокер и брату Тому Харперу, а также моим потрясающим племянницам: Иди Янг, Мие Уокер, Изадоре Харпер, Розе Харпер и Хлое Уокер. И нашей дорогой Рут, возлюбленной супруге Тома и незаменимой, заботливейшей матери Иди, Доры и Розы: мы все так по тебе скучаем.

Я невероятно благодарна моим друзьям за их любовь и поддержку. Спасибо Самире Ахмед за то, что отправилась со мной в Рим, и за то, что служит неиссякаемым источником вдохновения. Спасибо Клер МакГлассон за то, что она всегда рядом, Сюзен Стокс-Чэпмен за то, что терпит мои глупости, и Дженнифер Сэйнт за то, что сопровождала меня на писательском пути. Также я благодарна Кристине Хольт, Линглинг Ху, Джо Джекобсону, Джейсону Фаррингтону, Софи Хэй, Дэну Джонсу, Элис Рейнольдс, Джейн Джонсон, Василики Александриду, Трилби Фокс-Рамли, Бетан Франсис, Анне Сахалаевой, Мите Патель и Кейт Эпплтон. Отдельная благодарность Сету Патрик-Машенс за то, что он милейший кроха – каких чудесных папу и маму ты обрел в лице Джулиет и Дэна, и я с нетерпением жду всех твоих будущих проделок и проказ.

И наконец, огромное спасибо моему другу навсегда – Андреа Бинфор. Когда-то семнадцатилетними девчонками мы сидели в парке, рассуждая, за какие грехи можно загреметь в ад, беседуя о любимых книгах и искренне делясь множеством других, не менее важных вещей. С годами мы подрастеряли (слегка) искренность, но ты прошла со мной через все – через мечты, смех и слезы. В основном, конечно, смех, потому что это наше главное занятие. Подруга, эта книга для тебя.

Элоди Харпер – журналистка и писательница, чей рассказ «Дикое плавание» в 2016 году победил в литературном конкурсе «Лавка дурных снов», судьей которого выступал Стивен Кинг. В настоящее время она работает репортером и телеведущей на новостной программе ITV News Anglia, а до этого была продюсером программы Channel 4 News.

Руководитель редакционной группы Анна Сиваева

Ответственные редакторы Анна Штерн, Елизавета Терешова

Арт-директор Александра Смирнова

Иллюстрация на обложке Анастасия Иванова

Корректор Лилия Семухина

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Палати́н – центральный из семи главных холмов Рима высотой 40 м, одно из самых древнезаселенных мест в Риме. Здесь и далее примечания переводчика.

Улица в Древнем Риме, соединявшая Субурру с вершиной Квиринальского холма, между Квиринальским и Виминальским холмами.

Самая прекрасная (греч.).

Fidelius (лат.) – верный, преданный.